— Шведы? У Пскова? — Уставился я на гонца. — Ты что такое говоришь, откуда?

— Государь! Велено передать. И в Новгород нестись. По городам и весям разнести слова! Шведские гости, люди ими нанятые, тати, лиходеи, душегубы, бродяги, запалили ночью Псков. Как только полыхнуло, как в набат ударили, меня и отправили.

Я уставился на парня с удивлением. Казалось бы, самое время гнать гонцов. Пожар нужно тушить, а не сообщать о нем. Это что-то из разряда очередных политических махинаций.

— Ты сам пожар видел?

— Да! Да, государь, видел. В трех… Четырех даже местах вроде горело. И людей на улицах много, и колокола. Вчера, так весь день же колокола, и утром, и в полдень, и к вечеру ближе.

— Чего у вас там творится?

Гонец вздохнул, перекрестился.

— Господарь, мне к Порхову надо. Отпустите меня, люди добрые, Христом Богом прошу. Весть передать о злодеяниях шведских.

— Отпустим. Зла не причиним. Но ты скажи. Свадьба прошла? Колокола — то в честь нее били? И как, невесту, жениха, видел? Сам. Весь Псков небось на той свадьбе гулял. И может с гулянья — то и запалили, а?

— Нет. — Он мотнул головой. — Нет, государь. Там такое.

— Ну так рассказывай! — Надавил я на него.

— Поутру ударили колокола. Ворота в кремль открыты были. Поезд невесты, поезд жениха, все как положено же. Ну и там, совет да любовь под присмотром святой Троицы. В Троицкий собор собраться всеми. Но тут казаки Просовецкого…

— Казаки? — Удивился я.

— Они самые. Пришли и заговор шведский раскрыли, раскусили.

Стало понятно почему Просовецкий так быстро ушел из под Порхова. Он торопился не на свадьбу, а на какое-то дело. Вряд ли сам решил, скорее всего заговор, а его как военную силу использовали. Все интереснее и интереснее.

— И что за заговор?

— Так, вся наша Рес-публиция. — Гонец вновь перекрестился. — Все, что нам рассказывали о ней, создана на деньги шведов проклятых. Деметриус ими найден и нам предъявлен, и никакой он вовсе не Деметриус а Сидорка. Сидорка, вор, гуляка, скоморох, и только похож лицом немного. Как говорил видевший и его и Деметриуса в Тушино, человек. Дьяк наш, в допросной избе и в сена… В вече служивший. Единственный честный из всех этих высоких чинов.

— Это кто же такой? — Я уже рассмеялся. — Честный человек?

— Иван Леонтьевич Луговской. Мучался он, понимая, что ложь великая собирается и творится. Мучался и не мог поначалу ничего сделать. Ведь бояре против него были. Сговорились гады. — Гонец говорил зло, даже яриться начал. — Они деньги у шведов приняли, Лисовского наняли, думали что по весне на Москву пойдем, вместе с этим воровским цариком и жинкой его.

— А что за жена?

— Ох, государь. — Он вновь перекрестился. — Годунова, говорят. Ксения. Несчастная девка. Из самой Москвы ее притащили, хотели выдать за этого вора. Ох и нагрешил ее отец, Бориска. Ох и натворил такого, что она за него уже и в монастырь уходила, а все равно возвращает ее господь, за грехи предка, прародителя, к ответу. Но люд псковский христолюбив. Жалко нам ее всем стало. А этих упырей, лжецов, что шведам нас продать хотели…

— И что, прямо на свадьбе все это началось? Кровь пролилась?

— Нет, государь. Все тихо получилось. Просовецкого и Хованского, людей богобоязненных и Пскову, как оказалось, более верных, чем бояре и часть купцов, пригласил Луговской. Они — то и порядок быстро навели. Схватили заговорщиков и лжецов. Воров этих…

— Кого?

— Плещеева Федора Михайловича, что у нас главным над Псковом последние месяцы стоял. Власть всю держал. Только на чем держалась она, на лжи выходит. Князя Александра Жирово-Засекина, воеводу…

Дальше он перечислил еще десяток фамилий каких-то местных известных людей.

— Так, а Куракина случаем там не было? — Спросил я.

— Как нет? Был! Истинно был! — Выкрикнул вестовой. — Он же Годунову — то через всю Русь вез. Измучал девку. Она чуть ума не лишилась. Говорят, государь, пред собором так взбесилась девка, что платья подвенечные с себя скидывать начала и кричать, чтобы убили ее лучше, чем замуж выдавать. Монахиня она, послушница, обет давала и не должно ей. Убить просила.

Ого. Осмелилась все же противиться ситуации.

— Хорошо. — Кивнул я. Расспросил вестового еще немного и с миром отпустил.

Выходило, что во Пскове произошел переворот. С одной стороны, это было отлично. Шведов они обвиняли не просто так. Уверенность в моем сердце росла, что навет это все. Точнее, хорошо поставленный спектакль, обличающий определенных, нежелательных людей во Пскове.

Спустя короткий промежуток времени я повел свою малую рать ко Пскову. Нужно было провести переговоры. Влетать в город, который имел больше тысячи готовых биться, сплоченных людей, идея мне не нравилась. Просовецкий привел туда свою тысячу, а Хованский сколько — то людей с севера.

Но это даже хорошо. Да, на переговоры уйдет некоторое время, но вокруг Пскова много сил, и для решения следующей задачи они мне очень пригодились бы. Но для подтягивания сил от Великих Лук уйдет неделя, а на носу уже осень.

Медленно, слишком медленно все происходит.

Ночь выдалась прохладной.

К утру изо рта шел пар. До снега и заморозков конечно было еще далеко, может пара недель или даже месяц, как повезет. Но от сырой земли, от деревьев вокруг, от ручьев и болотин, тянуло холодом. Природа недвусмысленно намекала, что скоро, уже скоро осень. А осень, первое сентября, в это время начало нового года. Это только при Петре, до которого еще век, произвели реформу. Да и будет ли он, Петр?

Эта мысль заставила меня остановиться на ней.

Пока поднимался, умывался, облачался с помощью сопящего и трясущегося от того, что замерз под утро, Ваньки, думал. Мне удалось очень и очень многое. Если так задуматься, то с высокой долей вероятности Смуту мне удалось преломить. Возможно какие-то волнения еще будут. Вероятно Казань, Астрахань или какие-то удаленные регионы типа Перми или Сибири, будут создавать проблемы. Но по факту мне удалось многое. Да, сыграл фактор того, что вся Русь устала от Смуты. Будь сейчас на моем месте Деметриус, тот который первый, может быть и не скинул бы его Шуйский. Почему? Тогда жажда власти и ощущение силы было больше. А когда все сыплется из рук, сыплется управление, доходы, да еще везде враги, это убивает. Приходит ощущение того, что ты ничем не управляешь.

Что же еще?

Из Смуты Россия выходила очень и очень тяжело. Огромные потери. При Годунове от голода. При Лжедмитрии первом, казалось бы все успокоилось, но с появлением Шуйского началась настоящая гражданская война. Два лагеря — Тушино и Кремль. И когда вроде бы все говорило о том, что вот-вот удастся побороть Смуту, произошло Клушино. Да, сейчас я понимал, что не в Клушино было дело, а именно в Шуйском и его авторитете, точнее отсутствии оного. А после Клушино и свержения, полнейший хаос. Сдача полякам трона! Господь, что же испытала наша страна. Сейчас, наблюдая за всем этим изнутри, и понимая против чего я боролся, по спине пробежал неприятный холодок.

Только вот не все так радужно. И не со всем я справился.

В известной мне истории Россия выходила из Смуты через войны и территориальные потери. Она ослабела. Но тут палка о двух концах, как известно. Слабое государство с одной стороны могут разорвать соседи, как это произошло в моей истории с Речью Посполитой в восемнадцатом веке. Но, с другой стороны, слабое государство в обиду не дают. Почему? Если его пожрет кто-то один, он неимоверно усилится и станет давить на других. Все хотят безопасности и не желают усиления иных «партнеров». Поэтому и получается некий паритет. Как только одна держава поднимает голову, то соседи сплачиваются против нее. Это работает не всегда, но зачастую происходит именно так. И мои действия по преодолению Смуты все отчетливее вели Россию к новым, неведомым ей в известной мне истории войнам.

С одной стороны какие-то из них мы и так испытали на себе. Те же татары ходили на Русь и грабили ее еще долго, очень долго, в большей или меньшей степени. Опасность турецкого вмешательства, наступления через Поле, так же была. Даже Петр которого я вспомнил при пробуждении, не смог ее решить. Постепенно, понемногу только удалось оттеснить Осман.

А что сейчас?

Сейчас на севере я получал мощную политическую интригу. Да, был шанс ее решить быстро. Но если нет, то к следующей весне Россия рисковала увидеть шведские полки под Ивангородом, Псковом и Новгородом.

Речь Посполитая. Да, тут ситуация складывалась вроде бы хорошо. Король похищен и сидит в Москве. Но! Беда в том, что я не контролировал ситуацию, происходящую на территории западного соседа. Сапега, мой гость, кое-как обеспечивал лояльность и какой-то обмен информацией с этой стороной. Однако письма шли очень долго. И опять же все события там начнут происходить весной. Сможет ли Лев Иванович втянуть свою страну в долгое противостояние, так нужное мне? Если победит быстро, то вряд ли у меня будет десять лет, так нужных для решения всех накопившихся проблем. Если его одолеют за один год, это тоже меня не устраивало. Даже больше чем первый вариант. И как влиять на эту ситуацию, пока я сижу здесь и имею очень медленную связь и с Сапегой, и с Москвой, и с иными регионами, вообще не ясно.

А дальше, опасный старый враг, татары. За их спинами стоят турки. И я уверен, что по весне они — то как раз и придут за данью.

Пока поглощал кашу, запаренную Ванькой еще с вечера, в очередной раз обдумывал ход событий. Времени мало. Время играет сейчас против меня. Со Псковом все решать нужно быстро, и идея как, у меня есть. Это раз. Дальше шведы. Но они вообще оказались темной лошадкой. Как можно решить что-то с теми, кого нет? Невозможно украсть короля, уничтожить армию, нанести удар в самое сердце, у меня банально нет флота. Но мысли что делать, имеются, план зрел и его я намерен реализовать.

Успеть бы только. Успеть!

Ну а потом Москва, Земский Собор и путь на юг. Туда, откуда я начинал. На Воронеж и Дон, где нужно встречать татарскую орду. Встречать так, чтобы после этого они лет на десять забыли о том, что можно даже подумать о движении через Поле на Русские земли.

Доев, прикинул еще и то, что весь этот северный поход изрядно оторвал меня от Москвы. Что там? Как справляется Григорий? Не чудят ли за его спиной бояре? Была надежда, что Романов и Гермоген сдержат их. Вроде бы их устраивала идея моего воцарения. Плюс московский люд, спасенный от пожара какое-то время будет помнить добро. Долго ли можно будет пользоваться таким доверием? Вопрос сложный. Мне бы до холодов все успеть, а потом уже Собор. А то, как говорится — кот из дома, мыши в пляс.

Лагерь готовился, собирался. Мы воевали без обоза, налегке. Плюс был в том, что приготовления и сборы занимали мало времени.

— Идем на Псков, собратья. — Проговорил я, взбираясь в седло. — Идем ко Пскову.

Охотничий домик. Где-то на просторах Швеции

Вечер выдался прохладный. С моря дул неприятный, холодный ветерок. Но, конечно, до зимних балтийских ветров, пронизывающих насквозь было еще далеко. Или нет. Осень подступала, казалось время еще есть, но кто знает какой казус выдаст погода. Одному Господу известно как могло повернуться, особенно если речь шла о море.

В честь возвращения наследного принца Густава Адольфа Вазы двор выехал на охоту. Но завтра, это все завтра, а сегодня принц отдыхал в компании самых близких ему людей, развлекался разговорами, узнавал новости. Погружался в политику. Два года отсутствия, а как же он изменился, возмужал. По крайней мере внешне. А вот что внутри, что в голове и сердце у этого молодого человека, говорившим с ним предстояло узнать.

Дом, где они разместились принадлежал семье Оксеншерна. Одной из богатейших и известнейших во всей Швеции. Теплилась печь, горело несколько свечей. Места для ночлега были обустроены. Но спать никто не собирался. Охрана, слуги, прочие знатные аристократы, были выдворены. Охота завтра, а сейчас время разговоров и политики. Ведь вся дипломатия, это взаимодействие власть имущих, тех, за кем идут люди. Аристократов.

На столе стояла бутыль, рядом лежала растерзанная дичь. Какое-то мясо на костях этой птицы еще имелось, но вряд ли кто-то из сидевших в доме будет это есть. Уйдет слугам или псам. Фрукты, сыр, серебряные бокалы полнятся темно багряным напитком, пахнущим легкой кислинкой и букетом трав.

— Как же я рад оказаться дома. Увидеть друзей и своих учителей. — Проговорил юный принц, развалившись в удобном кресле.

Напротив него за столом сидели двое.

Один молодой, но уже опытный дипломат, представитель рода, владеющего домом и лесами окрест, Аксель Оксеншерна. Он сам недавно вернулся из Дании. Можно сказать для встречи с принцем и передачи важной переписки. И скоро, пока еще море более менее безопасно, отправится туда снова. Вторым был Юхан Шюге, не такой богатый и известный человек, но мудрый учитель. Тот, кто провел с принцем его подростковые годы, взрастил и воспитал, следил за образованием и стал старшим наставником, проводя его в мир политики и управления королевством, которое он в свое время должен был возглавить. Он тоже не так давно вернулся из дальней поездки в Англию. К сожалению она не была удачной. Чертовы островитяне слишком много о себе думали и играли в свои внутриполитические игры. Брак Густава и английской принцессы не произойдет. Сплести два сильных государства такой мощной силой не удалось. А ведь на носу война. Не там где-то на востоке, а большая, за веру и владычество. В Германии.

Пауза затянулась и принц проговорил восторженно еще раз, призывая как бы к диалогу.

— Господа, прошу вас. Сегодня, здесь я не принц, а восторженный слушатель ваших историй. Я хочу знать все. Ведь два года меня не было. Уверен, случилось так много всего. Я хочу все это осмыслить и понять, включиться в игру. — Улыбка расплылась на его лице. — Надоело учиться, пора уже прикладывать свой ум.

Вновь повисла тишина.

Осторожно, глянув на третьего собеседника, начал Юхан.

— Ваше…

— О, учитель мой. Я прошу. Давай сегодня поговорим как равные. Ты, Юхан, учитель мой, а ты, Аксель, организовал мне встречу, всю эту охоту. И здесь нас только трое. Я хотел бы сегодня говорить с вами просто, как привык в Голландии. Ведь я еще не король. — Улыбка играла на его лице.

Двое собеседников переглянулись.

— Хорошо, как вам будет угодно. Мы. Думаю Аксель согласится со мной. Очень рады, что вы вернулись, что вы в добром здравии и так воодушевлены.

— Да. Я пока еще ничего толком не успел. С корабля даже не поговорил с отцом. Он занят, он вечно занят. — Тень раздражения коснулась лица принца. — Нет, я понимаю, он думает о нашей великой Швеции, но… Встретить сына.

— Виват Швеции. — Проговорил спокойно Аксель, поднимая бокал.

— Его величество очень занят. Сбор войск, политика, дипломатия. — Юхан вздохнул с грустью. — В стране не все так славно, мой мудрый ученик. Не так хорошо, как тогда, когда ты ее покидал.

— И что же случилось? Я слышал, что мы отправили московитам наемников. Это гениальный ход. Они воюют против Речи Посполитой, а мы не платим им. К тому же они разоряют своим походом земли московии. Не бывает же так, чтобы войско шло через чью то землю и не пожирало ее. — Принц прищурился, продолжил. — Или что-то пошло не так? Проклятым панам сопутствовала удача?

— Все несколько сложнее, ваше высочество. — Склонил голову Юхан.

— Я же просил без всего этого, учитель мой. — Махнул рукой принц. Рука его дотронулась до нарезанных яблок. Секунду, казалось, он раздумывал, но все же подхватил кусок и отправил его в рот. Заработали челюсти.

— Да, прошу простить. Делагарди…

— О, этот славный воин. Он принес нам победу?

— И да и нет.

— О, я хочу знать. Если отец собирает войско, то. Неужели Якоб погиб, а наши славные воины застряли в этой бескрайней восточной стране?

— Это долгая история.

— У нас впереди целая ночь.

Двое собеседников принца вновь переглянулись.

— Пожалуй, начну я. Твой верный помощник и соратник. — Улыбнулся Оксеншерна. — Думаю ты слышал, что Сигизмунд…

— Проклятый отступник. — Скривился Густав. — Его имя…

Да, ненависть родственников друг к другу была налицо. И не удивительно, латинянин и протестант, оба претенденты на шведский трон. Есть что делить и есть из-за чего ненавидеть.

— Да, он самый. Он осадил Смоленск. Крупную крепость на границе Речи Посполитой и Московии

— Знаю. Надеюсь он застрял там надолго.

— Хуже, но пока не об этом.

— О, я хочу знать все.

— Если кратко. Делагарди и наемники, о которых вы упомянули, отлично справлялись. Но потом в дело вступила некая неведомая сила, пришедшая с юга.

— Татары? Вроде бы мой отец должен был говорить с их человеком. Был план купить их и договориться о войне с Речью Посполитой. Это обсуждалось еще до моего отъезда.

— Да, мой принц, вы хорошо осведомлены. — Склонил голову Юхан.

— Так что же дальше?

— Делагарди двинулся навстречу этой силе и оказалось, что это еще один самозванец.

— О, на Руси их так много. — Усмехнулся Густав. — Из того, что я успел услышать, мне кажется, что каждый полковник у них имеет при себе какого-то ставленника на престол. Сущее варварство. Надеюсь наш славный лев разгрыз глотку этим лживым псам?

— Да, мой принц. — Продолжил Юхан, потом смешался. — То есть нет.

— Как⁈

— Делагарди в плену у самозванца.

Повисла тишина.

— Это… Этого не может быть. — Сокрушенно проговорил Густав Адольф. — Как такое… Якоб же учился у голландцев. Там были лучшие наемники. Как они могли… Предательство! — Наконец-то выкрикнул он. Иного объяснения плену лучшего шведского полководца он не нашел.

— Да. Мы тоже так думаем. Но этим все не закончилось.

— О, Господь, что же еще? Какие удары судьбы пали на голову моего отца?

— Мы не очень понимаем как… — Продолжил Юхан. — Но войско наемников продолжило служить самозванцу.

— Нет! — Выкрикнул принц. — Как!

— Он повел их на Смоленск, как и было договорено.

— Каков хитрец. И платил им?

— Да.

— А этот человек, сущий дьявол. Не каждый решится вести в бой своих противников. — Принц заулыбался. — Как зовут этого хитреца? Я хочу знать.

— Игорь. Игорь, сын Василия. Говорят что он потомок Ивана Великого.

— О, эти русские все тянут от древнего Хрерика. Я слышал эти их легенды. Конечно же и он не мог обойти этого. Так что же дальше? — В глазах принца играл неподдельный интерес. — И что на это все ответил отец?

— Отец ваш, мой принц, собирает войско. Игорь прислал ему письмо, в котором… В котором очень нелицеприятно дал понять, что наши договоренности недействительны, но он готов говорить и договариваться, а не воевать.

— Хитер! А он хитер. Но, но почему так? Он что, думает что сможет одолеть нас? Лучшую армию севера. Лучше нас только Голландцы, наши учителя и возможно, возможно их противники Испанцы. Они слишком долго воюют и слишком хорошо знают друг друга. А когда воешь с сильнейшим, тоже становишься сильнейшим.

— Мудрые слова, мой принц. Но я продолжу. Этот Игорь разгромил наголову Жолкевского. По нашим сведениям из десяти тысяч всадников выжило около сотни.

Повисла тишина.

— Это… Жолкевский же…– Густав чуть не задохнулся от переполняющих его эмоций.

— Да мой принц. Там было около половины лучших рыцарей Речи Посполитой.

— Как?

— Этого мы не знаем.

— Колдовство! — Выкрикнул Густав, но тут же задумался. — А может… может он учился тоже у голландцев? Иного я не знаю. Господь, я хочу встретиться с этим человеком.

Двое собеседников с опасением посмотрели друг на друга. Разговор шел куда-то не туда. Им нужно было вывести принца на другие эмоции, внушить иные идеи.

Дальше Юхан рассказал про пленение Сигизмунда и про прочие события, о которых в швеции хоть как-то знали. О том, что этот Игорь сейчас где-то на севере и хочет вернуть Псков и Новгород.

— А разве Псков не часть Московии? — Спросил принц слушая историю со все более открывающимся ртом.

— Мой господин. — Теперь говорил Аксель. — Мы… Мы решили, что отделившийся Псков будет более интересен нам. Я и моя семья поддержали нужных людей и, естественно не официально, не явно, сделали так, что в этом русском городе решили, что они свободны от всех обязательств перед Москвой.

— Это замечательно. Слабый город легко падет нам в руки. Отец соберет войско и уже весной возьмет его. — Проговорил, отправив еще один кусок яблока в рот, Густав Адольф.

Двое говоривших с ним поняли, это тот самый, важный момент.

— Мой принц. — Начал учитель. — Ваш отец собирает войска, но он уже стар. Ему много лет, здоровье его не то. А зима долгая…

— О чем это ты? — Насторожился и сразу выставил стену в диалоге Густав.

— Я лишь хочу сказать о больших летах вашего отца и его слабом здоровье. В таком состоянии управлять армией…

— Мой отец потомок славного рода! Как и я! Уверен, он еще крепок.

— Мы тоже. — Юхан глянул на Акселя и тот включился в разговор.

— Друг мой. Ты сам просил говорить сегодня с вами как с другом,а не как с принцем, позволь я поясню что происходит здесь последний год.

— Я жду. — В голосе наследника престола звучала сталь и это не нравилось ни одному, ни второму его собеседнику. Да, им был нужен не юнец, но правитель. Но если в нем взросло то, что посадил отец, те зерна, приведшие к узурпации власти и оттеснении аристократии от управления государством, то может быть игра и не стоит свеч.

Но, здесь и сейчас нужно было уже как-то завершать конкретно эту партию. Одну из многих в большой игре.

— Последний год для твоего отца стал весьма тяжелым. — Максимально вкладываясь в сочувствующую интонацию, проговорил Аксель. — Война с Речью Посполитой в Ливонии. Мансфельд, верный и толковый полководец, но Ходкевич, этот лис лесов и болот. Он взял одну из очень важных крепостей. Оставил там гарнизон, а сам отошел на юг, экономит силы войска. Надеется, что соберет больше за зиму и весной вновь сделает вылазку. А мы… — Он тяжело вздохнул. — Мы слишком много сил отправили в Московию. Да, мы могли многое получить…

— Наемникам платит русский царь. — Голосом не приемлющим сомнений, проговорил Густав. — Даже этот самозванец. Из ваших слов я слышу, что он, несмотря на плен Делагарди, использует наших людей так, как было договорено. Он разбил проклятого Сигизмунда и пленил его! Это уже победа.

— Да, мой принц. — Склонил голову Оксеншерна. — Все так. Но этих сил очень не хватает в Ливонии. Так же. — Он вновь тяжело вздохнул. — Дания настроена очень и очень серьезно. Ей не нравится то, как мы ведем торговую политику…

— Ты же должен был решить эту проблему, мой друг. — Последнее прозвучало как укор.

— К сожалению я не всемогущ, мой принц. Я сделал все, что было в моих силах и даже больше. Я вернулся, чтобы поговорить с твоим отцом и завтра, когда он прибудет, надеюсь на это. Дания готовится к войне. Они видят, что мы слабеем. Видят, что твой отец стар и завяз в Ливонии, а часть сил отправил в Московию.

— Так при чем тут Псков? Я молод и могу чего-то не понимать. — Густав произнес это, не ища оправдания, а как бы признавая, что не всемогущ и это казалось добрым знаком. — Но вы сами сказали мне, Псков ослабеет. Весной мы можем взять Ивангород, ударить на Псков и мой отец…

Принц смотрел прямо в глаза Оксеншерна. И тот с каждым мгновением нервничал все больше За этим взглядом, за этим приятным молодым лицом, крылась воля его отца. Воля человека, кровью принудившего риксрод и аристократов к смирению и служению. Не договорами, не уговорами, не деньгами. Не пряником, а только кнутом. Даже, пожалуй, мечом и огнем. Жестко и решительно.

— Ваш отец стар, мой принц. — Вмешался в разговор Юхан. И это было вовремя, потому что Аксель уже был готов отступиться от некоторых идей и договоренностей среди аристократов. Дать им понять, что нужно что-то иное. Этот принц, этот человек за пару лет в Голландии научился носить разные маски и. Да, дьявол! Он опасен. Возможно опаснее своего отца. И удастся ли договориться с таким?

— Я уже слышал это, мой учитель.

— Зима у нас долгая. Она несет болезни. А старый организм… Не подумайте, я лишь радею о здоровье вашего отца. И я бы хотел… — Говоривший склонил голову. — Я бы хотел предложить вам, мой принц, возглавить войско в этом походе на московитов. Вы возьмете Псков, возьмете те земли, о которых договаривался ваш отец. Возможно, если удача будет нам сильно благоволить, переломите ситуацию в Ливонии.

Повисла тишина. Густав Адольф буравил взглядом их обоих. Смотрел то на одного, то на иного. Не выдержал первым молодой Оксеншерна.

— Мой принц, вы же не ради забавы учились воинскому ремеслу, оттачивали его и своей боевой дух у наших друзей в Голландии? Я вижу, слышу, вы стали настоящим рыцарем, воином. В ваших словах я слышу шум моря. Это напоминает мне о рассказах, когда я был еще совсем совсем юн. Тогда, вечерами, я слушал истории о наших предках, славных викингах, бороздящих просторы морей и приносивших ужас на остриях своих мечей. Их кораблей боялись все, все те, кто жил на берегах нашего, шведского моря.

Густав прищурился.

— Помимо свеев, наших предков, там были еще даны и норды. Друг мой. А еще русы, варяги и много кто еще. Я хорошо знаю эти истории. Мне их рассказывали так же. — Взгляд его перешел на учителя. — Ты, Юхан Шюге, рассказывал мне их, не так ли?

— Все так. И вы, мой принц, достойный потомок своих предков. Это слышится в вашем голосе, в ваших манерах. Поездка закалила вас. Вы уезжали юношей, а вернулись настоящим рыцарем, славным мужем.

Он поднял кубок. Но Оксеншернаа видел, как рука его немного подрагивает. Не того они хотели от принца, не такой стали в голосе. Казалось бы восторженный молодой человек, который так хотел услышать о том, что происходит на родине, в миг, когда были затронуты скользкие темы, обратился в крепкого, упрямого и не желающего идти на компромисс воина.

— Вы хотите, чтобы я убедил отца? Я возглавил армию и повел ее на юг? — Холодно произнес принц.

— Да, мой господин. — Оба склонили головы. — Только этого мы просим.

— Этот Игорь. — Произнес Густав задумчиво. — У нас впереди зима. Вести флот нет смысла. Я бы хотел за это время поговорить с ним. Если мои люди сражаются за него. Он чего-то да стоит. Возможно в нем течет кровь тех людей, с кем мы делили ранее Балтийское море. Возможно. — Он улыбнулся. — Мы получим больше выгоды из такого союза.

— Но он отказался. — Начал было Оксеншерна.

— Да. И это делает ему честь. Я бы тоже отказался выполнять договоры, если бы их в отсутствии моего отца заключил с кем-то риксрод. Даже риксрод, а не какой-то иной узурпатор. — Кривая усмешка расплылась на сосем недавно добром и восторженном лице. — Друзья мои. В Голландии я научился одному очень толковому методу ведения войны. Даже двум.

— Каким же, мой принц? — Спросил Оксеншерна. Ему совершенно не нравилось то, что он слышал. С каждым словом, сказанным Густавом, он все более понимал, этот человек опасен, очень опасен. Будь у них год, они смогли бы воздействовать на него, обработать, поговорить, возможно женить на какой-то деве, могущей охладить его нрав и направить мысли в нужную риксроду сторону. Но сейчас перед ним, казалось, сидела точная копия его отца. Даже нет, хуже. Этот Ваза был молод, полон сил, решимости. А еще он был обучен лучшими учителями.

— Мудрость первая, друзья мои. — Улыбнулся, как ни в чем не бывало принц, но в глазах его играл огонь. — На войне делай то, чего от тебя не ждут.

— А, второе?

— Не жди. Бей первым, если можешь.

В охотничьем домике повисла тишина. Двое говоривших с принцем уже даже не переглядывались. Оба понимали, что ставка на этого человека проиграна. Им нужен год, чтобы перетащить его на свою сторону. Показать всю немощность короля, силу риксрода, возможности аристократов и плюсы союза с ними, а не подавления.

Но у них не было этого года. В иных обстоятельствах, да. А сейчас… Король Генрих девятый Ваза мог умереть в любой момент. И под «мог», каждый из этих двоих подразумевал — «должен». И этот зарвавшийся мальчишка тоже «должен» уйти вместе с ним. Но ничего, линия правления не прервется. У них есть еще один кандидат, брат Густава Адольфа. Младший и еще не такой ретивый.

Москва. Палаты бояр Романовых. Недалеко от кремля и Московской компании

С одной стороны Филарету было приятно проводить здесь время. Его чаяниями хоромы и прочие строения приводились в порядок, наполнялись жизнью. С иной — он уже не мыслил себя их владельцем. Он, человек идущий по пути служения Господу. Да, поначалу, когда его только постригли, это казалось ему тяжким крестом, угнетало, но потом, постепенно пришло смирение, а следом за ним и понимание того, что это, возможно, дар.

Ну а после встречи с Игорем Васильевичем он вообще уверовал, что этот путь по настоящему Господом показанная дорога через мрак, искупление за грехи, за все то, что он делал, думал, мечтал. Властолюбие, корыстолюбие, гордыня.

Ходя по комнате в ожидании гостя, с которым было договорено увидеться сегодня, он вспоминал как здесь рос, как возмужал.

Видано ли, первый жених во всей Москве. Самый видный, самый-самый. Первый из многих. Но… Какие-то корешки, подкинутые предателями, какие-то травки, найденные во время обыска, и вмиг улицы столицы обагрились кровью его людей и людей Годунова. Тогда он проиграл. Страшное поражение. И что было потом…

И казалось Тушино, это апогей безумия, страстей, желаний, сводящий с ума калейдоскоп.

Но, искупление пришло.

Филарет остановился, замер, уставился на окно. Стекла не было, за Смуту поместье подверглось разорению, и почти все мало-мальски ценное вынесли. Но сейчас у него были все возможности и средства постепенно восстанавливать нажитое. Это началось еще до Игоря, когда он вернулся. При Шуйском. Но сейчас. Сейчас он понимал, что это поместье, место жительства его сына. Еще не вернувшегося из вотчины. От греха. В Москве нынче для него небезопасно. А придет время, тогда и наладится все. А сам он займет место Гермогена. Старик крепок, но все же он старик. Когда-то придет его срок. Хоть и уперт.

С улыбкой он вспомнил все споры, теологические и по обустройству храмов. Наконец-то им удалось найти общий язык и работа по реформе, чтобы ее предложить Игорю, была почти проведена. Как только царь вернется, так сразу.

Романов поймал себя на мысли, что называл Игоря царем. А как иначе? До Москвы он еще сомневался, после того как войско двинулось на Смоленск, молился и понимал, ляхов одолеть тяжкий труд, и все может обернуться очень и очень плохо. Молился и надеялся, что все же Игорь сможет побороть врага и как-то вернуть былую славу Московского царства.

Вышло даже лучше. И то, что от Смоленска уже не так давно примчался гонец и сообщил, что войско всем людом провозгласило Игоря царем, своим царем, и все подписавшиеся предлагали его избирать уже всем Собором, заставляло с оптимизмом смотреть в будущее. Смута и раздор, казалось, оставались в прошлом.

— Господин. — Слуга склонился низко. — Как вы и ждали, господин. Василий Петрович Морозов с людьми.

— С людьми? — Удивленно спросил Филарет вскидывая бровь. Вроде бы он ждал одного боярина. А тут.

— Да, с ним служилые люди. Четверо.

— Охрана?

— Выходит так, господин.

Понятно, что по Москве человеку со статусом одному ездить не с руки. А вечером, может быть придется засидеться допоздна и возвращаться в ночи, так вообще не добро. Хотя вроде бы тихо все и спокойно. Но сам факт того, что слуга доложил о Морозове не как об одном, говорил о серьезности сопровождавших. Это была именно охрана, на всякий случай, а не просто официальное для статуса сопровождение. Слуга не ошибался, он был человеком опытным и давно служил роду. С детства, с рождения, если быть точным.

— Размести всех, накорми, напои, распорядись. — Отдал приказ Филарет. — А боярина проси сюда, и все кушанья, что готовились, давай.

— Не подведу, господин, все сделаю, все как должно будет, вашими словами как сказано.

— Господь с тобой. — Романов перекрестил слугу. — Делай дело.

Тот с поклоном вышел, открыл дверь, сам поклонился, и до ушей хозяина палат донеслось.

— Василий Петрович, милости прошу, а вас люди добрые тоже, за стол, сейчас кушанья подадим, сейчас…

Дальше Романов уже не слушал, потому что увидел в дверях Морозова. Крепкий, статный, средних лет человек. Уверенная походка, тяжелый посох в руках с металлическим навершием. Таким если огреть, как палицей приложиться. На поясе сабля с красивой рукоятью. Сам облачен в парочку, шитую золотом и серебром, шапка песцовая, высокая.

Филарет про себя даже позавидовал, ему по сану было положено ходить в менее ярких и вычурных одеждах. Но вовремя остановил недобрую мысль, греховную, перекрестился. Улыбнулся.

— Здравствуй! Здравствуй Василий. Рад тебе. Проходи, проходи, гость мой дорогой. Сейчас слуги подсуетятся и кушанья будут. На голодный желудок разговоры говорить не добро. А не несли, так ждали, томили, чтобы горячее.

Речь показалась ему уж больно какой -то льстивой и он одернулся. Да, он рад был Морозову, хотя и удивлен тому, что боярин решил говорить с ним один на один. Сам предложил, просил о встрече. Может это что-то навроде исповеди?

Но Филарет был человеком в интригах и политике опытном. Решил, что лучше ответить на просьбу гостеприимством. К тому же приветить человека из Казани самым лучшим образом.

— Здравствуй. Благодарствую, друг мой. — Пришедший даже немного поклонился. Или тому виной уж больно высокая шапка, в совокупности с ростом. И чтобы не оконфузится, проходя в дверной проем, боярин чуть наклонился.

Дальше пошли обычные ни к чему не обязывающие слова приветствия, вопросов о родных и близких, о поместье, о городе, обо всем и ни о чем. Слуги вносили кушанья. Романов постарался. Столом он хотел расположить к себе собеседника и выведать, чего у того на уме, отчего один на один говорить решил. И с ним ли первым или еще к кому захаживал Морозов.

Казань огромный, сильный город. Воевода ее человек не малый, значимый. И хотя Филарет по статусу своему, вроде бы как был может и выше, но мысли его шли в логике расположить к себе, а дальше уже думать. Охладить общение или наоборот, подогреть чем-то добрым. Давно он не принимал у себя таких гостей. Ему самому было приятно, что пришедший восхищается гостеприимством и богатством дома. А это уже много стоило.

— Я — то, Василий, здесь уже и не хозяин. — Улыбнулся Романов, закидывая первую ниточку. — Я же человек господа. А это все сыну достаться должно. Но, как-то решил тебя вот, друга своего, здесь встретить, приветить и поговорить.

— Спасибо, вижу расстарался ты, друг мой. Вижу. — Гость перекрестился. — Не смотря на то, что жизнь тебе уготовила, судьба и Бог, разговоры о том, что был ты первым человеком на Москве самые что ни на есть правдивые.

Филарет только улыбнулся.

— Эх, лет пятнадцать бы назад, я тебя встретил бы еще добрее… — Оборвал фразу, уставился на гостя. — Но, ночь уже скоро. Рад я тебе, но мыслю, что с разговором ты ко мне пришел. Не томи, друг мой. С чем пожаловал?

— Ох, сразу к делам ты. Сразу о важном. Хватка твоя сильна, друг мой. — Настороженно улыбнулся Морозов. Чувствовалось в его словах некоторое опасение. Видно хотел он аккуратно зайти, издалека. А его поставили перед фактом, что мол давай, выкладывай.

— Я, Василий, через многое прошел. С людьми опасными говорил. Поэтому и дело, коли его делать надо, ценю. Господь свидетель, с Божией помощью, дело оно, коли озвучено четко, спорится лучше.

Повисла тишина, миг, второй Морозов молчал. Потом наигранно тяжело вздохнул.

— Пришел я к тебе, как к другу своему старому, чтобы расспросить, а кто таков этот Игорь Васильевич? Письма — то я получал, слова в них читал, а толком не пойму ничего. Войско он на ляхов привел и говорят. — Боярин понизил голос. — Говорят, что самого Жигмонта в Москву привезли недавно. Но, может слухи это все. Я поэтому к тебе. У человека уважаемого все расспросить поначалу. Чему верить, чему нет.

— Василий. — Начал издалека Филарет. Говорил медленно, смотрел на собеседника, понимал, что от сказанного очень и очень много зависит сейчас. Раз такой вопрос возник, то есть у Казанцев сомнения. Да и как им не быть. А раз есть, то не только сюда он пойдет, но еще к иным боярам, важным. И в приказы. После краткой паузы начал речь. — Игорь Васильевич, человек господом нам посланный. Я его видел в делах, говорил с ним и благословение Гермогена, патриарха нашего с ним. И многих людей.

— Благословение патриарха, это сила великая. — Склонил голову Морозов. — Но слышал я. Слышал, что Мнишек он пожалел. Слышал, что хочет выдать ее за какого-то казацкого атамана, а это же… Она же… Как понять, от кого сын будет? То ли от этого донца, смех да и только, то ли от… — Он не договорил.

— Так времени сколько прошло, друг мой. — Улыбнулся Филарет, но пометку себе сделал. Мнишек, это только раз. А дальше, дальше будет больше. Отбивать, отстаивать Игоря он не собирался. Почему? Да потому что если зреет заговор, то возможно лучше быть его частью и уже по ситуации плыть по течению, понять, разобраться и сделать нужные выводы. Жесткую позицию занимать в делах политических не всегда верно. Порой от двойной больше пользы бывает, как с Тушинскими перелетами. Но насторожился. Продолжения Смуты ему совершенно не хотелось.

— Время, не время. — Протянул Василий. — Она же за Деметриусом была. Потом схватили ее люди Шуйского… Кстати, а где он?

— Василий? — Вроде бы не понял вопроса Филарет.

— Да. Говорят злые языки, что совсем его извел Игорь Васильевич. В монастырь постриг.

— Болен он был. Очень болен. Ходить уже не мог. Даже сидеть.

— Вот и не усидел. — Усмехнулся Морозов. Романов ощущал, что гость расслабился, видимо понял, что здесь говорить можно о многом. Но все равно аккуратно. Продолжил дальше. — А еще, еще говорят что Игорь своего учителя бывшего, человека, что его поднял, выкормил и выпоил, прямо прилюдно, в храме. Да не просто в храме, а в Успенском соборе порубил. Рассек саблей, своею рукою.

— Говорят так. Сам не видел. Но… — Романов невинно улыбнулся. Дал понять, оставив намек. — Игорь Васильевич на расправу быстр. Мягок он, христолюбив, но чует он прямо некоторые вещи. И если чует, то до сути докопаться может. Вроде молодой. А я. — Рука сама собой положила крест на грудь. — А я когда с ним говорил, когда мы, как вот ты и я сейчас с ним сидели один на один, казалось, с мудрым старцем говорю.

— И даже советников у него нет? Как же так? Как может молодой муж один быть?

— Есть, отчего нет. — Улыбнулся Филарет. — И я, и князь Трубецкой и… Может помнишь Ляпуновых, людей рязанских. — Вновь перекрестился. — Царствие небесное. Пришли вести, что Прокопий Петрович и брат его пали, когда сейчас с Жолкевским битва шла.

Морозов кивнул, тоже перекрестился.

— И что? — Проговорил неспешно. — Слушает вас? Уму разуму от вас набирается?

— Василий. — Не таясь заговорил об этой странности Романов. — Хочешь верь, хочешь нет. Но не смотря на возраст, этот человек мудр. Я говорил с ним. Это…– Специально сделал паузу, ждал реакцию.

— Неужто? — Вновь перекрестился Морозов с наигранным ужасом на лице.

— Благодать, Василий Петрович. А ты что подумал?

— Так про нее и подумал, друг мой. Про нее.

Но Романов знал, мог дать голову на отсечение, что слышал его гость и про колдовство и про упыря, и про то, что за рекой Окой темные орды собираются, и мертвецы из могил поднимаются, и ведет их сам антихрист. Слухи — то такие по Москве ходили. Забывается подобное быстро, в массах. Но в головах отдельных людей живет долго, очень и очень долго.

— Ладно. Друг мой. — Теперь уже Морозов пошел на прямой разговор. — Скажи мне как есть, а ты за него? Ты за Игоря?

— А за кого еще? — Спокойно ответил Романов. — Кому как не ему, человеку доказавшему на ратном поле, и в Москве, встать над нами. К тому же. Он же Рюрикович.

— Как? — Удивление гостя было слишком сильным, он явно переигрывал.

— Мстиславский его взращивал. Его и его отца. Он от брата Ивана Великого. Знаешь, брат у него был немой и глухой и… Божий человек был. И была у него жена.

— Так… Как такой мог — то? — Перекрестился Морозов, насупился, задумался. — Там же вроде… И он вроде и она.

— Ты же знаешь, что часть бояр очень сильно хотела чтобы Иван себя в Москве никак счастливым не чувствовал. Чтобы горесть сплошная была и боль у него здесь. — Очень обтекаемо ответил Филарет. — Знаешь, что многим он, словно кость в горле был. И поэтому много всего тогда происходило. Вот и предки Мстиславского подсуетились. В бумагах писано, свидетели есть.

— То есть он не потомок Ивана, не как Димитрий?

— Нет. И прав у него на трон…– Проговорить сколько Филарет не стал. — Сам понимаешь.

— Понимаю. А еще… Ты прости меня, друг мой, больно много я расспрашиваю, но ты то здесь, в самой гуще, а я где, я там, далеко. Очень далеко. Вести сам понимаешь. — Скривился Морозов. — Приходят долго, искажаются люто. Но слышал я от людей, которым можно доверять, что есть еще дева.

— Дева? — Удивился Романов, но понимал о ком речь.

— Да, Феодосия. Она — то прямо от того корня. Не пересекся он, выходит.

— Есть. В Филях она. Под охраной от татей всяких недобрых. — Дал понять, что не стоит просто так пытаться что-то с этой девушкой сделать. — Дитя невинное, таких ужасов натерпелась. При храме жила…

— Послушница? Монахиня? — Заинтересованно выдал Морозов.

Не сдержался. Копает. Романов тоже копал. У него все же после Тушино побольше опыта было в разговорах с такими людьми. каждый что-то хотел, каждый что-то мыслил и свои желания имел, стремления и чаяния. Как правило максимально эгоистичные.

— Нет. — Пожал плечами Романов.

Дальше их разговор все больше напоминал игру. Каждый пытался вытащить из другого хоть что-то более-менее полезное, понять кто на чьей стороне. Судя по всему, людей недовольных не столько самим Игорем, сколько его некоторыми делами, особенно поставленным управлять всеми делами безродным, не пойми откуда взятым Григорием. Сам Филарет понимал почему так, видел как работает этот человек, и осознавал что он действительно творит чудеса. Откуда его Игорь добыл не ясно, но так наладить работу приказов, это уникально. И взятки. Дьявол, он брал их, но не себе, а в казну. Романов когда услышал, даже не понял.

Григорию предлагали деньги, он сразу не давал ответа, говорил, нужно уточнить, а потом если проблему решить можно, то деньги оформлял, заполнял бумаги и передавал в казну. А если не выходило, то шел отказ.

Многих это приводило в смешанные чувства. Но проблема — то была не в этом. Когда посаженный безродный разбирает дела бояр, это сводит с ума.

После долгих пересудов Василий задал очень опасный вопрос, вылезший как бы из ниоткуда.

— А что сын твой? Что Михаил? — Он не запнулся, он точно знал имя, и это значило, только одно. С кем-то они уже обсуждали эту кандидатуру.

— А что Михаил? — Спокойно и с улыбкой ответил Романов. — Молодой человек, подрастает, дела постепенно передавать ему буду, обучать как смогу. Я — то. Я — то не тот, что раньше. Помотала меня жизнь, Василий, ох как помотала, и сан у меня. Не до всех этих царствований. О душе пекусь. И не только о своей.

— Знаю, слышал. — Склонил голову Василий и опять пошел в наступление. — Понимаю, что Гермоген не молод. И тебе свое место укрепить надо подле него. И это дело толковое, дело сильное. Я — то поэтому и спросил, что сын. По твоим стопам или?

«Ах ты черт» — Чуть не выпалил Филарет. Но сдержался, так надо было. Все ясно куда он клонил, отчего про Игоря расспрашивал и к чему вел. Только, ой не он сам заговор готовит, точно не он. Кто-то ему в уши надул, наговорил, насоветовал и зерно сомнения заложил. Может даже не бунта, а споров на Земском Соборе. Все же выбор царя дело важное, и разные участники представлены должны. А тут как-то так пока выходит — Игорь Васильевич. А кто еще? Он же сам не хочет. Ну а кого?

— Сын мой, Василий, думаю, государю служить будет верой и правдой, когда время придет. — Улыбнулся Филарет все же допустив ошибку и выдержав паузу. Задумался и дал понять оппоненту, не доволен он словами Морозова. — Ну а я, как господь даст.

Они поговорили еще немного. Гость после сказанной фразы вроде все понял и быстро ушел в обсуждение совершенно простецких дел. И через краткое время Морозов начал собираться, сбиваться с мысли позевывать. Интриган был удовлетворен и планировал уходить.

Распрощались, разошлись и Филарет позвал своего слугу. Порой от людей второго плана узнать можно очень и очень многое.

— Ну что, что обсуждали гости? Довольны ли? Удовлетворены ли?

— Да обмолвился один. — Слуга с улыбкой выдал полученную тайну, понимал, что такое очень важно и уже давно научился отделять зерна от плевел. — Что у боярина Воротынского двери пониже и кланяться приходится прямо в пояс при входе. И пускать их не хотели по первой, но потом разобрались.

— Еще?

— Больше ничего. На этого молодого и то шикнули. Но думали, что нет никого, а я то… Я то, как выучен, слушал все.

— Молодец. — Филарет достал малую серебряную монету и протянул слуге.

— Отец мой. — Тот пал на колени. — Я же не за монету, я же…

— Ты очень важное дело сделал, услышал. Расспроси завтра на торге, чего про стрелецкого полковника говорят. Сколько чего он берет, мяса, дичи, птицы, рыбы. Подумай, сколько застолий можно устроить и мне передай.

— Я все, отец мой, все для дела.

— Помолись и спать, а я еще повечеряю.

Другие слуги уже неприметно выносили недоеденные блюда. А Филарет не замечая их задумался…

— Что же ты задумал? И… Ты ли воду мутишь, стрелецкий воевода, или… Или сложилось так, что Морозов к тебе в гости поначалу захаживал.

Но тишина и слуги, словно тени работающие в ней, не ответили.

Где-то восточнее Пскова. Колонны малого воинства Игоря Васильевича

С момента нашего выступления не прошло и трех часов. Мы двигались вперед, но все больше тормозили. Местность вокруг Пскова, несмотря на все эти странности с Рес-публицией, Смуту, и действия здесь людей, верных Лисовскому, хоть и на стороне Пскова, но все же не так уж и сильно сказались. Поля, где рос лен, встречались все чаще. Все больше было деревенек, в которых находились работяги и складские постройки близ водоемов — прудов, ручьев, речушек. Этого здесь было в достатке, поэтому с водой проблем не было и материал, который сейчас как раз собирался, отправлялся набухать.

Технологический процесс нарушать было нельзя. Упусти момент и лишишься заработка, на который впахивал все теплое время года. А если не будет этого, то не на что будет выменивать хлеб. Все же псковские земли в плане выращивания пищи не были перспективным. Брали иным.

На удивление здесь в разы чаще чем под Москвой, и тем более на юге в Поле, встречались коровы. Не то чтобы прямо стада паслись, нет. Но хлева имелись в каждой деревеньке и судя по тому что я видел, использовалась животина тут в основном не для забоя. Молоко, и что самое главное, навоз. А на этом добре поднимались огороды.

Здесь было очень мало хлебных полей, а вот огурцы, капуста, морковь, репа, зелень всякая для засола, я не очень разбирался, но хрен — то отличить от сорняка мог, имелись. И деревья плодовые. Садов было прилично. Так что достаток земли чувствовался.

Да и люд, с виду рабочий был и толковый. Не запуганный постоянными движениями воинств и отрядов. Так, малость нервничали когда видели нас, но не покидали деревень, не прятались по лесам. Пытались не отсвечивать, это да. Не мельтешить. Занимались своими делами, а мы шли к Пскову.

Солнце еще не вышло в зенит, а от передовых отрядов доложили что к нам пришел гонец. Человек не простой, а достаточно важный. Известный человек. Фамилии только весьма странной, Поганкин Фрол Петрович.

Мы остановились на привал в перелеске. До Пскова было уже недалеко, но я все думал как подступиться, не угодим ли мы в засаду. Вестись на всякие приглашения, когда ты в меньшинстве, дело опасное. Конечно были у меня изначально мысли по захвату этого города. Но это все подразумевало, что я разгромлю отряды на подступах, а вышло, что Просовецкий ушел на свадьбу. Дворяне из Пскова не выступили. И город сейчас, по факту, хорошо защищенная крепость.

С одной стороны мне это не нравилось.

Но с иной, если удастся сговориться с теми, кто в этой Рес-публиции, или уже просто псковской земле, власть держит, то будет отлично. Новый план нравился мне всем, кроме того, что был опасен. Поскольку людям верить, не видя их и не говоря,сложно. Это Ляпунова и князя Трубецкого я увидел и лично вынудил служить мне. Под Ельцом тоже лично ситуацию разобрал. А тут пока что только вестовые. То свадьба, то пожар. Теперь что? Похороны?

Улыбка расплылась на моем лице, и я уставился на прибывшего говорить Поганкина.

Человек он был весьма грузный, не очень-то отвечающий своей фамилии. Краснолицый, вспотевший от скачки, явно к ней не очень-то приспособленный. С первого взгляда становилось понятно, что это не служилый человек, а представитель купечества. Одет богато, но не напоказ ярко, как то любили князья да бояре, и всякие зарвавшиеся полковники, а также взлетевшие из грязи в князи казацкие атаманы.

Суконный кафтан не шитый золотом, но сразу видно пошитый на долгие годы. С добротными серебряными пуговицами, опять же не золото, но богато и не слишком уж броско, не расточительно. Шапка с длинной суконной частью, свисавшей за спину, отделанная лисой. Не песцом, не волком, а хитрым, но не благородным зверем. И на удивление на поясе и в седельных сумах не было сабли. Имелся притороченный к седлу топор на длинной рукояти, небольшой, очень сильно напоминавший смесь оружия и трости. Пистолет и аркебуза.

Этот человек понимал, что фехтовать с седла или даже пешим не сможет, поэтому надеялся на порох и пули. Ну а если дойдет до рукопашной, то есть шанс приложить врага топориком, без лишних слов. Опять же это некое подобие гетманской булавы. Не вычурная вещь, но со смыслом.

Сопровождали его двое, и эти граждане выглядели весьма крепко. Телохранители в толстых тегеляях, просоленных и пахнущих с определенным колоритом. Шапки такие же плотные, «бумажные», как в это время было принято говорить. Вроде бы и головной убор, но и вроде бы доспех. Копья, закрепленные к седлам в петлях, аркебузы, сабли. Эти двое были готовы постоять за себя и за того, кого сопровождали.

Ну и все трое ехали без заводных. Но лошади выглядели хоть и устало, но довольно крепко. Две явно невысокие ногайские под телохранителями, и повыше, но конечно не сравнимая со шляхетской, под торгашом.

Все трое спешились, ожидали, а ко мне подъехал, привстал на стременах, поклонился один из сотни Якова. Доложил:

— Господарь, посольство псковское.

Посольство, ага. Уже не просто гонец и не рядовой вестовой.

Я секунду размышлял и решил, что раз мы на привале, то хорошо бы говорить серьезно и официально. Осмотрелся, нашел достаточно удобное место где могли разместиться и они трое пешими, и я с моими телохранителями и несколькими людьми из сотни Якова.

Через несколько минут все было организовано, и без лишних пререканий в дискуссию вступил только Поганкин. Его сопровождение, не пытаясь спорить, осталось чуть поодаль. Телохранители переглядывались, дожидались. К ним я послал пару человек так, невзначай поговорить, узнать что да как, может чего вызнают. Ну а если нет, то мне же тоже говорить предстояло.

— Здравствуй, Фрол Петрович. Рад тебе. Рад, что из Пскова люди говорить пришли.

— Здравствуй, государь московский, Игорь Васильевич. — Человек торговый склонил голову, а я сразу отметил. «Государь», значит признают во мне царя, «московский», не считают, себя частью русского царства. С одной стороны хорошо, с другой — нет. Псков, земля наша, но для моего плана такой подход был даже лучше и полезнее. Только вывести надо по кривой очень уж замысловато. Поработаем.

— С чем пожаловал, гонец, и каковы полномочия твои? От кого? С чем? И. — Я улыбнулся миролюбиво и удивленно. — Расскажи, будь милостив, утоли интерес наш. А то вестовые несутся от Пскова и говорят то про свадьбу, то про пожар, а потом еще выясняется, что кровь у вас там льется по улицам. Перевороты, заговоры какие-то. Что творится? С чем пожаловал?

Он явно не ожидал такого напора вопросов, поклонился, дав себе дополнительно немного времени.

— Верно ли я понимаю? Говорю я с Игорем Васильевичем, господарем московским? — Выходит еще паузу взял, обдумывал как отвечать, и стоит ли на все, или только на часть.

— Верно, человек торговый, верно. Поясни и мне тоже. От кого ты, от чьего лица, и какие слова говорить пришел? С добром или с горем? — Я продолжал сбивать его, задавая сразу несколько вопросов. Начнет отвечать, поймаю, начну крутить и выведаю больше, чем он хотел мне поведать. Попробуем так.

— Игорь Васильевич. Я посол Рес-публиции, города Пскова. — Первое он сказал не очень уверенно, а вот второе точно выдал. — Отправлен я тремя его теперешними правителями к тебе, чтобы говорить от имени славного нашего города. Готов ли он, то есть ты, говорить о том, как… — Поганкин все больше нервничал, и под самый конец выдал. — Готов ли ты, государь московский, говорить о земле нашей.

— Вашей? — С нажимом переспросил я.

— Псковской. — Пытаясь подавить напряжение произнес торговый человек.

— Псков давно город русский, и давно в Русь входит и в московское царство. — Я прищурился, мне была больше интересна его реакция.

— Государь московский. — Поганкин явно нервничал все больше. — Смута в царстве московском. Цари меняются, а города — то стоят. Мы здесь, на своей земле, стояли крепко…

— Да ну? — Усмехнулся я. — А я слышал, что не так чтобы крепко. И отчего один русский город с иным воюет? Как же вышло так?

— Да… — Протянул Поганкин. — Не о том речь, государь московский. Нам бы наметить встречу людей, и…

— Как не о том? Вы на своей земле устроили какой-то бардак! Да, Смута, понимаю! — Повысил я голос. — Но разве еще какой город российский наемников из Речи Посполитой нанимает? Да, самозванцев было много, но теперь… — Я расплылся в улыбке. — Кстати, а что там ваш самозванец?

Повисла тишина. Поганкин засопел, на лбу его давно выступил пот.

— Государь московский. Я все понимаю. Мы город торговый, мы…

— Вы вернетесь в царство. — Сказал, как отрезал, и добавил. — По-хорошему или по-плохому. Это мое слово.

— Это… Это…

— Это вопрос времени. — Отрезал я. — А не сути, не спора или чего-то еще. Кто у вас правит сейчас? Что с Сидоркой вором, которого вы в дурости своей решили провозгласить царем московским? Что с деньгами, собранными для Лисовского? И чем вы мне платить собираетесь за то, что устроили здесь? И чтобы мои люди вас не пожгли и не погромили? Что предложите?

Это я добавил, четко обозначая свою позицию. Псков, город отколовшийся, и тем самым провинившийся. Если грех не замолить, то будут очень тяжелые последствия.

— Государь московский… Вижу у тебя войска — то не так, чтобы много. — Начал было Поганкин. — А я говорить, договариваться пришел.

— В однодневном переходе стоят новгородские сотни и люди, собранные со всего севера и востока. Они не я. Они очень злы, и скорее пожгут вас, если нужно будет. И с ними я говорю, они меня своим царем чтут. Войско собирается пока, а я, как ты верно подметил, с малой, но лучшей ратью к вам. Дорог мне каждый русский человек, каждое село, и не хочу чтобы кровь лилась. Много ее за Смуту уже в землю ушло. — Я прищурился, понимая что меня пытаются запугать, бил в ответ зло и четко. — Я не хочу чтобы земли псковские горели. Но если надо…

Оборвал фразу на полуслове, чтобы усилить момент.

— За земли псковские у нас есть кому постоять. — Нахмурился и ответил нехотя торговец. — Я человек торговый, многого не знаю. Но… Да и с Новгородом мы мир заключаем, гонцов послали.

— Гонцов я ваших не видел. — Хмыкнул я. — Не думаю что простят они вам то, что Лисовский за вас стоял. А он же, упырь, и грабил и убивал, и творил такое, что на сто лет вперед запомнится. — Перекрестился, покаывая Поганкину всю серьезность. — От господа нашего отошел, в колдовстве темном погряз. Не веришь, спроси у любого из моего войска. Мы жгли его капище.

— Матерь божия. — Купец также осенил себя троекратно крестным знамением. На лице его показался страх.

— А вы под этого упыря легли, денег ему платили и Новгород воевали. — Продолжал давить я. — А теперь торговаться собираетесь, с кем?

— Так…

Я не давал ему опомниться:

— Мое войско, что стоит у Великих Лук, будет здесь. Будет ощутимо раньше, чем придут холода и выпадет снег. — Оскалился, продолжал давить. — Вам нужно чтобы мы осадили Псков? Вы люди торговые или что? Для вас же прибыль выше всего.

Он икнул и отчеканил.

— Так поэтому меня и послали договориться. Государь. Я же не.

— Тогда по порядку. — Не давал ему договорить. — Что с самозванцем?

— В клети сидит, во мраке, суда ждет. — Ответ был быстрым. Это явно было правдой. Или он полагал, что так и есть.

— Кто сейчас вами правит?

— Сенат и три…

— Ты чего словами — то латинскими городишь? — Хмыкнул, сплюнул ему под ноги. — Какой сенат? Дума, сход, вече. Говори на нашем, не выдумывай. Тоже мне, Рес-публиция. Москва третий Рим, и то. И то там так не говорят.

— Вече. — Растерялся переговорщик. — Вече и во главе его трое. Иван Леонтьевич Луговской, дьяк. Человек разумный. Он за распорядителя у нас теперь. Главный выходит дьяк. А еще Иван Фёдорович Хованский, как основной, за воинство наше человек отвечающий. И еще атаман казацкий, Просовецкий.

— Атаман прямо над вами стоит? И деньги на него есть? Он вами правит, или вы им? А? — Мне хотелось толкнуть его, стукнуть пальцем прямо в лоб, но сдержался, дистанция пока что нужна была.

— Так… — Икнул, явно от нервного напряжения, торговец. — Так с ним тысяча людей пришла. Как такую силу не учесть. С нами он. Пока. Договор у него, говорят.

— Какой?

— Не ведаю.

Он действительно не знал, и это выглядело глупо. Получается, человек посланный Псковом или по крайней мере его торговыми людьми, даже не понимает, а на каком основании Просовецкий сидит у них в городе со своими казаками. Они же в любой момент могут взбунтоваться, и это для Пскова станет очень большой проблемой. Как усмирить тысячу опытных в бою и совершенно не считающих псковичей своей родней или близкими людьми. Ответ возникает сам собой.

— И что ты от этих троих, или от кого конкретно, мне предложить желаешь?

— Я… Я от вече.

— То есть будут еще и от них?

— Того не знаю! От вече купеческого я! Выторговать у тебя для нас, это. Право Магдебургское. — Вот и раскололся торгаш. — Что у немцев есть, коли город большой. Мы в Русь обратно, под крыло к тебе. Только не гоже, не дело, чтобы над нами воеводы стояли. Город — то большой, торговый. Денег мы можем много и для тебя и для себя. Защита только потребна от большого врага, а с малым мы — то сами как-то, и прикроем тебя с севера, государь наш… — Он засопел, переводить дыхание начал, а я подметил, что с «московский» я уже стал «наш». — Все же выиграем и ты, и мы. Да и те, что над нами. Они тоже. Только не мыслят как это все предложить, и не думают. Это же мы видели как в Ганзе устроено.

Повисла тишина. Поганкин стоял взъерошенный, раскрасневшийся.

— О как. Право значит?

— Я…– Он протянул эту фразу задумчиво. — Предлагаю забыть вражду. Но право, оно же. — Осекся торговец, видимо понял, что молодой государь может не понимать о чем речь. — Государь, я. Я поясню, это же всем нам на пользу только будет, и царем ты над нами будешь, но только без воевод этих. Мы сами.

— Знаю. В общих чертах. — Криво усмехнулся я. — А не много ли вы просите, а? — Начал давить. — Псков русский город, мой город. Воевода московский всегда над вами стоял. А теперь вы бунт подняли, от Москвы откололись, иноземцам продались, и что, право захотели?

— Но. Мы.

Однако сказать ему что-то в оправдание я никак не давал, хотя понимал, в целом идея — то неплохая, как для Пскова так и для Новгорода. И для Тулы, скорее всего. Только не в том виде, в котором они хотят. Какое к чертям собачьим местное управление самыми важными, стратегическими можно сказать, городами? Да, контроль местными людьми должен осуществляться, чтобы не творил воевода странного по незнанию, не мешал торговле или производству. Но это не значит, что власть можно передавать в полной мере выборному какому-то голове.

Нет, так на Руси у нас дела не делаются. Ресурсы у нас принято концентрировать, а это может сделать только человек из Моквы, как ни трудно это признать. И отчет тоже перед столицей держать потребно.

— Твердо стоишь, выходит? — Проговорил я холодно после краткой паузы. — На том, что Рес-публиция так сильна, что сможет осаду выдержать.

Мой черед пришел запугивать.

— Осаду нам — то не нужно. — Задрожал его голос. — Я поэтому и говорить приехал, от вече, от купечества нашего, от схода, что вчера по ночи собрался. Испросить. Предлагаем мы торговлю через нас по Балтике, а взамен…

— Ты не понял. — Я сделал шаг к нему навстречу. Уставился глаза в глаза. Казалось еще миг, и возьму его за подбородок. — Псков. Моя Земля. — Четко, однозначно, холодно, но тут резко дал послабление и надежду. — Но… — Последнее произнес с улыбкой, чем вверг Поганкина в полнейшее смятение.

Миг висела тишина, но тут торгового человека разобрало:

— Господарь, я же говорю, сговориться мы можем. Договориться. Чтобы воеводы нас не давили, а мы — то ответим чем можем. Нас же швед хотел под себя… — Он сбился, хлопнул глазами.

— Вот, пока верно мыслишь, продолжай.

— Да что там. — Поганкин махнул рукой. — Мы — то поверили Плещееву проклятому. Он с Лисовским сговорился и с Просовецким поначалу. Обещали защитить нас все они. Прикрыть ото всех и стать городом,как немцы, как в Ганзе. Совет, стало быть, торговля, ну и силы, чтобы порядок был. Смута — то всем нам уже вооон где. — Гонец провел рукой по горлу. — Вот здесь.

Перевел дыхание, судорожно продолжил:

Мы — то люди торговые, мы цену сбить, прибыток получить. А он человек служилый, боярин, вроде как из тушинцев. Как и все кто во главе, кто воеводами был в городе и окрест по земле. Любы они казались нам, потому что могли мы с ними дела иметь и торгом заниматься. Нам же торг самое важное. Дело — то не ваше, не боярское, не царское, не военное. Тут купил, там продал, привез, создал, продал, сложные дела.

— Так. — Подбодрил я его. — Дальше давай к сути. Что Плещеев?

— Государь московский, а Смута эта вся, она же нам поперек горла, нам твердая власть нужна, крепкий тыл. И чтобы хлеб шел с юга, и чтобы войско было на случай, если какая иноземная зараза…

— Так вы же сами со шведами. — Усмехнулся, смотря ему в глаза. — А еще вместо крепкой руки и власти, что? Право. Немецкое. Ишь, удумали.

— Ей богу. — Поганкин перекрестился. — Ей богу не ведал никто, что этот черт со шведами якшался. Догадывались может. Но это же. А как доказать. — Вздохнул, продолжил изливать свой поток. Видимо привык он так цены сбивать. — Этот черт Плещеев, вчера на торге божился, что знали — то всего ничего людей. Сам обо всем поведал нам. И план свой раскрыл.

План значит, ну-ну. Под шведа лечь по весне. Такой себе план со всех сторон. Ни Плещеев и крепкий Псков иноземцам и иноверцам не нужны.

— Луговской, дьяк. — Продолжал Поганкин. — Как раз все это и раскрыл, и под иноземца идти не захотел. Добрый он человек, христолюбивый, только все же тушинец, а не псковичанин. Понял что Пскову от шведа добра не будет, а наемники, Лисовский как основной из них, как только платить перестанут, сразу против нас и повернется. А у нас уже войско потрепется о Новгород, и у него о нас. Разорять нас этот черт будет, ну а самим шведам только и придется взять нас под свое крыло. А мы не хотим! Не хотим мы!

— Отчего же?

— Да что же мы… — Поганкин перекрестился. — От веры православной отойдем что ли, государь! Нет!

— А от Москвы значит хотите?

Словесный поток, исторгаемый купцом, иссяк. Он захлопал глазами. Явно понимал, что договаривается он в тяжелых условиях. Но упускать своего не хотел.

— Мы нет! Мы право только. — Выдал он, замотав головой. — Право хотим, просим тебя, государь. А остальное. Прости нас, дураков. Смута, государь. Все она. Поэтому и… Вот так, поэтому.

Он как-то неуклюже завалился на колени. А я этого не любил. К тому же здесь как-то это вообще казалось неуместным. Начали мы за одно, а тут, только бы я с ними сговорился и что-то по типу Магдебургского права ввел. Так-то в целом толково, но только в отдельных его вопросах, насколько я все это понимал. С Григорием посоветоваться бы. Да и спешить в таких вопросах не стоит. Прецедент может быть будет положительный, а может и наоборот. Взвесить, разобрать, обсудить, поговорить.

Как раз Земский Собор скоро, там и можно.

— Значит так. — Уставился я на Поганкина, замершего внизу и склонившего голову. — Мне до ваших торговых дел пока дела нет. Пока Смута, пока врагов окрест масса! Это важно, и это раз. За зиму, как в порядок все приведем, пришлю к вам человека. Он все проверит, обсудите. Если что с ним случится, если вред какой, то пеняйте на себя.

Поганкин закивал, выдавил с трудом:

— А как же сенат, Рес-публиция? Вече, то есть.

— Побойтесь бога. Вы русские люди или кто? Хотите Рес-публицию вашу и дальше кормить, получите шведов у стен и немцев из Ганзы, и поляков Ходкевича весной. Кто-то точно придет, а может и все.

— Иисус, Мария. — Купец перекрестился.

— Но! — Я улыбнулся. — То что вы задумали… — Сделал многозначительную паузу. — У вас — то хоть знамя этой Рес-публиции имеется?

— А как же. Имеется, государь…– Купец снова дрогнул, икнул, замолк.

— Да не бойся ты. Много?

— Полотен тридцать будет, может больше даже. Мы же первым делом их и сделали, это же самое простое.

И это отлично.

— Слово мое такое… — Начал я, но тут к нам подбежал еще один спешившийся вестовой.

— Государь! Государь мой, еще гонцы из Пскова. — Выкрикнул он, косясь на Поганкина.

В целом я этого и ожидал. Сейчас будет сущий спектакль.

Из Пскова еще кто-то. Чудно. Ох и чудно у них там все в этой Рес-публиции.

— Кто? — Задал я главный вопрос.

— Казаки, от Просовецкого говорят. Наши их давно вели, вот примчались. Злые. — Удивленно проговорил вестовой. — Как прознали от наших, что еще какие-то гонцы тут у нас уже есть, насторожились.

И я их понимал. Они — то думали, что самые первые. А вышло — то иначе.

— Проси. — Кивнул я, а сам уставился на купца Поганкина. Тот явно нервничал.

— Выходит купечество само по себе, а казаки и служилые люди, как? Отдельно.

— Меня… — Он икнул от напряжения, лицо пошло пятнами. А охрана, те двое что прибыли с ним, заозирались и подобрались. — Меня вече послало. Вече выше всех. С кем там… С кем там они сговаривались, не ведаю.

Врал он, как дышал.

Я тут же распорядился усилить охрану. Негоже, еще какой конфликт произойдет. Казаки против этого торговца в драку полезут. Мало ли.

— Ты не волнуйся, посланец торговый. Сейчас еще людей выслушаем и порешаем все.

— Да я — то что? Я от Пскова, а это. Казаки. Они разве… — Он осекся, нервно икнул.

— Вот и поглядим.

Несмотря на прохладное и ветреное утро, и уже говорившую о приближении осени погоду, в плане переговоров, событий и политических интриг, денек предвещал выдаться жарким. Самое главное, самый основной приказ, который я выдал своим дозорным, которых разослал далеко, смотреть в оба и отслеживать, не выдвинется ли к нам войско из Пскова или новгородцы из Порхова. Сейчас мое воинство стояло недалеко от берегов реки Череха, и в случае минимальной угрозы, могло начать отходить на юг по ее берегу. А там уже можно и к Великим Лукам идти, слать туда гонцов. Все же не ясно что там происходит. Мой скорый марш выдался весьма интересным и результативным, но те цели, что ставились изначально, не были достигнуты. Зато ситуация в корне изменилась, и этим я хотел пользоваться либо прямо сейчас, сыграв на распрях, либо чуть позднее, заручившись силой основной рати. Все же полтысячи человек, хоть и верных, отлично снаряженных, не так и много в случае плотного боя.

А бой мог случиться.

Что Псков, что новгородское войско могли решить, что царь им не особо нужен. Или, что меня можно попробовать пленить, проверить на прочность и устроить прочую пакость.

— Государь, прибыли, велишь приглашать? — Вывел меня из раздумий боец из сотни Якова.

— Да. — Я махнул рукой.

На полянке близ дороги стало людно. Усиленная охрана, трое псковских людей, представляющих купечество, и теперь еще четверо казаков. Лица их были злые, настороженные. По сторонам оглядывались. Завидев Поганкина, все четверо аж перекосились. Явно им не по душе было то, что он тут оказался первым. Да и в принципе, оказался.

— Падаль торговая. — Процедил негромко один из них, предводитель явно, поскольку шел впереди, а еще трое сопровождали его.

Казаки выглядели не очень-то колоритно. Тот самый лидер одет был достаточно богато, но далеко не роскошно. Обычный добрый воин с Поля. Без доспеха железного, в кафтане добром, при сабле, кинжале. Прочее оружие, которое, я был в этом уверен, имелось, осталось на лошадях. Остальные трое потрепанные, настороженные, насупленные и явно раздраженные.

Подошли, зло бросая взгляды на людей Поганкина. Поклонились мне в землю. Это удивило.

— Здравствуй, государь. Здравствуй, Игорь Васильевич. Мы к тебе со словами от нашего атамана, Просовецкого Андрея Захаровича. Послы мы. С миром и добром. С дарами, хоть и не богатыми, твоего высокого места, конечно, не достойными, но прости нас, простых казаков, чем богаты мы, чем надумали кругом, тем и отдариться решили. И слова наши, как сказал атаман… — Говоривший улыбнулся криво. — Могут дороже любых даров тебе стать.

Сказать что я был удивлен,значит ничего не сказать. Такой заход, такое обращение. И, что самое главное, я смотрел на них и понимал, они же говорят правду. От всего сердца. Верят в сказанные слова. И пришли действительно с добром, а вот Поганкин их просто выбешивает своим наличием, вводит в состояние этакой холодной ярости.

— Говорите, коли пришли. Рад вам. Казакам я всегда рад. Люди с Поля верны мне. — Улыбнулся им.

Повисла тишина.

— Государь. — С тяжелым вздохом, вновь покосившись на Поганкина, проговорил посол казацкий. — Вели этих троих убрать. Не для их ушей наши речи. Само то, что они здесь, уже заговор, ложь, обман и воровство. Если прознает атаман о том, то. — Говорить гонец стал сильно громче. — Как бы зла какого не вышло! Как бы не пожгли казаки Псков из-за глупости торговой.

— Отчего же? Поясни? — Спросил я показывая свою включенность и интерес к проблеме.

— Торгаши пускай копейки и рубли считают, а переговоры вести о судьбах пристало людям, кто саблю в руках держать умеет.

— Много на себя берешь! Казак! — Выкрикнул пошедший пятнами от злобы Поганкин. — Рука его пала на рукоять сабли. — Ты не из Пскова! Ты уйдешь, а нам тут жить! Вы! Пришлые!

— Ах ты… — Скрипнул зубами казацкий посланник. Но сдержался. — Прости, государь. Сам видишь, разговор при них не пойдет. Слишком разные мы, слишком много злости, и этот Поганкин, он же со своей торговой силой, с кругом их. Сенатом этим, они же шведам все поклонились.

— Брешешь гад! — Взревел торгаш. — Это вы на их деньги новгородцев воевали!

— Тихо! — Резко выдал я. Не хватало, чтобы здесь и сейчас они схватились за оружие. А до этого был буквально один маленький шажок. — Фрол Петрович. Тебя я выслушал. Но оказалось, что не всю правду ты мне сказал, не обо всем и не от всего Пскова.

— Государь… — Почти что простонал торговец. — За нами почти весь Псков, все торговцы, а за ними…

— За нами тысяча казацкая, что вас от пожара спасала. И от дури в головах ваших хоронит.

— Так вы… Вы… — Задохнулся от такой наглости Поганкин.

— Тихо. Выслушаю казаков, потом вас приглашу. — Взмахнул я рукой.

Распорядился, чтобы Поганкина и двоих его людей проводили, накормили, напоили, только подальше отсюда. А чуть позднее и их услышу.

— Ну что, говори казак, с чем пришли. — Наконец-то я обратился к гонцу.

— Мой атаман слышал про тебя многое. Слышал, что сам ты из Поля пришел, там силу набрал. Хотя и московит. И в Моске родился и Мстиславскому служил.

— Есть в этом правда. — Спокойно ответил я.

Казак поклонился уважительно.

— Мой атаман служил Деметриусу. Мой атаман и мы все люди служилые, опытные, многое повидали. В Тушино стояли и приказы тамошних бояр выполяли, как могли, честно.

— В этом и есть вопрос. — Качнул я головой. — Лисовский над вами стоял, а он. Он христоненавистник, отступник, богоухльник и сущий упырь.

Казак вздохнул, перекрестился.

— Атаман знал, что скажешь ты так. Лисовский, тяжкое бремя, тяжкий наш грех. Мы казаки, люди православные. Мы люди простые. Церквей в Поле нет, батюшек мало. Славим имя Господа, как умеем, государь наш. Но не наша в том вина. И не наша вина в том, что воеводой над нами Лисовского назначили. — Он перевел дыхание. — Его грех, не наш грех. А война, она не мать родная. Воевать, это не хлеб сеять. Кровь, пот, боль. Собратьев мы теряли и чужих братьев убивали. Но. Видим ты мир на землю несешь. — Он еще раз низко поклонился. — Порядок и Смуте конец. А раз так, то пора нам возвращаться к себе на Дон. И мы пришил просить у тебя дозволения пройти к Воронежу и уйти в Поле.

— Зимой? — Меня удивило то, что казаки решили идти под осень. Что ждало их в бескрайних степях? Откуда у них пропитание? Награбить успели?

— Государь. Нас тысяча. — Вновь поклонился гонец. — В Пскове остаться, это кровью его землю залить. Уже сейчас, сам все видишь, не можем мы с торгашами рядом жить. Изведут они нас. Потравят, а мы их порежем. В Новгород идти, мы с ними недавно резали друг друга. Тоже убьют, или мы их или они нас. Кровью умоемся. Зло творить будем. К ляхам. — Он перекрестился. — Храни господь нас от такой участи. Видели мы в Тушино ляхов. И, скажу честно, это были не самые худшие ляхи из тех, кого мы видели в жизни. Но лях казаку не друг, не брат, а так. Черти они все, чуть лучше, чуть хуже, сущие черти. И земля их чертова. — Он зло сплюнул и растер ногой. Поклонился. — Прости государь за слова богохульные. А тут. На земле остаться, так то земля твоя. Нам, чтобы жить, ее воевать придется, а ты царь. Мы такого не желаем.

— Вот как. — С каждым словом я был все более и более удивлен. — Пропустить вас, значит?

— Иного не просим. А взамен. — Он повел головой, смотря не слушает ли Поганкин, но его люди уже ушли. — Псков тебе передадим. Нас тысяча. У нас опыт и мы как один, слажены давно. Дворян и бояр меньше, ополчение из купцов бестолковое. Работают все порознь. Да и многие кровь лить за эту их дурную Рес-публицию не хотят. Сдадим и уйдем.

Хм. В словах его я не видел лжи. Не планировал он, да скорее всего и Просовецкий заманить меня во Псков и порешить там. Действительно думал передать город. А дальше уходить.

— Хм. Предложение дельное. Интересное. А взамен, я вас пропущу?

— Да. Грамоты верительные, чтобы нам зла не чинил никто. И мы на Дон уйдем.

Повисла тишина, я погладил подбородок.

— А что если мне служить?

Гонец перекрестился, поклонился.

— Атаман Просовецкий такой вопрос предвидел. Просил узнать, а как мы верить друг другу будем? Мы же за Лисовского стояли, в Тушино за вора были. А ты, царь. Пройти по земле твоей, то одно, а в полки встать, иное дело.

— Мне бы с атаманом твоим поговорить. — Я усмехнулся. — Псков, великий дар. За него я вас на Дон пущу. Только вот погибните вы все там.

— Отчего же? — Насторожился он.

— Весной татары на нас пойдут. Уверен я. Туда уже людей послал. В Ельце и на черте. И в Северских землях уже мои люди собирают силу. — Смотрел ему прямо в глаза. — И если вы за Воронеж, южнее уйдете. То татарин вас побьет, а потом к нам пойдет. Чершенский многих людей с Дона за мной повел. Дон ослаб. Сил казацких там мало. Если уйдете, смерть вас всех там ждет.

Повисла тишина.

Казак, который только что говорил, переглянулся с остальными, а я продолжал.

— Вашего Просовецкого я не знаю. Не любо мне то, что за Лисовского стоял он. Слова ваши про него я услышал. Но то слова. — Говорил я спокойно и четко, смотрел то на одного, то на другого. — Однако. Жизни ваши мне дороги. Не хочу я, чтобы люди русские просто так гибли. В полон уходили. Мы православные. С нами бог и нам вместе держаться стоит. А вот понимает это ваш атаман или нет. То не знаю. И с ним говорить хочу, один на один. И если надо, его бить, а вас от татар сберечь. Поэтому не хочу я вас на Дон пускать. Лучше в свои ряды брать и на Воронеж. Там сила собирается.

Гонец вздохнул тяжело, огладил усы длинные, задумался крепко.

Я давно не был так рад видеть гонцов и вестовых, как этого утомленного и пропыленного, а также пропахшего своим и конским потом, парня. Невысокого, как и все, кто служил на срочных сообщениях. Отчего такими они были? Все просто. Им не нужно идти в бой, им нужна скорость. Лишний килограмм веса, дополнительная нагрузка на скакуна. Как и жокеи в более привычное для меня время, как и гонцы вестовые, которых я отбирал, да и не только я, но и прочие воеводы и полковники, были преимущественно молодыми, щуплыми, худыми.

— Здравствуй, государь мой! Срочные вести! Шлет Репнин Александр Андреевич слово свое.

— Говори, не томи, собрат мой. — Поторопил я.

— Великие Луки пять дней как сдались. Как весть о пленении упыря Лисовского дошла до них, так ляхов похватали. Верхушку на стенах повесили, город сдали. Ниц пали князю, молили о прощении за глупость свою и неверие.

— Небось говорили, что околдовал их и запугал. Так?

— Все так, государь.

— Где войско?

— Идет ко Пскову через болота. В Холме малая рать, что ты еще оставил. В Великих Луках тоже людей оставили, тылы охранять, мало ли чего удумают эти переметные люди. Малая часть, полтысячи, идут по дороге через приграничные с Ливонией земли. А основное войско к Порхову движется. Дорога там… — Он перекрестился, кашлянул, сморщился, всем видом показывая недовольство. — Плохая дорога. На западе — то получше, только там города крепкие. Воевода Репнин совет держал и решил не рисковать. Лучше через болота медленнее, чем застрять где-то под Островом, не дойдя до Пскова, или еще под какой крепостью, коих там на пути прилично.

— Толково. Где они сейчас? Сколько еще до Порхова?

Новость была радостная. Я понимал, что теперь давить на Псков и решать задачу, которая следовала дальше за усмирением Рес-публиции, становится проще и быстрее. Молодец князь, все четко сделал. Краткую дорогу выбрал. Хотя, если бы пошел на запад, ошибки бы тоже не было, но там возникла бы иная проблема. Как выдать нас за псковичей. Сейчас-то попроще будет.

— До Бежаниц дошло войско точно. — Поклонился вновь вестовой. — Сам не видел, я — то раньше ушел, но судя по дням и тому, что там ему никто помешать — то не мог, точно дошло. А от них досюда. Ну… — Он задумался. — Конница дня за два дойдет. Она быстрее пошла, воевода ее сам возглавил. Сказал, это я на совете сам слышал, что царя выручать надо, что быстрее идти надо. А пехотой подпирать с обозом.

— Сколько дней?

— Два, может три дня и будет здесь воевода. А пехоте подольше. Дней пять, может шесть. Путь очень плохой.

— Досюда или до Порхова.

— Думаю досюда, государь. До Порхова так точно.

— Что местные? Когда ты шел, как они?

— Да как. — Он пожал плечами. — Не останавливали. Я же несся, летел. Три коня и я. Летел как мог. Два дня, и ночами помаленьку. Не мешал никто. Да и людей служилых в селениях нет считай. Оружных никого я не видал.

Ага, отметил я, видимо псковичи собрали всех кого могли для противостояния мне, и собирались идти на Великие Луки от Пскова, только не срослось судя по всему. Да и кого-то видимо прибрал Лисовский.

— Так а ты же от Порхова шел, там что новгородцы?

— Я — то да. Вышел вчера к ночи. — Поклонился вестовой. — Все так, государь мой. Пришел, перехватили меня. — Он шмыгнул носом, утер его рукавом по простому. — Прости, государь, сплоховал. Несся, кони устали уже. Ночь, темно. А я привык что не нужен никому. А тут разъезд. Ну и не ушел от них. Попробовал, но вижу никак, и на господа Бога положась, говорить решил.

— И как поговорил? — Судя по тому, что гонец был жив здоров, неплохо все вышло, но хотелось бы подробнее. — Давай в деталях.

— Да как, государь. С божией помощью. Они как узнали что я от войска царского, расспрашивать стали. Повели меня в город. Я пытался как-то уйти, но не дали…

Я слушал его слова. В общих чертах сложилась из них вполне логичная картина. Вестового схватили аккуратно, не чиня зла, сопроводили к воеводам. Допросили. Руководил расспросом никто иной, как Василий Иванович Бутурлин. Присутствовали Петр Никитич Шереметев и Иван Лупандин. Последний, по мнению гонца, угрюмый был и молчал больше. Оно и понятно, тут такие люди прибыли знатные, его задвинули назад.

Как итог, расспросили моего гонца что и куда, какие сведения везет. Где войско и как оно настроено, чего хотят, чего он сам везет, и какие слова передать должен.

— Очень зло поначалу спрашивали. Я… — Он опять шмыгнул носом. — Я малость струхнул, государь. Подумал все. Весть не довезу, тут меня на кол и посадят. Но. Даже плетью не били. Так, только зыркали зло поначалу.

— Про Лисовского спрашивали?

— Да. И это стало камнем преткновения, государь мой.

— Это как? — Не понял я фразы.

— До него прямо все, сердце — то мое в пятки, думал вот-вот и конец мне. Выспросят, и тут же голову отсекут, или каленым железом пытать начнут, чего не договорил. Так же каждый все расскажет. А тут, про Лисовского стали выспрашивать.

— А ты?

— А я как есть и сказал. Холм государь наш взял, капище сжег, Лисовский в плену у нас без руки, на поправку идет, и допрашивать, пытать его будем, чтобы вызнать про всех его помощников. Кто за него был, того к ответу царь, ты Игорь Васильевич, и привлечет.

Это он, конечно, толково придумал. План у меня такой имелся. Но понимал, что после раны он особо ничего толком не сказал бы. Сознание от боли помутилось. Да и не факт, что как поправится, чего толкового скажет еще. Уж больно голова его от всей этой мистики не в себе была.

А парень тем временем продолжал.

Получалось по его словам, что как только он максимально негативно выдал сведения про Лисовского, то смягчились новгородцы. Дальше стали расспрашивать что да как. Каков человек я, что говорю, что делаю, какую политику веду. Как с людьми обращаюсь и что за сила за мной.

— Ну. Государь. Я — то как есть все рассказал. Многое. Кое что, конечно, утаил. Зачем им знать про юг, про то, что Трубецкой туда ушел. Я про Смоленск рассказал, про поход через пограничье и польские земли. Про плен Жигмонта тоже, и про то, что Шуйский… Про то как он все это… В общем, про Москву и что там было. — Говорить ему было нелегко, путался вестовой маленько. А я слушал это все и понимал, что парень мог наплести чего-то своего. Говорить надо с гонцами самому.

Потратил еще пару минут, уточнил о ситуации. Были ли какие-то письма, шла ли переписка с Москвой? Какие последние вести?

Получив ответ вполне рутинный, отпустил человека отдыхать, а сам потребовал привести еще одну порцию гостей из Пскова. Очередное посольство. И прямо вместе с ними еще и новгородцев. Ну и всю ту же усиленную охрану держал. Казаки уехали, а купцов показывать псковичам и новгородцам я не хотел. Почему? Они знали про казаков, это раз. Они могли сболтнуть чего-то не нужного, это два.

Время пошло.

Москва. Кремль. Церковь ризоположения Божией Матери.

Было темно. Пахло ладаном. В полумраке молельного помещения одной лампадки было слишком мало. Но двоим, замершим здесь, казалось они смотрят во все глаза, следят. И не важно, что тут в паре метров почти не разобрать что и кто, иконы видят.

— Сшпасибо, чжшто присшжла. — Марина говорило тихо и осторожно. Словно боялась спугнуть свою гостью.

— Если бы я знала кто здесь меня ждет. — Ответ был явно злой и негодующий. — Я бы подумала получше.

Марина Мнишек и Мария Петровна Буйносова-Ростовская замерли друг против друга в этом маленьком пространстве. Одна пришла сюда по доброй воле, сама просила помочь патриарха в организации встречи, а вторая явно была готова развернуться и уйти.

— Как твоя малысшжка? — Начала Мнишек.

— Не упоминай ее, распутная ты девка. — Процедила бывшая царица. — Зачем я здесь? Ты подговорила…

— Всше сжшложшнее. Я не враг тебе.

— Скажи еще что друг. Дева Мария, Иисус Христос. — Силуэт Марии Петровны дрогнул. — Перед вашими ликами, простите слова мои. Но…

— Я понимаю.

— Что ты понимаешь, шляхтянка? — Тихо проговорила бывшая царица. — Что? Ты, которая вышла замуж за колдуна. Ты, которая потом сказала, что он чудом спасся? Ты, живущая с…

— Ты высшла за Васшжилия по любви? — Спокойно ответила Мнишек. Она понимала негодование этой юной русской женщины. И на удивление, даже признавала его. Она же пыталась замолить все эти грехи, осознать их, не забыть, а принять, искупить, пережить. Идти дальше более верным, праведным путем. Его-то она сейчас и пыталась проложить. Упертая бывшая царица же вполне имела право на такие речи. Но она должна стать союзницей шляхтянки. И будет.

В комнатке было тихо. Подрагивал огонек свечи. Ответить на вопрос Мнишек супруге Шуйского было особо нечем.

— Я не навясживаюсь к тебе в друзшья. Я понимаю, чжто ты исшпытываешь ко мне. Поверь.

— Так зачем я здесь? — Вопрос прозвучал холодно, по деловому.

— Мы сженщины. У тебя есшть дитя, а я надеюсшь принесшти в мир его для сшвоего сшуженого. — Она сделала короткую паузу, оценивая, скажет ли что-то бывшая царица или нет. Та молчала и Мнишек продолжила. — Уверена, ты хочшесжш зшасщжетить ее. И я хочшу.

— Говори. — Процедила собеседница. Но в этом злобно высказанном слове чувствовались нотки интереса и страха.

— К патриарху приходил Воротыншсшжкий. Отжец насшторошжен. Этот княжзь чшто-то зшатевает. Я сшлысшала недоброе о Григории Неусштуповичже. Я просшто хочшу тебя прешдосштеречшь.

— Предостерегла. Что дальше? Шляхтянка.

— Дальшже. Я надеюсшь, что ты поговорисшь с Франсшжуа. — Повисла тишина. Мнишек специально выдержала паузу, но ответа на этот заход от бывшей царицы не было, и тогда шляхтянка добавила. — И сшо сшвоим братом. Сжкажесшь ему, чштобы он не лез в эти темные дела. В Мосшжкве нусжен покой. Он нусжен и тебе и мне и Игорю и Гермогену. Так.

Секунда, вторая, время шло медленно, тягуче.

— Не хочу признавать это, но ты права в одном. Москве нужна тишина. И мне, и всем кто устал от Смуты. Но. Воротынский. Вряд ли он здесь играет роль.

В ее словах шляхтянка услышала нарастающий страх. И, скорее всего, эта бывшая царица подозревала кого-то иного. Она тоже имеет некоторый вес, у нее есть глаза и уши. А у Мнишек нет ничего, кроме ее личного навыка и умения играть. А так же колоссального опыта пребывания в Тушино, где постоянно кто-то против кого-то строил козни, заговоры, и пытался подставить.

— Почему ты, шляхтянка? — Задала ожидаемый вопрос Мария.

— Гермоген ржешил, что я в этом хоросшжа. — Ее силуэт дрогнул, она повела плечами. — А у тшебя есшть люди, глазша и усши.

— Почему не сам патриарх?

— Он сштар. Но сшамое главное, он опасшается осшибиться. Навет на князшь, боярина. Это очшень сшильное обвинение.

— Я тебя поняла. — Послышался ответ бывшей царицы. Холодный, колкий, но это была уже победа.

— Я понимаю, чшто я для тебя, для всшех васш падсшжая. — Проговорила Мнишек напоследок. — Есшжли чшто-то усшнаесшь, мосжешь говорить не сшо мной, а просшить милосшти патриарха.

Мария не ответила. Послышался звук стелящегося по полу подола платья. Бывшая царица вышла. А Марина вздохнув, отпраздновала про себя одну малую победу. Еще один повод для того, чтобы сделать все необходимое, для противостояния бунту и заговору, это обелить себя в глазах москвичей и приближенных к трону людей. Как не пыталась она заявить, мне все равно на их мнение, на их взгляды. Все же для безопасности ее и ее будущего, было важно заручиться хоть и не дружескими, но взаимовыгодными партнерскими отношениями с важными в Москве людьми.

Я ждал две делегации.

Мне надо провести трехсторонние переговоры так, чтобы выиграть из всех них больше остальных, замирить два крупных города и понять, что тут происходило окончательно и бесповоротно. А так же поставить точку во всем конфликте нашем внутреннем на севере и вывернуть его вне.

Вне? Так, чтобы Шведы и Ходкевич в Ливонии, да и вообще иноземцы, кровью умылись и поняли, к нам ходить не надо. Так это сделать, чтобы помочь Сапеге в его борьбе, но не слишком сильно. Не сделать из воюющего в Ливонии военачальника Речи Посполитой жертву и мученика. Героя, который хоть и погибнет, но поднимет на войну тысячи других.

Нет, такой исход мне не нужен.

А время есть. Да, уже скоро сентябрь и одиннадцатый год семнадцатого века. По моему летоисчислению, конечно, а не по местному. Но до холодов еще есть месяц, может дней сорок. До покрова, что в октябре. И за это время нужно решить одну хитрую задачу руками и под знаменами Рес-публиции. После чего Рес-публиция сделает свое дело и Рес-публиция сможет уйти в глубину веков и полное забытье.

Пара минут, и передо мной на все той же поляне появилось две группы людей. Псковичи и новгородцы. По четверо. И те и другие буравили взглядами друг друга с явной неприязнью.

Поговорим.

Москва. Кремль. И по пути в Земляной город.

Франсуа де Рекмонт не медлил. Он взял с собой пару толковых людей. Недолго думал, послал вестового к Афанасию Крюкову, человеку, которому мог доверять почти что как себе. Недаром ему Сигизмунда поручили охранять. А это дело очень и очень важное.

В бумаге содержался краткий пересказ разговоров. С собой он дворянина не звал, а лишь писал о том, куда и с какой целью отправился, чтобы в случае чего было понятно что в Москве происходит.

Ждать было некогда. Шереметев угрюмо смотрел на сборы и жалел, что не может пойти сам, сетовал на руку.

В какой-то момент, когда уже все четверо, француз, два его человека и проводник Савка были готовы, Франсуа прикинул, а не засада ли это? Посмотрел на Федора Ивановича. Задумался. Тот же решил что француз чего-то ждет, благословил его, перекрестил. В очередной раз сказал, что жаль сам не может.

Послать туда стрельцов? Или дворянский отряд? А будет ли толк? И не опередят ли их иные люди. Да и на кой черт этот казак кому-то сдался? Что он может про Игоря такого рассказать? В колдовстве обвинить? Кто ему поверит? А вот вытащить Франсуа из кремля, казалось бы идея толковая. Кому верить? Эти русские слишком много думают о власти, о дележе ее. Бояре особенно. Хотя и считают себя христолюбивыми. Но с властью у них несколько иные отношения. И любой такой бунт они определяют как богоугодное дело, проверку становления богом царя. Мол мы попытались, вышло, значит с червоточиной был государь, а не вышло. Только веру в него укрепили.

Глупо?

С какой-то стороны да.

Франсуа задумался о том, стоит ли рисковать. Пока возились, послал еще и к Григорию вестового, только неприметно. Наказал сообщить и рассказать все как есть. И наконец-то выступили. Шереметев в палатах остался, сказал, что тут ждать будет. Домой даже ехать передумал. Это тоже выглядело как-то странно. Но француз был уверен в своем мастерстве. Поглядывал только на Саву. Этот малый не походил на того, кто хотел завести в засаду. Но обычно они и не похожи.

— Слушай, а на кой черт нам этот казак? Чего ты его искал?

Парень дернулся, уставился на Франсуа.

— О. А ты по нашему — то как лопочешь. — Аж крякнул, добавил быстро. — Прощение прошу, твоя милость. Я это. От удивления я.

— Расскажи, пока едем.

Они выдвинулись из кремля конными на торг, шли неспешно. Но собирали взгляды людей, потому что не так уж и много кто конно по Москве ходил, да и сам француз выглядел здесь белой вороной. Платье свое менять он не хотел. Хоть и поизносилось оно прилично, но от моды привычной не отступался. От этого пол столицы знало Француза не в лицо, а по одежде. А раз едет куда-то такой человек, то что-то затевается. Может учить кого? Может в Сокольничью слободу? Вроде по пути. Или в какую стрелецкую.

Люди за спинами ехавших перешептывались.

А сам Франсуа в целом на это-то и рассчитывал. Идея была в том, чтобы как можно заметнее добраться до места, и там уже по ситуации разобраться. Какая засада, если за тобой толпа москвичей едет?

Савка из Толстовых, пока француз смотрел по сторонам, помялся, но все же заговорил.

— Да тут дело какое. Третьего дня услышал я на торге, что выспрашивают про некоего казака. Корелу. Имя — то странное, особенно для того, кто с Поля пришел. Ну, я чуть по чуть разузнать. Я же у господина и глаза и уши. Пол Москвы меня знает, а еще половина слыхала. Ну и я, соответственно, так точно.

— Что за казак?

— Торопишь. — Хмыкнул Сава. — Казак оказался… Интересным. Поспрашивал я и вышло, что с Мстиславским дело имел.

Да мало ли кто с кем и как имел дело? Франсуа подметил, что небольшая толпа преследовала их по пятам. Человек тридцать людей заинтересованных неспешно двигались вслед. Торг как никак сыграл свою роль. А к этому отряду присоединялись все новые и новые, выспрашивали, получали ответ, и постепенно группа увеличивалась. Пара стрельцов там были, какие-то мастеровые, заезжие люди, московиты. Да мало ли кто, всех и каждого, каждой твари по паре.

— И что казак? Ну Мстиславский,князь, да мало ли кто у него на службе был?

— Кхм… Я — то вот так тоже подумал. Но решил поспрашать еще. Я — то знаю, где такие как он обретаются?

— Это какие?

Сава закатил глаза. Мол, ох уж эти иноземцы. Ничего не понимают.

— Мягко говоря, казак не в себе. А в бочонке. Прямо на дне донном. Нашел я его, в общем. Поговорил.

— Поговорил? — Выпалил Франсуа.

— Ты не кричи. Твоя милость, не надо. — По сторонам заозирался Сава. — За нами и так вон, идут. А может и не надо было бы.

— Это на всякий случай. — Хмыкнул Франсуа.

— Не веришь? Это верно, я бы тоже не поверил. — Хмыкнул Сава.

— Так что там с казаком?

— Ищут его не просто так. Он учил Игоря. Говорит так. И бумага у него есть. А сам он. Известный колдун.

Франсуа замолчал. Вскинул бровь.

— Чего?

— Да там. Ну ты пойми, француз. Если кому надо этого казака… А потом на Земском Соборе его явит.

— Как, если он, как ты говоришь, на дне? Кто поверит ему?

Сава вздохнул.

— Кому надо, поверят. Уж поверь мне. А рожу его многие знают. Он тут обретается уже пару лет. — Служилый человек задумался. — А может и больше. И наветов будет. Неприятно в общем.

— И только ты о нем знаешь.

— Нет. Конечно нет. Но я — то думаю, первый я.

С этими словами они проехали ворота Китай-города и Франсуа подметил, что один стрелец о чем-то сразу зашептался с другим, косясь на них. А толпа за спинами мало помалу множилась. И теперь было не ясно. То ли хорошо, то ли не очень. Являть этого Корелу всему миру, или лучше похоронить его там.

Москва. Где-то в Земляном городе близ Трубы

Франсуа все это тоже очень не нравилось. Очень!

Но судя по поведению напарника, если это и была засада, то попали они в нее всеми вместе, а не этот хитрый московит завел его и его людей в пекло.

— Идем! — Выкрикнул француз, выхватывая шпагу из ножен. — Идем с нами. Там по твою душу злые люди пришли.

— Я живым не дамся. — Процедил Корела, качнулся, схватил со стола увесистую деревянную долбленку, не то чарку, не то кружку. Глазами он искал что-то более подходящее для драки. Оглоблю может. Вероятно он подхватил бы лавку, но они были далеко, а та на которой сидел до этого сам казак, занималась еще одним человеком и вставать он явно не спешил.

— Пшел! — Казака наличие седока не остановило. Отбросил чарку и все же подхватил лавку. Сидевший на ней завалился с бранью.

Вообще, как это часто бывало, голь перекатная, местные забулдыги, услышав звуки драки, подтянулись. Они точно пойдут смотреть. Ведь во время стычки могут остаться какие-то трофеи. Даже на пуговицу можно сменять что-то съестное. Но действовать они собирались осторожно, не подставляться. Это не их драка.

На улице зазвенела сталь.

О как. Мысли в голове Франсуа сновали быстро. Если идет рубка, то значит это не голь налетела. Служилые какие-то. Значит и правда Корелу искали.

— Вперед! Спину прикрывай. — Выдал мастер фехтования Саве, но решил все же держаться так, чтобы тот не смог его пырнуть в спину. Вроде бы не похоже что предал, сам не понимает что творится, но кто его знает.

Помереть в таком месте французу совершенно не хотелось.

Но раз на улице им противостоят воины, то можно работать гораздо увереннее. С ними он знал что делать, а вот с толпой одуревших от голода и бедности людей, признаться, нет. Там шпага, как правило, не помогает.

Франсуа высунулся на свет первым. Осмотрелся и понял, что несколько всадников подступило к заведению с двух сторон улицы. И это для них было плохим решением. Тесно, очень тесно. Самые первые спешились, накинулись на сопровождение, тех двоих бойцов, взятых с собой. Пистолет одного дымился, раненый из него, валялся и орал что есть мочи, прижимая рукой окровавленный бок. Еще трое наседали. Четыре лошади не давали подобраться остальным. А их было четверо, по двое с каждой стороны.

Не прорваться. Враг совершил ошибку, придя конными. Да и они тоже, думали что так быстрее будет унести ноги. Но в трущобах улочки очень узкие. Здесь хоть и было чуть пошире, рядом с питейным заведением, но коней в этом районе отродясь никто не держал. И даже не думал как-то под них организовывать проход.

Тесно, дьявол, как же тесно.

— Кой черт вам надо? — Орал один из оставленных прикрывать тыл. — Валите прочь! Мы царевы люди.

— Нет у нас царя! — С явным акцентом отвечали ему теснящие двое. Лица круглые, глаза узкие. Татары, что ли? Франсуа еще не привык разбирать русских по их одеждам. Уж больно пестро все было, да и многие здесь носили трофейное.

Недолго думая, он вытащил пистолет и пальнул в одного, того что целился из лука с коня, через головы своих сотоварищей. Пороховой дым заполнил узкое пространство. Повезло. Попал в голову, и та взорвалась, словно спелая тыква. Лошадь встала на дыбы, лягнула соседнюю. Та тоже взъярилась. Начался хаос и давка. Француз быстро оценил ситуацию понял нет, тут прорываться дело опасное, слишком тесно. Кони буянят. Глянул по сторонам, на стены дома.

Дьявол, окон же нет. Как уйти?

— Есть еще проход? — Выкрикнул он.

— Откуда? — Из темноты заведения заорал Сава. Добавил. — Спрошу!

Тут же изнутри донеслись крики, удары лавкой. Казак бушевал и пробивался к запасному выходу, которого, кажется не было. Слышалась пока еще не осмысленная Франсуа брань. Особенности местной ругани француз пока не понимал. Порой она была слишком витиевата.

Драка почти прекратилась. Кони все сильнее бесновались. Кусали друг друга, лягали, норовили скинуть седоков. Татары, если это были они, пытались присмирить скакунов. Орали, били плетками. Те, что сражались пешими, чуть отступили, вжались, чтобы не получить копытом.

Перед глазами француза творился полный хаос. Но это давало время. Секунды, чтобы принять какое-то решение. Как уходить?

И тут Франсуа посетила гениальная идея. Он не любил драться в тесноте. Да, конечно, опытный мечник мог проложить себе путь через всадников, но сзади могли налететь другие. Слишком большой риск, слишком много факторов, слишком тесно.

— По монете за каждого татарина! — Заорал он.

— Татарина. Татарина. Татарина. — Разнеслось внутри заведения.

Звон сабель стих, его сменила брань, ругань, вопли и конское ржание.

Что-то свистнуло. В стену рядом с французом воткнулась стрела. Кони храпели, ярились, теснились, не могли пройти. Им не нравилось здесь, они хотели убраться, но седоки не давали это сделать, а дальше по улице из домов уже высовывались люди. На шум собиралась толпа поглазеть. Кто-то из тех, стоявших за спинами пришедших сюда явно за казаком татар, тоже заорал.

— Монета за татарина! Обещает немец!

— Шайтан! — Одного, самого дальнего и растерявшегося, тут же потащили на землю.

Конь заржал, встал в очередной раз на дыбы. Но местные, наседавшие с тыла, и его начали усмирять. Людей было много. Как только дело пошло до денег, желающие сразу появились. Только француз понимал, нужно удирать. Все эти собравшиеся, возможно решат забрать не только деньги, но и вообще все.

— Шайтан! — Дальше последовали нечеловеческие вопли с иной стороны.

Безумие вокруг нарастало. Толчея усиливалась.

— Татарина! — Из дверей, покачиваясь вывалились, чуть не снеся француза, трое человек по своему состоянию очень похожих на Корелу. Тощих, как сама смерть, с ввалившимися животами, но злых словно черти. Они налетели на отступивших, пытавшихся отмахнуться саблями. Одного местного посекли прямо на подходе, но двое других навалились, кинули на землю степняка, рухнули сверху, начали выкручивать ему руки, наносить удары кулаками.

— А! — Орал он.

— А! — Вторили ему нападавшие.

А мимо француза на улицу из тьмы заведения вываливался еще народ, добавляя неразберихи.

Миг, второй и нападавшие, и вот-вот готовые взять верх, оказались в незавидном положении. Вокруг были люди. Их тащили на землю, лошадей отводили в стороны, людей били по ногам, снимали, стаскивали. Не помогали плетки и даже удары саблями. Это только злило, окружающую происходящее, толпу. Слишком тесно было, чтобы развернуться всадникам.

Франсуа прикинул что врагов то ли восемь, то ли десять. Может кого-то он плохо сосчитал или забыл. Слишком тесно и мало времени. Десять полушек у него вроде имелось. Рука нащупала их в кошеле на поясе.

Только вот беда, а как передать?

— Прорываемся! — Он честно оставил серебро на какой-то бочке близ входа, когда понял, с татарами вот-вот будет покончено. А следом за ними толпа, одуревшая и слышащая про деньги, может приняться и за них. — Вперед!

— Да за монету я бы их сам! — Взревел пришедший в себя, вернувшийся из потемков здания, Корела. — За монету — то! А ну!

Он с невероятной скоростью рванулся вперед, толкнул одного, второго из своих. Замахнулся лавкой, от чего полег кто-то слева. Досталось одной из татарских лошадей, из-за чего та всхрапнула и шарахнула передними копытами. Попала по кому-то, но не по Кореле, ушедшему вперед. А казак продолжал размахивать лавкой и пробиваться вперед, оттесняя людей. Саданул начавшего подниматься татарина. Переступил через него, оттолкнул лошадь, отчего та врезалась в стену, заржала. Домишка хрустнул, покосился.

— За ним, не упусти! — Заорал Сава. Но Франсуа уже сам понимал что надо делать.

Своих коней они кое-как вытаскивали из этой переделки, прихватили несколько трофейных. Толпа на них внимания особо не обращала, она занималась татарами, за которых была обещана награда, а что, где и как, дело десятое. Корела же прокладывал им лавкой путь.

Мгновение, второе, запах потных тел, толчея, ржание коней. И вот глоток свежего воздуха.

Протолкались, выбрались. Еще чуть-чуть!

— Вперед, вперед!

Вывернули из подворотни и вот,вроде бы путь открыт.

И тут лошади им очень хорошо пригодились. Корела тоже прихватил себе какого-то приземистого скакуна. Злобно зыркал по сторонам.

— Вы кто такие? Что творится? А?

— По твою душу сегодня придут, а мы… — Начал было Франсуа.

— Душу твою никчемную спасти хотим и жизнь! — Выпалил Сава. Судя по его виду, он был напуган, разозлен и несколько ошалел.

— Кому я…– Начал было Карела, осекся, и тут в глазах его появился проблеск истины. — А… А! Ну веди немец, чертов. Пожить — то мне еще хотелось бы.

Взлетели в седла и рванули вперед. Улочка, вторая, дальше открытая площадь. Обогнули торг ближе к стене. Там на ней служилые люди смотрели на происходящее и видимое им явно не нравилось. Ударил набат. Сейчас тут будет жарко. Придут разбираться стрельцы, подтянут еще кого-то. А отвечать, отвечать придется им всем. Как обычно тем, кто остался.

— Вперед.

Они пересекли мосток, что вел в более достойной части города. Но до Кремля, конечно, им было далеко.

И тут в одной из улиц, стелющихся под копытами коней, появился отряд стрельцов, во второй какие-то иные служилые окружные люди. За спинами шум и гам продолжался. Бегство по краю торга не осталось незамеченным. Кого выбрать?

Франсуа решил выбрать не сторону конфликта, а улицу что пошире была.

Пронесся вперед, спешился, вскидывая руку.

— Я человек государев! — Взревел он. — Франсуа де Рекмонт! Мэтр! Учитель!

Стрельцы, а это были именно они, остановились. В руках у кого-то сверкали бердыши, у кого-то аркебузы, фитили коих дымились и явно были готовы к бою. Человек двадцать, собранных, настороженных, готовых к бою, недовольно смотревших по сторонам и особенно на замершего голопузого казака.

Вперед вышел десятник с алебардой.

— Что здесь? Франсуа. — Он нахмурился, признал француза. — Ты. Узнаю. Ты же царев человек, как тут? — Лицо его выглядело удивленным, но радовало то, что их признали и оружие против не подняли.

За спиной слышались приближающиеся крики. В тыл им заходила вторая ватага, а еще из подворотен выходили иные люди, третий отряд. Кто здесь за кого?

Что-то слишком уж много всего на сегодня. Франсуа огляделся.

— Братцы. Важного человека в кремль ведем. — Проговорил он. — Говорить с ним надобно. Казак Корела. Бывший атаман.

— Это кого? — Стрелец окинул процессию. — О, Савка из Толстовых. Ну и рожа у тебя. — Хохотнул. — Сразу и не признал.

— Да я там такого…

— Так кого вы? И что за оборванец?.. — Он кашлянул, глядя на казака, и видимо к десятнику стало приходить понимание.

— Поговори мне… москаль. — Прошипел Корела не громко. Но стрельцы точно слышали. И это им явно не понравилось. Брови свели, оружие поудобнее перехватили.

Не хватало еще одного конфликта.

— А ну! — Заорал кто-то, вскидывая аркебузу. — Бросай!

— Бей его! — Выкрикнул второй стрелец.

— Да вы что?.. — Француз понял, что дело идет как-то вообще не так, толкнул коня в сторону, но тут же понял, что служилые люди целятся не в Корелу.

— Лови, заходи, давай за дом! — Заорал десятник.

Франсуа повернулся туда, куда смотрели стрельцы, и увидел очень неприятную картину.

Одетый в неприметный, вполне обычный кафтан, человек вроде бы на татарский манер, а может и нет, замер на крыше одного из домов. В руках лук со спущенной тетивой. Секунда и он исчез, скрылся на скате. Загремел, в попытке удрать. Стрелу он пустил прямо в спину, замершему в седле трофейного коня, казаку. Миг, тот дернулся, уставился на торчащий из груди наконечник. Покачнулся.

— К Войскому его! Живо! — Взревел Франсуа.

Хотя… Может быть было уже поздно.

Стрелецкий десятник заорал на своих, чтобы пропустили. Всадники полетели вперед. Вслед им кричали, что стрелка найдут и приведут, разберутся. Это было важно, толково, но уже вторично.

Корела на удивление держался неплохо. Обломал наконечник, торчащий прямо из груди, выкрикнул какую-то бранную фразу.

— Куда? — Прохрипел. — Ведите, черти.

— К лекарю. Лучшему.

— К отцу бы. Грешен я больно. — Выдал он.

— Будет тебе и отец, коли надо.

Они летели по Москве. С каждой улицей Корела все сильнее клонился к гриве коня, за которую хватался пальцами. Сава пошел вперед. Франсуа поравнялся с казаком.

— Не вздумай. — Процедил тот. — Дойду. Я тебе не девка, чтобы поперек седла меня. Сам. Я сам.

За ними, кажется, кто-то даже гнался. Какие-то еще всадники неслись по параллельной улице. Франсуа слышал как хлопнул один выстрел, второй. Но кто и куда бил он не понимал. Пули не находили целей.

Пролетели ворота между Белым и Земляным. Тут им вслед только поорали.

А при въезде в ворота Китай-города процессию остановил отряд во главе с Афанасием. Франсуа, да и Сава были этому только рады. Двадцать крепких бойцов гарцевали на лошадях, а впереди замер молодой, но лихой их предводитель.

Свои.

— Что?.. — Глаза Крюкова уставились на раненого атамана. — Ясно. Я за вами.

Пара секунд, он раздал приказы своим людям, и примерно половина от отряда разъехались по улицам, спешились, разошлись. Скорее всего все они пошли собирать сведения, говорить, расспрашивать. Раз в Москве стрельба, бой, то точно кто-то что-то слышал. Иначе и быть не могло. И пока слухи не покатились словно снежный ком с гор, нужно попробовать выделить истину, найти причастных, схватить, если возможно, или должить, если то люди высоких чинов.

Остальной отряд догнал процессию Франсуа и окружил ее. Так они и ехали, уже не так сильно торопясь к Кремлю. Вперед отправили вестового, чтобы предупредить Войского о приеме раненого.

— Это кто? — Спросил Афанасий. — Тот казак?

— Да.

— Кому он понадобился — то? И зачем его убивать?

— Я Корела. Нагрешил много. Врагов нажил кучу. — Зло с хрипом проговорил прилично побледневший боец.

— Он Игоря Васильевича знал. Говорят, учителем его был.

— Учителем. — Усмехнулся зло Корела. Рука его с какой-то тряпкой придавливала рану на груди. — Такого не научишь.

— Видимо он что-то знает и нужен.

— А зачем тогда убивать? — Удивленно спросил Крюков.

— Знал бы я.

Они въехали в Кремль, добрались быстро до царских покоев. Войский жил там, как и сам Франсуа. Разместились не в самих конечно, где раньше Шуйский жил, а в иных комнатах, для приема гостей и прочих богатых хоромах.

Корелу стащили с коня с трудом. Ноги казака почти не держали. Он ругался, бранился, проклинал и бога и черта. Бойцы потащили его к Войскому.

— Охрану я приставлю. Но, пока не понимаю.

— Я тоже. Но, судя по тому что я видел. — Заговорил негромко Франсуа, поглядывая на остальных собравшихся. — Что-то в Москве зреет. Толпа на нас налетела, это ладно. Стрельцы пошли разбираться, хорошо. Но! Откуда там взялся один отряд, потом этот стрелок, еще люди. Думаю этот Корела был нужен еще кому-то. Живой. А вот почему кто-то решил его подстрелить… — Француз пожал плечами. — Вот тут я вообще не пойму.

— Григорию скажу. И сам проверю, что да как. По знакомым поспрашиваю.

— Да. Григорий. — Франсуа вздохнул, понизил голос. — Он же человек простой, с пограничья. Не боярин, не князь. Думаю это многих злит. Бесит даже. Вот и замышляют чего-то. Понять бы чего.

— Разберемся. С божией помощью.

— Разберемся.

Они распрощались. Франсуа чуть постояв, поговорил еще о том, кто что видел, откуда взялись татары, как стычка произошла. Ну а потом отправил одного из своих людей к Буйносовым-Ростовским с целью напроситься в гости.

После чего двинулся к Войскому. Тот уже должен был закончить с казаком. Ну или хотя бы дать понять. Будет ли тот жить или нет. Пока шел, думал. Выходило все очень странно. Боярин, его человек, что узнал про казака, татары взявшиеся из ниоткуда, налетевшие. Потом этот стрелок на крыше. Какие-то всадники.

Он слишком плохо знал людей в лицо, слишком плохо понимал в местных одеждах. И много не понимал о противостоянии властных группировок. Но то что было в Париже и как там делались дела, очень напоминало ситуацию здесь. Борьба за власть, за место близ трона, за титулы, чины и привилегии.

Да. Григорий сводил всех с ума своей политикой и полной безродностью. А Игоря нет. Слишком долго нет. Как бы беда не вышла.

Москва. Кремль. Приказы.

Франсуа гремя сапогами пробивался через снующих, работающих, пишущих людей. На него бросали косые взгляды, но противиться и сказать что-то против никто не посмел. Все знали кто он такой, главный учитель всея армии московской. В войске его знали все, но войско сейчас преимущественно стояло не в Москве. Но и здесь слава его летела впереди самого француза.

— Занят, занят милостивый государь, никак нельзя. — Подбежал крепкий работник, писарь какой-то. Француз опять же не очень разбирался в иерархии работы по управлению государством в Москве.

— Дело важное.

— Никак нельзя. — Он пытался преградить путь, встал против двери.

— Важное говорю. — Франсуа начинал злиться.

День и так не задался. Поездка за казаком вышла боком, происходила с риском для жизни и прошла через драку и потерю, Дева Мария! Серебра! В критический момент Франсуа как-то не понял что творит, но уже потом, когда шел от Войского, его как пулей прострелило, огнем обожгло. Он! Дававший обет служить только за деньги, взял и ради… Ради черт знает чего, отправился в злачное заведение, в кои он конечно на родине своей хаживал, приходилось, но здесь… Здесь — то зачем? Он, француз, личный подданный, личный человек Игоря, всем войском названного царя. Отдал свои кровные монеты какой-то голытьбе.

— Работает Григорий. Беспокоить нельзя, не велено, не могу. — Говоривший смотрел на француза, на то что тот руку инстинктивно положил на рукоять шпаги. — Не велено, не гневись, уважаемый.

— Кто там? — Раздалось приглушенное из-за двери. — Кто требует?

— Ой голова моя. Ой голова. — Проговорил сокрушенно не пускающий писарь. — Француз царев, учитель!

— А. Пусти его! Пусти и больше никого!

Ситуация решилась сама собой. Франсуа зло зыркнул на отступающего с недовольным поклоном человека. Толкнул дверь, склонил голову и вошел. Чертовы проемы. Здесь все было устроено так, что не поклониться было просто невозможно. То ли это для сберегания тепла, то ли из-за чинопочитания к занимающему высокий кабинет человека. Но скорее работало и то и другое.

— Здравствуй, Франсуа. — Григорий, занимавший приличных размеров кабинет, напомнил французу дракона. Только ящер этот сказочный сидел не на злате, а на горах бумаг. Пещера — кабинет была заполнена папками, книгами, стеллажами. Из окна бил поток света прямо на стол, еще больше заваленный бумагами. И за всем этим следил старый знакомый француза.

Хотя, как старый? Знакомы — то они всего несколько месяцев. Но путь от Воронежа, от Поля до Москвы, сплотил их.

— Здравствуй, Григорий.

— Давно не видел тебя, значит дело важное. Излагай. — Бывший подьячий вздохнул в своей манере. Добавил. — Чего плохого стряслось?

— Откуда знаешь? — Немного опешил Франсуа, но потом припомнил вечно напряженное и не сулящее ничего хорошего настроение этого человека.

— Разве пришел бы ты с хорошей вестью? — Хмыкнул глава над приказами в ответ. — Нет. Дел — то у тебя много. И у меня… — Руки сами инстинктивно переложили несколько бумаг, освобождая пространство перед собой. — Много.

— Да, тут такое дело, даже два. Но начну с плохого…

Франсуа кратко рассказал о произошедшем и о том, что за казак был с тяжелой раной доставлен к Войскому. Как они его нашли, как вытащили, и про людей, строящих им козни.

— Татары значит?

— Вроде да. Я, Григорий, пока не настолько обвыкся. Был бы здесь Париж, я бы тебе сказал что за люди и чьи они. А тут. Ну всадники, вроде да, татары.

— Это плохо. — Вздохнул Григорий. — Это все очень плохо.

— Отчего? — Навострил уши Франсуа.

— Да чего хорошего, коли на улицах Москвы такое творится — то? Ладно. Ты пока второе дело рассказывай, а я подумаю.

— А. Да второе совсем простое. Я бы без первого с ним и не пришел бы вовсе.

— Ну, раз пришел. Говори. — Бывший подьячий не улыбнулся, посмотрел на собеседника устало.

— Да мне бы с Буйносовым-Ростовским поговорить. Я к нему человека заслал, напроситься хочу. Свататься хочу к сестре его.

Григорий вскинул бровь.

— К бывшей царице, что ли?

— Выходит да. К бывшей. Да и Иван Петрович, как мне кажется, может кое-какие вещи знать. Может с эдаким официальным визитом от тебя?

— От меня? — Мотнул головой Григорий. — С чего от меня к нему идти?

— Игорь Васильевич благословение свое на брак дал. Думал он, что деньги этого дома… Рода. — Вспомнил верное слово Франсуа. — Деньги пойдут на организацию академии.

— Академии? Да, дело — то сложное с ней. В казне денег под наемников только. И так, с трудом собираем… Бояре… — Григорий вздохнул, понизил голос, добавил. — Не просто так все это, Франсуа. Я же здесь сижу, но вижу и слышу ощутимо больше. И то что ты рассказал. Беда. Опять Смуту кто-то насаживает.

— Куда насаживает? На что? — Не понял Франсуа.

— Плодит. Творит.

— А-а-а. — Протянул француз. — Понимаю. Ну так может ты меня как человека от приказов, пошлешь с официальной бумагой к Ивану Петровичу. Он человек мягкий, я на него надавлю и… — Улыбка пересекла его лицо. — И разузнаем чего, а может и денег добуду для академии.

— Дело твое. Коли надо, давай напишу письмо. Разузнаешь. Делу поможешь.

— Спасибо. И. Ты бы усилил охрану, Григорий. Может мне тут как-то, пока дел нет? Быть? Или Афанасию Крюкову…

— Афанасий охраняет Жигмонта, что сложнее и важнее, пожалуй. Важнее, чем моя голова. Это уж точно. — Невесело хмыкнул Григорий. — Но, мыслю, многим насолил я делами. Не любят у нас когда из грязи в князи.

— Ты вроде не грязный. — Насупился француз.

— А. Да это у нас говорят так. Когда человек без роду наверх забирается.

— Понял. — Кивнул Франсуа. — Давай бумагу. Попробую горю нашему помочь. Сразу и туда и туда ударить.

— Ага, одним выстрелом двух зайцев. — Усмехнулся невесело бывший подьячий

— Не, на охоту с Буйносовым я не собираюсь. — Ощерился француз. Видно было, что он понял смысл выражения, но решил отшутиться. — Давай письмо

Трехсторонние переговоры вышли не простыми.

Каждая делегация была настроена говорить со мной, но я их свел друг с другом, а себя поставил выше. Получилось это не сразу. Поначалу люди хватались за сабли и не верили ни мне, ни друг другу. Но наличие большого количества вооруженных людей с моей стороны возымело эффект. Когда на каждого приходится по два три охранника, следящих за ситуацией, как-то проще все становится, спокойнее.

Если бы мои заняли какую-то сторону, то вышло бы плохо, но я из раза в раз во время всех этих выкриков, обвинений, пересудов и попыток схватиться за оружие, занимал нейтральную позицию и остужал пыл.

И после всей этой долгой яростной злой и агрессивной прелюдии, найти общий язык удалось.

Как часто бывает в таких ситуациях, проблема была свалена на тех, кого уже нет у власти. Хотя в данной ситуации так оно и было. Плещеев в большей мере, а Жирово-Засекин в меньшей, как раз и затеяли всю эту Рес-публицию. Не сами конечно, под действием толковых шведских людей, четко распределивших финансирование и указавших куда нужно приложить усилия, и как стравить Псков и Новгород.

Я понемногу забрасывал крючки и все больше понимал, новгородцы, в целом, лояльны. Они не хотят вражды, под власть Москвы вернутся без проблем. Может конечно попросят каких-то преференций, но на то у меня есть Григорий. Он пускай думает, что им дать можно, а что нет. По-хорошему, мне нужны крепкие эти города, обеспечивающие хорошую торговлю с севером, со шведами и через Балтику, где я собирался пробивать окно в Европу. Точнее не столько окно, оттуда задуть может так, что мама не горюй, скорее торговый коридор.

Нам от них нужны, как это всегда было в нашей истории, мастера. По факту высокие технологии, чтобы за десять лет сделать то, что у них формировалось веками. Взять лучшее, отбросить их культурное наследие, и на базе наших и их технологий, создать самобытное, улучшить, с учетом моего опыта, и идти вперед уже семимильными шагами. К прогрессу. А взамен, пока что, как опять же исторически сложилось, ресурсы. И поддержка.

Пока слушал, усмехнулся даже про себя.

Идея использовать этакие русские ЧВК для решения конфликтов в Европе у меня уже какое-то время зрела. А сейчас получалось, что идея — то весьма хороша. Почему? У нас огромный опыт ведения войны. Несколько лет, и мы сможем догнать и вероятно даже перегнать за счет опыта, европейскую военную доктрину отдельными нашими частями. И их можно использовать в качестве экспедиционных корпусов.

Казалось бы, это разбазаривание русского населения. Потери в чужих войнах.

К сожалению, да. Но! Есть иная сторона медали. Там где стоят русские солдаты, никогда не произойдет ничего, что не угодно России. Использовать такой подход нужно очень аккуратно, чтобы не создать дополнительной политической напряженности. И пробу пера таких действий я хотел отточить как раз в Ливонии. Как? К этому сейчас я делегатов и подведу. А дальше не Европа, дальше Персия. Они воюют с османами, и мне надо сделать так, чтобы Великолепная Порта застряла там навечно и очень… Очень, бесконечно долго тратила ресурсы на эту войну. Тогда Крым не получит от них поддержки, и отбившись, весной я смогу нанести ответный удар.

А дальше тридцатилетняя война, которая может начаться, в измененном мной мире, несколько раньше. К ней уже все готовятся. Она зреет, висит в воздухе. Если хорошо разыграть карты, то протестанты и католики сцепятся друг с другом и отстанут лет на десять от России.

А через десять лет нас уже будет не узнать.

Пока же я смотрел на делегации Новгорода и Пскова, слушал их. Сам же думал о более сложных вещах.

По итогам, хоть и не без пренебрежения, но посланцы ударили по рукам. Новгородцы пообещали сообщить своему воеводе, стоящему под Порховым, что Псков воевать их земли перестает. Лисовский схвачен, Просовецкий опасности не представляет, а сами псковские служилые люди воевать не желают. Понятно что это все слова, и нужно было обменяться бумагами, еще более высокими посольствами. Встречами на высоком уровне самих воевод, где я, как лицо еще более высокое, так же должен, конечно, присутствовать.

Псковичи же уверовали в то, что агрессии в их сторону не последует. Войско стоит под Порховом не для быстрого марша и осады, а для защиты своих интересов. Опять же предварительные договоренности были.

И после того, как все это более-менее было обсуждено, договорено и переведено с уровня делегаций на следующий, подписания со стороны представителей Пскова и Новгорода бумаг, которые заверял бы я. После этого уже вступил в дискуссию я сам. Логика была железная. Вначале успокоить, показать кто здесь главный, кто ведет стороны к миру и согласию, кто направляет их в лоно единой Руси Матушки, кто борется за свободу от всяких иноземцев и за примирение между своими, русскими людьми.

А потом я ударил. Подведя все к общей логике выдал:

— Собратья. Вижу к примирению мы подходим, но не нужно забывать кто повинен в том, что случилось. Кто стоял за раздором между двумя городами и с кого спрашивать надо.

Обе делегации уставились на меня. В глазах вновь появилась злость и негодование. И те и другие начали ощущать себя обманутыми. Они наконец-то примирились, согласились с тем, что не враги друг другу, но ответить за потери, кровь и боль, кто-то же должен. С кого спрашивать?

— Плещеева на кол. — Процедил один из представителей новгородской стороны.

— Допросить, расспросить, поговорить, а потом судом определить наказание. — Кивнул ему я и тут же добавил. — Но. Не только же он своим умом все это делал. Есть еще виновные. Во-первых, Смута повинна. Когда брат на брата идет, то и город на город поднимается.

Все они закивали.

— Смуту пресечь надо. Поэтому в Москву нужно собирать выборщиков. Земский Собор проведем и царя выберем.

— Так… — Один из псковичей подал голос и на меня уставился. Осекся.

— Я царь? — Улыбнулся, обвел их всех взглядом. — Собор то решит. А Собор должен быть со всей земли собранным. Чтобы потом не повторилось Смуты никакой. Меня войско царем назвало после того, как я Жигмонта, польского короля, пленил. Войско христолюбивое, это сила. Но Земский Собор посильнее будет.

Я видел удивление на их лицах. Что псковичи, что новгородцы, малость ошалели от того что человек, которого они считали царем, честно и открыто говорит им о том, что именно они, все выборщики со всей земли, должны слово свое сказать. Было в этом что-то сакральное для каждого русского человека. Когда избранный, тот кто действительно может и должен править, раз, второй, третий, отказывается от этой роли понимая что великая власть, это еще и великая ответственность. Но раз вся земля решит, вся земля скажет что именно он достоин, то придется эту ответственность неподъемную на плечи свои возлагать.

Царствование — это не только право, это еще и обязанность. Огромная, необъятная.

— Так вот. — Продолжил я после краткой паузы. — Перво наперво Смуту пресечь надо, выборщиков в Москву слать.

— Государь. — Кашлянул сбившийся один из новгородской делегации. — Знаю я, что волжане. Ярославль, Кострома и вроде Вологда. Может кто еще. Своих выборщиков уже посылали.

— Добро. Пути — то не близкие у нас. Но нужны люди из Пскова и Новгорода. Либо. — Улыбнулся, смотря на псковскую делегацию, по иному поступим. В назидание.

— Это как? — Глава псковской делегации удивленно воззрился на меня.

— Рес-публиция признает то, что выберут на Соборе. От вас поедут те, кто верен Москве остался и в Новгород бежал. Что скажете?

— Да нам эта Рес-публиция. — Начал было предводитель псковичей, но судя по лицам новгородцев, они были солидарны с моим предложением. — Нам она без надобности.

— А я думаю иначе.

Все удивленно замолчали.

— Тут второй момент. Помимо Смуты виноваты иноземцы, кто Псков подговаривал и деньгами людей там снабдил. Они, как бесы, соблазняли падких. — Ввернул хитрое словцо. — А мы, как люди христолюбивые, против беса должны меч свой поднять.

Собравшиеся переглядывались, кивали.

— Не Москва должна шведов бить, а сама Рес-публиция. Почему? — Я усмехнулся. — А чтобы поняли они, что даже малый город русский может за себя постоять, и чтобы не думали, что нас вокруг пальца обвести можно.

— Шведов бить, то не просто. — Нахмурился главный из псковичей. — Сил — то у нас не так много. Чем бить? На смерть нас всех пошлешь, Игорь Васильевич.

— Вас я примирил. Но теперь вопрос ребром. — Это был уже хитрый второй заход, после разговоров о примирении, после нахождения врага и злодея главного. — Вопрос в том, вы в Русь, в Россию Матушку вернуться собираетесь? Или будете словно блудный сын дальше блуждать, то к шведам, то к ляхам…

Псковичи переглянулись и опустились на колени.

— Не вели казнить нас. Прости нас грешных! Мы — то… мы — то только просить прибыли, чтобы не неволила нас, чтобы мы и на каких условиях… Готовы мы. Но хотелось бы…

— Хотелось? — Я смотрел на них с ухмылкой. Понятно, торгашам же тоже хотелось. Казаки предлагали скинуть верхушку и передать мне власть. Эти, скорее всего, пришли тоже поторговаться. — Поутру я с одним из ваших говорил. Сам Поганкин Фрол Петрович с делегацией от купечества прибыл ко мне.

— Ах он пес. — Процедил кто-то из делегатов. — Как посмел?

— Нет в вашем стане единства. — Про казаков я умолчать решил, держал эту карту в рукаве. — Мыслю я, что сами погрызете друг друга.

— Не губи, Игорь Васильевич. Ой не губи. На смерть на шведа не посылай. Мало нас. Город оборонить смогли бы. А войско… Да в Ливонию…

Новгородцы смотрели на все это, переводили взгляд с коленопреклоненных мужей на меня и обратно.

— Есть выход. — Усмехнулся я.

— Какой же, Игорь Васильевич? Говори. Не томи.

— Рес-публиция, как вольный город заключает договор с Новгородом. Выплаты и поблажки со стороны Пскова как раз компенсируют ущерб, нанесенный Новгороду агрессивными действиями псковичей. За разруху придется заплатить, как положено. — Начал я холодно и жестко.

Псковичи, судя по их выражениям лиц и позам тел, были уже и на такое согласны.

— Дальше. Воевода Новгорода пишет официальное прошение мне, о помощи в походе. А Псков также просит взять Рес-публицию под свое крыло. Защитить христолюбивых, православных людей от хитрости шведов. Подписывает бумагу о возвращении в Россию, признает над собой власть избранного на Земском Соборе царя со всеми вытекающими. И просит оборонить от шведов. А мы. — Я усмехнулся. — Под стягами Рес-публиции к тому времени сделаем кое-что в Ливонии.

Новгородцы зашептались, начали переглядываться. Псковичи с открытыми ртами внимали моим словам, даже не переглядывались.

— Как? Рес-публиция?.. Да мы же ее уже… — Начал было главный из псковичей. — Будь она трижды неладна.

— Не торопитесь. Рес-публиция, не Московское царство. Мне война со Швецией ни к чему. А вы призываете защитить себя тех, кого считаете нужным. А как платить и кто платит за защиту? — Улыбнулся я. — Это шведов и ляхов касаться не должно. Мои люди пойдут под знаменами Рес-публиции и… — Я выдержал паузу. — Весной у шведского короля будет гораздо больше проблем, чем сейчас. Но еще и некоторое количество возможностей.

Повисла тишина. Но довольно быстро псковичи выразили согласие. Хотя сослались, конечно, на то, что им нужно вернуться в город, переговорить там с одними, с другими, третьими. Все согласовать.

Я сказал, что пара дней у них есть. Войско мое и сам я пока будем стоять здесь. Ждать, когда основные силы подойдут от Великих Лук. Это несколько повергло в приличное удивление и новгородцев и псковичей. Они — то думали что город на юге Рес-публиции еще не пал. Не были осведомлены, что крупные силы, а там было что-то около десяти тысяч опытных бойцов, идут к Порхову. Там были и пикинеры Серафима, и наемники, хорошо осведомленные о том, как осаждать крепости, и французы Луи де Роуэна.

До Порхова им оставалось дня четыре неспешного марша, потом еще три до Пскова. Осень на носу, но если все четко разыграть, то и от Ходкевича, и от шведов в Ливонии останутся только рожки да ножки.

Я отослал делегацию новгородцев к ним обратно. Наказал, что хотел бы говорить с воеводой их. Завтра. Путь не близкий, да и соизволит ли он, или решит ерепениться, все же не царь я, не избранный, сам про это сказал. И от того, приедет он или нет, многое зависит.

Сам же решил еще поговорить с псковичами.

— Привести сюда этих, что раньше прибыли. Торговцев. — Махнул я рукой.

Отошел, своим сказал чтобы предупредили, если про казаков хоть слово скажут. Живыми не уйдут отсюда. Пусть понимают всю тяжесть. Нам — то, мне то есть, они живыми нужны. Все. Но между друг другом у них рознь лютая. И на этой розни сыграть можно. Аккуратно.

Вернулся, глянул на псковичей, перешептывающихся друг с другом.

Через пару минут Фрол Петрович и двое, что были с ним, замерли примерно там, где стояли новгородцы. Против них стояла вторая делегация псковичей и смотрели они друг на друга с невероятной злобой. И тут я подметил, что самый молчаливый и молодой парень из псковичей, который ни слова не проронил, как-то выделяется из общей массы. Без злобы смотрит, а больше с пониманием.

А вот глава второй псковской делегации, уперев руку в рукоять сабли, процедил гневно.

— Поганкин, падаль.

— Натерпелись мы от вас. От всего этого. — Выпалил бледный и напряженный торговец. Ему явно было не по себе.

— Так! — Повысил я голос. — Мы тут миром разойдемся все.

— Государь! — Вскричал все тот же предводитель псковичей, что только что на коленях стояли и с новгородцами договаривались. Ничего себе, признал меня царем. Ну да ладно, так проще будет. — Государь! Так они же нас продали! Они же, торгаши чертовы, Господа на них нет! Ничего святого. Поганые. И с шведами и с латинянами, и с немцами любыми! Сговариваются. Где барыш больше! Туда им и путь.

— А ты чего хотел тогда? — Усмехнулся я, смотря ему прямо в глаза. — У меня лучше, вот они и пришли.

Тот вздохнул и на полуслове осекся. Уставился на меня, перевел взгляд на Поганкина.

— С вами же черт поймешь, кто главный. Мы говорили, мы же деньги давали. Лишь бы прибыток был и город стоял. Мы же войско содержать… А у вас на уме только кто во главе стоит.

— Тихо! — Вновь поднял я голос. — Итог какой? Итог в том, что Рес-публиция ваша обвиняет шведов в попытке захватить, купить власть. Плещеева купили. На шведские деньги. Значит им и отвечать.

— Да мы их. — Сжал кулаки купец. — Они нам всю торговлю, вечно…

— Стоять. Делать будем, как я скажу.

Все они замолчали.

— Город шведы поджечь пытались, так? Когда Плещеева схватили.

— Вроде так. — Пожал плечами Поганкин. — Я бы их всех, была бы моя воля, выгнал.

— Вот. Значит всех шведских гостей мы собираем и отсылаем с письмом… — Задумался на миг, а куда их отсылать, что за город тут самый ближний? Нарва наверное? — В Нарву отсылаем. Там же порты есть?

— Да, государь. — Закивал Поганкин.

— Может их на колья? — Предложил, зло смотря, глава второй делегации.

— Нет. На колья не нужно. Выдворим, лишим права торговли. Вы это сделаете от лица Рес-публиции. И вы же от лица Рес-публиции объявите протест. В Нарве сколько шведов стоит?

— Да мы откуда…

— Кто-то же из ваших должен знать. Разберемся в общем.

— Так как мы шведов — то одолеем, государь. — Простонал купец. — Денег — то совсем нет.

— Совсем, не бывает. — Улыбнулся я. — Шведы уже лишились одного порта в Ливонии, его взял Ходкевич. Нужно надавить, подрезать еще их возможности снабжения. А дальше. — Улыбнулся я. — Совет держать надо и пленных ваших допрашивать.

Псковичи молчали, переглядывались.

— Зима скоро. — Проговорил, пожимая плечами Поганкин.

Я помнил про это, и это как раз было мне на руку. Никаких ярких и оперативных действий никто из наших врагов не ожидает. С одной стороны, в реальной истории, конфликт в Ливонии был заморожен. Ходкевич переориентировался на поход к Москве. Собирал силы, готовился помогать пришедшей к власти семибоярщине и устанавливать ее власть. А после противостоял ополчениям. А шведы, понимая что Делагарди отходит на север, тоже переориентировались на псковские и новгородские земли.

Сейчас все выглядело иначе.

Новгород, может быть, и испытывает некоторое давление со стороны шведов, но там оно минимально. Думаю, на грани разведки и сообщения. Политическая игра. Как мне письмо было прислано неведомо кем, но заверенное печатью с коронами, так и многим иным боярам и князьям шведы могли рассылать что-то подобное. Иди мол, Игорь Васильевич, воюй.

Судя по всему, это письмо решало внутриполитические проблемы Швеции. Противостояние их риксрода и короля.

Но мне нужно как-то сделать так, чтобы осенью и ляхи Ходкевича и шведы Мансфельда, вышли и изготовились к генеральному сражению. Как это сделать? А вот это сложная задача и нужно подумать как ее решить. Осаждать крепости смысла нет.

Надо подумать.

— Так! — Продолжил я после короткой паузы. — Значит гостей, купцов шведских, всех собрать. Говорить с ними хочу. А Псков, как войско подойдет. — Лицо мое изобразило совершенное довольство. — Как подойдет, это дней пять, жду от вас письма. От Рес-публиции, подписанные как положено по всем правилам, что просите заступничества у Москвы.

— А… — Заикнулся было Поганкин.

— А о торговых преимуществах и особенностях взаимодействия мы поговорим позднее. Многое менять надо. Я понимаю что город большой, торговый, и воеводой, человеком военным, плохо разбирающимся в делах торговых, управляться не может. — При этих словах лица второй делегации вытянулись. — Но! Это не значит, что город не должен подчиняться Москве, не должен стоять на страже наших рубежей, и люди там служилые не должны быть. Без этого никакой торговли не хватит, чтобы удержать город от врага. Вы, псковичи, это все увидели своими глазами. Рес-публиция наглядно показала. Вас можно купить, вас можно продать и убить.

Перевел дыхание, увидел, что они малость расслабились и зло добавил:

— Если бы не христолюбивость моя и новгородцев, то не отделались бы вы так, как сейчас. Весной бы вас швед под себя подмял, вы это понимаете.

— Понимаем. — Поганкин проговорил это первым. Остальные загудели, закивали.

А я подметил, что тот юный парень вдумчиво все воспринимает.

— Все свободны. — Произнес четко. — Весть несите. Главу Рес-публиции с бумагами жду. Завтра жду. А ты. — Перевел взгляд на паренька. — Ты останься.

Он вздрогнул, уставился на остальных. Те заухмылялись, мол молодому сейчас достанется от царя. Чем-то не угодил. Начали отходить с поклонами. Только Поганкин еще задержался.

— Кто таков?

— Да я… Человек служилый из Пскова. Выбрали…

— Врешь. Больно ты на писаря похож, на дьяка. Не воин ты. Чей сын? — Я действовал наугад, но судя по выражению лица, попал.

— Да…

— Государь. — Елейно выпалил замешкавшийся якобы, кузнец. — Это сын прекона нашего, Ивана Леонтьевича Луговского, что один из трех соправителей города сейчас.

Я махнул ему рукой, мол спасибо. А парень на него злобно зыркнул, потом глаза опустил.

— Так кто?

— Семен Иванович я. Луговской. — Вздохнув ответил парень. — Писарь я. При сенате. И да. Отец мой, прекон.

— Прекон, это кто? — Уточнил я. В этих всех сенатских, республиканских, взятых из Рима названиях, сложно было разобраться. К тому же часть слов каждый пскович говорил на свой манер, изрядно коверкая.

— Прекон, это… Что-то вроде головы над сенатом. Распорядитель. Кто, где, как говорить должен. К порядку призывает отец частенько, когда торгаши. — Он бросил злой взгляд на уже отошедшего Поганкина. — Когда вот такие уж больно галдеть много начинают. Не по делу, а о делах.

— Так. И зачем тебя отец послал? — Было ясно, что чадо одного из захвативших власть после переворота человека, здесь не просто так.

— Да… — Начал он.

— Зачем? — Процедил, буравя его взглядом.

— Опыта набираться.

Это было смешно. Слишком большой риск для наследника. Нет, тут было что-то иное.

— Что-то нужно передать? Мне? Кому?

Парень вскинул на меня глаза, побледнел.

— Отец… — Дрогнул он.

— Говори. Здесь я и мои люди. Псковичи вон, ждут. Чтобы лететь назад. Докладывать.

— Отец резни боится. — Вздохнул тяжело младший Луговской. — Казаки, дворяне, купцы. Все на всех злы и с каждым часом все злее. Просил… требовал от меня, чтобы я тебе, государь. Просил тебя государь, коли милостив ты, позаботиться о нас.

— Да вижу я, как у вас все. — Хмыкнул невесело. — Вижу. Но, вроде бы ладно все. Добро. Замирились. А между собой вам договориться надо. Самим. Без этого никак.

И тут я вспомнил один довольно важный момент.

— Годунова у вас?

— У нас, государь. — Ответил он без запинки. — Ее — то он тебе и предлагает, в обмен на… На…– Парень задохнулся от волнения.

— На то, чтобы я вас под крыло взял и крови не допустил?

— Да. — Кивнул Семен.

— Кровь ваша мне самому не нужна. — Проговорил ему спокойно. — Скажи отцу, что с ним говорить желаю. Он, как я понимаю, не из дворян и не боярин вовсе. А кто?

— Подьячий бывший. Пожалован в дворяне Деметриусом в Тушино. Наследным. — Парень попытался как-то более боевито встать, выпрямиться.

М-да, Тушино и раздачи им земли нам еще не раз поперек горла встанут. Как там Григорий со всей этой земельной мешаниной справляется? Эх, задержался я на севере, ох как задержался.

— Ладно. — Вздохнул. — Годунова пока у вас пусть будет. Мне от нее толку нет. — Действительно, куда я ее пока дену. Вот как буду в Москву отходить, тогда уже как-то можно и думать. — А отца завтра жду.

На том и порешили, псковичи отбыли, как и новгородцы. Лагерь жил своей жизнью, укреплялся. Дозорные работали не покладая рук. Смотрели во все стороны и отслеживали перемещения отрядов и Пскова и Новгорода. Но те пока что своих лагерей не покидали. Да и к бою особо не готовились, судя по видимому.

А я задумался.

Что-то надо было делать с шведами и с Ходкевичем. Для этого потребовался бы разговор с Сапегой. Краткий и по делу.

Москва. Китай город. Поместье Буйносовых-Ростовских

Сказать, что Иван Петрович был удивлен, это ничего не сказать. Он был шокирован. Нижняя челюсть его опустилась, отвисла, рот открылся. И на какое-то время он потерял дар речи. Сидел, только глазами хлопал.

— Я… Я может не так сказал. Мой русский пока еще не очень хорош. — Проговорил Франсуа де Рекмонт. — Как у вас там говорится? Сваты. У нас товар у вас купец… Или наоборот. Дьявол. — Он тоже нервничал. — Я не хотел оскорбить тебя, князь. Я понимаю, я иноземец, но поверь. Род мой древний и почитаемый. Да, обедневший, и я. Так уж сложилось, что я не могу вернуться к себе на Родину. Но бумаги. Бумаги, я думаю, я смогу… Как это все. Да и при Игоре Васильевиче я человек не последний. Мы говорили с ним. Он хочет оставить меня при себе. Хочет, чтобы я управлял академией, создал ее. Организовал. Управлял.

— Это… Это… — Болтливый до сего момента Буйносов-Ростовский с трудом что-то заблеял. — Добрый друг. Это… Я даже не знаю. Я… Мне надо… И с ней бы. Даже. — Он закашлялся, подхватил со стола кубок, осушил его одним махом, налил себе еще, покрутил в руке. Опрокинул, закашлялся. — Ты, Франсуа… Это… Это обдумать надо, да так обдумать, что. Даже не знаю. Она же. У нее. И муж.

— Я понимаю, возможно нужно будет ждать. Я в ваших традициях не очень хорошо еще разобрался. — Улыбнулся несколько растерянно Франсуа. Столь бурная реакция показалась ему удивительной. — Но, если муж умер или ушел в монастырь, то насколько я знаю, даже у вас… Жена его может вступать в брак. Потому что… Как это у вас. Уход в монахи, это смерть. Да и Шуйский здоровьем совсем плох.

Француз припомнил, что он и ходил — то с трудом. А куда его увезли, в какой из монастырей, не ведал. Этим занимался патриарх и Романов, а они с Игорем Васильевичем двинулись тогда к Смоленску.

— Да, да. Тут ты прав, конечно, Франсуа. Франсуа Де Рекмонт. Но ты же латинянин, ты же…

— Да. — Франсуа почесал подбородок. — Не подумал. Традицию вашу знаю я плохо. Но, готов перейти в православие.

Он действительно, будучи человеком достаточно атеистического настроения, насколько это возможно в веке семнадцатом, постепенно приходил к мысли, что сила этой страны именно в вере. Сколько раз Игорь Васильевич творил при нем чудеса. Одно то, что инфант одолел его на клинках, говорило о некоей тайной силе, скрывающейся в этих дальних бескрайних варварских землях. И варварскими их могли называть лишь те, кто не прикоснулся, не углубился в само понимание жизни этих людей. Да. Она была очень и очень сложная, тяжелая. Холода здесь так тяжелы, что порой зимой хочется завернуться в шубу и помереть. Это не Прованс, и даже не Париж, тут иной климат. Но этот климат закаляет людей настолько, что они становятся порой крепче камня. А вера их крепка и несгибаема, и видимо господь действительно благословляет этих людей за их мучения на грешной земле.

Чем дольше Франсуа пребывал в войске, тем отчетливее понимал что вера этих людей хоть и проста, но искренна. Священники их не так напыщенны, как латинские церковники. И в словах их, порой простых, кроется больше мудрости и скрытого смысла. А раз они стоят на страже столь тяжелой паствы, то и сами они крепче железа. А речи их острее клинка шпаги. Бьют в самое сердце.

Так что задержка с переходом в православие для него была связана больше с вопросом, а достоин ли он, справится ли, а не с тем, его ли эта вера и может ли он отринуть старую. От прошлого он отступил, когда уехал из Франции, когда дал обет служить только за деньги. Но треснуло это убеждение при знакомстве с Игорем Васильевичем. Треснуло так, что сейчас уже и не осталось ничего.

— Да. Я готов. Коли дашь добро свое, поеду к патриарху или к Романову. — Задумался, а к кому с таким вопросом то идти, добавил. — В собор, к батюшке. Разузнаю все.

— Ты… Я… — Опять заблеял Буйносов-Ростовский. — Мне поговорить бы с… Подумать. А ты пока узнай, друг мой. Узнай.

— Тогда. — Улыбнулся Франсуа. — Не смею задерживать. Когда мне ждать ответа?

Он узнал, что есть у русских такая нехорошая и странная пословица — «Обещанного три года ждут» и надеялся, что так долго ждать ему не придется.

— Я. Я подумаю.

— Тогда я разузнаю, и завтра.

— Завтра? — Вновь встрепенулся Буйносов-Ростовский. — Уже завтра?

— Человека пришлю или сам.

— Давай я к тебе. Ты же в покоях царевых сейчас. Зайду сам. Решу, подумаю. Утро вечера мудренее. Да, да. Зайду. Ближе к обеду. — Сбивчиво выдал князь. — С сестрой поговорю и… Ну и ты.

О каком вечере шла речь не очень ясно, солнце еще не заходило, хотя и клонилось к горизонту. Вроде бы день.

Они распрощались, и Франсуа ушел оставив Буйносова-Ростовского совершенно ошалевшим. Через некоторое время его, все так же сидящего и смотрящего в стену, потревожили слуги. Те, что занимались подачей угощений.

— Господин. Иван Петрович, солнце наше. Господин.

Он перевел взгляд на говорившего, насупился. Ему очень не нравилось, когда слуги выводили его из раздумий. Но сейчас причина была нужной и приказать выпороть нерадивого казалось не за что.

— Господин. Скоро вечеря. Скоро гость прибудет, как ты и просил, надо стол накрыть. Прикажешь убрать все или оставить чего?

— Дичь горячую готовь. Холодное… — Он указал не мясное нарезанное и неприглядное блюдо. — Это убирай. И вот это. Солений неси. Все должно красиво быть. Гость добрый у нас.

Слуга поклонился и вышел, а Буйносов-Ростовский вновь замер в раздумьях.

С одной стороны, Игорь Васильевич и вся эта связанная с ним перемена его жизни, очень и очень злили князя. Сводили с ума, доводили до белого каления. Позор, какой позор. Его застали в поместье Мстиславского, его заставили делать то, чего князю не по чину, а уж тем более князю, сестра которого замужем за царем! А потом царя не стало. И это все тоже происки этого Игоря Васильевича. И перестал Иван Петрович быть кравчим. Не нужен был этому новому господарю кравчий. Не был он в Москве, воевать ляха ушел. А потом, как говорят, Псков, Новгород, шведов.

— Может и подохнет там. — Проговорил одними губами с неприятной ухмылкой Буйносов-Ростовский. — А может…

На лбу его появились морщинки, свидетельствующие о глубоких раздумьях. Губы повторили:

— А может…

Идея нового взлета сама собой пришла к нему в гости. Франсуа. Правая рука этого Игоря. А кто Игорь? За ним все войско. Многие тысячи человек. И в Москве за него многие. А против? Горстка людей. Да и не то чтобы против, кто против такой силы пойдет, они же больше вопросы задают, понять хотят. Они супротив на становятся. Как можно, если царем изберут человека, против него быть. Они скорее за себя, обезопасить, оградить от иных людей. Не от воли царевой, а от бесчинства его людей. От безродных, никчемных помощников. От тех защитить, кто попирает права боярские, кто на их земли засматривается. Ведь бояре — то, князья, издревле были, стояли у трона и по первому зову в бой рядом с царем шли.

А тут недомыслие. И если царь это все затеял, то может не по своему разумению, а по навету людей, которые зла отчизне желают и всем, кто за нее радеет. А кто радеет больше? Тот у кого люди, земля, дело,князья да бояре.

Но. Но!

Франсуа мог стать проводником вновь к трону. С меньшим риском. Все же задавать вопросы царю, сговариваться с другими людьми против тех, кто якобы за царя стоит, опасно. Да, сам Игорь Буйносов-Ростовскому был противен. Как он принудил его тогда в Москву ехать, как оскорбил.

Князь вздохнул, потер лицо руками

Но за Игорем сила. И если к этой силе прибиться, хоть и через такой брачный союз, то может удастся вновь в палаты царские пробраться. Вернуть былую славу. Вернуть престиж и уважение. А то сейчас уже как-то и не смотрят на него люди московские, когда идет он. А за спинами, уверен он, ухмыляются и пальцами показывают.

Дума. Тяжкая дума.

Иван Петрович сидел и не замечал, как слуги меняют кое что на столе. Даже приятный запах дичи, что не мог не бить в ноздри, не порадовал его. Слишком глубоко погряз он в своих размышлениях. И только стук шагов по лестнице, грузных, тяжелых, вывел его из оцепенения.

Важный гость сегодня будет. С важными словами. С опасной мыслью.

Москва. Кремль. Здание приказов.

Григорий читал донесения, хмурился. День сегодня выдался ощутимо хуже чем обычно. Работать, заниматься обычными рутинными делами ему не давали. В воздухе парил запах новой затевающейся Смуты. Что-то такое ощущалось, когда они с Игорем въезжали только в Воронеж. Воевода слаб, среди людей разброд и шатание, разбойники где-то подле стен, татары идут. Казалось бы все ужасно, но тогда все разгреб этот человек. Молодой гонец, казалось бы. Сплотил людей, собрал воедино, не убоялся ведьмы и разбойников, не испугался людей московских побить и серебро у них забрать. И смог его сберечь, направить в нужное русло. А потом татары.

Бывший подьячий вновь вздохнул.

Сейчас Игоря не было рядом, а ситуация казалась еще более сложной. Будь дело в разбойниках и лиходеях, ведьме или еще какой беде, он отрядил бы отряд. Благо верных людей подле было прилично. Да и не особо верные с такой работой справились бы, но тут.

Драка у Трубы, жалобы стрельцов, жалобы служилых людей, ремесленников, десятки бумаг, в которые пришлось зарыться. И если не разобрать, то как бы сами эти люди не пошли решать писаные беды свои. А как? Ведомо как. Кулаком, ножом и огнем. Последнее беспокоило сильнее всего. А с учетом того, что часть писем писана была стрельцами, то ко всему прочему добавлялись бердыши и самопалы в руках опытных вояк.

— Да что же это?.. — Процедил Григорий, и тут до его ушей донесся шум за дверью.

Как недавно пробивался к нему Франсуа, источник всех этих бед, так и сейчас кто-то очень сильно требовал пустить.

— Пусти! — Выкрикнул бывший подьячий. Раз человек так надрывается, дело — то важное.

Двери распахнулись, и с поклоном пролезая в проем, пред очами заместителя государя предстал молодой парень, вестовой. Григорий знал его, это был один из нескольких бойцов, отправленных в Троице-Сергиеву лавру приглядывать там за одним монахом. Бывшим царем, Шуйским.

Предвидя неладное и самое худшее, зубы подьячего скрипнули.

— Как не вовремя. — Вздохнул он.

По лицу он уже понимал, случилось что-то нехорошее. Совсем плохо. Отвратительно. И в купе с тем, что творилось в Москве, он так же понимал, это совсем не случайно. Зреет что-то неладное. Заговор, бунт. А что он мог сделать? Ведь за таким стоят никто иные, как князья да бояре. Их прижать он не может. Как? Человек простой, с Поля, с Дона. Да, не казак. Дворянин, подьячий, посаженный на землю человек служилый. Но без роду, без племени знатного. Как такому против московской элиты вставать? Кто за него встанет? Да даже если и встанут, то что? Резню устраивать?

— Милостивый государь, Григорий Неуступыч… — Парень был бледен. — Не вели казнить. — Он бухнулся на колени, лбом приложился к полу.

Точно! Все очень-очень-очень… Плохо!

Григорий не вставал, смотрел на него с приущим скепсисом.

— Какой я тебе к… — Он осекся, кашлянул. Недобрый знак черта в суе вспоминать. Сила нечистая она того только и ждет, за язык схватит. — Говори, что стряслось.

— Убили.

— Кого? — Не понял вначале Тарарыков. Но почти сразу осознал всю суть сообщения. — Шуйского?

— Да. Ночью пробрался кто-то к нему и горло. От уха до уха. Не доглядели мы. — Говоривший, начавший было разгибаться, вновь пал ниц, прижался головой к земле. — Не доглядели, отец наш, прости, не вели казнить. Хоть в Сибирь, хоть в войско, хоть на Поле. Но жизни не лишай. Не сберегли.

— Так. — Григорий вскинул руку. — Давай по порядку. Что там было, как случилось? С вечера что и как?

— Да что с вечера? — Начал сбивчиво вестовой. — Он же и не ходит особо. Два дня назад его на носилках выносили. Его же там обмывают, ухаживают. Лежит лежнем, плачет ночами, кричит. Иногда смеется. Проклинает. Молится. — Голос стал тише. — Словно бесы в нем наружу рвутся. Место — то, святое. Великое место. Ляхам не далось. И вот. Из этого бесов — то гонит.

— Ты по существу. — Поморщился Григорий. — По существу и по делу.

— А. Прости отец наш, не вели казнить. — Вновь уперся головой в пол вестовой, чуть разогнулся, продолжил. — Проглядели мы. Вечером значится покормил его инок. Их к нему трое приставлено. Ну и нас четверо, стало быть. Покормил и ушел. Да и мы спать ушли.

Григорий смотрел на все это с некоторым удивлением. Так с ним еще никто ни разу не общался. Да, уважительно было дело. Но чтобы как с самим царем прямо. Чтобы в ноги падали, и вот так вот. Нет, как же непривычно. А говоривший тем временем продолжал:

— Спать? — Вскинул глаза Григорий.

— Ну как? У нас же смены. У входа караулим. Один. Остальные спят. Ну и поутру, с рассветом, тот кто заступал, видит… Лежит.

— Кто? Фрол. Сменщик.

— Живой?

— Живой. Но дух выбит. Бледный весь. Васька нас всех.

— Васька, это кто?

— Это тот, кто заступал, милостивый государь.

— Короче. — Много слов, мало толку. — Давай.

— Фрол живой оказался. Шишка на голове. Кровь на волосах. Шапка его спасла. И господь. — Вестовой перекрестился. — Господь миловал, сберег. Ну и мы туда, вниз. А там крови. — Шмыгнул носом. — Море. Все залито, весь пол кельи. И не дышит Шуйский.

— На свет выносили?

— Да, монахов звали, вынесли при них. Горло распорото, от уха до уха. Порез ровный. Очень острым ножом резали его. И. Самое главное. Не кричал он. Не слышал никто ничего.

— Так. — Григорий приложил пальцы к вискам, потер их. — Так. Монахов допросили?

— Други занимаются. А я сразу к тебе. Путь — то не длинный. С рассвета летел. Лошади устали. Еле стоять могут.

Да что же это творится?

— Так, а этот ваш, Фрол. Кого видел, что говорит?

— Да что? — Вздохнул вестовой. — Мы его по хорошему. Он в отказ. Не помню ничего, не видел мол. Темно. Стоял, а потом вы. Все. Ну… — Протянул, вновь согнулся к полу. — Мы его малость плетью отходили, для порядка.

— Это охранника?

— Да, с шишкой. Пару плетей дали, и он кричать начал.

Понятно что от плетей кто хочешь заорет. Мда. Своего товарища бить, чудные охранники. Перетрусили они явно. Раз один провинился, то все виноваты. Вот и решили все на одного свалить.

— Так что кричал?

— Молил не бить больше. Кричал, что не видел никого. Темно, ночь. Стоял. Может придремал. Не помнит. Но вроде говорит ничего, только ветер и тут шаги, вроде камень упал. Он поворачиваться, за саблю рукой, рот открыл и с другой стороны ка-а-ак. И упал. И все.

— Из монахов никто ничего не видел?

— Да после осады они как-то дозор особо не держат. Так, на стенах иногда. Но. Там после осады — то и штурмов к стенам подобраться попроще стало. Веревку закинь и один перелезет.

— Беда. — Процедил Григорий. Провел рукой по лицу. — Ой беда. Так, а к нему приезжал кто?

— Да. Мы все записывали. Романов ездил, значит, почти сразу. Был сам патриарх, стало быть. Потом пара бояр еще. Буйносов-Ростовский. Этот с нами говорил, пояснил, хотя мы и не спрашивали. Пояснил, что речь о сестре его и дочери их. Но говорили они там совсем немного. Заревел болезный, запричитал и… Ну и князь того. Уехал, значит. — Говоривший перевел дыхание. — Ну а на днях совсем, татарин этот. Хан касимовский и воевода над стрельцами. Этот. Воротынский вроде. У нас же это. Записано все.

Он похлопал себя по груди, потом саданул по лбу.

— В сумке седельной бумаги. Игорь Васильевич не запрещал. А патриарх разрешил. Ну и о здоровье болезного испросить. Вроде дело — то богоугодное.

— Да. А вот зарезать болезного…

— Не вели казнить! Лучше в Сибирь! Мы отслужим! Мы что угодно! Братья сейчас ищут, землю копают. Может… — Он сбился. — Может найдут.

Какого черта к Шуйскому ездило так много народу. Отчего Гермоген не запретил посещения? Показать всем и каждому желающему строить козни Игорю, что прошлый царь уже вовсе и не царь. Немощный монах, который и ходить — то не может, не то что царством править.

— Плохо. Очень плохо. — Мотнул головой Григорий.

А тут за окном послышался звук набата. Заржали лошади. День шел к вечеру и что-то в Москве начало твориться. Вестовой замотал головой, пытался понять что же происходит. Ну а Григорий, прочитав про себя краткую молитву, позвал людей.

— Чего там?

— Набат бьет. — Пожал плечами дежуривший дьяк.

— Это я слышу. — Со вздохом проговорил бывший подьячий. — Случилось чего?

— Так… Так то да.

— Так то, что? — Передразнил его Григорий.

— Набат.

Бывший подьячий вздохнул.

— Ладно. Иди разузнай и быстро доложи. Еще людей пошли, чтобы Фарнсуа ко мне привели и прикажи стражу усилить. Гарнизон кремля в готовность. Мало ли что.

Дьяк уставился на Григория, не очень понимая о чем он.

— Тебе повторить? — Зло выкрикнул доведенный чудаковатостью и недалекостью подчиненного Тарарыков. — Действуй.

— Да. Есть. Бегу. — Он умчался, а вестовой из Троице-Сергиевой лавры вновь уперся лбом в пол.

— Так, пока ждем вестей. Давай еще раз по порядку обо все. И бумаги неси.

Как только все посланцы разъехались, кто во Псков, кто к новгородскому Порхову, я отправился говорить с Сапегой. Денек сегодня выдался суматошный. Столько людей, со всеми поговори, продави, выбей то, что тебе нужно. Радовало, что войско мое скоро будет здесь. Ну как скоро, несколько дней. Но все же лучше, чем ничего. Без него входить во Псков было опасно. Пять сотен человек конечно сила, но в закрытом городе их могли осадить в кремле или в поместье. Мало ли что могло случиться. Пока что псковичи не вызывали полной уверенности в лояльности. Да и новгородцы тоже, хотя вторые все же меньше. Но тоже темнили.

Хотя судя по переговорам, никаких претензий от них ко мне не имелось. Только на словах. Делом они пока не заслужили полного моего доверия. И будь я в разы сильнее, имей сейчас свои десять тысяч, вопросов бы не было.

А пока есть. Лучше обождать.

Сапега принял меня в своем лагере, что разбили близ сотни Якова и под присмотром. Взглянул на меня, улыбнулся невесело.

— Здравствуй, государь московский. Что? Стоим?

— Стоим. — Пожал плечами. — Смута, доверять никому нельзя. Вот, поговорить с тобой пришел, о будущем. Ты человек опытный, в политике разбираешься.

— Про шведов опять. Я вроде бы все уже сказал.

— Не только.

— Неужто совет мой нужен? — Хмыкнул, вскинул бровь Ян Петр.

— Отчего нет? Ты всех своих и шведов лучше меня знаешь.

Он махнул рукой, довольно гостеприимно. Его люди занимались лагерем и словно растворились, но я понимал. Слушают они все в оба, подхватывают на лету каждую фразу, и не смотря на то что сейчас они служат Сапеге, как потом дело повернется сказать сложно. Он им доверяет, но Речь Посполитая страна более свободная, и такая информация, которую можно здесь услышать, может быть полезна различным силам и фракциям.

— Узнать хочу у тебя, Ян Петр. Про Ходкевича, да и про шведов. — Проговорил я, занимая указанное место.

— Спрашивай.

— Понять хочу. Получается что сейчас дядька твой сейм собирать будет. И скажет там, что скажет?

— Верно. Будет. По осени. Думаю ждать не станет. Мы с ним так говорили. Нет смысла ждать. — Шляхтич подкрутил усы. — Думаю в Вильно. В Витебске они уже собирались малым числом. Могилев известно, то наша вотчина. Дядька там силы собирает, и либо оттуда, но это крюк небольшой. Либо от Витебска через Минск подут они войском к Вильно.

— Войском?

— Так шляхта, что на сейм идет, это считай и есть войско. Бывает, что даже отряды шляхты на сейм нанимают, для пущей силы. А тут, выходит, уже войко собрано, дядька им и пойдет.

— А что противники ваши? Кто там? — Я припоминал и сказал то, что пришло в голову первое. — Радзивиллы и другие. Думаю не все рады тому, что Лев Иванович творит.

— Не все. — Кивнул головой Сапега. — Но тут вопрос времени. Войска собрать, это не клич кинуть. Это деньги, письма, гонцы, слова верные на переговорах. Это встречи. Поэтому дядька по осени — то и хочет все успеть. Весной Радзивилл уже силу наберет и кинет ее против нас.

— А запад?

— Запад вряд ли что успеет и поймет. — Пожал плечами Ян Петр. — Мы в Великом княжестве дело решим. И уже от него, считай всем миром, пойдут шляхтичи в Польшу. На общий сейм. А там. Там же есть те, кто за Зебжедовского стоит. Рокош — то недавно только был. Остановилась тогда шляхта. А король… Король в самоуправстве своем на попятную не пошел, не отступился. Вот и получил. Наказание за грехи. Поэтому и я и дядька мой и войско все, что за нас стоит, не желает ему служить. Владиславу. Думать можно. Но он тоже Ваза, как бы таким же не был. Воли хотим мы.

— Понятно. А Ходкевич? Он же, получается, на севере. И возможно не знает еще ничего.

— Знает. Гонцы до него уже долетели. — Покачал головой Сапега. — В Риге он должен быть или близ нее. Они там со шведом воюют странную войну. Войск мало, сил мало. Крепости брать только чудом возможно. Да и зима скоро.

— А этот, полководец шведский, он что?

— Да тоже. — Сапега вновь коснулся своих усов. — Ты пойми, государь московский. Король Карл очень многое поставил на Шуйского. Видано ли? Столько людей послать в другую страну. Лучших полководцев. Делагарди, Горн, кто там еще поменьше?

Вопрос был риторическим.

— Договорился с французами, набрал немцев разных, даже шотландцев. Еще столько же ему не собрать ближайший год. — Шляхтич расплылся в улыбке. — А тут ты. Шведов побил, наемников перекупил. Кто живой от войска остался, считай тоже наемником стал. В плену или на тебя работает, тебе служит. Швеция, она страна сильная, богатая торговлей. Но людей там не так чтобы много. Мушкет мужику от сохи дать, дело глупое. А бойцов тренированных нет. Поэтому господин граф Иоахим Эрнст Мансфельд в тяжелом положении. Гарнизоны в крепостях стоят. Забрать оттуда он может немного. Ударный кулак собрать сил нет. Те что были, разбил Ходкевич.

— Получается вся Ливония, кроме прибрежных крепостей, беззащитна?

Ян Петр уставился на меня, мотнул головой.

— Хитер. — Улыбка расплылась на его лице. — Выходит так. Ходкевич военачальник толковый. Но сил у него мало. Тысячи две, ну может три он сможет повести за собой. Да и куда? Если уйдет далеко от Риги, то что? Вы ему снабжение отрежете с юга. Заманите. Нет, думаю он будет сидеть.

— Значит ляхов не выманить?

— Ходкевича, думаю нет. Только если. — Сапега задумался. — Ну, если пути к Риге с юга перекрыть, тогда ему придется вести людей, деблокировать пути. Да и то. Может весну ждать будет.

— А если грабить Ливонию, то что?

— Ливония шведская. Мансфельд вынужден будет что-то сделать.

— А если Мансфельд будет повержен, то Ходкевич уйдет на юг?

Ян Петр задумался.

— Сложно. Не знаю, захочет ли он идти в Вильно. Он сторонник короля. С одной стороны, приедет и заявит. И Радзивилл тоже, что мол мы против. А может побоятся. Связь то долгая, гонцы летают, но не легко, не ближний свет от Риги до Несвижского Замка.

— Замок, это где-то на юге? — Уточнил я.

— Да. Радзивиллы, они там. Уверен там силы будут собирать. — Он вновь подкрутил свой ус, пожевал губами. — Там и Потоцкие могут ему помочь.

— Получается силы противников дядьки твоего разобщены пока что. Но, мыслю, захотят они собраться.

В голове у меня зрел интересный план. Как выманить и Ходкевича и Мансфельда из их крепостей и навязать битвы. Только. Время, черт, время. Мне в Москву надо. Там Земский Собор. Там делегаты. Нужно завершить начатое. Но и здесь бросать нельзя. Оставить, делегировать кому-то, опасно. Я, конечно, тоже не даю сто процентирую гарантию победы войска. Но шансов вроде бы больше.

Поговорили мы еще с Сапегой. Я попытался вызнать, сколько шведы смогут собрать к весне и будут ли. В целом, все что говорил шляхтич мне до этого, повторилось. Вышел я от него задумчивый. Получалось, что действовать надо очень и очень быстро. Войско пока идет. Сил у меня пять сотен. Да и людям и коням отдых нужен.

Но есть силы Просовецкого, Рес-публиции и Новгорода. Использовать их? Положиться? Не просто. Очень не просто. Но идея кое-какая зрела у меня в голове. Завтра надо говорить вновь с послами. Уже непосредственно с воеводами. Предложу им план. Как проучить иноземцев.

План зрел в голове. Солнце клонилось за горизонт. Нужно было отдохнуть, поспать. Только вот мысли о Москве никак не давали покоя. Казалось что-то неладно и очень важное творится сейчас в столице.

Но, даже если бы так и было, разорваться на две части я не мог.

Топовая на АТ серия про Афган! Погибший офицер спецназа получает второй шанс… Он меняет историю СССР, заканчивает Афганскую войну, не допускает конфликта в Приднестровье: Читать тут:

https://author.today/work/358750

Охотничьи угодья. Где-то на просторах Швеции

Охота была не очень-то удачной. Хотя охотничий парк, как это называлось в Швеции, принадлежал семье Оксеншерна, и был устроен, поддерживался, но все же это не гарантировало наличие дичи.

Охотившейся знати удалось загнать в районе полудня небольшую стаю волков, но на этом все. Пять жертв. Разодранная озверевшим вожаком собака. Одна из любимиц Акселя. Отчего он ударил плетью нерадивого слугу, псаря. Тот стерпел удар с поклоном, понимал что виноват, и осознавал, что после удара последует еще много проблем, когда они вернутся в поместье. Пес был любим юным аристократом, и его потеря, хоть и славная, они сцепились с вожаком, но все же серый матерый хищник оказался сильнее.

А потом начал накрапывать дождь, совсем испортивший настроение.

Под вечер все участники, усталые и недовольные, промокшие, возвращались в поместье. Не в тот домик, где принц говорил со своими учителями. Усталость окутала процессию, ведь непогода уравнивает всех, и слугу и короля, и последнего разбойника.

И вот когда до границ парка было рукой подать, псы, удерживаемые слугами, занервничали, заводили мордами, стали принюхиваться. Охотники тоже заозирались. Оцепенение и усталость спадали. Возможно! Им все же сегодня удастся славно поохотиться, погонять зверя! Из кожаных сумок доставались скрываемые от влаги тяжелые арбалеты. На них натягивались тетивы. Готовились болты. Заряжались пистолеты и ружья.

Казалось бы, для чего на охоте пистолет? Добить. Если из аркебузы или мушкета не удается свалить дичь, и озверевший кабан или медведь идет прямиком на тебя на полной скорости, то выстрел из пистолета может спасти тебе жизнь.

Процессия озиралась.

И тут прямо перед идущей колонной на дорогу вылетел кабан. Каких-то тридцать, может пятьдесят метров. Здоровенный, злой, лохматый и клыкастый секач. Сущий монстр. Собаки огласили лаем округу и сорвались в бег.

Миг!

Густав Адольф с задорным гиканьем ударил своего скакуна по бокам:

— Отец! Я возьму его в твою честь! Он порадует тебя сегодня на пиру!

Остановить его было уже невозможно. Молодой, упрямый болван.

— Мой болван. — Процедил одними губами король Карл.

Верный скакун понес молодого принца вперед, а старик отец со злостью зыркнул на слуг, обернулся, осмотрелся. Многие аристократы отстали, колонна их растянулась. Дождь утомил всех, и как — то так получилось, что только пара слуг, псы, и они с сыном вырвались вперед. Нет. Таких совпадений не бывает. Охота. Отсутствие дичи и секач, когда все утомлены.

Нет.

Он, опытный интриган, зло зыркнул назад. Будь его воля, он посадил бы на кол каждого второго из всех этих собравшихся ублюдков. Но. Нет. Так сделать он не мог. У него были только эти люди. Убей их и кто будет править страной? Убей их на смену придут их дети, иные кланы, и все повторится вновь.

Но кто-то же это все устроил. Оксеншерна! Кто же еще. Это их земли…

«Нет. Это мое. Все мое. Моя земля, моя страна» — Пронеслось в голове короля. Но делать было нечего. Сына надо было спасать, и он громко заорал.

— Вперед, за мной! Кто возьмет кабана, тому двести марок! Вперед!

Он сам пришпорил коня, приметил невероятный интерес и целеустремленность в глазах слуг. Эти непричем. Они только ведут собак. Им не заплатили за эту уловку. Кабан, смешно. Но ничего.

Карл понесся вперед вслед за мальчишкой. Его стареющее и изможденное политическими интригами, дрязгами, постоянным противостоянием с риксродом и вечными военными расходами тело, было утомлено. Координация нарушилась, зад и ноги натерло седло. Он отвык от езды верхом и проклинал то, что согласился выбраться на эту охоту. Ради сына, думал он. Ради него. Мой мальчик вернулся из дальней страны, и я должен увидеть его во всей красе.

Лошадь несла его четко. Несмотря на старость и усталость, он все же собрался. На кону было слишком многое. Его жизнь и жизнь наследника. Слуги могли помочь, но только он сам в эти мгновения должен был решить судьбу.

— Адольф! Стой! — Взревел он что было силы, когда кони свернули в лес.

Началась адская скачка, совершенно безумная. Деревья росли здесь достаточно близко. Уклониться от их ветвей не всегда получалось. Король только скрипел зубами. Он совершенно продрог. Одежда, даже ее замена на запасную, не решала проблемы. Старая кровь грела плохо. Он понимал что все идет к тому, что он заболеет. Заболеет, если выживет в этой адской скачке.

Они неслись через лес. Все дальше и дальше от того места, где стартовали. Дальше от дороги, забирались куда-то в дебри. И что самое страшное. Король уже не видел слуг. Не слышал их. Может они отстали, а может… Может им заплатили больше, чем две сотни? Нет. Их лица. Они не могли лгать.

— Сын мой! Останови… — Очередная ветвь мокрыми желтеющими листьями ударила по лицу. Он ощутил на губах кровь.

Впереди раздался выстрел, и тут же, почти сразу, безумный вопль лошади.

Собаки лаяли где-то рядом, но их тоже не было видно. Хотя Карл уже мало что видел. Кровь застилала ему глаза. Ветви рассекли лоб, губу, щеку. Порезы были не глубокие, но болезненные, а самое главное, мешали управлять скакуном.

Но, все довольно быстро закончилось.

Несколько сваленных бревен. Небольшая поляна и лошадь принца, не успевшая затормозить. Где же сам Адольф?

— Стой! — Заорал что было сил король. Его конь встал на дыбы, ударил копытами. Миг, второй.

Дикий рык озлобленного раненого зверя. Мешанина из листьев. Карл не понимал что происходит. Деревья, какая-то яма, то ли овраг, то ли ручей. Только же была поляна. Конь танцевал на задних ногах. Наконец-то опустился на передние.

Старик кое как спрыгнул с него, рванулся вперед. Он видел то, чего боялся больше всего.

Адольф прижался к дереву, дрожащими руками перезаряжал аркебузу. Против него стоял кабан, рыл копытами землю. Глаза его были злобными, яростными. Вот-вот, и он понесется вперед, и даже пуля не остановит этого матерого монстра.

Вокруг никого не было. Где-то за спинами слышался лай, конский топот. Да, слуги нагоняли, но они не успевали.

Король понимал, это конец. Два человека в двух-трех метрах друг от друга. И один огромный монстр, который разорвет любого из них. И никакого шанса выбраться. Он мог что-то сделать, а его сын испуган. Он вжался в ствол дерева, перезаряжает оружие. Не успевает.

Что! Делать⁉ Дьявол!

Сердце билось как бешенное, дышать становилось тяжелее с каждым мигом. В глазах двоилось. Подкатывала тошнота. Карла мутило.

— Охотник. — Усмехнулся он, произнося это на выдохе. Вскинул аркебузу. Колесцовый замок спустился, и в зверя, до которого было каких-то метров двенадцать, врезалась пуля. Он как раз начинал движение, взревел и понесся прямо на короля.

Пистолет.

Аркебуза полетела на землю, старик выхватил второе оружие. Рука дрогнула. Он начал взводить механизм. Искра. Порох отсырел! Что! Дьявол! Что!

Здоровенный монстр несся на него.

— Отец! — Раздалось откуда-то справа. — Отец!

Кабан был рядом. Пистолет грохнул. Вместе с ним раздался выстрел из-за спины. С лошади, сверху, с седла. Туша зверя получила две пули. На нее налетели собаки, вылетающие из-за спины короля Карла девятого, но зверя было не остановить. Огромная инерция несла его вперед, а старик уже не успевал увернуться.

Боль была адской.

Удар пришелся куда-то в грудную клетку. Но в этот самый момент старое сердце не выдержало такой нагрузки. Оно было уже и без того изношено и работало на пределе. Изломанное тело придавил огромный секач.

Адольф пальнул ему в спину, но это уже было лишним. Зверь умирал. Он подмял под себя короля Швеции, лежал на нем и оба они умирали. Слуга слетел с лошади. Быстро огляделся, подбежал к принцу.

— Вы не ранены? Спрячьтесь за мной.

Это был тот человек, которого приложили кнутом. И в какой-то миг Адольф понял, что может ему довериться. В нем есть то, что так ему нужно сейчас. Ненависть к своему господину. Ведь Густав Адольф понимал, начинал осознавать, все произошедшее слишком уж странно. Слишком уж оно картинно и как-то нелогично.

Разве погибают на охоте принцы и короли? Разве случается такое?

Он сглотнул. В носу его очень сильно защипало.

— Отец.

Собаки лаяли, ярились вокруг умирающего кабана.

— Господин. Я оттащу их. Я сейчас. Будьте осторожны. Зверь. Этот монстр может быть опасен.

— Как… Как тебя зовут? — Произнес молодой король.

— Улоф Свенсон, мой… — Он осекся, сглотнул, произнес понимая всю ситуацию. — Мой король. Я весь ваш, мой король. Служу вам, мой король.

Хороший момент для смены хозяина, подметил Густав Адольф второй Ваза. Сквозь слезы, давясь словами, он с усмешкой произнес:

— Король умер. Да здравствует король.

Через четверть часа их нашла остальная процессия. И молодой король мог поклясться, что на лицах некоторых он видит некоторое разочарование. В тот вечер, смотря на умершего отца, на это чудовище и стоящего словно стена рядом Улофа, он дал себе слово. Сегодня он может скорбеть и плакать. Но это последние слезы в его жизни.

И с тех пор король Швеции Густав Адольф всеми силами старался сдержать свое обещание.

Москва. Кремль.

— Что прикажешь делать? Господине. — Подручный дьяк склонился перед Григорием, а тот лихорадочно думал.

Что бы сделал Игорь Васильевич?

Да что? При нем такого дерьма не случилось бы. А если бы кто поднял мятеж, взлетел бы на коня, верных людей поднял и вперед повел. И за ним бы пошли. Нет. Так бы не было точно. Он бы в зачатке решил ситуацию. Действовал на опережение, ударил бы в сердце заговора, сам вел бы какую-то свою игру. Но Григорий не был Игорем, он был самим собой и все эти перипетии понимал плохо. Бумаги, возня с ними, решение задач по управлению, подсчеты и суммы, вот в чем он хорошо себя проявил, понял и разобрался. Да, за суммами он видел судьбы людей. Земля одному, разорение другому. Это понятно, дело такое. Но Смуте нужно было ставить точку, и как следствие перераспределить доброугожую землю. Та что лесом поросла за годы, плевать. Ее много, а вот под пахоту ценна, и должна доставаться людям служилым, что Смуту пресекали, а не тем, кто ее плодил.

Только за всем этим не заметил бывший подьячий заговор.

— Так. — Вздохнул он. — Давай еще раз, что там?

— Идут к кремлю. Уже с тысячу наверное. Воротынский с ними, хан касимовский. Наш сотник пытался, но как-то оно. Гонца послал, что идет вместе с людьми.

— Жечь собираются?

— Да кто же их знает.

Понятно, что ничего не понятно. Ну придет тысяча к кремлю, и чего? Хотя вряд ли тысячей дело обойдется. На торге, что перед стенами кремля, народу — то много. И опытный подстрекатель их тут же к себе приманит.

— Говорят чего?

— Правды хотят. Царя хотят. — Пожал плечами малость дрожащий докладчик.

— Где я им царя- то возьму? — Зло выдал Григорий. — Знают же бестолковые, что на севере. Воюет. Вот зараза!

Думай! Думай! — Повторял он себе.

И решение пришло.

— Живо к Гермогену человека. И к Романовым в поместье, Филарет вроде там. Встретим недовольных не оружием, а словом божьим. Крестным ходом. Ну а там. — Григорий перекрестился. — Там поглядим.

— Как бы успеть.

— А ты. — Процедил бывший подьячий. — Бегом беги. Или хочешь, чтобы тебя толпа порвала? А?

Подручный икнул и тут же сам метнулся выполнять. Раздались крики, приказы.

Григорий помассировал виски, подошел к углу, где хранилось его скромное имущество. Запылилось оно, не приходилось как-то брать. Видимо пришло время. Натянул шапку, перепоясался, саблю поправил, проверил как из ножен выходит. Пистолет в кобуре тоже подвесил, проверил как работает механизм. Потратил время, зарядил.

Вышел, закрыл дверь. Глянул на суетящихся дьяков, подьячих и прочих работников.

— Всем сидеть тут. Следить, чтобы никто. Слышите! Никто бумаги не трогал! Все самое важное в ящики. Убрать. Если дойдет до дури какой. Не допустить ни хищения ни пожара. Ничего. — Осмотрел всех тяжелым взглядом. Вздохнул раз, второй. Перекрестился. — С божией помощью, решим. А вы. Бумаги порядок чтут.

Двинулся мимо замерших работников. Глаза тех были широко раскрыты, они ими хлопали удивленно.

Прошел, спустился на первый этаж. Тут уже начиналась легкая паника. Пришлось наорать, одному нерадивому паникеру затрещину выдать. Этакого леща знатного и звонкого. После которого остальные как-то успокоились.

— Всем работать. Порядок быть должон! — Выкрикнул Григорий. — Так Игорь Васильевич требовал. Мы перед ним в долгу. И не только перед ним. Перед всей Землей Русской! — Почесал Григорий бороденку свою куцую, добавил уже более спокойно. — Мы порядок после Смуты наводим. Делаем как должно, на Господа уповаем. И будь, что будет.

Люди закивали, вроде бы речь удалась и успокоила тех, кто уже планировал собрать монатки и сбежать. Только куда? Куда удирать — то, если кремль самое защищенное место в городе. Если не во всей стране. Надежнее только глухой лес, там тебя просто не найдет никто. Да и кому ты там нужен будешь? Только вот долго ли проживешь?

Бывший подьячий раздал по дороге еще несколько указаний, проверил охрану, которая подобралась и настроилась весьма серьезно. Эти люди, в отличии от писарей и книжников, привыкли больше действовать и опираться на приказ. Защищать дело нужное. А дальше, как и сказал главный, «будь, что будет».

Кремль ожил. Люди готовились. Видно было что сновали бойцы по крепостной стене. По улицам между поместьями, внутри стен, через площади носились вестовые. Женщины торопились по домам. Лучше убраться с улиц, а то мало ли чего.

— Ну, помолясь. — Проговорил со вздохом Григорий.

Следующие полчаса он сам с малым отрядом верных, близких людей, гонял по кремлю. Проверял, все ли ладно. Приказывал, требовал и настаивал. Никто толпу бить не собирался, но сама ситуация казалась напряженной, и нужно было ее как-то решать.

К моменту прохода толпы через Китай-город сам Григорий был уже у ворот одной из надвратных башен. Самых крупных. Скорее всего сюда и пойдут люди. Гермоген запаздывал. Но вестовой от него вернулся, доложил что патриарх людей собирает и явится вразумить неразумных.

Бывший подьячий спешился. Бойцы, сторожившие ворота, отвесили ему уважительные поклоны. На удивление тут же ждал Романов, поклонился тоже уважительно, что удивило Григория. Кто он такой, чтобы ему кланяться. Да и кому? Боярин! Князь! Будущий патриарх, а голову склоняет. Это что-то невиданное.

Со священником было полтора десятка крепких людей. Видимо личная охрана, близкие телохранители.

— Здравствуй, отец Филарет. — Григорий двинулся к нему, поклонился с уважением, как подобает человеку такого сана. — Чего ты здесь?

— Дела такие творятся! — Проговорил он громко. — Вот я и пришел первым. Отойдем на пару слов.

Это был не вопрос. По интонации то ли приказ, то ли предложение.

Они отошли и стали так, чтобы говорить без лишних ушей.

— Беда, Григорий Неуступыч. Зреет в Москве недоброе.

Бывший подьячий вздохнул.

— Да как зреет? Вон, уже идут люди.

— Это еще мелочи. — Спокойно проговорил Романов. — Игоря Васильевича нет. Народ дуреет. Ждать с каждым днем все сложнее. Вот и мысли недобрые собираются. Иногородних, что на Собор съехались, все больше. Все не в себе. Всех Смута доконала. Зима скоро, возвращаться по морозам никто не хочет.

— Отец Филарет. Да понимаю я все. Делать — то что? Я же не могу взять, и Игоря Васильевича им подать. Мог бы. Уже Собор бы был.

— Верно. — Филарет смотрел пристально, изучал бывшего дьяка.

Ему на удивление нравился этот человек. Несмотря на все перетолки о нем, священник отделил зерна от плевел и выявил очень необычные для Москвы вещи. Григорий не пользовался своим положением. Это просто невероятно, и это да, это сводило с ума тех, кто привык прикрываться своим положением в обществе, деньгами, землями, титулом, чином, чем угодно. Они не понимали его, думали свою правду гнет. А выходило нет. Его идея по принятию взяток в казну поначалу казалась безумием, но потом в глазах Романова, когда он понял ее смысл, оказалась спасением. Казна пополнялась, люди получали то что хотели. А по факту, получали то, что и так могли получить. Тем же, кто требовал излишне большего, был дан отказ. Да и в целом за время пребывания его и Григория в войске, видел отец Филарет, что порядок невероятный наводит этот человек. В воинском умении он может и не сильно чего смыслил, но в подсчете, организации, выявлении людей достойных сидеть на местах распределения, ему просто не было равных. Жестко поступал с теми, кто пытался гнуть свою линию и обдирать других. Выдворял, и за пару месяцев буквально собрал крепкую команду, которой сейчас укрепил приказы. Что было в них пока что Филарет не знал, но видя некоторые моменты снаружи понимал, после Смуты только такой человек и может навести порядок. Беспристрастный.

А то что безродный. Да. Беда. Но родовитых он на своем веку повидал много. Шуйский, куда родовитее — то. Поэтому его на царство — то и посадили. Многие другие родом крепкие. Сколько их? А что толку — то? Каждый на себя покрывало управления тянет. И вот сейчас, судя по всему, один из таких тоже решился потянуть.

Сколько можно? Неужто Смуте снова быть? Нет! Филарет смотрел на этого простого дворянина с пограничья, с Поля, и думал, нет. Лучше вот такой пускай сидит, чем опять грызться с другими боярами за власть. Биться с ними, травить друг друга, убивать, подставлять. Нет. Хватит. Небогоугодное это все дело.

— Благослови, отец Филарет. — Пауза затянулась и Григорий видно решил, что Романов ждет именно этих слов, произнес самое логичное.

— Благословляю тебя, Григорий Неуступыч, на решение этого дела дурного. Пусть волос с головы твоей не упадет и разум твой будет чист.

— Благодарю, отче. — Бывший подьячий склонился в поклоне. — Благодарю. Спасибо, что здесь ты. Спасибо что стоишь рядом. Я-то. — Он в своей манере тяжело вздохнул. — Я-то в бумагах да, малость понимаю чего. А вот в том что творится, чего за суета и Смута, понять никак не могу.

— Игоря Васильевича нет. — Перекрестился Филарет. — Нет твердой руки, вот и творится. Главное крови не допустить. Если толпа миром идет, поговорим, решим. Мыслю я, есть человек один, который вопросов больно много задает.

— Человек? За всем этим стоящий?

— Да.

— Заговорщик, выходит? — Григорий нахмурился. — Порядка нет, это же. Это.

— Нет. Хотя… — Романов задумался, как бы пояснить человеку с окраины в чем вся соль происходящего. — Понимаешь, в бумагах ты хорош, Григорий Неуступыч, но люди — то не бумаги. Амбиции, жадность, сомнения. За каждым человеком — то сколько бесов ходит? Все соблазняют. Кто похотью мучает, кто алчностью, кто стяжательством, гордыней и прочими смертными грехами. Грешные мы все, люди. И вот все они, как паства, как овцы, потерявшие пастыря, ищут ответы.

— Так, чего его искать-то? Порядок должен быть. Собор собирается. Земский. Игорь Васильевич, он… Он же там на севере за всех нас. За землю нашу стоит. Со шведами с разбойниками и татями…

— То понятно. Ты и я, мы знаем. А люди — то не знают. А если и знают, то гложат их соблазны, страхи, непонимание. И чем дольше нет уверенности в них, тем слабее они.

— И что делать?

Филарет Романов задумался, но почти сразу перекрестился и выдал:

— Молиться. От бесов защита только одна. Слово божие.

— Отец наш, сущий на небесах. Дай нам сил. — Григорий поклонился и тоже перекрестился.

— А с самыми сомневающимися я… Да и патриарх. — Романов медленно подбирал слова. — Мы поговорить попробуем. Может Земский Собор как-то уже и начать пора бы?

— А как без… — Начал было Григорий, и осекся. Идея — то была хорошая. Наличие в Москве Игоря Васильевича, или его отсутствие, не решало в целом-то ничего. Наоборот, злые языки начали бы говорить, что войском человек этот давит и решение принять мешает. Да и, если припомнить, то сам он никогда в цари — то не метил, отказывался. Шел в Москву ради Земского Собора, а не ради власти.

— Начнем, а там, как Господь даст.

Бывший подьячий думал еще немного, прикидывал.

— Не все еще прибыли. Новгород, Псков, с севера людей мало.

— Север в Смуте пока. Так-то ждать их можно еще сколько-то. Но начать и без них можно. Предварительно. Может думой боярской собраться. Кандидатов предъявить.

— Кандидатов?.. — Задумчиво выдавил Григорий. Он как-то даже не думал что есть иные варианты.

— Да. Я — то все понимаю. И, Григорий Неуступыч. Я считаю только один человек царем стать может и править нами может. Но Собор на то и Собор, чтобы обдумать все хорошо. Выставить, проговорить о желающих, о тех, кого люди хотят видеть, кто потребен по роду и племени. Кто может и кому должно. И потом уже из них самого достойного и выберем.

Толпа шла через торговые ряды, через площадь, к стенам кремля. Григорий слушал Романова и думал, что тот хитрец что-то темнит. Но иных вариантов — то как-то и не было. Начать понемногу действие, чтобы снизить накал бушующих в душах людей страстей. Отчего и нет?

— Думаю. — Протянул бывший подьячий из Чертовицкого. Повторил. — Думаю, первый день нового года, хороший день для начала.

Филарет задумался на миг, погладил бороду, нахмурился.

— Хорошо бы, конечно, праздник какой церковный… Но, первый день нового года тоже хорошо. Старую жизнь отринем, оставим в прошлом, а с нового года к новой устремимся. — Помолчал и добавил. — Символично.

Дальше дело пошло на лад.

Толпа не особо, надо признаться, галдящая и ведущая себя вполне в рамках, подступила к кремлевской башне. В это время ударили колокола Успенского собора. Затем подключился к ним перезвон иных церквей, что в кремле стояли. Навстречу к собравшимся вышли Григорий и Филарет с парой сотников, занимающихся охраной самого кремля.

А от процессии выдвинулся Воротынский, еще один сотник, ведущий людей сопровождающих толпу, и побитый изрядно Ураз-Мухаммед. Его тащили двое, потому что сам он уже идти не мог. Лицо его, руки, и скорее всего колени, коих видно не было, были в крови. Одежды изорваны. И по всему видно, досталось этому человеку очень и очень крепко.

Воротынский кивнул головой, чуть склонился, завидев Романова, на Григория он даже не глянул.

— Не ожидал, собрат мой. Не ожидал. — Толпа за его спиной замерла. Переговаривались, но шума большого не было. Скорее все хотели услышать, что скажут вышедшие из кремля люди. А колокольный звон говорил о том, что какое-то действо там, за стенами намечается.

— Почто ты этого человека так неволишь? — Проговорил Филарет. Он понимал кто перед ним. Касимовского хана он знал еще по Тушино. Не раз общался с ним лично, но сделал вид, что не понимает.

— Брат! Не губи! Брат! Это же я! Брат! — Вскричал, тут же опознав Тушинского патриарха, татарин. — Помоги! Брат! Помоги! Забьют! Запытают! Умру!

— Господь милостивый! — Романов перекрестился, делая вид что только что узнал этого человека. — Ураз-Мухаммед. Ты ли это?

— Я, брат! Не губи! Помоги! — Ревел, удерживаемый двумя крепкими стрельцами, касимовский татарин.

— Вы чего удумали? — Григорий уставился на татарина, на людей. — Это же хан. Считай, как князь наш. А вы его плетью. Без суда.

Романов хотел хлопнуть себя по лицу, но кое как сдержался. Зря Григорий полез в переговоры. Ох зря.

— Григорий Нескучич. — Воротынский повернулся к нему, специально исковеркав отчество. В глазах играла надменность и легкое негодование. — Я понимаю, тебя Игорь Васильевич, спаситель наш, поставил пока следить за порядком в Москве и дела земельные решать, казной заведовать. Но порядка — то нет.

— Так… — Бывший подьячий обвел взглядом пришедших. — Так какой порядок, когда вы собрались все и к кремлю идете. Не пойми, то ли с миром, то ли нет? Сколько вон вас? И хана бьете. А ежели боярин это был какой? То что? Где тут порядок — то? Мы людей послали разобраться. — Он кивнул в сторону сотника, замершего рядом и озирающегося по сторонам. — А тут такое. Непотребство.

— Непотребство! Люди знать хотят! Вот и пришли!

— Чего знать то⁈ — Не удержался Григорий, попался на уловку более хитрого боярина. — Когда Игорь Васильевич вернется? Знать? Не ведаю я!

Толпа загудела. И это был плохой знак.

— Тихо! Тихо! — Взревел Филарет. Нужно было как-то выкручиваться из ситуации. У толпы был тот, кого назначили врагом. Разобраться надо, тут этот человек с Поля прав, но говорить об этом так в открытую не просто. Толпа уже решила, это враг. Привела его. Понятно что люди, когда собираются массой, мыслят и действуют бестолково. И их кто-то… Кто же это? Ведет их некий человек.

Подождав пока толпа умолкнет, Филарет продолжил:

— Люд московский. Григорий верно говорит! Не знаем мы когда Игорь вернется. На севере Смута. Чтобы закончить все, всех воров похватать, время нужно.

Из толпы донеслось несколько недовольных выкриков, и их содержание совершенно не понравилось Филарету. Скорее всего там были подстрекатели. Кто-то кричал что-то про Тушино и про самого Романова. Кто-то о том, что приезжие вкрай распоясались, обнаглели, и пора бы уже им по домам всем. Москва не растянется. Зима скоро, кормить их всех чем? Ну и прочие недовольные выкрики.

— Тихо! — Взревел Григорий. — Хана мы расспросим! В чем его обвиняют? Коли виновен, то… — Договаривать не стал, но и так всем было понятно. Кол, петля, отсечение головы — казнь, как иначе то.

Это был толковый момент. Такое людям понравилось.

— На людей государевых напал! — Заорал кто-то из толпы. — На ваших же! Истинно! Верно!

— Разберемся! — Григорий перевел взгляд на Ураз-Мухаммеда. — В допросную избу его, и там допрос учиним.

— Добро! Верно! Ладно говоришь! — Толпа согласилась, и это был хороший знак.

— Собратья! Люд московский! — продолжал Григорий. — Игоря нет. Да. Обождать надо!

— Да сколько ждать? Доколе? — Гудение из позитивного мигом стало меняться в недовольное. Толпа переменчива и ее шатает из стороны в сторону очень и очень быстро.

— Люд московский! — Присоединился к Григорию Романов. — Первого дня месяца сентября соберутся в кремле люди. Князья, бояре и все те, кто хочет сказать о достойных! — Народ замолк. Это было уже интересно. А Романов осмотрел толпу, высоко вскинув подбородок. Он слышал как за спиной, к воротам подходит процессия во главе с патриархом Гермогеном. И это был отличный ход. Григорий, несмотря на неопытность, решил прибегнуть к помощи важного человека, против которого в Москве мало кто посмел бы сказать, и тем более поднять руку.

— Люд московский! Как соберем списки кандидатов…

Эти слова потонули в шуме и гаме. Выкрикивали примерно одно и то же.

— Игоря на царство! Игоря хотим! Его! Заждались мы! Остальных не хотим! Игоря давай!

Романов подметил, что на миг лицо Воротынского исказила злая, недовольная гримаса, но почти сразу она выровнялась. Филарет поднял руку и заорал что есть мочи:

— Тихо!

За спиной Филарета появился Гермоген с процессией. Призвал одуматься, отстраниться от дел мирских и смирить сердца свои в молитве. Толпа двинулась, качнулась, рванулась вперед, чтобы воочию увидеть патриарха. Задние ряды напирали, передние пытались устоять. Еще немного и началась бы давка. Боярина Воротынского чуть оттеснили в сторону. Романов и Григорий стали плечом в к плечу. К ним на помощь подоспели несколько десятков людей, стоящих на страже ворот, и сами монахи, пришедшие с Гермогеном. Помогли те бойцы, что сотней изначально пытались остановить толпу.

Громкой молитвой и окриками за несколько минут удалось как-то урезонить и остановить некий хаос. Но, когда все более менее успокоилось, и люди отступили с поклонами и молитвой на устах, подле ворот, где давка была самой страшной, оказалось лежащее тело хана.

Как-то в процессе последних событий все про него резко забыли на несколько коротких минут.

— Зараза. — Процедил Григорий, смотря на неподвижного татарина.

Горло перерезано от уха до уха и лужа крови под телом. Повисла тишина. А потом кто-то резко заорал:

— Убили!

Москва. Китай-город.

— Братцы, да вы что? Вы чего же это? Я же свой? Вы как? Обознались вы.

Молодой, щуплый стрелец отговаривался, пятился, пытался найти спиной выход, который не обнаружился глазами. Но его явно не было. Не туда свернул, оттеснили его и теперь зажимали. Лихорадочно смотрел по сторонам. Мозг пытался найти выход из ситуации, разобраться. Оружие он оставил в доме, который делил с сослуживцами, с частью десятка в слободке. На дело надел, как ему и сказали, одежду попроще, и неприметнее. Все ценное и важное он собрал заранее, чтобы удрать из города. Ничего у него сейчас не было.

Даже нож окровавленный выбросил. Кафтан только оттереть не успел толком. Да и руки. Ну так. Немного.

Сердце колотилось. Само совершенное дело далось нелегко. Но месть. Месть за отца была сладка. Только вот как-то не так все выходило.

Двое поджидали его, точно знали в лицо и загнали сюда. Откуда они знали? Неужто видели? И им было не плевать? На татар не похожи. Двое крепких, одетых в серые неприметные кафтаны бородатых мужчин, смотрели на него с решимостью покончить. Он знал этот взгляд. Все же, не смотря на юные годы, бывал в бою. И под Серпуховым стоял рядом со своими и там, на безымянном поле. Палил, как положено. В строю с тысячей лучших стрельцов Москвы. Не посрамил память отца. Все делал, как и должно.

Двое напирали. Одежда не могла скрыть дорогих сапог, а телосложение и холодность взглядов выдавали в них явную принадлежность к служилым людям. Молодой стрелец понимал это. Но никак не мог взять в толк, как все так обернулось. Ведь смерти этого татарина хотели все. И никто не решался. А он. Он смог. И тут мыслей было слишком много. Как же так вышло, что десятник его бился об заклад, что даст ему десять рублей. Сумму огромную, если он хана порешит. За отца отомстит. Откуда знал он за несколько дней? Что так все сложится? Что-то тут крылось, что-то парень не понимал, и эти двое, а третий там, у входа в подворотню. Они же свои, но почему? Отчего?

— Братцы. Так я же это… Я же за вас. Я свой. — Голос молодого человека сорвался, и он выдал петухом. — Стрелец я.

— Какой ты… — Начал было один.

— Не болтай. — Процедил второй. — Дело и уйдем.

В руках у напиравших были увесистые крепкие дубинки, но держали они их так, словно привыкли орудовать саблями. А у парня, зажатого в угол, не было ничего. Только кулаки и шапка. Но шарика свинцового, как в стрелецкой, в этой не было.

— Черт! — Хотелось ему заорать что есть мочи. Но страх давил так, что язык не поворачивался.

Где-то там на свету, у поворота в этот закоулок, маячил еще один. Казалось ждал кого-то, оглядывался, все всматривался. Может с ним кто-то хочет говорить? Отчего все это? И почему так? Господь!

— Вы меня что? Вы татары что ли? Нет. Вроде же нет. Вы же, как я…

— Заткнись. — Зло процедил выступивший вперед нападавший. — Махнул палкой.

Они действовали медленно. Видно опасались, что молодой, ловкий, юркий стрелец попробует прорваться между ними, протиснуться. Будь у них сабли, дело было бы сделано быстро, а тут сложнее все. Палками забить, это не клинком полоснуть.

— Господь. Помоги мне. — Закусив губу простонал стрелец.

Он понял что отступать — то особо некуда. Стена дома без окон, с одной стороны. С другой частокол, край чьего-то поместья. Смрад гниющего мусора, аммиака, дерьма и нечистот. Даже в Китай-городе были такие места, куда лучше не соваться, задние подходы к усадьбам и вот такие вот коридоры, переходы, тропы между. Нужные, чтобы слуги могли ходить или господа незаметно куда-то удалиться, если надо. Принимать нежелательных с основного фасада гостей. Вести тайную жизнь, которая так активна была в Москве.

Удалиться!

Парень заозирался. Мысль о том, что кто-то этим проходом пользовался, чтобы незаметно уйти очень обрадовала его душу. Все же боль и смерть не входили в его ближайшие планы.

— Я кричать буду. — Глаза стрельца уперлись в стену.

И вроде бы дальше, там за мусором, за какими-то ящиками, был проход, но уже не пробраться, оттеснили, не туда свернул. Проскочить мимо этих бойцов. Только так. А тут. Конец. Это конец.

— Помогите. — Выдал он не громко. Страх давил, а паника не давала собраться и решиться на прорыв. С каждым мигом ситуация только ухудшалась.

— Ах ты падаль. — Взревел один и было кинулся на юного стрельца. Ударил дубинкой, но тот кое-как уклонился. Пространство еще имелось, ничтожно малое, но хоть что-то.

— Нет! Не надо! Нет! — Он рванулся вбок, но тут уже его подстерегал второй.

Назад, спина уперлась в частокол.

— Нет!

Кривая усмешка человека, привыкшего побеждать, появилась на лице нападавшего. Он тоже замахнулся. А сзади палка первого уже неслась в голову. Лучше уж… Стрелец извернулся как мог, прикрыл затылок и лоб руками. Боль! Один удар пришелся по предплечью, отбросил руку вниз, резанул жгуче. В пальцах отдалось покалыванием, но это была мелочь.

Второй удар пришелся по спине, в район лопаток. Сбил там кожу, толкнул. Стрелец еле удержался на ногах. Падать нельзя. Тогда в ход пойдут еще и ноги. Его забьют. Всему конец. Прорываться!

— А! Да вы что же? — Попытался он отвлечь их своей речью.

— А ну, стой. — Голос донесся из неприметной подворотни. Как раз оттуда, куда стрелец собирался драпать. — Двое на одного, ну вы и трусы, сучьи дети.

В голосе слышался явный южный акцент. Говорящий прилично гэкал и проговаривал все очень гортанно.

— Разберись. — Кинул один, замахиваясь палкой на стрельца.

Второй чуть отстал, и начав поворачиваться, внезапно застонал.

— Сука… — Уперся рукой о стену. Начал заваливаться.

Стрелец глядел во все глаза, вжимаясь в дерево. Из бока одного нападавшего торчал приличных размеров нож. С тихим «чвак» он миг назад воткнулся туда. Полилась кровь.

— Сука… — Повторил он и начал оседать.

Явившийся в подворотню последним, «южанин» сплюнул и проговорил спокойно:

— Один из вас нужен мне живым. Ты выглядишь смышленее, чем эта падаль.

— Да кто ты?.. — Задохнулся служилый с дубиной. — Я…

Сабля звякнула по дереву.

— Не советую. Дерево против стали плохой вариант. На колени, и…

Нападавший на юного стрельца повернулся резко, и швырнул в говорившего палкой. Попытался ввести его в замешательство и рванулся к выходу из подворотни. Новоявленный боец чуть сместился, пропуская дубинку мимо себя, и не торопясь двинулся к месту драки. Мальчишка замер, в ужасе смотря на подходящего. Казак, это точно был казак. Южный акцент, лицо такое, слишком обветренное что ли, поступь, одежда. Богатый.

— Что тут происходит? — Хотелось орать как можно сильнее. Парень сдержался, сглотнул, выдавил.

— Живота. Прошу.

Казак неспешно подошел, вообще никак не реагируя на проговоренную стрельцом просьбу. Один из нападавших хрипел, истекал кровью, но был еще жив.

— Нет… Не надо. Прошу. Я… Меня…

Сабельник навис над ними.

— Кто послал? — Вопрос относился к раненому.

Но тот только и мог что хрипеть в ответ. Нож видно задел что-то важное, и крепкий человек умирал, пытаясь отползти в сторону. Убраться подальше. Но по итогу ворочался в луже своей крови.

Молодой стрелец сглотнул застрявший в горле ком. Эта участь была уготована ему.

— Так я и думал. — Клинок явившегося из подворотни спасителя резанул его по шее и все было закончено. Спасителя ли?

От выхода из подворотни раздались вопли. Там кому-то наминали бока. Не резали, а так, судя по всему, поучали нерадивое общение.

— Браты. Живым одного. А лучше всех. — Хмыкнул сабельник, уставился на сжавшегося, избитого, грязного стрельца. Интересно, слышат ли его там где идет драка? Вроде не громко он все это произнес. — А тебя кто послал?

Сабельник казался парню знакомым. Где он его уже видел никак не мог вспомнить. Силился и натыкался на некую преграду. Страх так сковал его, что с трудом ворочался язык. А уж мысли так вообще решали совсем иную задачу. Как выжить? Как? Господи!

— Да я это… — Молодой стрелец заозирался по сторонам. Если двое были с палками, то этот с саблей. Раз махнет и конец. Вот Влип. Лепетал дальше. — Я же что? Понаехали. Свои — то подначивали. Отца-то у меня татары посекли. Второй год как. И они. Это. Вот говорят. Ты за него в ответе. И десятник… Ты этого черта и должен, того. Он же не наш, значит перед богом и искупать не надо. Отомстишь… Око за око и все это. Вот. Ну и это… Я это.

Он замер, ему было чертовски страшно, и вроде бы этот с саблей не пытался его посечь, порубить. Но чем больше смотрел, тем больше ужас проникал в его душу. Те двое не так опасны казались. А ведь их было двое, и они били. А этот просто стоял и смотрел. А сердце билось, словно говорило, беги со всех ног. Беги не оглядываясь. Крыльев нет, так отрасти и лети! Только не здесь, не с ним. Вали отсюда! Стрелец!

— И что, так сразу и согласился? — Усмехнулся нависший над побитым оружный человек. — Велели убить человека, а ты и тут как тут?

— Да… Нет… Так-то про касимовцев десятка наша давно говорит недоброе. Да все на Москве говорят. Твари они перебеглые. То к вору, то к шляхте, то оттуда и туда. А тут… Десятник говорит, хочешь и отомстить, и заработать.

— Десятник. Точно он? Твой десятник?

— Ну да. Фрол Семенов. Он у нас за главного. — Стрелец испуганно глазами хлопал. — Я — то тогда, когда он. Я — то не поверил. Как я мог хана. Где я и где… но он сказал, а тут как пошло, как подвернулось. — Парень судорожно вспоминал что и как происходило. — Ну я и это. Со всеми. А тут он припомнил. Говорит, эка вывернуло. Уговор наш помнишь? А я — то чего не помнить. За отца. И… Ты… Ты меня не убивай. Я же это. Я же врага нашего.

— Ага. Как свинью. — Вздохнул сабельник. — Понимаю. Я бы за отца тоже. Убил. А чего не в стрелецком? Раз стрелец. Раз в десятке и в сотне? Ты из каких?

— Так… Как же можно в форменном кафтане такое. Нет. Никак нельзя.

— И что, заранее?

— Нет… я это, я сбегал. Вещи собрал и подоспел.

— Вещи?

— Ну да. Десятник мне… И я с Москвы. — Парень икнул от напряжения. — Как тут жить — то дальше? В Сибирь поеду. Стрелять я умею. Там возьмут. Или в Астрахань.

— Или на Дон. — Усмехнулся казак.

Он замер задумчиво, погладил свободной рукой бороду.

— Готово! — Донеслось с другого конца подворотни. — Поговорили, батька.

— Добро. С нами пойдешь. — Проговорил спокойно служилый человек. — Если жить хочешь.

— Я-то да. Только… только не бейте.

— Иди. — Сабельник чуть отступил в тень подворотни. Туда, где был еще один проход, о котором стрелец так мечтал. Повторил. — Иди. — Смотрел, как молодой служилый двинулся, пропустил побитого вперед. — Там проведут. Куда надо. Будет толк с тебя, жить будешь. И Сибирь, и может Дон увидишь.

Последнее было сказано с ухмылкой.

Парень икнул, но иных вариантов он не видел. То двое с дубинками, теперь этот. И куда деваться? Не подчинишься, зарубит.

Он на плохо слушающихся ногах пошел вперед. Не оглядываясь. Сабельник остался позади, смотрел в спину, и по ней лихорадочно бегали мурашки. Добрался до начала подворотни, где свернул в надежде удрать от преследования.

Тут его поджидали пятеро, довольных с виду человек.

Все одеты просто, не броско как-то. Не бедно вкрай, но и не вычурно. Рожи такие, что… Как отец, царствие ему небесное, говорил, увидишь такую, беги к воеводе сразу, говори, тати приехали в город. Вот какие были их лица. Улыбчивые, но опасные до ужаса, с холодными мертвыми глазами. Двое из них держали малость помятых служилых. Каждый по одному. Еще один потирал кулаки, цыкал зубом, посмеивался. Вроде бы не крупный, но видна в нем была злая, боевая натура. Такой стоять в кулачном бою будет пока не победит или не помрет. Есть тоже такой сорт.

А что до обидчиков стрелецких?

Один, тот что нападал с дубиной, имел синяк под глазом и свернутый нос, тяжело дышал, но сопротивляться не решался. Второй, так только чуть помятый, смотрел по сторонам как-то одурело, а сам просто замер.

— Браты. Мы сэйчас пидэм и погутарым с вами. Ой как погутарым. — Улыбнулся один из казаков. Глаза его не сулили ничего хорошего пойманным. Он понизил голос. — А ежели хто шо крычать будэ, то ему смэрть. В спыну ножик так и войдэ. Так кровь и пойдэ. И старуха с косой, плач, проводы. Вам это надо? А?

Тут же он приметил подошедшего стрельца.

— О. А вот и наш гэрой. — Усмехнулся он, казалось бы прямо весьма радушно, опять понизил голос, добавил. — С нами идэшь. И расскажэшь. На кой ляд ты татарского хана зарызав. А? Расскажэшь, а мы послухаем.

Парень сглотнул и понял, что попал. Ой как попал.

Двое с палками были опасными и вряд ли оставили бы его в живых, но вырваться шанс какой-то был. А эти. Эти казаки словно из самого пекельного царства выбрались.

Рука его как — то сама положила крест на грудь.

— То добре. То вэрно. Крест, он помогаэ. Идэм. — Махнул рукой явно главный, самый старший, усатый казак. Пристроился в конец процессии.

Они двинулись к реке.

Стрелец даже не озирался по сторонам. Удирать, это получить нож в спину. Да и куда? Постепенно приходило осознание, что десятник его — то и подставил. И не грело душу то, что серебро ему было обещано. Плечи опустились и совсем он поник.

— Иды. — Двигающийся сзади подогнал юного стрельца. — Давай, давай.

Они дошли до реки. Тут было много лодок. Что-то перевозили, что-то грузили. Кто-то поднимался вверх по течению на веслах, а кто-то пытался пересечь Москву-реку. Сабельник к ним так и не присоединился. Видимо у него были какие-то еще свои дела.

— Идэм. За Москву пидэм. Тама гутарыти будэм. — Ухмыльнулся главный.

Заходящее солнце блестело на мутной воде Москва-реки.

Москва. Кремль. Здание приказов.

Филарет смотрел на Григория и толком не знал, что ответить. Ждать. Действовать. Стоит ли пытаться ударить по Воротынскому?

— Надо бы письмо написать Игорю Васильевичу. — Протянул он задумчиво.

— Все настолько плохо?

Вестовые уходили часто, почти каждое утро несли вести к Смоленску. Оттуда тоже приходили сообщения. Работа гонцов в этом направлении, а также с югом, была налажена. А вот север, куда ушел господарь или уже государь, тут пока не очень понятно, ведь Земский Собор еще не собран.

— Поясни мне нерадивому. — Вздохнул Григорий. — Не понимаю я.

— Насколько я понимаю. — Медленно заговорил Романов. — Насколько вижу ситуацию Земский Собор надо собирать. Там все и прояснится.

— Так мы же первого — то и решили. Это вон, поди. Несколько дней осталось, и будет. Нам бы эти дни пережить, переждать.

— Да. Тут согласен.

— Воротынский воду мутит. Так?

— Да, может не сам, может за ним кто стоит. Но думаю он. — Подтвердил Романов. — Я с патриархом поговорю, благословения его попрошу. Надо нам себя обезопасить.

— А в чем опасность — то? Чего ему неймется? — Бывший подьячий не очень понимал причины и следствия сложившейся ситуации.

Романов уставился на него, вскинул бровь. Святая простота. В очередной раз он невероятно удивился словам этого человека. Ему даже в голову не пришло, что бояре во время Земского Собора вгрызутся друг другу в глотки и передерутся за ставленника.

— А кого ставить?

— Власть.

— Так, Игорь Васильевич же…

— Игорь Васильевич далеко. С ним войско, и то не все. А большая политика в Москве делается.

— Не понял. — Мотнул головой Григорий. — Игорь же сам в цари не желал… — Он задумался, малость покраснел даже. — Его же войско… Ну и ты… И прочий люд.

— Да. Но это еще не все. — Романов усмехнулся. — Будут предложены кандидаты.

— Да кого? Кого предлагать — то? Если не Игоря Васильевича?

— Ну давай по верхам. Швеция, Густав Адольф или его брат. Король Карл стар. Бояре его. Аристократы, как это у них… Риксрод. Спят и видят когда помрет. — Усмехнулся Романов. — Все как у нас, уверен. Молодого короля они поставят. Но кто-то из наших с ними же сговориться мог? Отчего не мог?

— Да ну…– Начал было Григорий.

— Ты дослушай, раз спросил. — Остановил его Филарет. — Я тебе расскажу как будет. Соберутся поначалу большие люди. Бояре, патриарх, воеводы больших городов. Каждый скажет слово. Выставят кандидатов. Точно будет шведский и от Речи Посполитой еще. Может не один. Речь Посполитая, страна большая, знатных людей там много, много князей. Кто-то и от Рюрика свой род ввести может. Дальше выходит. Игорь Васильевич. Уже три. Потом Воротынский, тут к ведьме не ходи, точно кого-то своего двинет. Есть у него в запасе кто. Я, опять же.

— Ты? — Глаза Григория взлетели на лоб.

— А почему нет? — Усмехнулся невесело Филарет. — Могу сына кандидатом выставить. Плюсов много. Не будь я в Москве, может и избрали бы его.

— Как так? — Бывший подьячий недоумевал.

— Ты как думаешь, почему Игорь Васильевич всех? — Он кашлянул. — Ну почти всех устраивает, и почему ему не противодействуют так сильно? Как тому же Шуйскому, когда он ко власти прорвался, как Годунову. Да любому, кого бояре предложат.

— Так… Игорь Васильевич. — Григорий покраснел еще сильнее, перекрестился. — Государь наш, он же и… Он же столько. И татар остановил, и войско собрал и… Жигмонт вон у нас в подполе сидит, свободы просит.

— Это да. Но. Ты пойми, Григорий Неуступыч. Есть еще одна важная вещь.

— Это какая?

— Игорь Васильевич один. Да. У него есть ты, Тренко Чернов, Яков Ключев, Франсуа, Войский. Сколько? Пятеро.

— Да все войско…

— Все войско по приказам не рассуешь. Власть, Григорий Неуступыч, дело такое. Ее все… — Романов перекрестился. — Господь бог, а ведь и правда… Ошибся я. Не все. Ну хорошо. Многие власть хотят. Почти все. Власть, земля, деньги, женщины. Все это, обладание этим, страшный соблазн бесовской. И если поставить на трон человека своего, считай ты править будешь.

— То есть если ты своего сына поставишь, то власть твоя? А если Воротынский этого своего, про которого ты говоришь, то он? В целом — то оно так. Но вы же пожрете друг друга, сгноите. — Он погладил свою жиденькую бородку.

— Верно. Вот. Понимаешь. А Игорь Васильевич, хоть и невероятно дельный, но с ним каждый из нас договориться может. Он ничьи интересы не отстаивает, ни за кого из нас не прячется. Он сам. Господь всемогущий даровал нам такого. — Романов перекрестился. — И войско собрать, и в стан врага сходить, и все что угодно сделает, коли надо для дела. Это невероятно. И такой царь, думаю, устроит многих. Но.

— Но?

— Но есть вариант иного, совершенно бездеятельного царя. Который не будет мешать боярам грызть друг другу глотки. Не будь меня в Москве, мой сын мог бы стать таким. Юный, набожный, воспитываемый без отца человек. Тяжелая судьба бы легла на его плечи. Ой тяжелая.

— Выходит. Ждать нам нескольких кандидатов. Слабых, выгодных всем.

— Да. Но Воротынский решил, что ему удастся поставить своего. Почему? Это очень сложный вопрос. Видимо он что-то знает. Может склонил к себе Астрахань и Казань. Если готовит сына Симеона Бекбулатовича, то татар на свою сторону склонить, решение верное.

— Понял. Надо нам не допустить мятежа. А Собор как начнется, сразу ясно все станет.

— Да. Но тут у нас касимовский хан. Мертвый. — Романов вновь уставился на тело, что лежало в комнате.

— Надо его к своим отвезти. Схоронить бы.

— Да. Надо бы.

При этих словах они наконец-то решили что делать. А дальше ночь, пережить ее, обойтись без пожаров и поджогов, и славно. Вместе с телом касимовского хана отправили отряд, чтобы они сразу выполнили две задачи. Первая — проследить за порядком. Вторая — прикрыть людьми государевыми касимовцев от возможной дурости как их самих, так и люда московского.

— Отец Филарет. — Обратился к Романову, уже думающему отправляться к патриарху, Григорий. — У нас в подполе сидит еще один татарин. Петр Урусов, князь. Может с ним поговорить?

Бывший воровской патриарх замер на короткое время, задумался на секунду. Кивнул:

— Да, дело доброе.

Отряд ушел, Григорий остался в здании приказов, он не очень-то думал о сказанном Романовым. Его дело решить проблемы с землей. Он на это ставлен Игорем Васильевичем. А его жизнь. Есть ли для нее риск? Так риск был всегда. Каждый день там у себя на родине малой он ложился и просыпался с пониманием что татары могут явиться в любой момент и пожечь все. Вообще все. Так что привык он ходить под Богом и надеяться на него.

Делай что должно и будь что будет.

Романов же вышел от него, махнул ожидающим людям из охраны. Двинулся к Успенскому собору. Нужно было помолиться. Он чувствовал тяжелый груз, очень тяжелый от всей этой ситуации. Воротынский вновь мутил воду. Чем не угодил ему Игорь Васильевич. Зачем пытаться вновь поставить кого-то своего? Неужели не устал князь от Смуты?

Филарет замер, вскинул очи к небу. Вздохнул тяжело.

— В чем цель? Господь милостивый, смири мою душу и направь разум. — Проговорил одними губами. — Зачем вновь идти тем же путем?

Ведь Игорь Васильевич устроит всех. Да, дюже деятельный. Да, неуправляемый. Но он четко и справедливо, в этом Филарет не сомневался, будет рассуживать и боярские споры. А без бояр куда он поднимется? Откуда денег возьмет на свои нужды? Казна пуста. Пополняется она плохо. Бояре поддержат, часть власти им перейдет, поровну. Всем. Если не поровну, то опять грызня будет, опять яды и смерти.

— Хватит московской земле нашу кровь пить, боярскую. — Вновь промолвил он. Брел, особо не видя дороги. Путь он знал хорошо и сбиться, переходя через площадь, казалось бы невозможно.

Игорь строг, но справедлив. Доделен. Он привнесет много нового. Но без него бояре пожрут друг друга. Нужен либо очень слабый царь, либо такой сильный, как этот юнец. Казалось бы. Сколько ему? Восемнадцать? Двадцать? А что творит.

— Жигмонта выкрал. Господь всемогущий. — Он вновь проговорил это в слух, перекрестился.

Так. Этому Григорию было сказано про претендентов, разъяснено. Будут предлагать, будут говорить. И тут Романов замер. Ему захотелось с силой врезать себе по лбу. Он резко повернулся к своей охране.

— Так. Ты. Живо к Григорию, обратно. Пусть людей тоже собирает. Сотню, пожалуй. А ты и еще трое, до поместья, живо, там коней и живо в Фили.

— Чего там, отец наш? Что делать — то?

— Спасать. Феодосию спасать! И сюда ее, в кремль!

После разговора с Сапегой я все думал, и думал, и думал. План строился сам собой, и я ставил себя на место Ходкевича. Он человек опытный. Пожалуй по уровню, это даже не Ян Петр, а Лев Иванович. Только больше полководец, чем дипломат и политик. Сил у него немного, но они есть. Шведы его враги. Мы? А что мы. Тоже враги, конечно. Но к нему мы не лезем.

Будь я на его месте. Что бы делал?

Собрал бы войско и пошел бить Сапегу? А зачем? В чем смысл принимать чью-то сторону в рокоше? Сапега заявил, что король себя дискредитировал. Не таким словом, конечно. Больно оно не к этому времени. Но в общих чертах. Радзивилл, как говорит Ян Петр, да и как чувствовал я еще во время переговоров. не ответит на такое заявление положительно. Как у нас два боярина в борьбе за власть никогда не сойдут, так и у них. Только тот, кто выше них стоит, царь, а в их случае король, сможет удержать в узде разошедшихся аристократов. А у них — то как раз короля нет, да и власть его всегда слабее была. Поэтому Речь Посполитая и погрязла в бедах, несмотря на всю свою великую силу. Потонула в Потопе, истекла кровью в Руине и войне с Московским царством. Но до этого сейчас еще далеко. Речь Посполитая сильна как никогда На пике своем. Только я ей отсек голову, считай. Выбил ту опору, которая была так важна. Короля нет. Нет центра, нет единого понимания курса.

И мало того, есть противостояние. Рокошане из Польши и Сапега из Великого Княжества Литовского против сторонников Сигизмунда и Радзивилла.

Это все к чему?

А как поведет себя опытный политик и полководец с малым числом войска, стоящий где-то на границе земель государства? Если я побью шведов? Прижму, дожму их? Покажу силу свою? Уйдет? Будет стоять? Вмешается или нет в рокош? А что его люди? Они же набраны где-то, у них свои политические взгляды есть. Это не привычная мне современная армия, это войско состоящее из знати. А у знати есть свои пожелания, свои стремления и свой интерес.

Что если предложить Ходкевичу мир и предложить ему ждать? Зачем ему лезть?

Ждать. Будет ли это безопасно для меня,и не ударит ли он потом, после стычки Сапеги и Радзивилла, не перевесит ли чашу весов? Мне надо постоянно ее качать, лет десять, чтобы они резали друг друга и били. Так резали, чтобы ослабели вкрай и сами побежали ко мне в царство. Постепенно отваливались от хаоса и притягивались к порядку, просили прикрыть, взять под крыло.

Надо навязать Ходкевичу мысль, что он. Он не должен лезть. Вынудить действовать как третью силу. Как?

Лицо мое из задумчивого превратилось в довольное. Мысли наконец-то сгруппировались. Сейчас их надо было обдумать, а до утра написать письмо. Письмо, в котором изложить все. Всю правду. Ходкевич рыцарь, славный полководец. Скорее всего он имеет некие понимания о чести, знает что это, и дух воина в нем очень силен. Сыграем на этом. Покажем, что политика — зло. Покажем, что я готов сделать многое, что мне не нужна война, но если надо, я буду драться. Покажем то, что мы с ним очень похожи и наша цель — служение стране. Его — Речи Посполитой, а моя — России, Московскому царству, Руси Великой и Русской Земле.

Решено.

Я хлопнул в ладоши, чем привлек внимание готовящихся к отдыху бойцов, улыбнулся им, махнул. Они поклонились и стали вновь заниматься своими делами. Чудит государь, бывает. Мало ли чего там у него в голове.

Стал доделывать дела по войску, еще раз поговорил с примчавшимися вестовыми, собрал информацию, проверил посты. Все идеально.

Завтра должны были прибыть новые гонцы. Мне необходимо было здесь ждать несколько дней до подхода армии, затем провести военный совет и начать действовать в Ливонии. Хотя, скорее всего, с задачами справится кто-то иной, а я двинусь в Москву на Земский Собор. Уже пора бы. До холодов нужно сделать дело. Нужно вернуться в Москву.

Писарей среди моих, взятых с собой людей, как таковых не было. Но, конечно, были те, кто вел переписку. Отряд вестовых. При них нашлись и бумага и чернила. И то, на чем писать.

Через полчаса послание было готово. Сам написал! Своей рукой, не доверив текст никому. А еще это несло более высокий уровень доверия между мной и Ходкевичем.

Запечатал так, чтобы никто не мог увидеть его содержимого. Среди своих я нашел троих наиболее толковых вестовых. Объяснил тем, кто его должен будет доставить, задачу. Глаза людей расширялись. Не верилось им в сказанное. Но я настаивал.

— Да, собратья. По земле вражеской пойдете, не по нашей. С собой дам проводников из шляхты. Двоих. — Одного я брать опасался, вдруг сглупит, заболеет, помрет. Ясновельможные все же не такие уж крепкие, как мои. А пошлешь больше, мало ли чего удумают. Поэтому трое русских и двое шляхтичей. Оптимально.

Была мысль отправить на дело самого Сапегу, но пораскинув мыслями, отказался от нее. Нет, этот пан должен при мне находиться. Его нужно вести с собой в Москву, чтобы он присутствовал на Земском Соборе. Конечно, хотелось бы представителя Швеции. Но для этого у меня есть Делагарди, сидящий сейчас в столице. Ну а от Крымских татар… А какой смысл? С ними у нас разговор будет.

Сапега моей просьбе удивился. А когда я сказал ему что шлю письмо Ходкевичу, уставился широко раскрытыми глазами и выдал:

— Государь московский, это я тебя надоумил? Вроде бы мы об ином говорили. Письмо? Опять хитрость какая? Как со мной вышло? Нет. Так Ходкевича ты не проведешь.

— А я и не хочу его проводить. — Пожал я плечами. — Я с ним максимально честен. Мне не нужна земля Речи Посполитой. Мне не нужна кровь ваших собратьев. Как я говорил твоему дядьке. — Улыбнулся ему. — Мне нужно, чтобы он сидел в Риге. Думаю и тебе, и Льву Ивановичу, нужно то же самое.

Сапега нахмурился, задумался.

— Смотри. Ян Петр. — Начал пояснять я. — Дядька твой в центре. С севера Ходкевич. Он может воевать со шведами. Но, так уж вышло, что шведам мне нужно утереть нос. Нужно сделать так, чтобы король Карл или… Если он уже не жилец, его сын.

— Как? Откуда? — Насторожился Сапега.

— Ясновельможный. — Я припоминал, что Карла как раз не стало примерно под конец русской нашей Смуты. Может от старости, может… стараниями его «добрых» аристократов из риксрода. Но! Тогда Карл был на высоте. Его Делагарди хоть и не смог побороть ляхов под Клушино, неплохо так нажился на северных землях, развернулся там в полной мере, и проигрыш превратил в прибыток. Что же сейчас? Проигрыш по всем фронтам.

— Ясновельможный. — Повторил я. — Карл стар, как я помню. Его ненавидят его же, кхам. Бояре. Риксрод. Так?

— Так. — Кивнул задумчивый Ян Петр.

— Карл поставил многое на союз с Шуйским. Отправил людей. И что получил взамен? Ты же сам мне говорил.

— Верно.

— Да, и если он жив. Не так важно. Смотри. Швеция сейчас слаба. И письмо мне, которое писали они, это приглашение. Я уверен, его писали не люди короля, а те, кто хочет его скинуть. Они пригласили меня для удара. Еще одного удара по их королю. А сами подстроили мне заговор в Пскове. Какой у меня был бы выбор, если бы мы не одолели Лисовского?

— Идти в обход Пскова, осенью, зимой воевать какие-то шведские территории. Или по весне. — Задумчиво выдавил Сапега.

— Да. Или биться со своими за Рес-публицию. Давить Лисовского. Гоняться по лесам, и не думать о том, что творится в Москве. Возможно, ясновельможный. Это письмо вообще не было написано шведами.

— А как? Как же…

— Сговор. — Усмехнулся я. — Кому-то в Москве, возможно. Очень нужно, чтобы я застрял здесь надолго. Как можно на подольше. Подкупить, сговориться со шведской торговой компанией, с их гостями в Новгороде, отчего нет?

Сапега засопел, начал нервно крутить свои усы, даже малость покраснел.

— Сложно. Государь московский. Очень и очень сложно.

— Разве стал бы ты писать такое письмо, когда твои люди в плену? Когда единственная армия близ русских земель с трудом держит крепости, и ее бьет один из лучших полководцев Речи Посполитой?

— Ходкевич. — Процедил Сапега. — Так что ты ему написал?

— Правду. Я написал, что не хочу войны. Написал, что мы договорились с твоим дядей, и этот договор важен и мне и ему. Написал, что короля Речи Посполитой, Сигизмунда, хочу… — Я сделал короткую паузу, улыбнулся. — Хочу выменять у шведов на беспрепятственный выход к Балтийскому морю.

— Что? — Сапега ошалело уставился на меня.

Сапега смотрел на меня не просто ошалело, а с полным непониманием того, что я ему сейчас сказал.

— Государь московский. А… А зачем?

— Тут дело какое. — Усмехнулся я, прищурив глаза. — Сигизмунд, он же Ваза. В Швеции правит династия Ваза. У них к нему есть очень много вопросов. Для меня, ваш бывший король. Подчеркиваю, Ян Петр, именно бывший, я очень сомневаюсь, что этот человек продолжит свои действия на политической арене. Так вот, для меня он, при всем уважении к его ясновельможности и тому, что он был Король Польский, Великий князь Литовский, Русский, Прусский и так далее. При всем этом, для меня он пленник и важный аргумент в переговорах.

— Жесток ты, Игорь Васильевич. Ох как жесток. — Мотнул головой Сапега.

— Нет. Во-первых, насколько я знаю и помню, Сигизмунда вызывал на бой кто-то из шведской аристократии. Я тоже предлагал с ним биться, но со мной — то ладно. А вот со своими дуэль устроить. Дело истинного рыцаря. Разве нет? — Я говорил это с совершенно серьезной интонацией.

— Игорь… — Лицо Сапеги выражало какое-то совершенно разбитое непонимание ситуации. Видимо он и его дядька думали, что Жигмонт просидит у меня в плену, а потом я буду торговать им. Торговаться с ними. Но нет, мне этого не нужно. В целом Жигмонт должен уйти с политической арены.

— Ты погоди. Скажи мне. Вот тебе и родичу твоему нужен Сигизмунд? Как король или как потенциальный король? Как вы свои дела решите, если он будет?

— А если шведы…

— А что шведы? Предложат его на место короля вашего? Будут использовать для вторжения? Это смешно. Захваченный русскими, переданный шведам. Кто он для вас?

— Это хуже смерти. — Задумчиво произнес Сапега.

— Да. Для него, пожалуй. Как политический игрок он станет равным примерно ничему. Нулю. — Усмехнулся я. — Кровь да, кровь не водица. Сейчас он пленник, сейчас его можно выкупить, спасти. По крайней мере желать этого. А вот после передачи Швеции. Кем он будет?

— Никем. Для нас он уже никто. А для Радзивилла…– Сапега подкрутил усы. — Получается Радзивилл обречен.

— Отчего ты так решил?

— Так. Он будет стоять за короля, а король поедет в клетке на север. Выкупать его там? Отбивать у тех, кому его передали? Ратовать за человека, который опозорился настолько глубоко.

— Радзивилл в первую очередь воюет за себя. Даже нет. — Поправился я. — Он, и те кто с ним, воюют против вас.

— Это же. Это же хаос. — Сапега уставился на меня и помаленьку начал понимать.

— И да и нет. — Решил я сбить его с тех мыслей, на которые он направился. — Вы разобьете Радзивилла в момент, когда я ему этим делом выбью почву из-под ног. А с Ходкевичем. Лучше бы он сидел на севере и не лез. Ждал пока шведы вновь полезут. Они же возомнят себя победителями и точно что-то сделают. Хоть и ослабели. А твой дядька будет на юге решать свои проблемы и не отвлекаться на них.

Логика в моих словах была, но я был уверен, что все будет несколько не так. И планировал делать некоторые шаги, чтобы было не так. Но Сапега должен уверовать, что я сейчас действую в его интересах.

— Ян Петр. Тебе надо чтобы Ходкевич сидел в Ливонии? Так.

— Да. — Протянул ясновельможный пан.

— Мне надо, чтобы он сидел не просто в Ливонии, а в Риге. И не лез на мои земли. Наши цели совпадают. Далее. Ван нужен король Сигизмунд и его возвращение?

— Не… Нет. — Опять задумчиво проговорил шляхтич.

— И мне не надо. А как я могу выиграть на этом? Передать его шведам. За это, и еще кое за что, я выторгую отказ от соглашений, достигнутых Шуйским. Ибо этот, к-хам. — Я не стал говорить дурного о бывшем узурпаторе, царе выбранном половиной Москвы и частью боярства, совсем уж плохое. Правил как мог, чего уж там. Кто старое помянет, тому как известно, глаз вон. — Этот человек решил что Руси не нужны земли, а ему нужна власть. А это не так. Вовсе не так. Царь стоит на Земле и правит ею именно для того, чтобы ее собирать, хранить и оберегать. А если он ее разбазаривает, отдает ради удержания власти. Какой он тогда защитник?

— Мудрые слова, Игорь Васильевич. — Сапега малость пришел в себя, но выглядел задумчиво.

— Поэтому мне от тебя нужно два толковых человека, знающих Ходкевича. Таких, которые в Ливонии знают дороги и смогут пройти вместе с моими тремя гонцами. Таких, которые верны тебе до мозга костей. Таких, что выполнят дело и не задумаются о том, а что в послании, зачем оно писано, и можно ли его кому еще передать и выиграть с этого себе чего.

— Я бы… Я бы сам поехал. — Хмыкнул Сапега.

— Нет. Ян Петр. Тебя отпустить не могу. Ты от Речи Посполитой, а Якоб Понтус Делагарди от Швеции, должны присутствовать на Земском Соборе. Быть свидетелями того, что не три боярина там заседали и решили кому на царство садиться, а вся земля наша.

— Так тебя же войско…

— Войско Землю Русскую хранит, Ян Петр, но не правит ею. От земли людей много придет. Собор Земский будет, и он скажет я или кто еще править достоин.

— Ты еще сомневаешься? — Он опять пришел в шок. — Кому как не тебе царствовать. Ты же…

— То дело будущего. Войском избран. Значит кандидат достойный. Пока других нет, не озвучены… — Я усмехнулся невесело. — Нет такого у нас на Руси, как заместитель царя или исполняющий обязанности. Но ситуация Смуты сложная. Поэтому пока для достижения цели, я царь. А как Земский Собор решит, так и будет.

— Неужто если… — Он сбился. — Отступишься?

— Дел помимо царствования на Руси много. Я бы воеводствовал. Ответственности меньше. — Усмехнулся я. — По весне, уверен, татар бить придется. А может и шведов. Я бы и сейчас. Дальше бы воевал. Да только чует сердце, что в Москве неладно. Собор провести надо нам. А там. Там уже видно будет.

Ян Петр смотрел на меня и уровень его удивления достиг каких-то невиданных высот. Он молчал, а в глазах его читалось, что никак в слова мои не может он поверить.

— Готовь людей. Поутру с рассветом, а лучше до него, должны уйти тайными тропами, чтобы из Пскова их никто не думал даже перехватить. Идти надо быстро, но скрытно. Понял.

Он все еще молчал.

— Ты что, Ян Петр? Дар речи потерял?

— Дева Мария. Иисус Христос. — Сапега перекрестился. — Я, когда твои люди говорили, что ты человек христолюбивый донельзя, как-то и не верил. Не молишься ты, в храмы особо не ходишь. Имя бога в суе не поминаешь. Смотрел я на тебя и думал. Где вера-то? О чем они говорят? А оказалось… — Он запнулся, и теперь моя очередь была удивляться его словам. — А оказалось, вот оно что. Вот в чем благодать твоя. И сила. Тебе… А как? Как ты?..

— Что как? — Не понял я.

— Власть, это же… Как ты? — Сапега пытался выразить словами какую-то мысль, но никак не мог. Я понял, что он не может осмыслить мой отказ от власти и видит в этом некое божественное проявление.

— Ян Петр. Власть, это не только правление людьми. Не приказы, не стремление повелевать всем и каждым. Вот ты когда сотню шляхтичей в бой посылаешь, что испытываешь?

Он молчал миг, потом ответил:

— Должно так.

— А чувства какие? А если тысячу?

— Они за славой идут. Победы жажду, наслаждения от нее.

— А смерть их что для тебя?

— Смерть рыцаря, это скорбь. Но смерть со славой, великая смерть. Если цель достигнута, то жертва не напрасна. И когда шлю я их в бой, сам хочу с ними идти и славой себя овеять. И их победа, это моя слава. — Разошелся в философии своей ясновельможный пан. — Отсылая их, я еще большую славу сыскать хочу.

— Ясно. — Пожал плечами я.

— Так! — Вскричал он внезапно. — Это ты все к чему? Не понимаю я.

— К тому, что ставя людей стоять насмерть против Жолкевского, я за каждого в ответе был. И скорбь в сердце моем тяжела была. Понимал я, что надо, и иначе нельзя. И они понимали. Но больно мне было от мысли, что многие не переживут этот день. — Серьезно проговорил я. — Ян Петр. Я в ответе за каждого из них. Понимаешь. В ответе за людей, за землю. За каждого в войске и на земле. И если я его на дело посылаю. Это моя ответственность. И кто бы не спросил у меня на этом свете или на том. Я скажу, почему сделал так, а не иначе. Но от этого скорби в душе моей не меньше.

Он долго смотрел на меня, потом перекрестился и ответил:

— Люди будут, Игорь Васильевич. — Поклонился и задумчивый ушел отбирать нужных шляхтичей.

А я утомленный делами и разговорами за день, побрел отдыхать.

Подмосковье. Фили. Поместье Мстиславских.

Феодосия дрогнула, подскочила с кровати.

Все же красивая она. Тансылу на миг засмотрелась, даже несколько позавидовала ее длинным светлым волосам. Да и будущему. Хотя, судьбе все же нет. У обеих них судьбы были не простые. Спорить о том, что лучше плен или монастырь, сложно. Что то неволя, что другое. Быть марионеткой в чужих руках страшно.

— Надо бежать. — Простонала испуганная госпожа. Она замерла у кровати, озиралась, не зная что делать.

— Нет. — Татарка остановила ее словом. — Нас охраняют. Нельзя покидать комнату.

— А пожар?

— Конюшня. Нас хотят выманить. Уверена. — Она задумалась на миг, прикинула шансы. Вряд ли их охрану удастся перебить. Для этого нужно целое войско. Сторожила их сотня, верная лично Игорю Васильевичу. Не боярам, не дворянам. Да, предатели быть могли и здесь. Кто-то мог пробраться. Но эти люди были здесь не просто так, и каждый нес ответственность перед ханом. А хан хоть и был добр, милостив, но за такое не пощадил бы. Это точно.

Но на всякий случай обезопасить себя нужно.

— Госпожа, давай вязать простыни. — Татарка махнула рукой на постель. — Если что. Сбежим через окно. Но за дверью. Наш человек. Только если. Если с ним что-то. Если будет бой в доме.

— Не бросай меня. — Испугано проговорила Феодосия.

— Не брошу. Госпожа.

Девушка стащила ткань и начала скручивать ее, чтобы полотно получилось крепким. Тансылу сдвинула кровать, подперла ею дверь. Высовываться наружу ей совершенно не хотелось. Да, там были их охранники, но кто знает можно ли им доверять? Всем ли? В такой момент доверять вообще никому было нельзя. Нужно ждать и сидеть здесь. Вот когда все уляжется, когда подойдет главный сотник, что отвечал за безопасность всего поместья, уже тогда можно говорить с ним. Лучше утром.

— Госпожа не выходите. — Раздалось глухое из-за двери. — Запритесь и не выходите. Я у двери. Я вас защищу.

Охрана знала толк, советовала верно. То, что никто к ним не ломился и не пытался выводить, дело верное.

Но в комнате было еще окно. Да, оно закрыто сейчас ставнями, но…

— Окно.

В этот момент до чуткого слуха татарки через крики, шум и ржанье лошадей, донесся еще один звук. Да, точно. Там наверху кто-то был. Кто-то крался по дощатой крыше. Это не солома, по ней можно пройти, пробраться и напасть.

— От окна, госпожа. — Тансылу резко рванулась к проему. Закрыть его кроме ставен было нечем. А что делать с ними? Их же легко взломать. Раз шум, гам.

— На пол. В угол.

Татарка махнула рукой указывая в самый дальний от окна угол. Сама вжалась прямо за окном. Задумалась на секунду и покрывалом кое-как завесила его. Подперла и организовала что-то вроде шторы. Конечно, она не знала названия этого приспособления. В их юртах такого не было, но тут она решила, что крепкая ткань может помочь. Прижатая к стене, с одной стороны полкой, кое как придавлена. А с другой накинутая на крюк для повседневных одежд, красивый, витиеватый, кованный.

Сама она схватила табурет и заняла позицию прямо у окна.

На улице поднимался шум, кони ржали, им было страшно. Все сильнее пахло гарью. Окрики усиливались. Служилые люди, охрана поместья, искали кого-то окрест. Но далеко не отходили. Это было слышно. Вновь пропел горн. Кто-то из бойцов призвал других идти проверить, но громкий командный голос остановил. Ночь на дворе. Их задача защитить поместье. Что там в лесу и кто дует. Какая разница? Придуть биться, встретят их здесь.

Да, у поместья были стены, были строения, и можно было обороняться.

Все что происходило снаружи радовало Тансылу в той мере, что не происходило паники. Их охрана действовала толково и уравновешенно. Тушила пожар, не рвалась куда-то.

— Схватили! — Раздалось громкое. — Схватили. Сейчас мы его!

Но охрана вроде бы справлялась. Звуков боя слышно не было. В темноте было почти ничего не видно, приходилось ориентироваться в основном на слух и шестое чувство. Казалось все закончилось. Но тут…

В ставню был нанесен сильный удар. Защелка не выдержала и треснула. Она все же не была большой и крепкой. Делалась больше для удержания, а не противодействия мощному удару.

— Зараза. — Кто-то выругался снаружи. Откинул створку и выпалил еще громче. — Да что…

Ткань не была большой помехой, но лезущий внутрь явно думал, что здесь его ничего не ждет и рассчитывал влететь внутрь. Увяз на подоконнике, замешкался. Татарка тут же ударила. Хлопнул запоздалый выстрел. Запахло кислятиной от жженого пороха. В комнате резко стало дымно.

— А… Сука! — Нападавший точно не рассчитывал получить чем-то в корпус. Он и так рисковал стреляя. Да и пальнул из пистоля только потому, что должен был. Не мог ждать или опасался рухнуть.

А тут еще и встреча с табуретом.

Ткань частично смягчила удар, но его хватило, чтобы тот, кто пытался влезть в окно, полетел навзничь.

— Госпожа, под кровать! — Выкрикнула Тансылу.

Феодосия без лишних стонов и криков мышкой юркнула под сдвинутое ложе.

— Что у вас⁈ Что? — В дверь начали стучать.

— Не пущу! Никого! До утра! Окно! В окно лез! Упал! — Заорала татарка в ответ.

Удары в дверь прекратились. Видимо охранник понял Тансылу и принял, что ломиться и дополнительно пугать смысла нет. Раз прислужница госпожи жива, там все хорошо. До ушей ее через миг донеслось.

— Крыша! Окно! Проверить. Я здесь! Не пущу никого!

Крики на улице резко усилились, и через несколько мгновений там, под окном, раздался крик.

— Госпожа! Что у вас?

— Жива! Мы не пустим никого! До света!

— Верно! Сидите! Мы крышу проверим! — Раздалось снизу. — Вас никто не тронет.

Возня продолжалась еще какое-то время. Крики, шум, гам. Кто-то истошно орал, слышались звуки удара кнутом. Потом от ворот донеслись звуки примчавшегося конного отряда. Кто-то прилетел к поместью, гоня нещадно лошадей. Стрельбы не было.

Двеушки не спали. Феодосия так и лежала под кроватью, вжавшись в пол. А Тансылу захлопнула ставни, как смогла сплела петлю и скрепила их вместе друг с другом. Говорила не громко, успокаивала свою госпожу.

Через какое-то время с той стороны двери раздался голос. Это точно был сотник, что сторожил их и все поместье.

— Что у вас?

— Живы. — Это уже проговорила Феодосия. — Но до утра не откроем.

— Верно. Если помощь не нужна. Лучше не выходить. Так мы вас надежнее сбережем. Охрана под окнами и у двери усилена. Людей мы разослали искать остальных. Мало ли кто. Но поймали четверых. И из Москвы принеслись. — Голос его был злой. — То ли свои, то ли чужие. До утра остались в деревне. Сюда мы их ни ногой. Мы за вас в ответе.

Дальше ночь прошла уже без сна. Какой после таких приключений сон. Сидели вдвоем и шепотом говорили о прошлом, о страхах, делились самым сокровенным, успокаивали друга-друга, словно две сестры натерпевшиеся горя.

Москва. Белый город. Поместье, где встали касимовские татары

Мухаммед-Мурад, сын касимовского хана и теперь, судя по всему, человек ставший новым ханом, если на то будет воля неба, ревел как зверь. Всего несколько часов назад ему было до одури страшно. Он не был смельчаком и не был отважным воином. Ему осточертело ездить с отцом из одного стана в другой. Хотелось вернуться к себе в Касимов. Зажить мирной жизнью.

Там было то что он любил, женщины и кони. Ухватить одну с их двора, закинуть в седло и мчаться, лететь, гнать своего скакуна куда-то в степь и не думать ни о чем. Не рубиться саблей, не бить из лука. Не сидеть на скучных встречах, приемах, где каждый человек желает обмануть тебя.

Нет. Он не любил всего этого, и жаждал быть ханом только потому, что это обеспечило бы ему много коней и много женщин. Свободу. Так он мыслил.

А вся эта Смута. Из-за нее, скучая и говоря с русскими во время сидения в Тушино, он и пристрастился к питию. И пил крепко, ой как крепко. И моменты, когда заливал в себя много этого дурманящего зеленого вина, обжигающего горло, казалось ему что он вновь дома, вновь летит по полю на самом лучшем резвом коне, обнимает какую-то красивую дворовую девку.

Но потом приходила реальность с болью. И он снова погружался в пьянящие возлияния.

И только сейчас, одурев от выпитого, от пережитого ужаса, от того что увидел, он выл. Выл злобно и яростно. Выл, потому что не знал, как быть дальше и что делать.

— Мой хан. — В комнату вошел верный слуга.

— Уйди! Убирайся! — Взревел он и швырнул чем-то в пришедшего, но не попал. В глазах двоилось. Он попытался подняться с лавки, оттуда где сидел. Но не смог и взревел еще сильнее. — Уходи!

— Мой хан. Что-то нужно сделать с телом отца. Нужны твои слова, мой хан.

— Убирайся!

— Мухаммед-Мурад. — Голос пришедшего человека изменился. — Ты мне не просто как сын, ты мне и хан и сын, и все в этом мире. Моих сыновей забрала война. И я… — Казалось слуга, верный человек его отца и его самого, не знал что сказать. Тот, кто не раз пытался остановить новое пристрастие сына хана, замер. Но собрался и вновь попытался призвать к здравомыслию. — Мухаммед-Мурад, юный хан. Люди ждут твоего слова. Если… — Ему не хотелось этого говорить, но он знал, что не скажи, будет только хуже. — Если ты не скажешь его, не выйдешь. То… Они начнут шептаться. В тяжелое время всегда начинаются темные речи. Ты должен быть силен, мой хан. Ты должен стать ханом не только по крови, но и по духу.

На миг слуге показалось, что он словами своими проник в разум Мухаммеда-Мурада, но это быстро прошло. Слезы, сопли, вой, попытка схватиться за бутыль.

Слуга подскочил, вздохнул, и отвесил хану оплеуху. Столкнул его с лавки, которую тот занимал. Тот упал, покатился по полу.

— Мой хан! Приди в себя.

В руках его оказался кувшин с водой. Он вылил его на голову пытающегося встать. Тот заворчал, захрипел, зафыркал.

— Убирайся. — Проговорил молодой хан. — Пошел прочь. Я здесь хан, а ты. Ты! Слуга!

Пришедшему стоило больших внутренних сил продолжить то, что он делал. Но он знал, догадывался, что будет если Мухаммед-Мурад не одумается.

— Мой хан. Тебе надо выйти к своим. Надо сказать слова. — Если он не сделает это, то многие увидят в нем слабость. А с учетом того что творится в Москве, возможно этот юнец рисковал не дожить до рассвета. Мало ли кто придет из теней за ним. Слишком много злобы набралось в этом городе. Слишком за многое хотят люди спросить.

— Вставай! Мой хан.

— Убирайся!

И тут на лестнице, за спиной слуги, раздались шаги. Поднималось несколько человек, и от этого кровь застыла в жилах. Раз идут, им что-то нужно. Звякнула сталь и слуга метнулся к двери, попытался закрыть ее.

— Нет! Хан не готов. Он… Он.

Дверь толкнули, и в комнату вошло несколько человек. Ведущий их пристально смотрел на слугу, потом перевел взгляд на валяющегося, пытающегося встать Мухаммед-Мурада. В руках у вошедших были обнаженные сабли, и это означало самое плохое.

— Старик. Мне не нужна твоя смерть. — Процедил предводитель пришедших. — Ты же видишь, это не хан, это червь. Куда он поведет нас? К чему все это? Его отец. Аллах свидетель. Его отец был нашим ханом, но он… что скажете?

Пришедшие вместе с ним морщились, кто-то плюнул на пол.

— Гниль.

— Он сын хана, он сам… — Начал было слуга, перекрывая путь от двери к мальчишке.

— Да. Он сын хана, но разве он сам. Хан?

Мухаммед-Мурад постепенно приходил в себя. Слышал, видел, и ужас накатывал на него волнами. Все сильнее и сильнее. Организм с трудом выходил из дурного марева. Сердце колотилось как бешеное, руки тряслись, голова болела, но с каждым неровным вздохом он понимал, здесь стоит его смерть. И все отчетливее у него складывались воедино — смерть отца и пришедшие за ним люди. Может это они убили хана? Заговорщики!

Но, что он мог? Ему было их не остановить!

— Остановись. — Слуга расставил руки. — Прошу. Дай время до утра. Утром он…

— У него было время! — Выкрикнул лидер заговорщиков. — Уйди старик. Или умрешь.

— Беги! — Взревел старик, швырнул в первого зажатый в руках кувшин, ухватился за лавку, замахнулся ею. Казалось что-то невероятное проснулось внутри. Вроде бы жизнь уже клонила его к земле. Не так много лет ему осталось до смерти. Но сейчас в эти самые мгновения он ощутил невероятный прилив.

Одна сабля кольнула его в бок, вторая рубанула по плечу, но он ударил лавкой раз, второй. Кричал что-то и бился, словно дикий зверь.

Мухаммед-Мурад вскочил. Его трясло, слезы продолжали катиться градом, но нужно было бежать. И он сделал, пожалуй, самое верное решение в своей жизни. Подскочил к окну, распахнул ударом ставни, высунулся, свесился.

— Нет! Лови!

Мухаммед-Мурад спрыгнул и рванулся куда глаза глядят, в темную московскую ночь, мимо домов и заборов. Куда угодно, только подальше отсюда. И ему повезло. В отличии от одного, очень известного прыгуна из окон, Деметриуса. Он не подвернул ногу, а несся как только мог быстро от тех домов, где стояли предавшие его касимовские татары.

Москва. Кремль. Царские палаты.

Франсуа после насыщенного дня при свече прочитал доклады и письма. Ответы на его запросы. Все же Игорь Васильевич поручил ему дело особой важности, а связей, и как следствие денег, у него на решение задачи не было. Подступиться к Буйносовым-Ростовским не очень-то получилось. Отчего грусть сильная охватила сердце француза, особенно под вечер.

Днем — то ему некогда было думать о делах сердечных. Их убить пытались. Потом он, хоть и на вторых ролях, но все же помогал в подготовке обороны кремля. Беды не случилось, но могло же. И вот теперь сидел, читал, а сам витал в облаках, представляя красу девичью, за которой не мог не следить.

Князь ответил как-то туманно, и это разбивало ему сердце. Ждать, ждать и работать. В этой стране расстояния просто убивали. Как и морозы. Возможно зима заморозит его сердце, хотя бы на время. Или…

Он невесело усмехнулся от этой мысли, отодвинул очередное письмо с витиеватым отказом в сторону.

— Или я замерзну здесь до такого состояния, что не смогу ничего чувствовать. — Проговорил он тихо вслух. Пододвинул к себе еще одну бумагу. — И чресла мои отсохнут до весны.

Не имея связей, он от имени Игоря Васильевича писал всем князьям и бывшим боярам. Список вызнал в приказах. Но ответы удручали.

И тут. В дверь постучали.

Рука Франсуа привычно легла на рукоять шпаги, с которой он последние годы не расставался никогда.

— Кто?

За дверью молчали, и это насторожило его еще сильнее. Да, царские покои, в которых он, Григорий, Войский и прочие служилые люди, приехавшие с ним из основного войска размещались, охранялись пожалуй лучше всего в этом большом городе. Но, да дьявол, чего он только не видел за последние месяцы и свидетелем чего не становился. Яды, вылазки, убийства. Он — то думал только Париж полон интриг, женщин, денег и полноты жизни. Но здесь, в этой северной стране, где обитали варвары, жизнь била ключом. Да и варварами этих людей уже язык не поворачивался называть. Поначалу он был согласен с этим, но сейчас…

Стук повторился и стал более настойчивым.

— Дьявол. — Выругался француз, выходя из оцепенения.

Медленно вытащил клинок из ножен. Рукоять оружия, будучи в руке, всегда придавала ему уверенности. Тенью метнулся к двери. Прислушался. Там был человек. Еще бы, он же стучал. Один. Вроде бы… Вроде бы напуган.

— Кто? — Спросил он от двери. Пытаться колоть или стрелять сквозь дерево конечно можно, но вряд ли это повлечет какой-то положительный результат. Сейчас он ощущал себя в безопасности. Но открой, и что же там могло его ждать?

— Франсуа, я… — Голос был женским, и это настораживало еще больше. Именно женщин стоило опасаться сильнее всего. Но кто же это мог быть? Мнишек он бы узнал по говору. Может какая-то прислуга? — Я… Я очень рискую, придя к вам. Но мне больше не к кому. Григорий… А сотники и десятники…

Она запиналась, и голос звучал испуганно, надрывно. Ей было по-настоящему страшно, неловко. Еще бы. Здесь нравы были очень строгими, и если она замужем… Да, дьявол, какая разница. Если девушка, женщина одна приходит к мужчине, это неприемлемо. К тому же ночью!

Что-то здесь было не так.

— Франсуа. — Вновь проговорила незваная гостья.

Он решился и открыл. Потянул дверь на себя так, чтобы его и ее разделяло дерево. Получить пулю с близкого расстояния или кинжал впритык ему не хотелось. Он все же был опытен и сам, чего скрывать, сам один раз ворвался так к одному негодяю. Тот был глуп, распахнул дверь и получил пулю в живот. Дальше уже его жизнь продлилась считанные мгновения.

Гостья скользнула внутрь, замерла посреди комнаты.

— Я… — Начала она. В голосе звучал испуг.

А он вжался в стену, захлопнул дверь за ее спиной, и только потом в свете свечи понял кто явился к нему во мраке ночи. И сердце забилось с утроенным ритмом, а где-то там в паху он ощутил напряжение. Дыхание участилось. Дьявол. Дьявол! Дьявол!!! Она! Как? Как же так? Отчего?

— Вы? — Пытаясь держать себя в руках, произнес Франсуа.

Буйносова-Ростовская, бывшая царица, повернулась. На ней были привычные для Московии платья, длинные, скрывающие силуэт и тело, в пол. Волосы уложены, на них тоже что-то было. Но Франсуа не знал всех названий. Тем более сейчас мысли его начали путаться.

— Франсуа. — Она уставилась на него, на клинок в руках, отпрянула. В глазах появился ужас.

— Нет. Нет-нет-нет. — Выпалил француз. Сделал шаг вперед, потом хлопнул свободной рукой себя по лбу. Отошел в угол медленно. Поставил туда свою шпагу. — Нет. Я. Я привык так встречать гостей. Особенно ночью. — Улыбка расплылась на его лице.

— Вы. — Она явно пыталась собраться, но ужас давил ее речь. Причем француз начал подозревать, что его оружие, от которого он сейчас отказался, далеко не все, чего она боится. Просто находиться наедине с мужчиной ночью, прийти вот так. Сама эта мысль для московской боярыни была немыслима. Переступить эту черту стоило ей очень и очень многого.

— Сударыня. — Француз пытался подобрать верные слова для ее титула и никак не мог понять, а кто она. Она же супруга бывшего государя. Княгиня. Как здесь положено к ней обратиться? — Я. Вы удивили меня. Я не ждал гостей.

— Мне было нелегко решиться. — Проговорила она наконец. — Но. Но я обязана была кому-то сказать. Предостеречь.

Он сделал шаг вперед, но она отстранилась с нарастающим ужасом.

— Сударыня. Я понял. — Франсуа с трудом подавляя желание подойти, обнять ее, поцеловать, защитить от всего, что только могло с ней приключиться, отстранился к стене. Он понял, что сейчас самый ужасный страх для нее, он сам и ее мысли. — Я весь ваш. Я слушаю.

Француз сделал привычный для него реверанс и мимоходом проверил опрятен ли его костюм. Конечно же нет, конечно же он не ждал гостей, тем более таких гостей. Ее нужно было встречать в лучшем, а не в принявшем за день облачении. Но вариантов нет. Если бы он сейчас начал переодеваться, то смутил бы ее невероятно и сам выглядел бы очень и очень глупо.

Она бы сбежала.

Они вдвоем уставились друг на друга. Француз замер, вжался в стену. Всем своим видом давая понять что он не опасен. Я на вашей стороне, сударыня, я весь ваш и весь внимание. Княгиня же медлила, никак не могла решиться. Эмоции и чувства переполняли ее.

— Сударь. — Начала она. Сказала это слово несколько искаженно. Явно копируя его говор. — Я явилась к вам предостеречь. Я говорила со своим братом.

— Боже. — На лице француза проступил румянец. Он уже и забыл когда испытывал это чувство. Он, человек, который убивал за деньги, брал женщин за деньги и просто так. Орал на десятки, сотни, тысячи нерадивых бойцов, стоял и краснел как мальчишка. — Он сказал вам все. И что?

— Он… — Княгиня тоже покраснела, и это было видно в в том свете, который давала единственная горящая в помещении свеча. — Да, поэтому я здесь. И я хочу сказать, предостеречь. — Она вздохнула, собралась и наконец-то начала говорить более менее собранно. — Мой брат, старший брат, впутался в дурные дела. И вы, и Григорий и прочие люди Игоря Васильевича в опасности.

— Так вы пришли не за… — Франсуа не очень понимал что происходит. Он же говорил с Буйносовым-Ростовским о их помолвке, о свадьбе. И он как-то не очень хорошо все это воспринял, нервничал. Скользкий, противный тип. А тут получалось что эта дева, его сестра здесь.

Франсуа! Ты уже один раз влип! Сильно влип! Из-за женщины! Так влип, что пришлось бежать! Покинуть Родину и убраться на задворки мира. Франсуа! Ты хочешь в Китай? В Новый свет? Куда? Будь осторожен, Франсуа! — Орал внутри здравый смысл. Но француз желал выслушать все до конца. Он не мог, не имел возможностей отказать этой женщине, и то что она просто прибывала здесь, уже казалось ему достаточной наградой за все страдания.

Любовь! Проклятый Амур! Хотя в этой стране скорее всего, отвечающего за это великое чувство святого зовут иначе.

— Я пришла… Я пришла сказать… — Ее голос трепетал. — Я пришла сказать… Да! — Она выдавила это из себя. — Я пришла молить вас о защите. Мне не к кому больше идти. Младший брат, он мал. И он далеко. В нашем родовом поместье. А старший. Иван Петрович затеял дурное. Он сговорился с Воротынским. Я знаю это. Они вдвоем хотят свести со света и вас, Франсуа, и Григория Неуступыча. Но. Но я знаю, что за этим последует кара. Я знаю, что Игорь Васильевич не остановится ни перед чем. Я смотрела ему в глаза. Я видела там только смерть. Смерть для тех, кто скажет слово против. Я, я молю вас. — Она опустилась на колени. — Я молю вас о защите и предостерегаю. Я расскажу все, что знаю. Вам. И я верю, что вы… Вы все передадите Григорию и Игорю Васильевичу. Напишите письмо. Он должен. Должен быстрее вернуться. Или Собор пройдет без него. Зреет заговор.

Ее словно прорвало. Все эти ужимки, неловкости ушли на второй план. Но француз слышал в пол уха. Сказанное первым затмевало все. Риск жизни, угрозы, переворот. Да какая разница, к дьяволу все это. Она сказала, что согласна.

— Вы. Ваш брат передал вам мои слова и. Вы примете моих сватов? — Проговорил он медленно, когда она наконец-то замолчала, выдохнула. Слезы появились на ее глазах. Молодая княжна находилась на гарнич истерики. — Встаньте, Господь, Иисус, Мария. Поднимитесь немедля. Нет. Встаньте. Я не позволю вам стоять на коленях. Нет, только не вам.

Она уставилась на него с удивлением.

— Франсуа, вы слышали что я сказала?

— Да. Слышал и я никогда не был так счастлив. Господь. — Он перекрестился. — Господь, прости что я сомневался в этой стране, в этих людях, их вере. Спасибо. — Он перекрестился вновь.

— Франсуа, нам всем угрожает опасность. Мы… Мы погибнем, если.

— Я сделаю все, что только нужно. — Он попытался подавить ту бурю эмоций, что навалилась на него. — Я слушаю. Сударыня, расскажите еще раз. Все по порядку. Что ваш брат и что происходит?

Дальше она поднялась, замерла и говорила, говорила, говорила, а француз все сильнее и сильнее хмурился. Женщины всегда втравливали его в какие-то неприятности, но здесь. Здесь все было иначе. Он, и все они, влипли по самые уши. Игоря Васильевича нет в Москве, а они очень и очень мешают важным и значимым людям решать их очень важные и значимые дела.

Москва. Кремль. Здание приказов.

— Гони эту пьянь…

— Погоди, погоди, Григорий Неуступыч. Я его лично знаю. — Романов подошел к окну. — Высокий такой, статный, брови широкие, волосы в гриву, черные как смоль?

— Да все татары такие. — Проговорил со вздохом Григорий.

— Отец Филарет. — Стрелец уже почти добежавший до стены здания, перекрестился и низкий поклон отвесил. — Вроде да, вроде он.

— Веди ка ты его сюда, только под охраной.

— Так не сбежит. Сам же.

— Если защиты просит, то это ему охрана нужна. — Пояснил Романов.

Боец замер, задумался на миг.

— Я с тобой пару своих людей пошлю.

Пока шло время, пока им вели этого якобы хана или сына хана, выдающего себя за Мухаммед-Мурада, собравшиеся в приемном покое здания приказов обсуждали ситуацию. Франсуа кратко рассказал, что имеет сведения из надежного источника, что готовится заговор. Воротынский и Буйносов-Ростовский потребуют выпустить боярина Лыкова-Оболенского. Дескать такой человек во время Земского Собора сидеть в застенках не должен. Кто его туда сажал, каким-таким правом? Дальше будут они гнуть все на Соборе свою правду. Видно есть у них какой человек.

— Так, войско же за Игоря Васильевича все стоит. — Непонимающе проговорил Григорий. — Это же считай, большинство.

— Буйносов-Ростовский, Иван Петрович, с момента как Игорь Васильевич ушел к Смоленску с Новгородом, какую-то переписку вел. И со Псковом. Вроде так. — Проговорил Франсуа де Рекмонт. Лицо его было напряженным и собранным. От утренней веселости и эдакой неугомонности не осталось и следа.

— Это откуда ты знаешь? — Удивился Романов.

— Есть… Есть человек. — Француз ощутил, что на щеках его выступает румянец.

— Допустим это все правда. — Проговорил бывший воровской патриарх. — Скажу, что сам знаю. Воротынский ко мне приходил. И Василий Петрович Морозов. Кто не знает, это первый человек в Казани. Астраханцы тоже интересовались. И к патриарху Гермогену захаживали, на поклон, но и с расспросами. Все они знать хотят, кто таков этот Игорь Васильевич.

— Государь, войском выбранный. — Отчеканил Крюков. В его словах сомнения не было.

— Это да. Но. — Романов обвел всех собравшихся взглядом. — Игорь Васильевич далеко. Думаю его там, на севере, всеми силами хотят задержать. И еще думаю. Что может и убить захотят. Дело он свое сделал. И… Боятся его многие. Уж больно резок, да крут. А боярам что нужно?

— Мы не бояре, мы не знаем. Говори, отец Филарет.

— Слабый им нужен царь. Чтобы они друг друга грызли помаленьку, не наглели, а он им и слова сказать против не мог. — Романов перекрестился. — Сам грешен. Соблазн великий был. Сын же у меня. Только… Только сына моего никто позволить выбрать не даст. Если Михаила моего поставят, все решат что править я буду. А мне куда дорога тогда? В дальний монастырь, в могилу или подле трона. Первый еще куда ни шло. Грешен я. Замаливать буду. Но сына тут изведут. Боюсь. Второй. — Он замолчал, вздохнул. — Кто жить — то не хочет, а? — Вопрос был риторическим. — Ну а третий. Никто из бояр не позволит. И если удастся каким-то чудом. То что? Все, как с Шуйским выйдет и с Годуновым. Нет. Сына я не дам.

Все молчали, переглядывались, а Филарет продолжал.

— А здесь дело иное. Раз хана убили. Мыслю я, что есть у Воротынского, или кто там вокруг него собрался, кто у них там главный, пока не ясно. Но есть у них свой человек. Свой кандидат. Мыслю, это сын Симеона Бекбулатовича, как с Дмитрием было, чудом спасшийся. А может и реально существующий. Тут. — Он вздохнул тяжело на манер Григория. — Смута, кто тут его разберет. Слишком многие мертвы, слишком давно все это творится, и люди устали. Земля наша истощилась, плачет она кровавыми слезами. Тишины хочет и мира.

Повисла тишина. Где-то минуту собравшиеся молчали и нарушил ее Григорий, смотрящий в окно.

— Ведут. — Насупился он. — Ведут, и там это. — В голосе прозвучало удивление. — Заруцкий с ними и при нем казаков десяток. Интересно, ему — то чего здесь?

— Этого черта нам еще не хватало. — Перекрестился Филарет. Ему явно был неприятен атаман донской. Еще бы. Они с ним в Тушино были, и видимо каждый про другого что-то да знал, недоброе и этакий зуб имел. А потом разбежались. Один в Москву, один к Жигимонту, а потом от него к Игорю Васильевичу.

— Если казак на нашей стороне, это славно. — Улыбнулся Григорий. Ему наоборот казалось, что свой своего с Поля поймет лучше. Да один из них был служилым дворянином, посаженным на землю, а второй лихим казаком. Но кое-что общее все же у них было. Не Московский гонор и норов, а свой, Полевой.

Вошли они вдвоем через краткое время в сопровождении людей Романова и служилых, снятых с охраны ворот.

— Здраве будьте, люд служилый. И ты, отец Филарет. — Поприветствовал всех Заруцкий, сделав шаг вперед, и замерев осматривая собравшихся в приемном покое. — Боялся я, что рановато буду. А вы тут уже думу думаете. Вот, у ворот. — Махнул рукой в сторону татарина. — Меня — то там собратья знают. Лицо мое приметили. Повезло. А этого, что прибился. — Он глянул на трясущегося то ли от холода, то ли от страха, то ли от чего еще, гостя. — Не признали. Ты же Филарет его тоже знаешь, как и я, подтвердишь. Касимовский он. Сын хана. Имя запамятовал я.

— Да. — Буравя взглядом атамана, процедил Филарет. — Мухаммед-Мурад.

В комнате все отчетливее пахло кислятиной, источаемой телом немытого испуганного татарина. Одежда его была местами порвана, испачкана. Сам вид этого человека был достаточно жалкий и тщедушный. Он не вызывал симпатии и какого-то уважения. Вроде бы богатая одежда, но это не парадный халат, не кафтан, а что-то повседневное. Даже больше нижнее. Такое сыновья знатных татар не носят напоказ.

Видно, не успел он прихватить с собой ничего. Убегал впопыхах.

Когда он двигался, то запах усиливался, а когда заговорил, стало понятно что состояние его, итог не только ночного бегства и лазания по канавам и подворотням, а еще довольно долгого возлияния и совершенно не богобоязненного образа жизни.

— Я… Хан Ураз-Мухаммед. Он. Он отец мой. Да. Казак и Священник Филарет. Патриарх из Тушино. Да. Я знаю их. Я пришел просить защиты. Я. Меня. — Его трясло и соображал он явно очень и очень туго. Лицо осунулось, было бледно и даже малость зелено. Зуб на зуб не попадал.

— Что с тобой стряслось? Где твои люди?

— Мои люди. — Сын хана зло зыркнул на Григория, задавшего этот вопрос. — Мои люди ночью пытались меня убить. Кто-то убил моего отца. Думаю. Думаю стрельцы, что окружили наш дом. Что схватили отца. Позор, какой позор. — Замотал он головой, но тут же замер. Икнул. Задышал тяжело. Видно его мутило, и тошнота подступала к горлу. Но надо отдать должное, парень собрался и продолжил — Тело принесли. Я скорбел.

Он шмыгнул носом, окинул стол в поисках пития, но не нашел даже воды в кувшине. Провел языком по губам, провел рукой по лицу, и только больше размазал на нем грязь. Грудь его колыхалась от тяжелых вздохов, а выдохи приводили стоящих рядом к желанию отойти подальше. Так он и остался один, а все люди вокруг отступили.

— Я плакал об этой утрате и молил Аллаха. — Выдал он после паузы. — Просил его наставить меня, несмышленого, на путь истинный.

— Пил? — Спокойно спросил Заруцкий, единственный оставшийся стоять рядом. — Зелено вино, брагу, мед, квас? Чую, пил. Тяжко.

— Я скорбел. — Выпалил молодой татарин, сбился, закашлялся.

— Дайте болезному воды. Христа ради, хоть и магометанин он, но невозможно же смотреть как страдает. Вижу. Смилуйтесь православные. — Усмехнулся атаман. Его фраза заставила пару клерков, что слушали у двери, начать искать что-то для страждущего после злоупотреблений.

Сын хана недобро зыркнул на казака. Чувствовалось, что у них имеется некоторая неприязнь, и Ивану Мартыновичу доставляло удовольствие подсмеиваться над молодым татарином. А того это сводило с ума, но ответить он ничем не мог. Атаман — то прав. А правда, как известно, глаза колет.

— Говори. Что дальше — то? — Не выдержал Филарет. — Как ты тут оказался и в таком виде?

— Я скорбел. — Повторил татарин в очередной раз. — А потом. Потом пришли они. Мои люди. Псы! Шакалы! — Хрипло выкрикнул, ощерился. — Падаль! — Помолчал, вновь провел языком по высохшим губам. Ему очень хотелось пить и слова давались с трудом.— Мой слуга. Мой верный, единственный верный человек. Он защитил меня, дал время сбежать. И я. Я прыгнул в окно.

— Удачно. — Хмыкнул Романов. — Ноги целы.

Вся Москва шепталась уже который год о том, как царь Деметриус во время того, как на него налетели люди Шуйского, застигли врасплох в опочивальне с Мнишек, неудачно выпрыгнул в окно. Он подвернул ногу, и это стало причиной его всех последующих бед, приведших к смерти. Кто знает, упади он успешно и сумей уйти от заговорщиков, может быть, Смута закончилась бы уже тогда и был мир. А может и уния. Кто знает.

Но, проклятая нога подвела, Деметриуса схватили и изрубили, а потом…

— Так. — Процедил Романов.

— Если на сына хана напали, хотели убить. Если убит его слуга. — Начал говорить Афанасий Крюков, человек решительный и готовый действовать. — Мы можем идти туда, схватить заговорщиков. И допросить. А в ходе расспросов выяснится что-то еще. Не просто же так они своего…

Клерк притащил крынку полную воды, вручил страждущему татарину, скрылся с глаз. Тот вскинул ее к губам и начал жадно пить. Хлебал, останавливался, хлебал. А все остальные смотрели на него и как-то разговоры все в этом поутихли. Думали все что да как. В словах Крюкова был некий толк.

Улыбался только Заруцкий. Он уже кое-что выяснил и сейчас думал, а стоит ли делиться. Все эти служилые могли не так понять. Но, с иной стороны тут бояр — то не было. Романов. Да, хитрый черт, но Игорь Васильевич ему поручил дело важное. Он с Гермогеном работает над ним и патриарх — то ему доверяет. А раз доверяет, то отчего иным людям не верить? Все же Гермоген, и это знал даже казацкий атаман, за Русь, за веру православную жизнь готов отдать. И если бы Филарет против чего думал, то не стал бы его патриарх готовить приемником, и вместе не стал бы на службах быть и работать над делами.

Размышления Заруцкого прервались кашлем татарина. Он поперхнулся, засопел как-то нездорово. Рванулся к окну, отставив крынку в сторону. Дальше тело его освободилось от недавно выпитой жидкости, а также от части того, что там еще не успело усвоиться за остаток ночи. С диким воем сына хана вывернуло раз, второй, третий.

— М-да. Полегчало, так полегчало. — Рассмеялся пришедший в себя первым казацкий атаман. Все же на Дону, да и в Тушино такого он насмотрелся. Бывало такое.

— Отведите его к Войскому. — С некоторым отвращением произнес Григорий. — И охрану. Охрану приставьте.

— Собратья. У меня тоже есть что сказать. Но. — Заруцкий окинул всех взглядом. — Думаю это для узкого круга ушей.

Сотники уставились на него недобро, Романов крякнул. Григорий кивнул. В целом понятно, командирам отрядов,если нужно, будет выдан приказ, а пока, чего им просто так сидеть, высиживать.

Пара минут ушла на выдачу указаний. Отправили людей в Фили, сотню отослали к касимовцам, чтобы произвести сыск и разузнать что и как. Отчего сын хана утром на рассвете примчался к кремлю за защитой? И действовать по обстановке.

В приемном покое остался де Рекмонт, Романов, Заруцкий, Тарарыков и Крюков. Двери закрыли, расселись. Судя по всему именно им пятерым сейчас надо было как-то придумать, что же им всем делать.

— Я тут пошукал. — Начал Заруцкий, осматриваясь по сторонам, словно волк. — Нашел я убийцу хана.

— О как. — Удивленно выдал Григорий Неуступыч. — И кто?

— Да, дурак один. — Скривился атаман. — Мальчишка. Подставили его.

Он рассказал всю ситуацию о том, что юного стрельца подговорили, соблазнили местью, деньгами, свои же. А потом и его самого хотели избить до смерти. Не зарезать. А именно побить, чтобы вышло не как нападение служилых людей, а какая-то драка в подворотне. Мало ли что. Только откуда у стрелецкого сотника деньги? Он же их парню показывал. А сумма там не малая. Ну а за людьми, посланными паренька утихомирить, чтобы замолчал навек, стояли люди, служащие Буйносовым-Ростовским.

— … Может царица бывшая, может брат ее. Скорее брат. — Пожал плечами Заруцкий, закончил свой рассказ.

— Царица не могла. — Проговорил почти сразу после него Франсуа. — Но все сказанное совпадает с тем, что я говорил, со… собратья.

Некоторые слова он до сих пор не мог выговорить с первого раза или запомнить.

— О как. — Романов погладил свою бороду. — И все эти люди живы?

— Пока да. — Нахмурился казацкий атаман. — Я их к Земскому Собору готовлю. Думаю так лучше будет.

— Толково, казак. Очень толково. Это ты хорошо все продумал. Выходит…

Романов опять повторил свою версию событий. Во главе заговора стояли семьи Буйносовых-Ростовских и, скорее всего, Воротынских. Возможно поддержку им оказывали Казань и Астрахань. Города крупные, там Игоря Васильевича не знали и не видели. Свою политику они могли вполне вести. Возможно Новгород, потому что Куракин, Иван Петрович, активно туда гонцов слал. Ну и вроде бы оттуда тоже к нему люди приходили.

— Так. Это все, конечно, очень плохо… — Вздохнул Григорий. — Но что мы делать — то будем?

Новгород.

Молчок после разговоров с воеводой решил, что надо бы весть скорее отправлять к государю. О Буйносовых-Ростовских передал тем, кто с ним ехал из их малого войска. Приказал собираться, чтобы поутру уже отходить. Душа его была не на месте, и чувствовалось что-то недоброе. Воевода встретил их добро, все выслушал, но чувствовалось что-то за его столом неладное. Как только речь о письмах зашла.

Служилый человек понял бы, если изначально его приняли плохо. Кинули бы в клеть, в подпол. Он был готов к этому и молился об обратной участи. Все прошло гладко, но вот как только о шведах речь зашла, что-то сразу охладело и напряглось.

Из собравшихся по имени он знал только воеводу. А остальные, да черт знает кто они. Но как ведомо, сотники, торговцы видные, тысяцкие и прочие высокие люди. Что-то на вроде местного боярства, в каждом городе свою силу имеют и свои дела. Это как и в Воронеже было. Воевода, тогда Войский же был. Что он? Да тихий, спокойный, не лез никуда. А сотники? Ох и развернулись они тогда. Но когда Игорь Васильевич себя показал и Маришку словил, привез жечь ее. Тогда они и подключились, и все люди служилые тоже в движение пришли.

Вот и здесь.

Сидел он пока что в выделенной комнате на дворе воеводы, думал. Одного человека отправил лодкой заниматься, второго тут за вещами приглядывать. Письма здесь были. Еще несколько писем от людей из иных городов тоже будет. К ночи. А утром с рассветом с провожатыми можно идти на запад, под парусом.

Только вот дело не сделано было.

Хлопнул себя Молчок по коленям.

— Пойду я. А то в Новгороде бывал, а на торг не ходил. Недобро это.

Напарник уставился на него, мотнул головой.

— Сам же говорил, недоброе что-то. Вести нам доставить надо. Как бы не вышло чего.

В чем-то он был прав. Но Игорь Васильевич его, человека служилого, Семена Молчка послал не просто так. Говорил с ним. Сам. Видано ли, имя его запомнил. И сказал умно, ты же мол болтун еще тот. Не так конечно сказал. Но…

— Не могу. — Проговорил Семен. — Не мог. Сам государь мне дело поручил. Должен я его сделать. А коли порежут меня, то. — Вздохнул. — То ты бумагу доставь.

Обнялись они как в последний раз, и двинулся.

До торга центрального было не так чтобы далеко от палат воеводских. Новгород, город конечно большой, но после того как Молчок побывал в Москве, то не сравнить конечно. Народу много, по делам все ходят, важные такие. Ну и он стало быть важный. У него же дело. Только о деле этом никто знать не должен.

На выходе из кремля охрана спросила, как и положено, а он ответил, что мол, а как же у вас — то побывать. Поспрашивал где собор, чтобы помолиться, где торг, чтобы пройтись да посмотреть. Ну и чего откушать можно в какой корчме. Поговорил в общем по свойски с новгородцами. Те поначалу как-то с напряжением все это восприняли, а потом заулыбались, и рассказали все как есть про то, что он спрашивал. Он же не лез с вопросами про шведов, про бояр, про порох, пушки, смотр. А чисто по житейскому делу говорил.

Но когда ушел, на небо так малость засмотрелся и увидел, что один из сторожей умчался докладывать. Ну и черт с ним. Ждать что его оставят в покое, было излишне наивно и глупо. А так, может из передряги какой и вынут. Рожу — то его на торге небось каждый теперь знает. Воевода! Зараза такая. Встречал. Сам.

Молчок шатался по городу битых часа два. Влез в лужу, замазал голенища сапог, чему был откровенно не рад. Перекусил, отведал щей. Местный корчмарь уверял его, что это только у них так делают, в Новгороде. Крупно капуста была нарублена, но мягкая, бита что ли. И блинов, больше похожих на лепешки отпотчевал. Стоило оно довольно дорого, но деньги на расходы имелись, а так же без такого захода никаких сведений было не собрать.

В разговор он сам не лез, но люди — то не слепые. Видели, переговаривались, а он им улыбнулся и за стол позвал. Мол, чего стоять — то, поговорим.

Ну и добро поговорив с местными в едальне, как-то так ненароком выяснил много чего за жизнь. И о ценах, и о бедах, и конечно о том, что падаль такая Лисовский, на западе да с юга, уж больно много им зла творит. Не конкретно им, а вообще. Тварь он и злодей. Ну и тогда сказал Семен Молчок, что все. Игорь Васильевич его словил. В клетке теперь возит и показывает.

Очень удивились люди. Расспрашивать стали о том, кто таков этот Игорь, не царь ли будущий. Вроде бы на Земский Собор собирали людей. Молва шла.

— Царь конечно. — Улыбнулся Семен, но добавил. — Ну как царь. Государь. Собора Земского же не было. Но великий человек.

И поведал он собравшимся про то, как с Воронежа вместе с царем шел, и как под Ельцом дело было, и под Тулой, и под Серпуховом. И про Жигмонта, и про Москву, и про ляхов на поле безымянном, и про многое еще. Народ слушал, рты раскрывал. Многие в самый накал страстей говорили «брехня». Молчок не обиделся, а только с улыбкой говорил — «Ну, может и приукрасил малость». Но факты выдавал четко, обозначал все по делу.

И в разговорах таких и рассказах помаленьку вызнал, как в Новгороде войско шведское собиралось. Как Скопин его собирал. Местные сравнивали, приводили примеры, а он с удовольствием слушал и мотал на ус. Разузнал он кто за кем стоит, кто за столом воеводы сидел. Не запомнил всех, потому что имена люди малость путали. Но в общих чертах понял, что есть в Новгороде, как он и думал, несколько групп. Что-то типа сотников в Воронеже и бояр в Москве, все как везде.

Но выяснилось довольно многое.

Гости, то есть крупные купцы, владельцы не просто лавок, а целых компаний, Степан Иголкин и Иван Харламов, очень плотно работали со шведами. Соль и меха, это то что продавалось, вывозилось. Люди, с которыми говорил Молчок, откровенно завидовали им и посмеивались. Ведь когда Скопин привел шведов, они ходили как цари. Выше воеводы себя считали. А когда вначале погиб Скопин, а потом пришли вести о плене Делагарди, пыл их поубавился, но торговля — то никуда не делась.

— И что, хорошие меха? Может купить?

— Ты что?.. Эх, с Поля ты, казак. — Одернул его один из людей, с которыми он заседал за столом.

— Я человек служилый. Поверстанный. Отец мой тоже служилый. Не казак я, люди добрые, не путайте. — Усмехнулся он. — Но, может чего не знаю, так поясните.

— Они партиями торгуют. Кучей рухлядь возят. Лавок у них нет. Договоры есть. Компания. Но туда тебя не пустят. Кто ты? Нет брат, таких как мы туда не пустят. А так. Грузят, возят. Шведам сбывают и через море.

— Тебе если меха — то надо, это глянуть можно. На торге — то.

— Да я это. — Молчок хмыкнул. — Я же услышал, что люди толковые, вот и подумал. А так. От вас — то я и на торг двину. Сразу.

Молчок слушал дальше, и как-то так выходило, что эти двое самые крупные торговцы, еще несколько десятков человек поменьше, а еще Василий Иванович Бутурлин, второй воевода. Если тот, Волконский, он не только за Новгород, он за всю землю его отвечает, то Василий как раз за войско больше. И увел его недавно, как выходило на запад.

— На запад? Эка мы разминулись. — Удивился Семен.

— Да. Туда, на лодках. Большая рать ушла. Лисовского бить собрались.

— Это они опоздали. Ой опоздали.

— Может и так. Но ляхов он сильно не любит. А вот со шведом. Когда Скопин…

Молчок слушал дальше и получалось, что торговцы приличная часть Новгорода, и этот самый Бутурлин, они тяготели к шведам. Завязаны с ними были. Москва далеко, там вечно Смута. Давили они и на Митрополита Исидора, чтобы он тоже к ним прибился. И когда вести о Земском Соборе из Москвы пришли, то говорили о том, что хорошо бы на престол пробовать шведа сажать. У короля Карла два сына. Если раньше речь шла о ляхе Владиславе. Ваза. То шведы — то тоже Ваза. Глядишь, если везде Ваза сядут, то мир будет и торговля. А мир — то всем потребен.

Митрополит держался от них стороной. В чем-то поддерживал, но в чем-то считал что вера православная от шведа пострадать может. А он за нее стоять должен. И от этого уважение простого люда сыскал конечно большое. Да и как Митрополиту не иметь уважения простого люда.

— А что Москва? — Спросил Молчок.

— А что? Далеко она. Там бояре режут друг друга. А у нас тут, пока Лисовский пес не появился, более-менее тихо было. Ну так. Шведы малость побезобразничали. — Один из сидящих за столом заулыбался. — Но мы — то понимаем, люди разные. Там же и шведы, и немцы, и фряги, и фризы скоты, и саксы, и кого только нет. А когда языка не знаешь, и когда оружие есть, ну. Бывает малость. Так, носы — то поломали, и добро.

Еще немного поговорив с местными, Молчок двинулся на торг. С ним пара мужиков, с которыми он едал, как раз посмотреть меха, рухлядь на торге, оружие глянуть, если есть какое. О кузнецах разузнать, да и так, как говорится на мир посмотреть, да себя показать.

Шли они по улочкам и как-то так вышло, что в один миг выросло перед ними двое. И сбоку еще двое. Ой не добрые это были люди. Совсем не добрые. Лица холодные, а в руках палки. Те, что шли веселые с Молчком, тут же куда-то делись, словно и не было их. Раз, и как сквозь землю.

И вышло, что стоял Семен посреди небольшой улочки. На него спереди двое, кулаки тяжелые. И сбоку еще двое. Назад — то вроде можно, но можно и поговорить.

— Вы чего такие хмурые, а? Люди новгородские? Бить меня удумали, не иначе?

Один из движущихся на него аж хрюкнул.

— От человек. Чудак. Какой язык — то у тебя длинный.

— От того и зовусь Молчок. — Улыбнулся Семен, а глазами искал лазейку, куда бы деться, если не пойдёт разговор. Но молитвой, что проговаривал про себя, просил у Господа вразумить этих обломов и не довести до схватки. У него — то при себе оружие было. Да и у них, судя по всему. Хотя напоказ они его не держали.

К полудню от новгородцев прибыли уже более высокие послы. Возглавлял их никто иной, как бывший воевода псковский, Петр Никитич Шереметев.

Явились они небольшим отрядом в три десятка человек и привезли дары. Говорили мы спокойно, примерно так же, как и в прошлый раз, да и примерно о том же. Шел разговор как действовать, как примирить Псков и Новгород. Меня радовало то, что человек, с которым шла беседа, очень хорошо понимал происходящее и крайне негативно относился к Рес-публиции.

Мы нашли общий язык почти во всем. Ему поначалу не верилось в то, что я устранил проблему Лисовского. Хмурился воевода и недоумевал.

Но, когда речь зашла о том, что войско мое скоро подойдет и силы мы соберем большие, и сможем укрепить границу, кивать начал. Когда речь зашла о ляхах и шведах, он вновь насторожился. Воевать с иноземцами вне территории новгородской и псковской земель явно не хотелось. Еще бы. Годы Смуты сотворили много недоброго. Край обеднел, и нужно было время на восстановление.

Но, обрисовав ему общую картину без конкретики, я увидел в глазах согласие. Но еще и беспокойство.

— Что невесел ты, воевода? — Задал я простой вопрос.

— С ляхами замирился ты. Государь. — Он как-то в течении дискуссии перешел на такие слова по отношению ко мне. Признал главенство. Склонял голову все ниже, и чувствовалось уважение в голосе все больше. — А мы. Мыслим мы, что лях опаснее шведа. И войско новгородское, оно против шведа воевать… — Замялся, задумался, слова явно подбирал. — Ты пойми, Игорь Васильевич. Мы совсем недавно принимали людей, что из Швеции к нам. Они до сих пор. В Новгороде пара сотен верных короне людей есть. Как гости, как их охрана, как наемники. Шведы, сила большая. Все мы видели людей в латах. Много. У нас такого давно не было. Пооскудели мы.

— Не сталью на корпусе силен человек. — Усмехнулся я. — Под Серпуховом, когда сошлись мы с наемниками Делагарди, дрогнули они. А против них люди мои с пиками стояли, в кафтанах.

— То… — Начал было Петр Никитич. — То ратная удача.

— Да. Но еще и мудрость, тактикой и стратегией называемая. — Улыбнулся я ему.

Мы поговорили еще. И я все больше понимал, что есть у этого человека очень серьезные опасения по поводу выступления против Швеции. Что-то держало его, скрепляло. Чувствовалось, что некие силы с которыми он столкнулся и в Пскове и в Новгороде, довлели, и понимал этот человек, хорошо знающий север, что-то мне пока неведомое. А что? Скорее сильное противодействие части купечества и служилых людей. Может договоры с аристократией шведской. Не просто же так письмо мне прислано было. Это тоже часть какой-то игры.

Поговорили мы, и когда уже пришла пора им ехать обратно, возвращаться, он улыбнулся и произнес.

— Государь. От самого Бутурлина тебе мы привезли. И людям твоим питие. Не наше зелено вино, а заморское.

— Шведами привезенное? — Усмехнулся я.

— Купцами, гостями нашими.

Бочонок четверо крепких служилых людей притащили на поляну. С виду литров на сто приличная такая бочка. Я ее приметил давно. Везли ее между двумя скакунами по типу того, как я возил легкие пушки.

— Не побрезгуй даром нашим. Прими. — Воевода склонил голову. — Сам Бутурлин тебе послал. Он в этом смысл имеет. Без него в походы не ходит.

А я смотрел на эту бочку и подсознание говорило, что дар этот может поперек горла встать.

— Приму. Только. — Я уставился ему прямо в глаза. — Только пусть твой человек выпьет.

Он удивленно глянул на меня.

— Я сам могу. Коли не веришь мне. — Подошел, выдал. — Открывайте и дайте кружку.

— Самому не надо. — Я смотрел на него пристально. — Если мысли мои верны, если то, что ты про шведов рассказал правда, то… В рядах ваших могут быть люди очень сильно не желающие нашего с вами согласия. Если ты от яда умрешь, разве хорошо будет?

— Не веришь? — Усмехнулся Шереметев. Но в его глазах я уже видел задумчивость, настороженность.

— Скопин верил. — Пожал я плечами. — До чего его это довело?

Бочку открыли, воевода налил в поданный кубок. Принюхался.

— Доброе питие.

— Поглядим. — Проговорил я уставившись на него. — Настаиваю, позови лучше слугу.

— Среди моих только верные мне люди. — Он пристально посмотрел на меня и отхлебнул.

Уважаемые читатели, спасибо! Жду в юбилейном, двадцатом томе — https://author.today/reader/648914/6209131

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди — Земский собор, заговоры, интриги. А тут еще Шведы и поляки никак не уймутся.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.