Ящик стоял под старой парусиной. Открывать его я не собирался, и не оттого, что струсил.

Всю прошлую жизнь я имел дело с больными, которые не могли рассказать, что с ними: пьяными, беспамятными, стариками с помутившейся головой. И у меня выработалась привычка, за которую мне и платили: сперва смотреть, ничего не трогая. Потому что стоит взять человека за плечо и потрясти, как половина того, что можно было по нему прочесть, пропадает навсегда.

С ящиком выходило то же самое. Открой я его нынче — и узнаю, что внутри. А тот, кто его поставил, узнает, что я тут был, и это будет последнее, что я про этот ящик узнаю.

Фонарь у меня был судовой, роговой, в железной клетке, и открыть его я не мог бы, даже если бы захотел. Взял я его у баталёра под запись, и старший офицер знал, куда я иду и зачем. Человека вытащили из трюма без памяти, и мне надо было поглядеть, где он лежал и чем там дышит, потому что иначе я не мог сказать, отчего он слёг: от холода, от угара или от чего-то, что стоит там и течёт.

Так что, если бы меня тут застали, я знал бы, что ответить. И ответ этот проверялся в две минуты — у баталёра по книге.

Я присел на корточки и снова стал смотреть.

Дерево я нашёл светлее соседнего. Бочки и короба кругом за два месяца потемнели от сырости и трюмного духа, а этот ящик был почти жёлтый, и на срезах доска гляделась совсем свежей.

Клейма не было.

Всякий казённый груз метят. На бочках — выжженные литеры, на коробах — надписи по трафарету, чтобы человек с фонарём за минуту понял, что перед ним. На этом ящике не было ничего.

Углы обиты медью широкой полосой, с загибом на обе плоскости. Так вяжут, я знал, то, что повезут через сходни, шлюпку и мокрую пристань и что не должно раскрыться, если уронят. Две петли, два запора, в кольцах — маленькие висячие замки, и на корабельные скобы они не походили вовсе.

А вот крепление меня удивило.

Ящик стоял на двух обрубках бруса, подложенных наспех. Один короче другого, и под него подсунут клин. Ни найтова, ни закрепы — только ветошь сверху.

Делали его в дорогу, а вовсе не для корабля. И ставили торопясь, в чужое время, рассчитывая, что в трюме тихо и никто не полезет.

Я складывал дальше, и складывалось скверно.

Первое: казённое так не прячут. Его вносят в реестр и ставят открыто, потому что за него отвечает шкипер и ему надо, чтобы всё лежало на виду и по описи.

Второе: пронести его мог не всякий. Погрузка шла три недели денно и нощно, я сам таскал через этот трап известь и уголь. Только надо было знать, в какой час у люка нет баталёра, в какой день шкипер занят порохом и куда поставить, чтобы не попасть под пересчёт. Такое знает тот, кто распоряжается погрузкой или стоит при ней близко.

А круг таких людей на шлюпе узкий.

Третье: Дроздов видел угол ящика и сказал только мне, а больше не скажет никому, и вовсе не оттого, что я велел. Он сам лазил, где не положено, и, ежели пойдёт с рассказом про чужой груз, первое, о чём его спросят, — это как он там оказался.

Свидетель у меня есть, а толку от него никакого.

Дальше я стал думать, что будет, если доложу, и выходило скверно. Груз найдут, опись сверят, и всякий скажет, что ничего не знает. А спросят прежде всего того, кто донёс, и спросят просто: «А вы, господин подлекарь, как очутились в трюме за бочками в четвёртом часу пополуночи?»

Отвечать мне есть что, но ровно на первый вопрос. Зачем я спускался, объяснить сумею. А вот почему после этого четверть часа простоял за бочонками с солониной, где Дроздов не лежал и лежать не мог, — этого я объяснить никак не сумею.

Правда моя выглядит хуже всякой лжи.

И было ещё одно, о чём я подумал уже под конец.

Мы идём к берегам, где у Компании свои крепости, свои люди и своя торговля. И ежели в этом ящике лежит то, о чём я думаю, вскроется он где-нибудь в Ново-Архангельске через десять месяцев, а вовсе не здесь.

Ром, ружья, меновой товар на пушнину. Всё то, что в колониях стоит вдесятеро против здешней цены.

И вот тогда это будет уже не ящик. Это будет частный груз на военном шлюпе, идущем с государевым поручением ревизовать Компанию.

И потянет за собой всех нас, включая человека, который об этом грузе, может статься, и не знает вовсе.

Я поднялся, разогнув затёкшие колени. Решение оставалось одно.

Молчать. Пока что молчать.

И смотреть, как я смотрел бы за больным, у которого не сложилась картина: кто спускается в трюм и в какие часы, кто останется на борту, когда команда пойдёт на берег, кто первым заговорит про груз и кто при этом разговоре отведёт глаза.

И кто станет присматривать за мной, потому что за мной непременно станут, ежели поймут, что я тут был.

Ветошь я поправил так, как она лежала. Складка шла наискось, от левого угла к правому, и край свисал до бруса. Я это запомнил, отступил спиной, не поворачиваясь, и только у бочонков с солониной прикрыл фонарь ладонью. Прикрывать его было не нужно: свет и так шёл слабый, сквозь рог. А рука сама легла.

Между лопаток у меня было холодно и мокро, и вовсе не от трюмной сырости.

В лазарете горел притушенный фонарь, и пахло уксусом и мокрым холстом.

Дроздов спал.

Я подошёл и постоял с минуту, глядя на него, а после сделал то, что делал уже трижды за эту ночь.

Пульс я держал долго и не поймал ни единого перебоя. Пятьдесят восемь, ровный и полный. Дыхание чистое и глубокое, промежутки одинаковые. Губы порозовели, лоб тёплый и сухой, кисти тёплые до самых пальцев, и стопы тоже. Озноба не было. Я поднял ему веко и поднёс фонарь, отведя и вернув его, — зрачок сузился, и второй так же.

Всё это я проверял и в полдень, и в четвёртом часу. И всё-таки проверил снова, потому что человек, который перестаёт проверять уже проверенное, рано или поздно теряет больного.

А главное было даже не в пульсе. Главное было в том, как он спал.

Утром это было забытьё, из которого его нельзя было вытащить. А нынче он спал обыкновенно, как спит здоровый человек после тяжёлого дня. Повернул голову на звук, когда я задел скамью, поморщился, подтянул одеяло и снова засопел.

Из такого сна человек отзывается.

Теперь выживет. Ежели не будет отёка, выживет. Отёк придёт на вторые или третьи сутки, ежели вообще придёт, и тогда мне снова нечего будет делать, кроме как сидеть рядом.

А покуда пульс ровный, зрачки равные и человек спит по-человечески.

Никакого торжества я не почувствовал. Отпустило то, что держало меня в кулаке всё это время, и навалилась усталость, от которой ноги сделались чужими.

Скородумов дремал на рундуке. Будить я его не стал.

Да и мне самому не помешало бы уже поспать.

Койка приняла меня как чужого.

Сапоги я стянул, а больше ничего снимать не стал, потому что рубаха на мне была сырая, сухой всё равно не было и я знал, что через час меня поднимут.

Лёг на спину, закрыл глаза.

Наверху ходили. Стало быть, шли под парусами, берег был близко, и через несколько часов станем на якорь, и меня непременно поднимут.

И мне показалось, что тут же надо мной закричали:

— Вашбродь! Вашбродь, вставайте! Англия!

Прошка тряс меня за плечо, и голос у него был такой, с каким находят клад.

Я открыл глаза. Шея не поворачивалась, во рту было сухо и вязко. Свет из люка шёл уже дневной. Стало быть, я проспал больше часа.

И, что важнее, я выспался.

Не совсем, конечно, а настолько, что мог соображать и мог стоять.

— Который час?

— Дык восьмой! Вставайте, вашбродь, там такое!

Восьмой. Я лёг в начале четвёртого и, стало быть, спал четыре с лишним часа и проспал самое главное. Проспал, как убирали паруса, как бросали лот, как отдавали якорь и как выкрикивали глубину. Всё это делается с грохотом, над самой моей головой, и я не слышал ничего.

Значит, встали, покуда я спал. Спрашивать было не у кого, но и спрашивать было нечего: судно стояло, и стояло ровно, и якорный канат тянуло в клюзе с тем скрипом, которого в море не бывает.

Я натянул сапоги и полез наверх.

Наверху было светло. Пришлось зажмуриться и стоять так, привыкая к свету.

А потом поглядеть.

Первое, что я увидел, был лес. Другого слова я не подобрал. Мачты стояли до самого горизонта и так густо, что за ними не было видно воды. Реи шли одна над другой, снасти перекрещивались, и всё это уходило вправо и влево, покуда хватало глаза.

Я стал считать и бросил на четвёртом десятке.

Ближе всего рядами, носами в одну сторону, стояли большие корабли. Борта чёрные, с жёлтыми полосами, в которых — квадраты орудийных портов, по два и по три ряда. Линейные. За ними — те, что поменьше, с одним рядом портов: фрегаты. Дальше — купцы: от здоровенных, с высокой кормой, до мелких каботажников.

А между всем этим сновала мелочь: шлюпки, ялики, лихтеры с грузом. Шли они во все стороны, расходились в двух саженях у меня на глазах и ни разу не столкнулись.

За ними лежал берег: каменная стенка, склады, крыши, а правее, у входа в гавань, — круглая башня, тёмная от времени.

И над всем этим висел угольный дым, которого я в Кронштадте не видел ни разу. С берега шёл стук нескольких молотков, и через воду доносилась чужая речь.

Сентябрь тысяча восемьсот семнадцатого. Два года, как кончилась война, которая шла двадцать с лишним лет, — и вот передо мной флот, который её выиграл на воде. А в глубине гавани, за стенкой, я разглядел корабли с голыми мачтами и закрытыми портами.

И никто из стоящих рядом со мной не знает того, что знаю я: следующее столетие принадлежит вот этому.

Потом я поглядел на всё это по своей части. Столько судов в одном месте означает столько же болезней. Сюда Приходят из Вест-Индии с жёлтой лихорадкой, из Африки — с малярией, и всё это выгружается на одну каменную стенку.

Врачу тут работы на три жизни.

— Андрей Ильич! Ну как?

Литке подлетел ко мне сбоку, и глаза у него горели.

— Дух захватывает, Фёдор Петрович.

— То-то же! — Он ткнул рукой. — Вон, глядите, за стенкой. Видите краны? Это доки. Тут, Андрей Ильич, весь мир свои суда чинит.

— И мы?

— И мы, — мичман засмеялся. — У нас после шторма фальшборт унесло и шлюпку смяло, а тут это починят за три дня и не почешутся.

Говорил он быстро, глотая слова, и видно было, что про эти доки он читал и мечтал их увидеть.

— А знаете, чем они днища обшивают?

— Чем? — спросил я.

— Медью! Листами, по всей подводной части. От червя и от обрастания.

— И помогает?

— Ещё как, — ответил Литке. — Дерево червь точит за год, а под медью не берёт вовсе. И трава не садится, оттого ход быстрее на узел. Они это лет тридцать с лишним делают, а у нас — редко, потому что дорого.

Про медную обшивку я когда-то читал, и там была ещё одна тонкость, из-за которой у англичан долго ничего не выходило. Медь и железо в солёной воде друг друга не любят. Гвозди под медным листом съедало за пару лет, и обшивка отваливалась вместе с ними, покуда не додумались ставить особые.

Говорить я этого не стал. Мичману Литке нынче хотелось радоваться, и поправки были ни к чему.

Врангель стоял чуть в стороне, у самого борта, и щурился на берег.

И машинально трогал левое плечо.

Не чесал, а именно трогал: кончиками пальцев через мундир, как трогают то, о чём всё время помнят. Я это отметил.

— Барон, — сказал я. — Оставьте, не стоит его трогать.

Материю я с него взял, и на плече у него теперь подсыхала корка. Сорвёт её ногтем через мундир — и я потеряю то, с чего мог бы взять ещё, если у Пленкова не примется.

Он отдёрнул руку.

— Оно само.

— Знаю, что само, ваше благородие. Оттого и говорю.

— Барон у нас теперь ходячая аптека, — объявил Литке. — Ты, Фердинанд, гляди, тебя Андрей Ильич скоро в опись несёт.

— Уже внёс, — позволил я себе улыбку. — Первой строкой.

Врангель засмеялся.

Материю я снял одиннадцатого. Пленков и Степанов привиты в тот же день. Стало быть, восьмой день у них выпадает на девятнадцатое, и до девятнадцатого я не узнаю ровно ничего.

Неделя. Семь дней сидеть и ждать: приняло у них или нет. И ничего с этим не поделать, потому что вмешаться в это дело никак нельзя.

Зато вмешаться можно в другое.

— Ваше благородие, — сказал я. — Про берег.

— Слушаю.

— Вы на берег пойдёте?

— Непременно.

— Тогда вот вам от меня две просьбы, и обе я прошу исполнить в точности.

Врангель посерьёзнел. Он вообще к моим просьбам относился всерьёз, чем меня, признаться, подкупал.

— Первая: что бы ни случилось, левого плеча не касайтесь. Ни рукой, ни рукавом, ни снастью. В толпе идите так, чтобы вас не толкали слева.

— Это как же?

— А так: чтобы левое плечо было к стене, а не к людям. В порту толкаются.

— Понял. Вторая?

— Вторая: ежели зачешется, а зачешется непременно, вы не чешете. Вы приходите ко мне, и я вам дам примочку.

— А ежели ночью?

— Тогда будите.

Мичман поглядел на меня с интересом.

— Вы, Андрей Ильич, за это плечо боитесь больше, чем я за всю свою шкуру.

— Больше, ваше благородие. Вы за свою шкуру отвечаете один, а я — за семнадцать человек и за колонии.

Он перестал улыбаться и кивнул.

Прошку я нашёл у грот-мачты.

Стоял он там странно.

Прижался спиной к самому дереву, и пальцы у него держались за снасть так, что побелели костяшки. Глядел он на берег исподлобья, и мне это не понравилось.

— Ты чего?

Он вздрогнул.

— Дык ничего, вашбродь.

— Прохор.

Он помолчал.

— Вода, — сказал он наконец. — Она нынче гладкая, а всё равно страшно.

Ну вот. Прошка и Семён Дроздов — две мои беды, с которыми я до сих пор так и не справился. Оба до жути боятся воды. Только у Прошки страх настоящий, а у Дроздова — надуманный, из-за дурацких предсказаний.

До шторма Прошка тоже боялся воды, но не так заметно. А в шторм его дважды окатило через борт, и один раз он проехал по палубе до самого фальшборта. И теперь страх взял его с новой силой.

— Мы не на шлюпке, — сказал я. — До берега далеко, и мы на якоре.

— Всё равно.

И вот тут была та минута, в которую можно испортить человека. Засмеяться нельзя, а утешать нельзя тем более, потому что утешение подтверждает, что бояться есть чего.

— Бояться воды не стыдно, — сказал я.

Прошка посмотрел на меня.

— Дык другие ж не боятся.

— Ещё как боятся. Просто они об этом не говорят, а ты сказал, и в этом ты честнее их. Только вот что, Прохор: работать всё равно надо.

— Дык я работаю!

— Ты у мачты стоишь. — Я показал большим пальцем через плечо. — Ступай-ка к коку, возьми ведро и принеси мне воды в лазарет. Тёплой. Мне Дроздова обмывать, а холодной нельзя.

Он отлепился от мачты и пошёл.

Шёл по середине палубы, обходя открытый борт по широкой дуге, и я это отметил и не сказал ничего.

Пусть ходит серединой. Главное, чтобы дело делал.

А стоять у мачты и глядеть на воду ему нельзя, потому что от этого страх только крепнет. Страх лечится делом, и другого средства от него в этом веке не изобрели, да и в моём тоже.

На бухте каната у грот-мачты, на самом солнце, лежал кот.

Я его сперва не приметил, потому что он свернулся и был одного цвета с просмоленной пенькой.

Дымок пережил шторм. Где он был все эти сутки, я думаю, не знал никто. Кошки в такое время уходят в известное им одним место и сидят там, покуда всё не кончится.

Я подошёл, и он приоткрыл один жёлтый глаз. Не встал и не убежал. Оглядел меня, зевнул во всю пасть, потянулся всеми лапами разом и свернулся обратно.

Я сел рядом и положил ладонь ему на спину. Шерсть была горячая от солнца.

И вот тут я в первый раз за день посидел без всякого дела.

За минувшие сутки я вытащил человека из трюма, отогревал его четыре часа, ходил к капитану, брал материю с барона, привил двоих и нашёл в трюме то, с чем теперь не знаю, что делать.

А кот пережил всё то же самое и лежал на солнце. Он пережил мышьяк, от которого Прошка прятал его в моём сундуке, пережил шторм и нынче глядел на Англию спокойнее всех на судне, потому что ему было всё равно, Англия там или Кронштадт, покуда есть тёплое место и кормят.

Я сидел и гладил его, и он мурчал, и мне становилось легче.

— Вашбродь, — сказал сзади Прошка.

Он стоял с ведром в одной руке и с чем-то в другой.

— Я ему рыбы принёс. От кока выпросил.

— Клади.

Прошка положил кусок рыбы на бухту, у самого носа кота.

Кот открыл глаза, поглядел на рыбу, потом на Прошку. Поднялся не спеша, потянулся и стал есть.

Не поблагодарил никак. Ни муркнул, ни потёрся.

А Прошка стоял и смотрел на это с обыкновенным человеческим удовольствием.

Часам к десяти корабль подобрался, и я это заметил, оглядев палубу.

Рубахи у людей были чистые. Не у всех, но у многих, и это значило, что они лазили в свои сундучки и доставали то, что берегли. Кто-то подстригся, кто-то подровнял бороду. Палубу выдраили, хотя после шторма её драили уже дважды, а то, что нельзя было починить за час, увязали так, чтобы не бросалось в глаза.

Вахта стояла по местам и стояла ровно. Капитан был на юте.

Корабль вёл себя как человек, который собирается войти в комнату, где сидят незнакомые люди: одергивает мундир, приглаживал волосы, проверял ворот и делал это не для тех, кто внутри, а для себя, чтобы не чувствовать себя хуже них.

Мы пришли к первым морякам мира и знали это.

Я постоял у борта и стал считать свои дела на Портсмут.

Первое: инструмент. В казённом наборе есть пила, ланцеты, крючки и зонды, и всё это годно отнимать ноги и пускать кровь, а того, чем работают тонко, там нет. Английская сталь — лучшая в мире, это я знал и в прошлой жизни.

Второе: хинная кора, которой мне отпустили половину списка, полотно и корпия, которых мы за одну штормовую ночь извели больше, чем за весь август.

Третье, и самое важное: оспенная материя. Потому что моя цепь висит на двух матросских плечах, и я только девятнадцатого узнаю, есть она вообще или нет.

И четвёртое, которое я не стал записывать даже в тетрадь: понять, чей ящик стоит у меня в трюме.

В начале двенадцатого по палубе прошла боцманская дудка.

— Всех наверх!

Строились быстро. Матросы шли по вахтам и становились вдоль бортов лицом к шканцам, а старший офицер Муравьёв глядел на это и один раз коротко махнул рукой — и в третьей шеренге кто-то переступил на полшага. Офицеры собрались на шканцах по старшинству.

Я стал у входа в лазарет, при трапе.

В строю мне места нет, потому что я не строевой чин. На шканцах тем более, потому что шканцы на военном корабле есть место почти святое, и подлекарю из мещан туда ходу нет. Так что стоял я сбоку, у трапа, вместе со Скородумовым.

За два месяца я к этому притерпелся и почти перестал замечать. А нынче, когда сто тридцать человек встали в строй, заметил снова.

Ну и ладно. Отсюда виднее.

Головнин вышел на шканцы и остановился.

Треуголку он снял и держал в левой руке, а правую заложил за спину. Постоял, оглядывая строй, и молчал, по моему счёту, целых полминуты.

И эти полминуты сделали больше, чем всё, что он сказал после. Палуба замолчала вся, до последнего человека, и в тишине стало слышно, что делается вокруг: чужая речь через воду, стук молотков с верфи, чей-то дальний свисток.

Мир шёл своим ходом, а мы стояли.

— Мы пришли в английский порт, — сказал капитан.

Голос у него был негромкий, он вообще почти никогда его не повышал. И слышно было до самого бака, потому что все молчали.

— Стоим, покуда не кончим работ. Что делать станем, скажу по порядку.

Он помолчал.

— На берег будут пускать партиями, по спискам, при офицере. Кто в списке, тот идёт. Кого нет, тот ждёт следующего раза.

Опять пауза.

— Теперь про то, чего я не потерплю. — Строй не шелохнулся. — Пьянство. Драка. Самовольная отлучка. В чужом порту это то же, что на борту, и спрос будет тот же.

Сказал он это ровно и буднично, как читают из ведомости.

А я прикидывал, что стоит за этими словами.

За самовольную отлучку в чужом порту дают линьков, и дают не десяток. Думал я про это не отвлечённо, потому что спины после этого лечить мне. Одну такую спину я уже видел — у пятнадцатилетнего мальчишки, которого пороли по барской прихоти. И знал, что казённая порка от барской отличается только тем, что за ней стоит закон, а рубцы от неё точно такие же.

Порол он редко, и на шлюпе это знали. Оттого и боялись сильнее. Вспомнить хотя бы Пленкова, которому теперь закрыт путь на берег.

— Теперь про англичан, — сказал Головнин.

И вот тут он сделал паузу длиннее прежних.

— Англичане — первые моряки в мире. Это так, и спорить тут не о чем. Кто из вас будет на берегу, тот пусть глядит и учится, потому что учиться есть чему. — По строю прошло движение. — А теперь второе, — сказал капитан. — Мы русские. Держаться будете так, чтобы за вас не было стыдно. Не задираться, не кланяться. Стоять Прямо.

Вот тут я поглядел на строй.

Двести с лишним глаз были устремлены на него, и никто не шевелился.

Капитан сказал две вещи подряд — и обе правдивые: что они первые моряки в мире и у них надо учиться и что мы ничем не хуже, а потому кланяться не станем.

Признать чужое превосходство, не унизившись самому, — работа, которую мало кто умеет делать. Я за пятьдесят лет видел двух таких людей, и оба были хирургами.

— Теперь дела, — продолжал Головнин. — С рассветом начинаем: вода, провизия, осмотр рангоута и такелажа, конопатка, приёмка закупленного. Вахты нести как в море, будто берега тут нет вовсе.

Он оглядел строй.

— Больным идти в лазарет. Лекари своё дело знают.

Я, признаться, не ожидал, что нас помянут, и мне это было приятнее, чем следовало бы.

— И последнее, — сказал капитан. Он надел треуголку. — Мы идём вокруг света. Под этим флагом вышли, под ним и воротимся. Ступайте.

Расходились молча.

Я, признаться, ждал другого. В моём веке после таких слов кричат и хлопают, и всякому неловко не кричать.

А тут разошлись молча. Только не так, как после обыкновенного развода: тише и собраннее. Кто-то оглянулся на берег и постоял секунду, кто-то поправил рубаху, хотя она и так была в порядке. Унтер-офицер вполголоса пересчитывал своих, тыкая пальцем.

Для большинства из них Портсмут был первым иностранным берегом в жизни. Не считая Копенгагена.

— Ловко сказано, — заметил Литке, оказавшийся рядом. — После такого и пить расхочется.

— Вам-то что, Фёдор Петрович. Вы на берег не за тем рвётесь.

— Не за тем! — Он засмеялся. — Мне бы к мастерам попасть. Тут, говорят, у одного лавка с инструментами, и там такое есть, чего в Петербурге и не видали.

Он ушёл, а я остался стоять и смотреть, как расходится палуба.

И вот тут ко мне подошёл штаб-лекарь Новицкий.

Бесшумно, как всегда, и я заметил его только тогда, когда он оказался рядом.

— Вершинин.

— Ваше благородие.

— Списки схода я нынче гляжу с Матвеем Ивановичем, — сказал он ровно, глядя не на меня, а на берег. — Из наших пойдете вы. Владимир Гаврилович останется при больных.

— Слушаюсь.

— На борту людей будет мало, — прибавил штаб-лекарь. — Вахта да те, кому не досталось места в списке. Считай, пусто.

И пошёл к трапу.

А я остался стоять с этой фразой.

Сказал он её между делом, и никакого скрытого смысла в его словах не было.

Только у меня в голове это легло на другое.

Корабль почти пустой: команда на берегу, вахта наверху, а внизу никого. Лучшего времени, чтобы спуститься в трюм и что-нибудь оттуда вынести, не придумаешь.

И я, между прочим, тоже буду на берегу.

Прошку я нашёл на баке, у котла.

— Прохор. Ты нынче на берег не идёшь?

— Куда мне, вашбродь. Вы же знаете…

— Тем лучше. Дело тебе будет.

Он подобрался.

— Ты видел, где Дроздов лежал. Так вот: мне надо знать, не полезет ли туда ещё кто.

— Дык зачем?

Вопрос был законный, и я к нему приготовился заранее.

— Затем, что человек слёг не от холода. Внизу что-то есть, отчего дышать нельзя, и я покуда не понял, что. И если полезет второй, я хочу знать это прежде, чем его понесут наверх без памяти.

Соврал я тут ровно наполовину и наполовину сказал правду — от этого получилось убедительно.

— А мне что делать?

— Ничего. Не ходить за ним, не заглядывать, не спрашивать. Стой, где стоишь и запомни, кто спускался и в котором часу. После скажешь мне.

— А ежели офицер?

Я поглядел на него. Мальчишка спросил то самое, обо что я сам спотыкался всю ночь.

— Тогда тем более скажешь. Только мне и никому больше. Понял?

— Понял, — сказал он.

С берега приезжали, судно осмотрели, и после полудня стали спускать шлюпки.

Поручение мне дали у трапа, перед самым сходом.

Штаб-лекарь Новицкий отвёл меня в сторону и протянул сложенный вчетверо листок.

— Адрес. Найдёте?

Я развернул. Бумажка была исписана не его рукой: буквы шли мелкие и аккуратные, адрес — по-английски, а под ним по-русски приписано, как идти от гавани.

— Найду.

— Хирург, — Новицкий говорил коротко, как всегда, когда торопился. — Поглядите у него набор инструментов: какие есть и что почём. Ежели будут иглы, приторгуйте. Нам нужны тонкие, изогнутые, штук десять, и покрепче наших.

— Слушаюсь.

— И вот ещё.

Он вынул из-за отворота письмо. Обыкновенный конверт, запечатанный сургучом, и на нём та же мелкая рука вывела адрес.

— Передадите лично. В руки.

— От кого, ваше благородие?

— От русских медиков. Оказия.

И тут я задал себе вопрос, на который не нашёл ответа.

Отчего я?

На шлюпе есть штаб-лекарь — сам Новицкий, который говорит по-латыни и которому пристало ходить к чужому хирургу по чину. Есть офицеры, владеющие английским. Есть Литке, который и так рвётся к мастерам.

А идёт подлекарь из мещан. Может, ничего в этом и нет и просто некому больше. А может, и есть.

Я убрал письмо за пазуху и не стал спрашивать больше ничего.

— Деньги, — сказал штаб-лекарь. — Казённых вам дадут на иглы и дадут в обрез. Ежели захотите сверх того, то за свои.

— Понимаю.

— И меняйте у менялы, а не у первого встречного. В порту обжулят.

Высадили нас у стенки, и там партия разошлась.

Так это и делается. Сходят вместе, при офицере, а дальше у всякого своё дело и свой час, к которому надо быть у шлюпки. Мне назначили шесть пополудни.

И я пошёл один.

Вторая половина дня, свет косой, тени длинные — и я иду по чужому городу.

Улицы у гавани были узкие, дома в три этажа стояли вплотную, сложенные из тёмного кирпича, а где не из кирпича, там дерево почернело от угольного дыма.

Вывески висели над самой головой, и я не сразу понял, отчего так низко. А после сообразил, что их вешают для идущего, а не для едущего.

И почти на всех были картинки: ножницы, сапог, якорь, три шара. Читать умеют не все, и лавку тут узнают по знаку.

Мастерские шли одна за другой. Из канатной тянуло пенькой, из парусной слышался стук деревянного молотка, а из кузницы било жаром и звоном так, что я перешёл на другую сторону.

Моряков я научился отличать за пять минут: по походке, по загару до середины лба и по рукам. Торговки стояли с корзинами, бегали мальчишки. Люди в приличном платье кого-то ждали, и я, поглядев дважды, сообразил, что они нанимаются к купцу и нанимаются дёшево, потому что народу вдвое больше, чем мест.

А ещё тут было очень много калек.

И вот на них у меня глаз останавливался сам собой, потому что за пятьдесят лет так натаскался, что уже не умею иначе.

Ампутация выше колена, культя короткая, ходит на деревяшке с ремнём через плечо — и сделано, на мой взгляд, недурно. Пустой рукав, подколотый к борту куртки, и плечо цело — значит, отняли по локоть. Мальчишка лет десяти с кривыми ногами и большой головой — таких я за один квартал насчитал троих. Рахит. Солнца мало, еда дурная, а под этим угольным дымом солнца не бывает вовсе. Двое стоят у стены, и один кашляет так, что я определил не глядя.

Война кончилась два года назад — и вот они, эти два года. Флот распустили, армию сократили — и все, кого она вернула домой калеками, оказались тут, у гавани, потому что тут подают.

В прошлой жизни я всё это видел на картинках. Сейчас видел лично.

И я знал про этот город то, чего не знал никто из идущих рядом: сюда придёт холера. Её ещё нет в Европе: она сидит у себя в Индии, а через пятнадцать лет пойдёт по свету и выкосит эти самые кварталы у воды. А тут даже нет отдельной сточной трубы, и всё, что стекает с этих улиц, стекает в ту же воду, которую берут.

Дом я нашёл в стороне от гавани.

Тут было тише, улица была шире, а в конце её виднелось длинное здание с высокими окнами, около которого стояли повозки. Госпиталь, наверное.

Нужный дом стоял третьим от угла. Крепкий, тёмного кирпича: узкая дверь, три ступени и по бокам два вычищенных фонаря — я это отметил.

У двери была медная табличка, старая и потёртая до блеска по краям — там, где её брали рукой сотни раз. Буквы стёрлись так, что читать пришлось наклонившись.

Фамилия английская, и глаз мой отчего-то прочёл её по-русски; я поймал себя на этом и усмехнулся.

А ниже стояло слово.

«Surgeon».

Оно легло у меня в голове сразу и удобно, потому что я его знал.

Хирург.

Любопытно, что в Англии, как я помнил, врач — это одно, а хирург — другое, и стоят они не рядом. Тот, кто лечит микстурами, зовётся доктором, а тот, кто берёт нож, обходится обыкновенным «мистером». Потому что здешние хирурги вышли из цирюльников и вышли не так давно.

Смешно. У них человек с ножом до сих пор не совсем доктор.

А в моём веке это слово стояло у меня в дипломе, и никто не думал, что оно ниже прочих.

Я поднялся на три ступени и постучал.

Тихо.

Стукнул ещё, погромче.

Пауза вышла долгая. Я стоял на трёх ступенях и слушал, как где-то хлопает ставня, как далеко у гавани стучат молотки и как капает под водосточной трубой.

Потом за дверью послышались шаги, и дверь открылась.

Передо мной стояла девушка.

Молодая, лет двадцати трёх, не больше. Тёмное платье, поверх — передник, рукава закатаны выше локтя, а в руках свёрнутый бинт.

Первое, что я разглядел, — руки, потому что я всегда гляжу на руки.

Ногти острижены коротко, под самое мясо. Кожа на кистях красная от щёлока и частого мытья, сухая и ровная, а не пятнами. Такие руки я видел у прачек и у операционных сестёр. На тыле левой кисти старый рубец, на пальцах три или четыре заживших пореза.

Барышней она не была. И служанкой тоже, потому что служанка так не стоит и так не смотрит.

Она глядела на меня спокойно и оценивающе, как глядит человек, которому по десять раз на дню приходится открывать дверь незнакомым и решать, что с ними делать.

Не оробела. Не улыбнулась из вежливости. Просто ждала.

И сказала что-то по-английски, коротко и деловито.

Я разобрал половину и понял, что она спрашивает, кого мне надо.

И вот тут началось моё мучение.

Английский я в прошлой жизни знал. Читал на нём статьи и руководства и прочёл их не одну сотню. А говорить на нём не говорил ни разу, потому что было не с кем и незачем. У прежнего же Вершинина английского не было вовсе: у него была латынь, кое-как выученная в госпитале, и немного немецкого.

И вот теперь мне надо было открыть рот.

— I… — сказал я и остановился.

Слово встало поперёк горла. Я знал, что хочу сказать, видел эту фразу целиком, мог бы её написать. А язык не шёл, губы не складывались, и звук выходил не тот.

Она ждала.

— I am… — Я запнулся снова и махнул рукой. — Medicus. Navis Rossica.

Латынь пошла легче.

Она чуть склонила голову набок и стала слушать внимательнее.

— Habeo litteras, — сказал я и полез за пазуху. — Ad chirurgum. Письмо. От медиков.

Слова у меня выходили вперемешку, и я это слышал сам; от этого злился, а от злости выходило ещё сквернее.

Пятьдесят лет я умел говорить. Мог объяснить родственнику, что человек умрёт, и объяснить так, чтобы тот после не сломался. Умел уговорить, отказать, поставить на место и успокоить — и всё это словами.

А тут я стоял на трёх ступенях перед молодой девушкой и мычал. Бывает же такое! Аж самому смешно.

Она смотрела на меня, и в её взгляде появилось что-то новое.

Не насмешка. Что-то другое.

А потом она заговорила по-русски.

— Вы русский лекарь?

Сказано это было чисто. С акцентом, но чисто: слова стояли на своих местах, ударения — там, где надо.

Я глядел на её закатанные до локтя рукава, на свёрнутый бинт в руке, на короткие ногти. Глядел на медную табличку у неё за плечом, где стояло слово «Surgeon».

Ничего не понимаю.

Кто она этому хирургу? Дочь? Помощница? Сиделка?

Или, чёрт возьми, она и есть тот самый хирург, к которому меня послали?

Такого быть не может, я знал это твёрдо. В этом веке женщин к медицине не подпускают на пушечный выстрел, и до первой женщины с дипломом врача тут лет тридцать.

Тогда кто эта женщина и откуда она знает русский?

— Да, я русский лекарь, — ответил я по-русски.

Она отступила в сторону, приглашая меня войти в дом. Внутри было тихо. Узкая прихожая. Пол выскоблен до белизны, по углам подсыпан песок; на вешалке один плащ, у стены зонт и пара галош.

И больше ничего. Ни картинки, ни коврика, ни сундука.

Справа была комната, и она заинтересовала меня куда больше. Посреди неё стоял стол, крытый тёмным сукном, и на сукне лежала сталь.

Рядами, но не так, как раскладывают товар. Я это увидел сразу, потому что сам раскладывал так тысячу раз. Инструмент лежал по ходу работы: сперва то, чем режут, потом то, чем разводят, потом то, чем шьют. И справа, под рукой, а не для красоты.

Часть была в масле. Часть прикрыта ветошью.

По стенам шли полки. На них стояли анатомические атласы с потёртыми корешками. Подшивки. Стеклянные банки с растворами, глиняные горшочки с мазями, свёртки корпии и бинты, скатанные ровно и туго, как патроны.

У окна, на отдельном столике, я разглядел таз, кувшин и кусок щёлочного мыла.

Мыло тут для рук хирурга, и это уже кое-что. Только моют они руки не оттого, что знают про заразу, а оттого, что грязными руками работать неудобно и неприлично. До Земмельвейса ещё тридцать лет.

На сукне, у самого края, темнело пятно, которое не отмывалось.

Я знал, что это, и промолчал.

Женщина прошла впереди меня, и я поглядел ей в затылок и на походку. Шла она как хозяйка.

Она села за стол первой и указала мне рукой на стул, и я отметил, что последовательность неправильная. Гостю указывают, потом садятся. А тут вышло наоборот, и вышло не от невоспитанности.

— Вы пришли к моему отцу, — сказала она по-русски, с небольшим акцентом. — Он будет через четверть часа. Я Мэри, его дочь.

Я сел и почувствовал облегчение, за которое мне тут же стало стыдно.

Облегчение было не моё. Оно было того самого мещанского недоучки Вершинина, в чьём теле я хожу третий месяц и в котором сидит его век со всеми его понятиями. Женщина с ножом в руке этому веку кажется дикостью, и вот это самое «слава богу, не она» поднялось во мне само, прежде всякой мысли.

Сам же я так не думал.

— Вы решили, что хирург — это я, — сказала тем временем Мэри.

Без насмешки. Просто отметила.

— На минуту решил, — признался я.

Она кивнула, как кивают чему-то привычному. Разговаривала со мной по-прежнему на русском, за что я был ей очень благодарен.

После этого Мэри поглядела так, как глядят на человека, о котором уже что-то решили.

Список я выложил на стол, а письмо положил рядом.

Письмо она взяла и, не распечатывая, отложила на угол стола, где, как я догадался, сидит отец.

Список стала читать медленно, ведя пальцем.

— У вас нет ретрактора, — сказала она, дойдя до середины списка.

Это слово она сказала на английском, а я перевёл его мысленно сам.

— Обходимся крючками.

— Обойтись можно. Только человек будет кричать дольше, — она не подняла головы. — И возьмите тенакулум. Лучше два: один вы непременно погнёте. И шёлк берите с запасом: у вас море впереди.

Я удивился второй раз. Она называла не товар. Она называла порядок действий и называла его так, как говорит человек, который сам стоял и видел, где всё застревает.

— Откуда вы это знаете?

Мэри пожала плечами.

— Перевязки. Готовлю инструмент, веду записи. Иногда стою при малых операциях, — она перевернула лист. — Держу, подаю, считаю лигатуры.

— Считаете что?

— Лигатуры. Нитки, которыми вяжут сосуды, — она сделала паузу. — Их считают, когда берут, и считают, когда заканчивают. Чтобы ни одна не осталась внутри.

Я молчал секунду дольше, чем следовало.

Потому что это была та самая вещь, о которой в моём веке пишут в правилах и за которую в моём веке отвечают головой. Считать всё, что вносишь в рану, и пересчитывать, когда закрываешь.

А в этом веке это делала девушка, потому что её отец так велел.

— У нас такое немыслимо, — сказал я. — Как, впрочем, и женщина, работающая при хирурге.

— Здесь тоже, — Мэри чуть усмехнулась. — Отец говорит, что, если есть руки и голова, пол значения не имеет. Правда, вслух он это говорит редко. Но я точно знаю, что он так считает.

— А крови вы не боитесь?

Вопрос был немного неловкий, но задал я его прежде, чем это понял.

Мэри посмотрела на меня спокойно.

— Я боюсь глупости, а не крови. Отец не держал бы меня рядом, если бы я падала в обморок.

И прибавила уже деловито:

— Присохшую корпию нельзя срывать. Её отмачивают и снимают, придерживая кожу вокруг двумя пальцами, иначе выйдет с мясом. Этому я выучилась на четвёртый раз, а первые три раза человек кричал.

Вот после этого я ей поверил окончательно.

Выдумать такое нельзя. Так говорит только тот, кто сам стоял и делал.

— Мэри, прошу прощения за вопрос, но откуда вы знаете русский?

— Отец служил в русском флоте восемь лет, — она сложила мой список вдвое. — Я родилась в Кронштадте. Мать была русская.

Она сказала «была» и на полсекунды остановилась. Глаз при этом не отвела.

Я не стал спрашивать дальше.

Тут и так всё было понятно, а лезть в это в первый час знакомства мог бы только дурак.

Мы посидели молча. Прядь волос у Мэри выбилась и легла на щёку, и она заправила её тыльной стороной кисти.

Отец Мэри вошёл без стука.

Высокий и сухопарый мужчина в тёмном сюртуке и белом шейном платке. Жёсткие морщины на лице.

На его руки я обратил внимание первым делом.

Крупные, с узловатыми суставами; пальцы у основания утолщены с обеих сторон одинаково.

Артрит. Не подагра: подагра берёт большой палец ноги и берёт приступами, а тут шло ровно и на обе руки. Я посчитал в уме и понял, что у этого человека осталось лет пять работы. Может, семь.

Двигался он при этом точно. Ни одного лишнего жеста. Письмо, лежавшее на углу стола, он взял, поглядел на печать и положил в карман, не распечатывая.

Здороваться не стал. Оглядел меня с головы до ног и оглядел так, как оглядывают пациента, а не гостя.

— Вы русский лекарь? — спросил он по-английски.

Странно… Он ведь тоже должен знать русский язык. Тогда почему же он говорит на английском?

— Подлекарь, — вежливо поправил его я. — Вершинин Андрей Ильич.

Врать тут было незачем и, я думаю, бесполезно.

Он чуть кивнул, и мне показалось, что этот ответ ему понравился больше, чем понравилась бы самоуверенность.

— Эдвард Маршалл, военный хирург, — представился он. — Это моя дочь Мэри. Я числюсь по флоту, а флоту я теперь без надобности. А вы, стало быть, с русского корабля «Камчатка».

— Верно, — сказал я. — Меня прислал наш штаб-лекарь Новицкий Антон Григорьевич, просил передать вам письмо и закупить инструменты.

— Для каких операций?

— Вскрытие нарывов, лечение ран от падений и от снастей, лечение переломов, — я назвал их по-латыни, потому что латынь у нас с ним одна.

Он помолчал.

— Сталь у вас откуда? — спросил он. — И кто точит?

Сказать это по-английски я не мог и потому сказал по-русски, глядя не на него, а на Мэри:

— Сталь шеффилдская, ежели повезёт с поставкой. А точим сами, на бруске, и точит тот, кто будет резать. Отдавать чужому нельзя: он сведёт фаску под свою руку, а не под мою.

Мэри перевела. Перевела короче, чем я говорил, и я не знал, всё ли она передала. Отец её слушал, глядя при этом на меня.

— Мэри, покажи господину подлекарю то, что я отложил нынче утром, — сказал он. — Пусть проверит каждый инструмент сам.

Я не сразу сообразил, о чём он.

— Ваш штаб-лекарь писал мне в июле, через оказию, и просил поглядеть иглы, ежели зайдёте, — сказал Маршалл. — А что зашли, я знал прежде вашего стука. Русский шлюп встал на рейде в семь часов, и к девяти о нём говорили в порту все, кому есть до этого дело.

Мэри сняла с полки футляр и поставила его на сукно передо мной. Открыла и осталась стоять у моего плеча.

Я стал проверять.

Ампутационный нож взял первым. Длинный, с брюшком, рукоять в поперечных нарезках, чтобы не скользила в мокрой руке. Я повернул его к окну и поглядел на кромку под светом.

Заусенцев не было. Фаска ровная по всей длине и сведена не круто, а так, как надо для одного протяга через мякоть.

Провёл ногтем поперёк, не по кромке. Ноготь пошёл с сопротивлением, ровно, без провалов.

Пилу тронул за полотно и щёлкнул по нему пальцем. Отозвалось коротко и глухо: значит, натянуто как следует и в станке не болтается. Зубья разведены в обе стороны одинаково; я поглядел с торца и сосчитал на глаз.

Щипцы раскрыл и закрыл трижды. Замок ходил туго, и это было хорошо: разболтанный замок в третьем часу работы соскакивает сам, и тогда сосуд уходит в глубину.

Иглы лежали в отдельном гнезде, в масле, восемь штук. Три прямые, пять изогнутых. Я взял изогнутую и посмотрел на ушко.

Ушко было пробито, а не пропилено. Пропиленное режет нить, и первый узел садится на надрезанную лигатуру.

Мэри стояла рядом и подавала инструменты.

Причём следующий — раньше, чем я успевал повернуться, и работа шла вдвое быстрее. Значит, смотрела она на мои руки и следила за ними.

Пальцы наши раз или два почти сошлись. Пульс у меня пошёл чаще, и я это за собой отметил.

— Вы всегда так долго выбираете? — спросила Мэри вдруг. — Или только у меня?

— В море заменить нечем, — сказал я. — Ежели человеку отрежут не тем ножом, он умрёт. А другого ножа у меня в море не будет.

Это была чистая правда, и она была сильнее всякой любезности. Мэри поглядела на меня и ничего не сказала.

— У вас в России сталь хуже, — внезапно сказал мне Маршалл.

Сказал ровно, между делом, и я почувствовал, как во мне поднялось возмущение. Даже не возмущение, а обида, глупая и мгновенная, и я даже успел набрать воздуха в лёгкие.

А после вспомнил шканцы, полдень, строй и капитана без треуголки.

«Англичане — первые моряки в мире. Кто будет на берегу, пусть глядит и учится. А мы русские, и держаться будете так, чтобы за вас не было стыдно».

И воздух я выпустил.

— Шеффилдская лучше, — на английском сказал я. — Это так.

Маршалл поднял на меня глаза.

— И только?

— И только, — я пожал плечами и заговорил на русском. — Я вам на это отвечу не спором, а тем, что знаю по делу. Ежели у меня в море не станет доброй иглы, я буду шить корабельной, обточив её на бруске. И зашью. Хуже, дольше и грубее, но зашью, потому что другого выхода нет. Ваша сталь лучше. А мои люди должны выжить и на дурной.

Мэри перевела как смогла. Маршалл помолчал. А потом позволил себе короткую усмешку.

— Сколько человек у вас на борту? — спросил он.

— Сто тридцать, — сказал я.

— Сколько вам?

— Двадцать. И лигатур на двести перевязок, ежели по три на каждую.

Маршалл выслушал перевод и сказал что-то, из чего я разобрал сам только первое слово.

— Bis.

— Отец говорит: двадцать найдётся, — сообщила Мэри.

Она принесла второй свёрток, и я пересчитал в нём иглы поштучно, вслух, по-русски, потому что цифры сговаривались легче слов.

Всё было так, как оно должно быть. Мне за два месяца не попалось на шлюпе ни одной вещи, сделанной с таким пониманием того, для чего она предназначена.

Всё я сложил обратно, кроме ножа. Нож так и остался у меня в руке.

Цену он назвал сразу и торговаться не стал.

— Девять фунтов.

Перед портом нам выдали жалованье, как выдают всегда, чтобы люди не сходили на чужой берег без гроша. Меняла дал за них фунт четыре шиллинга.

Их я берёг на нитки да на корпию. Сейчас я выложил на сукно всё, что было моего, и пересчитал так же, вслух.

Фунт четыре шиллинга. Не хватало фунта с лишком. Я собрал деньги обратно в горсть и сказал как есть.

— Больше у меня нет. Ни нынче, ни к вечеру.

Мэри перевела. Отец её выслушал и не ответил.

Он забрал нож у меня из руки, положил его в футляр на своё место, закрыл крышку и придвинул футляр ко мне.

— Берите.

Я перевёл взгляд на Мэри.

— Отец говорит: вы донесёте остальное перед уходом, — сказала она. — Вы стоите тут на рейде не один день.

— А ежели не донесу?

Маршалл ответил сам, коротко, и Мэри перевела так же коротко.

— Тогда он будет знать про русских лекарей то, чего до сих пор не знал.

Я стоял и держал руку на футляре.

Он отдавал инструмент на слово человеку, которого видел час. И положение своё он при этом знал не хуже меня: половинное жалованье, стёртая табличка у двери, дочь при столе вместо помощника.

Набор этот он мог продать за девять фунтов кому угодно на этой улице и продал бы к вечеру.

— Скажите ему, что донесу, — сказал я.

Мэри перевела, и отец её кивнул.

— В моём деле руки живут двадцать лет, — сказал он. — У иных — десять. Дольше живут у тех, кто точит сам. Вы из таких людей. Берегите их.

Мэри перевела, и я не нашёлся с ответом.

— Штаб-лекарю вашему передайте, что на письмо я отвечу завтра, — прибавил Маршалл. — И передайте ему ещё, что людей с такими руками я вижу раз в пять лет.

Он развернулся и пошёл к выходу. И уже в дверях, не оборачиваясь, прибавил на чистом русском:

— Удачи вам, подлекарь Вершинин.

Я стоял и глядел ему в спину, покуда за ним не закрылась дверь.

Он понимал меня с первого слова весь этот час и ни разу этого не показал.

Значит, говоря на английском, он попросту меня проверял. Вот и ответ на вопрос, что я задал ранее сам себе.

Заворачивала Мэри сама и футляр заворачивала целиком, не разбирая.

Поверх крышки легла вощёная бумага, поверх бумаги — промасленная тряпица; всё вместе — в плотную ткань и бечёвкой крест-накрест.

Внутрь сунула сложенный листок.

Опись, писанная её рукой. Почерк ровный и уверенный, латинские названия, ни единой помарки и столбик цифр справа.

До двери меня проводила Мэри.

Уже на пороге, отодвинув засов, она обернулась.

— Отец завтра режет.

— Что?

— В девятом часу. Нога, выше колена, — она глядела на меня спокойно. — Если русскому лекарю любопытно, никто ему не запретит постоять у стола.

Тут я растерялся. Она предлагала мне то, ради чего я в прошлой жизни ездил бы через полстраны.

Постоять у стола, где режет человек, который делает это тридцать лет и делает наживую, потому что наркоза нет. Увидеть своими глазами, как в этом веке отнимают бедро.

— Приду, — сказал я.

— Приходите к половине девятого. Он не любит, когда опаздывают.

Дверь закрылась, и я пошёл вниз по трём ступеням. Свёрток был тяжелее, чем я думал.

С рейда, издалека, донеслись склянки.

И я вспомнил про люк и про то, что лежит у нас в трюме под старой парусиной.

К борту я подошёл, когда уже смеркалось, и подниматься по трапу со свёртком под мышкой оказалось делом неудобным.

Одна рука была занята, а трап при волне ходил, и я лез, прижимая свёрток локтем и хватаясь свободной рукой.

Наверху меня остановили по форме.

— Кто идёт?

— Подлекарь Вершинин, — ответил я.

— Проходите, Андрей Ильич.

Вахтенный унтер сказал это, не заглянув в список, и я поймал себя на мелком, но отчётливом удовольствии.

Меня узнают в лицо. За эти месяцы я из мебели при лазарете сделался человеком, которого не надо сверять по бумаге.

А потом он заметил свёрток и потянулся к бечёвке.

— Что несёте?

Порядок этот правильный, я его одобрял. Возвращающихся с берега положено осматривать, иначе половина команды принесёт водку под рубахой.

— Инструмент штаб-лекаря, — сказал я.

Унтер отдёрнул руку.

— Проходите.

Палуба была пустая. Половина команды была на берегу, и от этого корабль звучал для меня иначе. В море он весь скрипит и работает: снасти тянут, палуба ходит. А тут стояла тишина, в которой слышны были только люди. Двое драили. Кто-то стучал молотком у фок-мачты. Где-то вполголоса пели.

Я прошёл мимо крышки грузового люка.

Крышка лежала на месте, а у люка стоял матрос из плотницкой артели и сматывал конец.

Я запомнил его и пошёл дальше.

Штаб-лекаря Новицкого я застал в лазарете над ведомостями.

Головы он не поднял и дописал строку.

— Докладывайте.

— Взят набор, ваше благородие. Девять фунтов с ремнём и маслом. Казённых — шесть, своих — фунт четыре шиллинга. Фунт шестнадцать за мной до ухода.

— Когда обещали отдать?

— Перед уходом.

— Стало быть, следующего жалованья вы до конца стоянки не увидите: я его выдам разом, чтобы вы дошли до него с деньгами. Разворачивайте.

Я развернул свёрток, и он стал проверять инструменты.

Новицкий проверял их тем же порядком, каким проверял я: пинцет — на смыкание и упругость, ножницы — у кончика, на нитке, иглу — на свет, потом шёлк через ушко, слушая пальцами. Нож — на ноготь.

Всё те же движения, в том же порядке.

Я стоял и смотрел, как чужой человек делает моими руками мою работу, и понимал, что учился правильно.

Ни он, ни я про это не сказали ни слова.

— Шёлк тонковат, — проворчал Новицкий. — Я бы взял толще.

— Такой у него был, ваше благородие. Вдвое дороже.

— Гм.

Он покрутил моток шёлка в пальцах и положил обратно.

— Ладно. За эти деньги хорошо.

Потом нашёл вложенный листок.

Прочёл его весь, до столбика цифр, и поднял бровь.

— Женская рука.

— Дочь его писала, — сказал я. — Она мне и набор собирала.

Сказал я это ровно, и ровность эта далась мне тяжелее, чем я думал.

Новицкий бросил короткий взгляд и ничего не спросил. И вот это оказалось хуже всяких расспросов.

— Хирург велел передать, — сказал я, чтобы уйти с этого места, — что ответит на ваше письмо завтра. И ещё одно.

— Ну?

— Что людей с такими руками он видит раз в пять лет.

Новицкий хмыкнул.

— Стало быть, вы ему понравились. Это дороже инструментов.

И тут же перешёл к делу, не став хвалить дважды.

— Завтра опись нового имущества. После — проверка закупленного по счёту, а потом аптека.

— Что берём?

— Всё, что дадут, — он потёр переносицу. — Хина. Опий. Ртутные. Слабительные. Спирт. Корпия и бинты — сколько поднимем.

— Лимонный сок?

— Лимонный сок здесь дёшев. Да его столько не возьмёшь. Портится за месяцы, возить его надо с ромом, а место в трюме расписано без нас. Я нынче справлялся, — сказал Новицкий мрачно.

Я кивнул.

— Ваше благородие, — сказал я, — Маршалл берёт ногу в девятом часу у себя. Дочь его сказала, что мне позволят постоять.

Новицкий поглядел на меня.

— Идите. Опись подождёт до полудня. Такого вы у нас не увидите ещё год.

Он сдвинул ведомости на край стола, отодвинул лампу и позвал Прохора.

— Прошка. Давай-ка нам чаю.

И всё. Ни объявления, ни «а теперь отдохнём». Одним движением руки служба кончилась и начался отдых.

Чай Прошка принёс от камбузной печи: кипяток в чайнике и три кружки.

В порту огонь держат спокойнее, чем в море, и оттого чай вышел настоящий, горячий, и к нему нашлись сахар вприкуску и купленный на берегу кусок жёлтого сыра, который Новицкий разрезал сам и разделил на несколько равных частей.

Пар шёл к бимсу, тени ходили по переборке, корабль поскрипывал на якорном канате.

Прошка поставил кипяток и не ушёл.

Стоял у переборки и глядел на меня, покуда я не поднял глаза.

— Вашбродь. Я это… по вашему делу.

— После, Прохор, — коротко сказал я.

— Дык коротко же. Никто не лазил. Плотницкая артель ходила: четверо, в первом часу, с водой которая. Больше никто.

— Долго были?

— Дык с полчаса. Стучали.

— Хорошо. Ступай.

Он ушёл довольный.

— Вы за трюмом смотрите? — спросил Новицкий между делом.

— Смотрю, ваше благородие. Дроздов слёг не от холода, и я хочу знать, чем там дышат.

— Правильно смотрите, — сказал он и сменил тему. — Про Атлантику вы думали?

— Думал.

— И что надумали?

— Что нас ждёт полоса безветрия, — сказал я. — Стоять там можно неделями. И вода в бочках зацветёт к тому времени окончательно, и солонина пойдёт.

— Верно, — он с наслаждением отхлебнул из кружки. — А болезни?

— В жару — кровавый понос и гнилая горячка. И тепловой удар у тех, кто работает на солнце без головного убора.

— А в холода?

— Обморожения и ломота. Только это уже за Горном.

Новицкий покивал.

— Скорбут отступит на месяц-два после свежей провизии, — сказал он. — А после вернётся, и вернётся хуже, потому что люди уже устанут.

Он поставил кружку.

— И вот что вам, Андрей Ильич, надобно понять теперь, а не через полгода.

— Что?

— Что лекарь лечит тем, что у него есть, а не тем, что нужно, — заявил Новицкий. — У вас будет двадцать человек с поносом и опия на пятерых. И вся ваша наука сведётся к одному вопросу: кому дать последнее.

Он сказал это ровно, и от этого стало тяжелее, чем от всякого пафоса.

Я молчал. Знал, что этих двадцать человек в моё время подняли бы капельницами с солевым раствором за двое суток и никакого опия для этого не надо. Что стоят эти капельницы копейки. Что для них нужны иглы, трубки и чистая вода с солью и сахаром в верной пропорции.

И что ничего этого тут не будет ни через год, ни через двадцать, ни при моей жизни.

Жалеть себя из-за того, чего нет, — дело бесполезное, а работать мне надо тем, что есть.

— Понимаю, ваше благородие, — сказал я.

В дверях появился Скородумов.

— Дозвольте доложить. Больные спят. Дроздов пил сам, полкружки, повязка чистая, жара нет.

— Хорошо, — сказал Новицкий и, не меняя тона, показал на третью кружку. — Садитесь.

Скородумов остановился. Он стоял в дверях и заметно медлил.

Я не сразу это понял, но потом до меня дошло: Скородумов — фельдшер, а перед ним штаб-лекарь и подлекарь. Ему за один стол с ними по чину не положено, и он это знает лучше нас двоих.

— Владимир Гаврилович, — сказал Новицкий. — Чай стынет.

Фельдшер осторожно сел на самый край.

Дальше пошло то, ради чего, я думаю, штаб-лекарь и затеял этот чай.

Заговорили про службу.

Скородумов вспомнил Кронштадтский госпиталь, где при Павле Петровиче не хватало решительно всего, и рассказал, как корпию щипали сами больные, которые могли сидеть.

Новицкий поправил его, сказав, что было это позже, и они заспорили.

Спорили они о пустяке: в каком году это было и кто тогда был главным лекарем. Фамилию его оба помнили по-разному.

Я слушал и понимал, что вижу.

Учебников по морской медицине у них нет, они не написаны. Всё, что эти двое знают про то, чем болеют в тропиках и как лечить обваренного паром, лежит у них в голове и в руках и передаётся вот так, за кружкой, вперемешку со спором о фамилиях.

— А в двенадцатом году, — сказал Скородумов, — у нас на рейде англичане стояли. Союзники. И лекарь ихний к нам ходил, порошки менял на наше хлебное вино.

— Хороший был лекарь?

— Дык руки хорошие, — фельдшер задумался. — А как война кончилась, они нам через год цену на хину подняли вдвое. Союзники.

Новицкий усмехнулся.

— Так и бывает.

Потом помолчали, и штаб-лекарь сказал в кружку, ни к кому не обращаясь:

— У меня в девятом году человек помер от того, что я его на день позже посмотрел. Один день.

И оборвал себя сам:

— Ну, довольно.

Я не стал спрашивать.

— Андрей Ильич, — сказал Скородумов. — А вы бы что при поносе давали, ежели опия нет вовсе?

И я ответил, причём как свой, потому что спрашивали всерьёз.

Тёплое питьё, много и часто, малыми глотками. Соль и патоку в воду, уголь толчёный. Голод на сутки, а после жидкая каша, но не солонина.

Спорили ещё долго, и что-то в этом споре было спокойное и расслабляющее.

Скородумов ушёл первым. Новицкий — за ним, унеся свои ведомости.

Я остался с кружкой в руках и задумался уже о другом.

Оба они сидели тут час. Оба говорили со мной как со своим, и один из них при мне обмолвился про то, о чём, я думаю, не говорил никому.

А я им не сказал про ящик. Мог. Раз пять за этот час мог: и повод был, и слова нашлись бы.

И не сказал, потому что доказательства у меня нет никакого, а чина нет тем более, и всё, что я могу предъявить, — это слова матроса, который лазил в трюм, куда ему лазить не следовало.

Либо я сижу с этими людьми за одним столом и молчу, либо я знаю правду и остаюсь один.

Я убрал кружки.

Лампу я прикрутил, но гасить не стал, потому что в лазарете свет держат из-за больных. И вышел наверх.

Ночь стояла тихая.

Огни Портсмута и Госпорта лежали далеко и низко, а по рейду были рассыпаны якорные огни, и было их столько, что мне почудилось отражённое небо.

С соседнего корабля ударил колокол.

Бил он не в такт с нашими склянками, и это было странно слышать: чужое время идёт рядом со своим и не совпадает.

Часовой стоял у трапа, лицом к воде.

Он обернулся на шаги, узнал меня и кивнул, и я кивнул в ответ.

И вот тут я услышал шаг.

Не сверху и не рядом. Из-под ног.

Глуше и дальше, с тем изменённым тембром, какой бывает у звука, идущего через настил.

Первое, что я сделал, — это стал слушать. Шаг. Пауза. Два шага. Долгая пауза.

Вахтенный ходит ровно, и я его ритм знаю наизусть. А этот шёл с остановками и останавливался не там, где надо остановиться по делу, а по нескольку раз подряд.

Так ходит человек, который прислушивается.

Может, баталёр, подумал я. Может, кто-то из плотницкой артели, у кого дело внизу.

Ночью? Тихо? С остановками?

Я отступил в тень у грот-мачты и стянул сапоги.

Доски были холодные и мокрые от росы, и между пальцами у меня сразу набился песок, которым драили палубу.

Полы сюртука цеплялись, и я придержал их рукой.

Дальше пошёл вдоль борта, где тень плотнее, и по бухтам снастей, потому что этим путём я уже ходил и помнил, где палуба скрипит.

Тут я остановился и сказал себе вслух то, что должен был сказать.

Ежели меня сейчас застанут, объясняться придётся мне. Не ему.

И всё-таки пошёл, потому что иначе я никогда не узнаю.

Крышка грузового люка была сдвинута.

Ровно настолько, чтобы пролез человек, и ни на вершок больше. А по краю щели шла узкая полоса света, срезанная сверху.

Фонарь внизу был прикрыт полой, и прикрыт снизу, чтобы свет не бил в люк. Это я разобрал сразу.

Я опустился на колени у комингса и заглянул боком, не подставляя голову в проём. Дышал ртом, чтобы тише.

Сперва я не увидел человека. Я увидел свет: жёлтое пятно на боку бочонка, косая тень от бимса, светлая полоса на ветоши.

Глаза привыкали медленно, и от этого всё сделалось тягучим. Потом из темноты выступила фигура.

Со спины и сверху человек читается плохо, я это знал. Рост искажён, лица нет вовсе, плечи расплываются.

Я стал разбирать по тому, что умею.

Разворот плеч. Как переносит вес. Не щадит ли ногу.

И не разобрал ничего, потому что данных было мало, а свет шёл снизу.

Он не открывал ящик.

Вот это я понял сразу, и от этого у меня похолодело раньше, чем я сообразил, отчего.

Он вёл рукой по ветоши.

Медленно, от угла к углу, останавливаясь. Будто считал складки.

Я сам поправлял эту ветошь. Той ночью, уходя, я уложил её так, как она лежала: складкой наискось, от левого угла к правому, и краем до бруса — и был очень собой доволен. А у неё был свой порядок. Точный. Не мой.

И я его нарушил.

Он проверял, приходил ли кто-нибудь. И уже знал, что приходили.

Человек внизу медленно выпрямился и поднял фонарь.

Свет пошёл снизу вверх, лёг ему под подбородок и вниз от скул.

И на секунду я увидел лицо целиком.

Я узнал его раньше, чем понял, что узнал, и не смог вдохнуть. Отшатнулся, и подо мной скрипнула доска.

Внизу свет замер.

Снизу заговорили, спокойно и негромко.

— Андрей Ильич, вы бы спустились. Неловко через люк-то разговаривать.

Меня назвали по имени. Это было хуже всего остального, потому что человек, который узнал меня со дна трюма, снизу вверх, при одном фонаре, знал меня не по фамилии в списке.

Бежать было глупо.

Он видел меня, он назвал меня, и вся моя ночная работа кончилась ровно ничем. Убеги я сейчас — и завтра он расскажет это первым, и расскажет так, как ему удобно.

Я нащупал ногой трап и полез вниз.

Босиком по деревянным ступеням было холодно и скользко, и я успел подумать, что сапоги остались наверху, у грот-мачты, и что это, пожалуй, единственная улика против меня, которую я оставил на виду.

Внизу я выпрямился и повернулся к свету.

Фонарь он держал в опущенной руке, и свет шёл по палубе, а не мне в лицо. Вежливо.

Я узнал его сразу.

Шкиперский помощник — Лобанов Пётр Севастьянович, если не путаю.

За два месяца я его видел раз пять, и всякий раз мельком. Он не бывал ни в лазарете, ни в кают-компании и не попадался мне ни при погрузке, ни при смотрах, потому что дела у него шли по своей части и с медициной никогда не пересекались.

Я внимательно рассмотрел его. Лет тридцати пяти, среднего роста, сложен ровно. Лицо гладкое, незапоминающееся. Правильное, спокойное и совершенно невзрачное.

Кожа чистая, дыхание ровное. Это в трюме, в темноте, где мы только что застали друг друга.

Руки я видел плохо, но ту, что держала фонарь, разглядел. Пальцы длинные, ногти в порядке, и на среднем пальце правой руки лежала та самая мозоль, какая бывает у людей, которые много пишут.

Приказный. Не матрос и не мастеровой.

— Пётр Севастьянович, — сказал я.

— Он самый, — Лобанов чуть наклонил голову. — Доброй ночи, Андрей Ильич. Хотя какая уж она добрая — третий час.

Я прикидывал очень быстро.

Всё, что я имел на руках, укладывалось в одну фразу: ночью в трюме стоит человек с фонарём у чужого ящика. Этой фразы хватило бы, будь я мичманом или хотя бы фельдшером с двадцатилетней службой.

А я подлекарь из мещан, которого второй раз за неделю находят в трюме в неурочный час.

— Вы тут по какому делу? — спросил я.

Спросил первым нарочно, потому что кто спрашивает, тот и ведёт.

— По своему, — сказал Лобанов. — По шкиперской части.

— Ночью?

— Оно самое, — он поднял фонарь чуть выше, и я увидел, что он улыбается. Улыбался он приветливо. — Андрей Ильич, вы, я гляжу, человек в корабельных делах новый. Я вам объясню, ежели любопытно.

— Объясните.

— Груз в трюме ходит, — он говорил спокойно и без всякого нажима, как объясняют ребёнку. — Ежели корабль побывал в шторме, то всё внизу могло сместиться. Найтовы ослабли, клинья вышли, что-то осело. Покуда мы стоим на якоре, нужно всё обойти и поглядеть, иначе на первой же волне у нас поедет бочка и проломит переборку.

Он помолчал.

— И? — спросил я.

— И обходить это надобно тогда, когда внизу никого нет. Днём тут люди, работа и шум, и половину я не услышу. А ночью я слышу, как оно скрипит.

Я слушал и понимал скверное.

Оправдываться он не стал вовсе. Он объяснял, и вышло у него толково. Я бы поверил, кабы не видел своими глазами, как он считал складки на ветоши.

— А ветошь вы зачем щупали?

Этим вопросом я всё-таки его задел. Он не вздрогнул и не переменился в лице, только пауза вышла на четверть секунды длиннее, чем следовало.

— Проверял, не отсырела ли, — сказал Лобанов.

— Ветошь?

— Груз под ней, — он поглядел на меня. — Андрей Ильич, вы бы поглядели, что там за груз, прежде чем спрашивать.

Он сделал шаг в сторону и посветил.

Ящик стоял на своих обрубках бруса, ветошь была откинута наполовину, и я в первый раз увидел его весь.

А потом Лобанов полез за пазуху и вынул сложенный лист.

— Извольте.

Я взял бумагу и развернул её у самого фонаря.

Читать пришлось наклонившись, потому что свет шёл сбоку.

В руках у меня была выписка из грузовой описи. Обыкновенная, казённая, писанная канцелярским почерком, с нумером и с числом.

И сказано было, что на шлюп «Камчатка» принят к перевозке ящик за таким-то нумером, окованный, весом столько-то, принадлежащий Российско-Американской компании, с назначением в порт Ново-Архангельск.

Внизу стояли две подписи и печать.

Одна подпись была шкиперская. Вторую я разобрал не сразу и, разобрав, поглядел на неё дольше, чем следовало.

Она была не корабельная.

— Ну вот, — сказал Лобанов доброжелательно. — Груз в описи, Андрей Ильич. Нумер, вес, назначение. Всё как положено.

— А отчего он тогда под ветошью, а не на виду?

— Оттого, что окован медью и полирован, — Лобанов пожал плечом. — Ежели его не прикрыть, к нему за две недели прислонятся бочкой и обдерут. А отвечать мне.

Мне очень хотелось найти в бумаге изъян.

А его не было.

Бумага была настоящая. Я не крючкотвор и не подьячий, но за два месяца я насмотрелся на казённые листы довольно, чтобы отличить писанное впопыхах от писанного как надо. Тут стояли и нумер, и печать, и подпись шкипера.

Тогда я задал единственный вопрос, который у меня оставался.

— Что в нём?

— Не знаю, — сказал Лобанов.

— Как это не знаете?

— А вот так, — он забрал у меня бумагу, сложил её вчетверо и убрал за пазуху. — Груз опечатанный, к перевозке принят, вскрывать его я не имею права и не имею надобности. Моё дело — чтоб он до Ново-Архангельска доехал целым.

Он поглядел на меня.

— И, ежели угодно, я вам скажу, что я об этом думаю. Я думаю, что там бумаги. Может, деньги. Компания в колонии всякий год что-нибудь такое посылает, и всякий раз с оказией. Своих судов у них мало.

Он перешёл ко второй части разговора — мягко, будто продолжая ту же беседу.

— Андрей Ильич, а вы позвольте и мне спросить.

— Спрашивайте.

— Вы тут что делаете?

Я приготовился к этому ещё наверху и ответил ровно.

— Третьего дня отсюда вытащили человека без памяти. Матроса Дроздова. Я спускался поглядеть, где он лежал.

— Третьего дня, — согласился Лобанов. — Про то мне известно. Вы фонарь у баталёра брали под запись, и старший офицер знал, куда вы идёте.

Он помолчал.

— А нынче?

Я молчал.

— Нынче вы фонаря не брали, — сказал он всё так же приветливо. — Нынче вы пришли босиком, в темноте, и стояли у люка. Я вас, признаться, ещё на палубе слышал.

Ну вот. Приехали. А теперь, значит, он меня обвиняет!

— И это, Андрей Ильич, уже второй раз, — договорил Лобанов. — А второй раз, знаете ли, объясняется хуже первого.

Я считал. Причём не то, что он сказал, а то, что будет, если я завтра пойду к старшему офицеру или к капитану.

Считалось скверно.

Я прихожу и говорю, что ночью видел в трюме шкиперского помощника с фонарём у ящика Компании.

У него бумага с печатью и подписью шкипера, и по ней он обязан за грузом смотреть. У него прямая должность — спускаться в трюм. У него объяснение, отчего он делает это ночью, и объяснение толковое, которое всякий моряк поймёт с первого слова.

А у меня что?

У меня то, что я второй раз за неделю оказался в трюме в третьем часу пополуночи, босиком и с пустыми руками, и стоял у люка, слушая.

Тогда спросят не его. Спросят меня. И спросят о том, зачем подлекарю чужой груз, и вспомнят корзину с берега, и вспомнят, что подлекарь этот вообще человек тёмный и в июле его чуть не списали.

Идти нельзя.

Боязни тут не было. Выйдет от этого только хуже, и хуже выйдет мне. А ящик как стоял, так и будет стоять.

— Вы правы, — сказал я.

Лобанов поднял брови.

— В чём же?

— Во всём. Груз в описи, вы при должности, а я тут второй раз без всякого дела, — я поглядел на него. — Так что виноват. Пойду наверх.

Он на секунду сбился. Я это увидел ясно, потому что смотрел за ним внимательно.

Он готовился к спору. Он подводил меня к тому, чтобы я начал оправдываться, злиться и говорить лишнее, а я взял и согласился с ним по всем пунктам.

Ему стало нечего сказать.

— Ну, коли так, — проговорил он.

— Пётр Севастьянович.

— Да?

— Один вопрос, и я пойду.

— Извольте.

— Отчего вы меня не окликнули третьего дня?

Лобанов помолчал.

— Не понял вас.

— Третьего дня я был тут при фонаре и при бумаге, и вы про это знаете — вы сами сказали. И я тут стоял четверть часа, и вы, я думаю, слышали и тогда. А окликнули вы меня только нынче.

Он смотрел на меня.

— Стало быть, — сказал я, — третьего дня вы решили посмотреть, что я стану делать. А нынче решили, что довольно.

Тишина внизу стояла такая, что я услышал, как вода идёт вдоль борта.

Лобанов улыбнулся по-настоящему.

Первый раз за весь разговор его лицо сделалось живым, и от этого мне стало не по себе куда сильнее, чем от всей его вежливости.

— А вы, Андрей Ильич, не такой простой, каким кажетесь, — сказал он с явным удовольствием. — Мне про вас говорили, а я, признаться, не верил.

— Кто говорил?

— Люди, — он поднял фонарь. — Ступайте, вам наверх. Простудитесь босиком, а лекарить вас будет некому.

Я пошёл к трапу.

— Андрей Ильич.

Я обернулся.

— Вы бы поберегли себя, — сказал Лобанов и сказал это очень мягко. — У вас нынче всё складывается. Капитан вас отличает, штаб-лекарь при вас, дело идёт. Зачем вам эти трюмы?

Ответить я мог многое.

А ответил одно.

— Спокойной ночи, Пётр Севастьянович.

Наверху меня ждали.

У люка, шагах в трёх, стоял лейтенант Филатов.

Стоял он в темноте, у самого фальшборта, и я его заметил, только когда он пошевелился.

Мои сапоги стояли у грот-мачты, там, где я их оставил, и от них до люка было саженей десять, и всё это время они стояли на виду.

— Вершинин, — сказал Филатов приветливо.

— Ваше благородие.

— Вы босиком.

— Так точно.

Он подождал, не объясню ли я.

Я не стал.

— Ночь тёплая, — согласился лейтенант, глядя на воду. — Оно и славно. Я вот тоже вышел подышать.

Мы постояли.

— Занятно, — сказал он вдруг. — Пётр Севастьянович тоже нынче не спит. Он у нас человек хозяйственный, всё по трюмам ходит. Я как-то раз его в четвёртом часу встретил.

Он поглядел на воду.

— Я, Андрей Ильич, шестой год в море и научился одному. Ежели двое ночью ходят по одному трюму, то рано или поздно они там встретятся, и объясняться будут оба. Вы бы за собой поглядели.

Я молчал.

— Ну, спокойной ночи, Андрей Ильич.

Он ушёл.

Я забрал сапоги и постоял с ними в руках, и палуба под босыми ногами была холодная и мокрая. Подвёл итог, и он мне совсем не понравился.

Я проиграл эту ночь вчистую. Груз в описи, человек при должности, у меня ни доказательства, ни свидетеля, а сам я дважды за неделю оказался там, где мне быть не положено.

Но проиграл я только ночь.

За эти четверть часа я узнал три вещи. Что ящик идёт Компании в Ново-Архангельск, и это уже не догадка, а бумага. Что Лобанов при этом ящике не сторож, потому что сторож не считает складки и не выжидает трое суток. И что кто-то ему про меня рассказал.

Выходит, Лобанов — и есть второй человек Компании.

И у нас с ним теперь долгая история.

Спал я часа три и вышел на берег с первой шлюпкой.

Портсмут утром оказался другим городом.

Улицы я нашёл мокрыми от ночного дождя, и в лужах стояло небо. Пахло углём и печным дымом, потому что топили. Торговки шли к рынку с корзинами на голове, и шли быстро, а с гавани уже несло рыбой.

Свет шёл низкий и жёлтый, и от него кирпичные стены сделались тёплыми.

К половине девятого я стоял у знакомой двери с медной табличкой.

Открыла Мэри и посторонилась молча, кивнув на дверь в глубине.

Комната, где меня принимали вчера, переменилась.

Стол сдвинули к окну, сукно сняли, а на голых досках лежала клеёнка. Инструмент лежал не так, как вчера. Он лежал в том порядке, в каком его будут брать. Сперва нож, потом пила, потом крючки, потом иглы.

На полу стоял таз с песком.

Я поглядел на этот таз и понял, зачем он тут, и мне стало неуютно.

Больной сидел на скамье у стены.

Лет сорока, англичанин, крепкий когда-то мужик, а нынче серый и осунувшийся. Правая нога от колена вниз была обмотана и лежала на табурете, и от неё шёл запах, который я узнал бы из тысячи.

Мэри стояла рядом и держала его за руку.

Она ничего ему не говорила, только держала.

— Господин подлекарь, — на русском окликнул меня отец Мэри.

Маршалл вошёл в переднике поверх рубахи и с закатанными рукавами и в этом виде выглядел лет на десять моложе вчерашнего.

— Явились. Хорошо.

— Дозвольте поглядеть? — на русском же спросил я.

— За тем и звал.

Он подошёл к больному и заговорил с ним по-английски, коротко и буднично, и я разобрал только, что тот отвечал односложно.

— Расскажу вам, — сказал мне Маршалл, вернувшись к столу. — Ричард Кемп, тридцати девяти лет, работал у канатного двора. Четыре дня назад на него скатилась бухта каната, и ногу сломало вот тут.

Он показал на себе, ниже колена на ладонь.

— Кость вышла наружу?

— Вышла и вошла обратно, — Маршалл поморщился. — Его подняли и вправили на месте свои же товарищи. Из добрых побуждений.

Я закрыл глаза на секунду.

Ровно то, о чём я предупреждал Врангеля две недели назад в Северном море: не трогать, не вправлять, прикрыть чистым и звать лекаря. А они дёрнули, и дёрнули руками, которые до того сутки таскали смолёный трос.

— Дальше?

— Третьи сутки жар, — Маршалл говорил сухо. — Нынче нога чёрная снизу и до половины голени. Запах вы чуете сами.

— Режете?

— Режу, — он поглядел на меня. — Иначе он до воскресенья не доживёт.

Тут спорить было не с чем, и я не спорил. Антонов огонь на голени в этом веке лечится одним способом, и способ этот я знал не хуже него.

— Где режете?

Маршалл сказал то, чего я и боялся.

— Выше колена.

Я помолчал.

— Дозвольте спросить, отчего выше?

— Оттого, что так учат, — Маршалл вытирал руки полотенцем. — И оттого, что я тридцать лет режу и знаю, чем кончается, когда режут близко к гнили.

— Чем?

— Тем, что через три дня гниёт культя и приходится резать второй раз, а второго раза он не выдержит, — он бросил полотенце. — Выше колена надёжнее. Там мясо чистое.

Всё это была чистая правда.

И в его веке это было правильно. Хирурги этого времени резали с запасом именно потому, что не умели определить границу и не имели ничего против нагноения. Отступи повыше — и вероятность выжить растёт.

Только за эту вероятность платит человек и платит всю свою оставшуюся жизнь.

— Господин Маршалл, — сказал я. — Дозвольте мне поглядеть ногу.

Он посмотрел на меня секунды три.

— Глядите.

Я подошёл, присел и стал разматывать.

Мэри держала фонарь, хотя было светло, и держала его так, чтобы свет ложился вдоль ноги, а не поперёк. Я на неё поглядел, и она чуть кивнула. Она знала, зачем так.

Дальше я работал молча, минуты четыре.

Со стороны выглядело, будто я просто ощупывал ногу, но я искал границу.

При антоновом огне мёртвое от живого отделяется полосой шириной в ладонь, а вовсе не резкой чертой. И глазом её видно плохо, потому что кожа над живым мясом тоже успевает потемнеть.

Зато её можно найти руками.

Первое — тепло. Я вёл тыльной стороной пальцев снизу вверх, медленно, и слушал, где кончается холод. Мёртвое холодное, живое тёплое, и переход чувствуется отчётливо, если не спешить.

Холод кончился на четыре пальца ниже колена.

Второе — чувствительность. Я взял иглу и стал колоть, начиная снизу, спрашивая через Мэри. Внизу он не чувствовал ничего. На середине голени сказал, что тупо. А на ладонь ниже колена дёрнулся.

Третье — кровь. Я уколол глубже в двух местах. Внизу не пошло вовсе. Выше границы выступила капля — красная, а не тёмная.

Четвёртое, самое важное.

Я подвёл пальцы под колено, в ямку, и нашёл пульс.

Он был. Слабее, чем на здоровой ноге, но отчётливый.

— Мэри, — сказал я тихо. — Подведите пальцы сюда, под колено.

Она поглядела на отца. Отец стоял к нам спиной, у окна.

И она подвела. Стояла так секунды три, потом убрала руку.

— Есть, — сказала она.

— Скажете ему?

— Нет, — Мэри посмотрела мне в глаза. — Скажете вы. Мне он ответит, что я не хирург. А вам ответить так не сможет.

И прибавила тише, уже отвернувшись:

— Я нынче второй раз за вас говорю. Вы заметили?

Я разогнулся.

Мэри поставила фонарь на табурет.

— Господин Маршалл. Дозвольте, я скажу. Резать надо ниже колена.

— Где именно?

Он спросил это раньше, чем возразил, и я понял, что он меня уже слушает.

— Холод кончается на четыре пальца ниже колена, — сказал я. — Резать надо на два пальца выше этого места, чтобы хватило на лоскут.

— На лоскут, — повторил Маршалл. — Стало быть, вы и про лоскут думали.

— Без лоскута будет нечем закрыть. А закрывать надо кожей, которая живая.

Маршалл выпрямился и поглядел на меня уже совсем иначе.

— Молодой человек, — сказал он холодно. — Вы у меня в доме второй раз.

— Так точно.

— И вы предлагаете мне оставить ему гниль.

— Я предлагаю не оставлять. Сэр, я вам не про науку скажу, а про то, что видел руками. Извольте проверить сами, я подожду.

Он проверил. За это я его после уважал, и уважал крепко.

Он мог меня выставить. Он был у себя дома, тридцать лет резал и разговаривал с подлекарем чужого флота, который годится ему в сыновья.

А он взял иглу и присел.

Проверял он тем же порядком, что и я: тепло тыльной стороной пальцев, игла снизу вверх, кровь в двух местах. И, наконец, пальцы под колено.

Поднялся он не сразу.

— Пульс есть, — сказал он.

— Есть, — кивнул я.

— Слабый.

— Слабый, а есть, — я подался вперёд. — Господин Маршалл, ежели там пульс, значит, туда идёт кровь. А куда идёт кровь, там живое, и там будет заживать.

Он молчал долго.

— И всё-таки я отрежу выше, — сказал он наконец.

— Отчего?

— Оттого, что ежели я ошибусь ниже, он умрёт. А ежели я отрежу выше, он будет жив.

Я сказал то, ради чего затевал весь этот разговор, и сказал не про медицину.

— Он будет жив, — согласился я. — Кем?

Маршалл поглядел на меня.

— Что?

— Кем он будет жив? — я показал на Кемпа, сидящего на скамье. — Ему тридцать девять лет, он работает у канатного двора, и у него, я думаю, дети.

— Четверо, — вставила Мэри.

— Четверо, — я повернулся к Маршаллу. — Ежели вы отрежете ногу ниже колена, он через полгода встанет на деревяшку и пойдёт работать. Работать он будет сидя и стоя, по вантам ему уже не ходить. Он останется человеком, который кормит четверых.

Маршалл слушал.

— А ежели выше колена, то колена у него не будет. Деревяшку к бедру приладить можно, я такие видел, только они на ремнях через плечо и стоят как полгода его работы. И ходить на ней он будет шагом старика. К канатному двору он не вернётся. Он до конца жизни будет сидеть на пороге и просить у прохожих. Я таких на здешней улице вчера видел десяток.

В комнате стало очень тихо.

— Вы говорите: ежели ошибётесь ниже, он умрёт, — сказал я. — А я вам скажу, что ежели вы отрежете выше без нужды, он тоже умрёт. Только не за три дня, а за пять лет, и от нищеты, и вы этого уже не увидите.

Маршалл смотрел на меня, и лицо у него было каменное.

— Вы дерзкий, — сказал он.

— Виноват.

— И вы очень молоды.

— И это верно.

Он отвернулся к окну и постоял.

— Мэри, — сказал он, не оборачиваясь. — Спроси у него сама. Скажи, как есть: можно резать выше и вернее, а можно ниже и с риском, и риск такой-то.

Мэри пошла к скамье.

Говорила она с Кемпом минуты две. Я не понимал почти ничего, кроме того, что она не уговаривала и голоса не повышала.

Потом Кемп что-то ответил.

Сказал коротко, три или четыре слова, и посмотрел при этом на свои руки.

— Он говорит: ниже, — перевела Мэри. — Говорит, что у него четверо.

Резали в десятом часу.

Кемпа положили на стол и привязали ремнями — поперёк груди и поперёк здоровой ноги, а двое подручных встали по бокам. Мэри дала ему свёрнутый кожаный валик, и он взял его зубами сам, не дожидаясь просьбы.

Наркоза не было. До него этому веку ещё двадцать девять лет.

Маршалл наложил жгут выше колена и затянул его сам, проверив, пропал ли пульс ниже жгута. Я следил.

Работал он быстро. В трёх шагах от стола я считал про себя, потому что иначе не мог, и досчитал до сорока трёх, когда он отложил нож и взял пилу.

Кемп кричал первые секунды, а потом перестал и только хрипел через валик. Мэри держала его голову.

Я поглядел на Мэри поверх стола. Зрачки у неё были широкие, дыхание частое, и я стал считать это, как считаю у больного, и на середине счёта бросил, потому что считать тут было нечего.

Пила заняла меньше времени, чем нож.

Потом Маршалл распустил жгут, нашёл сосуды, и вот тут пошла та работа, ради которой я, собственно, и стоял.

Он перевязывал их шёлком по одному, а Мэри подавала нитки и считала вслух по-английски.

Цифры я разбирал сам.

Она досчитала до четырёх и остановилась. Четыре лигатуры.

Через восемь минут после первого разреза всё было кончено.

Я поглядел на часы у стены и понял, что видел работу мастера.

В моё время на это ушло бы вдвое больше, и было бы вдесятеро безопаснее. А здесь, при живом кричащем человеке и без всякого наркоза, восемь минут есть предел возможного.

Кемп был жив и в сознании.

После этого работали мы с Мэри.

Маршалл отошёл к тазу мыть руки, а нам досталось то, что здесь считают делом второстепенным.

Она стала накладывать повязку, и накладывала правильно — я это отметил.

А потом взялась укладывать культю на подушку, вот тут-то я её остановил.

— Мэри, погодите.

Она подняла глаза.

— Не так.

— Отчего?

Она положила культю на подушку, приподняв её и чуть согнув в колене. Так удобнее больному, меньше болит — так делают все.

— Оттого, что через три недели он не сможет её разогнуть.

Мэри нахмурилась.

— Объясните.

Я объяснил, а она внимательно слушала.

Нога, которая три недели пролежит согнутой, разгибаться перестанет. Сустав стянется, мышца укоротится, и человек останется с культёй, торчащей вперёд под углом.

На такую культю деревяшку не приладишь.

То есть мы сейчас можем сделать всю нашу работу впустую: не отрезав ни вершка лишнего, а всего лишь уложив ногу на подушку так, как удобно.

— Что тогда делать? — спросила она.

— Класть прямо, на ровное, без подушки. Первые дни он будет ругаться, потому что так больнее.

— А после?

— А после, дней через пять, класть его на живот на четверть часа дважды в день. И понемногу разгибать бедро, чтобы сустав не забыл, как это делается.

Мэри поглядела на культю, потом на меня. Она дышала часто и мелко, я это слышал, потому что стоял к ней плечом.

— Вы это откуда знаете?

— Видел, что бывает, когда так не делают, — сказал я.

Она сняла подушку. А потом взяла со стола лист, обмакнула перо и стала записывать. Прямо тут, стоя, не отходя от больного, записывала за мной, переспрашивая по два раза.

— Зачем вы пишете?

— Затем, что через десять лет отец резать не будет, — сказала она, не поднимая головы. — Я его руки видела нынче утром. Он их греет о чашку прежде, чем взять нож, и думает, что я не замечаю. Резать мне не дадут никогда. А вот это у меня не отнимут. Тому, кто знает, как ходить за культёй, платят. Мало, но платят.

И прибавила, всё так же ровно.

— На живот дважды в день. Как долго?

— С четверти часа. К концу второй недели до получаса.

— С какого дня?

— С пятого. Раньше нельзя, разойдётся шов.

Она записала и это.

А я стоял и глядел на её руки и на этот лист и думал о том, что вот, стало быть, оно как бывает.

За два месяца в этом веке я объяснял такие вещи Скородумову, Новицкому, Евдокимову и Прошке, и всякий раз мне верили или не верили, спорили или соглашались.

А записывать за мной никто не стал.

Маршалл вернулся, вытирая руки, и поглядел на нас.

Мэри что-то ему сказала, показав на лист.

Он взял лист и прочёл его, подняв брови.

— Гм, — сказал он.

И ничего больше.

Кемпа унесли подручные. В комнате остался запах, который бывает после такой работы и который я знаю обеими своими жизнями.

Маршалл сел на стул и вдруг стал выглядеть на все свои годы.

— Восемь минут, — сказал я.

— Что?

— Восемь минут от разреза до последней лигатуры. Я считал.

Он поглядел на меня.

— И что же?

— То, что я такой работы не видел давно, — честно сказал я.

Маршалл усмехнулся.

— В моё время резали за пять.

— В ваше время резали выше колена, — сказал я. — За пять минут.

Вот тут он засмеялся.

Смех вышел короткий и сиплый. Он оборвал его сам и потёр свои узловатые пальцы.

— Вершинин, — сказал он. — Приходите послезавтра.

— Зачем?

— Затем, что я вам должен. — Он поднялся. — Вы мне нынче сберегли человеку колено, а я вам за это ничего не дал, кроме дерзости.

— Я не за платой шёл.

— Знаю, — Маршалл поглядел на меня. — Оттого и должен. Приходите в тот же час. У меня для вас кое-что найдётся, и это будет не деньги.

— Я вам ещё фунт шестнадцать должен.

— Должны, — согласился Маршалл. — Принесёте. Это дело отдельное.

Я решил узнать ещё кое-что.

— Позволите вопрос? — спросил я.

— Позволю.

— Отчего вы нынче говорите со мной на русском? А вчера не сказали ни слова.

Маршалл вытер руки и не сразу ответил.

— А вы сообразите сами. Вы человек сообразительный, я это нынче видел.

Я сообразил, и мне это не понравилось.

— Вы меня слушали.

— Слушал, — согласился он. — Вы говорили дочери, а думали, что говорите в пустоту. Человек, который знает, что его понимают, говорит одно. Человек, который думает, что его не понимают, говорит другое — и говорит правду. Мне нужна была вторая.

— И что вы услышали?

— Что вы не торговались. — Маршалл сел. — Вы могли сказать ей, что сталь у нас худая, а цена высокая, и просить сбавить. Всякий бы сказал, и я бы сбавил. А вы говорили про фаску и про то, что точит тот, кто резать будет. Час говорили и ни разу не заговорили про деньги, покуда я сам не назвал цену.

Он вновь потёр свои узловатые пальцы.

— И ещё я услышал, как вы про иглу ответили. Про то, что станете шить корабельной, обточив на бруске. Вы это сказали мне в лицо и по-русски, зная, что я не понимаю. Стало быть, сказали не мне, а себе. Такое врать бесполезно.

— А ежели бы я стал торговаться?

— Тогда я взял бы с вас девять фунтов вперёд, — сказал Маршалл ровно. — И набор был бы у вас тот же. Только сюда бы вы нынче не пришли.

Я кивнул.

— Дурно это с моей стороны, — прибавил он. — Знаю. Мне довелось восемь лет прослужить в чужом флоте, и я там держал язык за зубами и слушал. Привычка осталась, а привычки на старости не бросают.

До двери меня опять проводила Мэри. Я взялся за ручку двери и остановился.

— Мэри.

— Да?

— Вы правильно рассудили. Про то, кому он ответит.

— Я это рассудила не нынче, — сказала Мэри. — Я об этом рассуждаю с тех пор, как матери не стало. Приходите послезавтра. Он вам отдаст то, что отложил. Я знаю, что это, и я бы вам этого не отдала.

— Отчего?

— Оттого, что вы уплывёте, — сказала она.

Она стояла в дверях и не отпускала засов. У неё на виске засохла бурая точка, которую она не заметила. Я поднял руку, чтобы сказать про это, и не сказал.

— У вас кровь на виске, — сказал я всё-таки.

Мэри не тронула лицо. Только поглядела на меня и не отвела глаз. Мы стояли так дольше, чем нужно, чтобы сказать про кровь.

Потом она стёрла точку тыльной стороной кисти, тем же движением, каким вчера убирала прядь.

— Послезавтра, — сказала Мэри и отодвинула засов.

К шлюпке я шёл через рынок, потому что так было короче.

Рынок у гавани начинался прямо на мостовой и кончался неизвестно где.

Торговали с рук, с телег и с расстеленных на камне рогож. Рыба и зелень, старое платье, гвозди, верёвка, сапоги с чужих ног, битая посуда. Кричали все разом, и кричали так, что за десять шагов не разобрать ни слова.

Я шёл и глядел по сторонам и делал это с удовольствием.

Есть в этом что-то одинаковое во всяком веке. Так же кричали на рынке в моё время, только вместо рогож были складные столики, а вместо сапог с чужих ног — китайские кроссовки.

Ближе к концу ряда народу стало меньше.

Там торговали с трёх столов, и лежало на них то, что бывает на распродажах после покойника.

Я замедлил шаг, потому что увидел книги.

Продавец, тощий малый лет двадцати пяти, заорал прямо надо мной.

Кричал он по-английски, бойко, и я разобрал не всё.

Но два слова я разобрал.

Одно было «Париж». Второе — «доктор».

Я остановился так резко, что в меня врезался кто-то сзади.

Продавец увидел, что на него смотрят, обрадовался и заорал вдвое громче, размахивая рукой над своим столом.

Барахло с покойника. Так и есть: платье без хозяина, очки в футлярах, чернильница и книги стопками — французские.

А между стопкой и футляром лежало кое-что, что меня заинтересовало.

И, чёрт меня раздери…

Как же я надеялся увидеть нечто подобное в Англии!

И я это нашёл.

А теперь обязан приобрести любой ценой.

Я стоял и глядел на эту деревяшку. Обычную полую трубку, что лежала передо мной.

Именно её я рассчитывал найти здесь — в Англии.

В прошлом году, в Париже, врач по имени Рене Лаэннек осматривал молодую женщину. Она была полной, а слушать сердце в те годы полагалось, приложив ухо к груди. Приложить ухо к груди молодой женщины он посчитал неудобным.

Тогда он свернул в трубку тетрадь и приложил её к груди. И услышал сердце яснее, чем слышал когда-либо ухом.

Потом он год работал в парижском госпитале Неккер: точил у токаря деревянные трубки и слушал всех подряд, а после сличал услышанное с тем, что находил при вскрытии. То есть слушал живого, затем смотрел, что у мёртвого внутри, и записывал, какой звук чему отвечает.

Так родилась вся наука выслушивания. Книгу свою он напечатал года через два, и после неё всё это разошлось по свету.

А нынче о его трубке знает горсть людей в Париже да, может быть, десяток англичан, ездивших туда после войны.

Я про неё думал ещё в Кронштадте.

Думал в августе, укладывая инструменты, и решил, что в Портсмуте непременно поспрашиваю. И тут же себе сказал, что искать это в семнадцатом году всё равно что искать снег в июле. Слишком рано.

А она лежала на рогоже между стопкой книг и футляром с очками.

Продавец увидел, что я не ухожу, и обрадовался.

Он говорил быстро и с таким выговором, что я не разбирал и половины. Я отвечал на латыни и обломками слов, и объяснялись мы, я думаю, как двое глухих.

Я показал на трубку и поднял брови.

Он затряс головой и заговорил. Я вылавливал только отдельные слова.

Париж. Доктор. Грудь. Слушать.

— Чьё это было? — Я показал на всё разложенное.

Тут он понял и стал объяснять руками.

Насколько я разобрал, выходило так: хозяин всего этого был врач, умер месяц назад, а его вдова всё распродавала. В четырнадцатом или пятнадцатом году, когда война кончилась и англичане поехали в Париж, он тоже туда ездил.

И привёз оттуда вот это.

— Никому не показывал?

Продавец пожал плечами и сказал что-то, из чего я разобрал одно. Лежала в шкафу.

Ну да. Он привёз её, покрутил, приложил разок, ничего не услышал и убрал.

Потому что трубка сама по себе не работает. Она даёт звук, и разбирать его учатся год. Лаэннек и потратил этот год, а тот, кто просто приложил трубку к чужой груди, слышит гул и шорох, и больше ничего.

Я взял трубку в руки.

Светлое дерево, гладко точёное, полторы четверти длиной. С одного конца — раструб, с другого — плоская пятка с узким отверстием. Посередине она разбиралась надвое, и внутри обнаружился узкий сквозной канал.

Всё правильно: он и делал их такими. Я положил трубку обратно на рогожу, стараясь делать это небрежно. Потому что если продавец увидит, как у меня блестят глаза, цена вырастет втрое.

Дальше я стал смотреть книги, и смотрел их с той же небрежностью, а внутри у меня уже всё считалось.

Книг было около полутора десятков. Половина годилась только на растопку. Проповеди, какой-то роман, календарь за прошлый год.

А четыре были мои. Толстый анатомический атлас с гравюрами — старый, потрёпанный, с пометками на полях чужой рукой. Руководство по хирургии, английское. Тонкая книжка про лихорадки в жарком климате — при виде неё у меня чуть не задрожали руки, потому что мы идём в тропики. И четвёртая, название которой я с трудом разобрал по титулу, оказалась книгой по военно-полевой части.

Пометки на полях меня добили окончательно. Покойник читал их и спорил с ними. На полях атласа стояли крестики и вопросительные знаки, а в одном месте было размашисто написано что-то, чего я вовсе не разобрал.

Такие книги стоят дороже новых, потому что вместе с текстом достаются чужие мысли.

— Сколько? — спросил я, показав на всё разом.

Он назвал цену. Я не понял числа с первого раза, попросил повторить — и он повторил, показав на пальцах.

Выходило дорого. Не разорительно, а именно дорого: у меня в кармане не было ничего.

Всё, что мне выдали на берег, ушло вчера у Маршалла. Своих я доплатил фунт и четыре шиллинга, а ещё фунт и шестнадцать шиллингов остались за мной до ухода; эти деньги Новицкий обещал вычесть из жалованья.

То есть я стоял на английском рынке и торговался, не имея при себе ни шиллинга.

Я вынул то, что было. Мелочь, несколько пенсов, сдача от вчерашнего.

Продавец поглядел на мою ладонь и засмеялся.

Тогда я сделал единственное, что мне оставалось.

Я взял трубку, отошёл на два шага, повернулся к нему боком и приложил её к собственной груди. И стал слушать.

Прошло секунд двадцать, и я поманил его пальцем. Он подошёл с недоверием. Я приложил раструб ему к груди, чуть левее середины, и приложил пятку к его уху.

И увидел, как он изменился в лице.

Потому что человек, который никогда не слышал собственного сердца изнутри, слышит его в первый раз, и это, я вам скажу, действует.

Он отшатнулся, потом наклонился обратно и стал слушать сам, прижимая трубку рукой. Я держал. Постоял так с полминуты. После заорал на весь ряд.

Тут я испугался, что напортил себе и что сейчас сюда сбежится половина рынка, и цена улетит в небо.

А вышло иначе.

Продавец схватил меня за рукав, затряс головой и заговорил, тыкая пальцем то в трубку, то в книги, то в меня. Из всего этого я разобрал, что он спрашивает, лекарь ли я, и что-то ещё про жену.

— Doctor, — сказал я и показал на себя. — С русского корабля.

Он замахал руками и потащил меня за прилавок.

Там, за телегой, я увидел женщину лет сорока. Она сидела на составленных ящиках и держала на коленях мальчишку.

Было ему года четыре, и он кашлял.

Причём давно — я это понял по одному звуку. Сухой, надсадный, с той особенной сипотцой на вдохе, которая мне сразу не понравилась. Мать поглядела на меня с надеждой.

Я присел, велел жестом расстегнуть мальчишке рубаху и приложил трубку.

И стал слушать.

Долго, минут пять, переставляя раструб по всей груди и по спине. Заставил его дышать глубоко, показав на себе.

И то, что я услышал, мне понравилось. Хрипов не было. Слева и справа — одинаково, дыхание проводится всюду, внизу тоже. Ни притупления, ни свиста.

Стало быть, лёгкие чистые, а кашель шёл сверху — из глотки и из носа: у мальчишки текло по задней стенке, и текло, судя по всему, месяцами.

В моё время это лечится промыванием и влажным воздухом, и лечится за неделю. Здесь я мог сделать меньше, но кое-что мог.

Я объяснил, как сумел. Тыкал пальцем, показывал на себе, рисовал в воздухе. Пар. Держать над горячей водой и дышать. Не давать холодного питья. Не кутать, потому что в жарко натопленном воздухе в носу пересыхает и делается хуже. И проветривать, даже зимой.

Мать слушала, кивала, и я не уверен, что она поняла хоть половину.

Зато продавец понял главное.

Он понял, что чужой лекарь приложил свою деревяшку к груди его сына и сказал, что грудь чистая.

Расплатились мы так.

Он отдал мне трубку и все четыре книги — за те несколько пенсов, что лежали у меня на ладони.

Я пробовал спорить — и спорил всерьёз, потому что брать даром мне было противно.

А он не взял. И тогда я сделал то, что мог.

Я вытащил свою тетрадь, вырвал лист и написал на нём всё, что сказал жестами: по-латыни, печатными буквами, а где смог — нарисовал. Кастрюля с паром. Открытое окно. Перечёркнутая печка.

Латынь тут поймёт всякий аптекарь: они есть в любом квартале.

Сверху приписал: ежели кашель переменится и станет с мокротой или мальчик начнёт задыхаться в покое, надо идти к врачу немедля. И оставил адрес Маршалла, за что мне, я думаю, ещё попадёт.

Продавец взял лист и держал его двумя руками.

Я ушёл со свёртком книг под мышкой и с трубкой за пазухой, шёл и улыбался, как дурак.

Впервые за эти месяцы я получил вещь, которой в этом веке почти ни у кого нет.

На шлюпе меня перехватил Прошка — у самого трапа. Будто стоял и ждал: по лицу его я понял, что так и было.

— Андрей Ильич.

— Что?

— Я это… — Он оглянулся. — Помните, я вчерась начинал?

Помнил я плохо, потому что вчера мы пили чай и я его оборвал.

— Говори.

— Не тут, — он опять оглянулся. — Вниз бы.

Мы спустились в лазарет. Он встал у переборки, и вид у него был несчастный.

— Прохор, ну.

— Ко мне Пётр Севастьянович подходил, — сказал он.

Я поставил свёрток на сундук.

— Когда?

— Дык позавчера. Ввечеру, как вы на берег ушли.

— И что?

Прошка засопел.

— Он по-доброму, — сказал он наконец. — Он не грозил, вашбродь. Он ласково.

— Прохор.

— Он сказал, чтоб я за вами приглядывал.

Ага, а вот и очередной его шаг.

— Как приглядывал?

— Дык… — служитель мучительно подбирал слова. — Не следить, говорит… Ты, говорит, при нём состоишь, ты и так всё видишь. А ты мне сказывай, куда он ходит да с кем разговаривает. По службе, говорит, надобно.

— И всё?

— И всё. И сказал, что за это мне будет уважение.

Я сел на сундук. В эту минуту почувствовал не столько тревогу, сколько холодную злость.

Лобанов взялся за меня не позавчера ночью. Он взялся за меня раньше, и взялся с той стороны, с которой я не глядел вовсе. Он пошёл к моему служителю.

К мальчишке малограмотному, при котором я говорю вслух всё подряд, потому что он — мебель. Который знает, куда я хожу, что я читаю, где я держу тетради и сколько у меня ключей.

Умно. Дёшево и умно.

— И что ты? — спросил я.

Прошка молчал.

— Прохор.

— Отказал я, — сказал он в пол.

Я поднял голову.

— Как отказал?

— Дык так. Сказал, что не по чину мне за вашбродью приглядывать, и что я при лазарете, а не при нём.

Он поднял на меня глаза, и стояло в них самое настоящее беспокойство.

— Андрей Ильич, а мне за это не выйдет?

Я понял, что действую не совсем верно.

Потому что я третий месяц хожу мимо этого человека и считаю его чем-то вроде рук, которые подают корпию.

А он третьего дня отказал шкиперскому помощнику. При своих годах, при малой грамоте и при том, что шкиперский помощник может ему устроить такую жизнь, что он будет драить гальюн до самой Камчатки.

И два дня ходил и не мог мне сказать.

— Прохор.

— Чего?

— Ты почему отказал?

Он подумал.

— Дык вы ж меня учите, — сказал он с недоумением, будто я спросил, отчего вода мокрая. — Я при вас второй месяц лубки накладываю. Мне намедни Владимир Гаврилыч сказал, что я корпию кладу лучше него. — И пожал плечами. — А ему я на что? Он мне что, руку править научит?

Я посидел молча.

— Ежели он придёт ещё раз, — сказал я, — ты приходи ко мне. Сразу, а не через два дня.

— А то?

— А то ничего. Ты не бойся, я тебя в обиду не дам.

Прошка кивнул с явным облегчением.

— И вот ещё что, — сказал я. — Ты про то, что он к тебе подходил, никому не говори. Ни Владимиру Гавриловичу, ни кому-либо ещё.

— Понял.

— И вот тебе за это.

Я развязал свёрток и вытащил из него одну из книг.

— Читать умеешь?

— Конечно, — обиделся Прошка. — Я не совсем уж. Меня грамоте ещё дьячок в деревне учил!

— Она по-английски, так что не про то. — Я показал ему гравюру, где человек был нарисован без кожи, со всеми мышцами. — Гляди картинки. И спрашивай меня, что не поймёшь.

Он бережно взял книжку и кивнул.

Дроздова я слушал в тот же вечер, и слушал первым.

Человек четверо суток назад пролежал в холодном трюме — беспамятный. Я его отогревал, он выкарабкался, и по всему выходило, что он поправляется. Ел, пил, вставал до гальюна с поддержкой.

А у меня всё это время сидела заноза.

После такого переохлаждения лёгкие берёт часто — незаметно, это я знал. Человек не кашляет, жара почти нет, дышит вроде ровно, а внизу, у самого основания, уже пошло воспаление. И к тому времени, когда это станет слышно ухом, будет поздно.

Ухом-то я его слушал: прикладывался к спине и не услышал ничего, кроме собственной крови в ушах.

— Семён. Садись и не бойся.

— А чего это, вашбродь?

Он смотрел на трубку с ужасом.

— Это чтоб тебя слушать. Дыши, как я скажу, и не разговаривай.

Я поставил раструб ему на спину, справа, у самой лопатки, приложился ухом к пятке и закрыл глаза.

И услышал. Сильнее впечатления у меня за всё это время не было.

Ухо, приложенное к спине, слышит гул. Что-то шумит, что-то бухает — и всё это далеко и глухо, как через подушку.

А в трубку я услышал дыхание. Отчётливо и вплотную, будто я приложил ухо к самому лёгкому. Вдох шёл длинный и шершавый, выдох короче. Чисто: ни свиста, ни трескотни.

Я стал переставлять. Справа сверху чисто. Справа снизу чисто. Слева сверху чисто. Слева внизу…

Слева внизу, у самого основания, дыхание сделалось тише.

Не пропало, а ослабло, и вместе с ним пришёл лёгкий звук на вдохе — короткий и потрескивающий, какой бывает, когда растирают между пальцами прядь волос.

Я послушал ещё раз. И ещё.

— Дыши глубже. Ещё. Покашляй.

Он покашлял, и я послушал снова. После кашля стало чище.

Ну вот: не воспаление. Нижняя доля слева поджата и плохо расправляется, потому что человек четверо суток лежит на спине и дышит мелко.

А от такого до настоящего воспаления — один шаг, и делается он за сутки.

— Семён. Слушай меня. С нынешнего дня ты у меня будешь дуть.

— Куда дуть?

— В воду. Возьмёшь кружку с водой и соломину — будешь дуть в неё пузырями. Двадцать раз за один присест, и так шесть раз на дню.

Прошка, стоявший рядом, фыркнул.

— Дык это ж баловство, вашбродь.

— Это не баловство, — я убрал трубку. — Он четверо суток лежит и дышит вполсилы. От этого низ лёгкого слипается. А когда дуешь в воду, там внутри поднимается сопротивление, и лёгкое расправляется до самого дна.

— А ежели не буду? — спросил Дроздов.

— А ежели не будешь, через два дня у тебя там начнётся, и вот тогда ты у меня заляжешь по-настоящему, а я тебя, может, и не вытащу.

Он тут же взял кружку.

Скородумов пришёл к концу и постоял в дверях.

— Это что у вас?

Я протянул ему трубку.

Он повертел её в руках, поглядел в дырку на свет, хмыкнул.

— Дудка, — заключил фельдшер.

— Приложите к нему и послушайте, — посоветовал я.

Фельдшер приложил, склонился и замер.

Стоял он так, я думаю, с полминуты, и лицо у него делалось всё более озадаченным.

— Слышу, — сказал он наконец.

— Что слышите?

— Дык дышит он, — Скородумов выпрямился. — Ясно так дышит, будто рядом.

Он подержал трубку ещё, потом отдал.

— Занятно, — сказал он. — Только я, Андрей Ильич, всё равно не пойму, на что оно вам.

Я понял, ради чего всё это было: трубка сама по себе не стоит ничего.

Она даёт звук: всякий, кто её приложит, услышит, что человек дышит. Я в этом убедился. А дальше надо знать, чем шум трения плевры отличается от хрипов, что означают влажные хрипы внизу с одной стороны и почему при выпоте дыхание не слышно вовсе. Этого не знает нынче никто, кроме Лаэннека, а он сам ещё только нащупывает и записывает.

А я знаю всё это готовым. Меня этому учили, и я это делал много лет.

У меня в руках оказалась вещь, которой в этом веке владеют человек десять на всём свете. Из этих десяти я, пожалуй, единственный, кто владеет ею по-настоящему.

Штаб-лекарь Новицкий заглянул уже в темноте, увидел трубку у меня в руках, поглядел секунды три и хмыкнул.

— После расскажете, — сказал он и ушёл.

А наутро я стал свидетелем разговора, которого не должен был слышать.

Вышло это глупо.

Я нёс на ют список больных, который Новицкий велел подать капитану, и поднялся по трапу, не глядя вперёд.

А на юте стояли двое: Головнин у гакаборта, спиной ко мне и перед ним Матюшкин.

Я остановился на верхней ступени трапа, потому что подходить было нельзя, а уходить уже поздно — скрипнула бы доска. И стал слушать поневоле.

— Фёдор Фёдорович, — говорил капитан. — Я вам срок положил до Англии.

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— Англия вот она.

Матюшкин молчал.

— Я вас нынче не корю, — сказал Головнин. — Вы служите усердно, я это видел. Дело не в усердии.

— Понимаю.

— Не понимаете, — капитан повернулся к нему. — Так я вам объясню — по совести, чтоб вы после не думали, будто вас выбросили. Вы штатного места не занимаете. Вы у меня волонтёр, и взял я вас сверх комплекта, по просьбе. Стало быть, ежели вы завтра сляжете, мне заменить вас некем и незачем, потому что вас и так нет в штате.

— Так точно.

— Дальше мы идём в Атлантику. Там штиль в полосе безветрия и качка иная, чем тут. После тропики, а после мыс Горн, а на Горне, Фёдор Фёдорович, качает так, что люди со стажем не встают по неделе.

Я стоял на трапе, держал свой список и слушал. И не мог с ним поспорить ни в одном слове.

Рассуждал он совершенно верно, и я это понимал. Человек, которого выворачивает на Балтике, в сороковых широтах будет лежать пластом. И лежать он будет в тесноте, где на него придётся тратить руки, воду и место.

Списать его в Портсмуте не наказание. Это милосердие.

— Оттого я и говорю, — сказал Головнин. — Вам тут сойти. Отсюда до Кронштадта ходят купцы, я вас определю на первого, и в Петербург вы попадёте к ноябрю.

Матюшкин молчал.

Я его не видел, потому что он стоял ко мне вполоборота, а видел только, как у него сжались руки за спиной.

— Что скажете? — спросил капитан.

— Нечего мне сказать, ваше высокоблагородие, — выговорил Матюшкин.

И вот это меня и подняло. Потому что возразить ему было чем.

Я знал это лучше всех на корабле: я вёл его всё это время, считал, записывал — и все цифры лежали у меня во второй тетради.

А он стоял передо мной и молчал, потому что двадцатилетнему мальчишке нечего сказать капитану второго ранга.

Я поднялся на ют. Три секунды я себя уговаривал.

Ведь лезу в чужой разговор. Я не в строю, не при чине, я подлекарь из мещан, и капитан меня сюда не звал. И на «Камчатке» человек, влезающий в такое, получает по шапке немедленно и надолго.

А после я вспомнил, как этот мальчишка стоял в шторм на юте, держа обеими руками ящик с хронометрами, и как его выворачивало, и как он вытирал рот рукавом и снова брался.

И пошёл.

— Ваше высокоблагородие, дозвольте.

Головнин обернулся. Лицо у него не переменилось.

— Вершинин.

— Список больных, ваше высокоблагородие, который штаб-лекарь Новицкий велел подать вам лично. И дозвольте доложить по господину Матюшкину.

Волонтёр повернул ко мне лицо, и было оно такое, что мне стало не по себе.

— Докладывайте, — сказал капитан.

Я говорил быстро, потому что понимал, что второй раз мне рта раскрыть не дадут.

— Ваше высокоблагородие, господин Матюшкин у меня под наблюдением с двадцать девятого июля, и я записывал его состояние каждую неделю.

— Ну?

— Морская дурнота проходит привычкой, за две-три недели. Это не крепость натуры и не старание. Тело приучается само.

— Про то мне известно.

— А вот про то, что дальше, может быть, неизвестно, — я перевёл дух. — Привычка нарабатывается к тому морю, по которому человек идёт. Балтийская волна короткая, а в Каттегате — длинная и низкая. И привычка ломается, её надо наживать заново, и это уже не три недели, а дней пять. — Головнин слушал, а я продолжал. — На Балтике у него шёл двенадцатый день: он ел трижды и удерживал пищу. Я это записал. После Каттегата его прихватило снова, и он сам решил, что всё пропало, а на деле у него шёл четвёртый день нового счёта.

— И что это меняет?

— То, ваше высокоблагородие, что за три недели в Атлантике он привыкнет к океанской волне, и привыкнет прочно. Океанская волна ровнее любой прибрежной. К Рио он будет здоров.

Капитан молчал.

И тогда я сказал то, чего говорить не собирался.

— И ещё одно, ваше высокоблагородие. В шторм девятого числа господин Матюшкин стоял на юте при мичмане Литке и держал ящик с хронометрами. Его выворачивало, и он не ушёл. Я это видел сам и подходил к нему.

Головнин повернул голову к Матюшкину. Тот стоял красный.

— Отчего не доложили? — спросил капитан.

— Так это же не подвиг, ваше высокоблагородие. Меня Фёдор Петрович поставил, я и стоял.

Головнин молчал долго. Он глядел на воду, где стояли английские корабли, и молчал так долго, что я успел передумать всё, что мог, и раз пять пожалеть, что открыл рот.

— Вершинин.

— Слушаю.

— Вы за него ручаетесь?

Вот тут надо было решать быстро, и я решил.

— Ручаюсь, ваше высокоблагородие.

— Чем?

— Собой, — сказал я. — Ежели к Рио господин Матюшкин не будет годен, спишите нас обоих. Меня в первую голову.

Матюшкин дёрнулся.

— Андрей Ильич!

— Помолчите, Фёдор Фёдорович, — не оборачиваясь, сказал Головнин.

Он ещё постоял.

— Оставайтесь, — сказал он наконец.

Волонтёр не поверил.

— Ваше высокоблагородие…

— Оставайтесь и работайте, — капитан взял у меня из рук список, не глядя. — И вот что, Фёдор Фёдорович. Ежели вас в Атлантике опять свалит, не прячьтесь и не геройствуйте. Идите к лекарю. За вас нынче поручились, стало быть, вы теперь не один отвечаете.

— Слушаюсь!

— Ступайте.

Матюшкин пошёл к трапу, и я двинулся за ним.

— Вершинин.

Я остановился. Головнин глядел на меня.

— Вы понимаете, что вы сейчас сделали?

— Понимаю, ваше высокоблагородие.

— Не думаю. — Он сложил список вчетверо. — Вы влезли в мой разговор, будучи не спрошены, и высказали мнение по человеку, который вам не подчинён. За такое я обыкновенно списываю на берег. И я бы вас списал, ежели бы вы просили за него. — Капитан помолчал. — А вы за него не просили. Вы доложили и поручились. Это разные вещи, и мне это подходит. Только вы теперь и правда за него отвечаете. Не передо мной, Вершинин. Перед ним.

Матюшкин ждал меня внизу, у трапа.

Он стоял и мялся. По лицу его я видел, что он заготовил целую речь.

— Андрей Ильич, я…

— Не надо, Фёдор Фёдорович.

— Нет, вы дайте сказать. — Он выпрямился. — Вы за меня перед капитаном собой поручились. Я такого от вас… — Он остановился. — Я не знаю, что говорить, — признался он.

— И не говорите.

Мы постояли.

— Я вам вот что скажу, — проговорил он наконец. — В Кронштадте, в августе, я к вам пришёл ночью и был готов на что угодно, лишь бы меня не ссадили. Я тогда думал, что вы меня пожалеете.

— А я не пожалел.

— Не пожалели, — Матюшкин посмотрел на меня. — Вы мне сказали, что делать, и назвали срок. И я всё сделал. Я вам этого не забуду.

И ушёл.

А я стоял и думал, что дёшево отделался, и что капитан прав.

Теперь я за этого мальчишку отвечаю. И не перед Головниным, у которого свои резоны, а перед самим Матюшкиным, который нынче поверил, что ему можно остаться.

Ежели он ляжет в тропиках, а такое бывает, объясняться мне придётся не с капитаном.

Вечером ко мне ввалились двое.

Иначе не скажешь. Литке вошёл первым и сразу занял собой половину лазарета, а Врангель за ним.

— Андрей Ильич! Собирайтесь.

— Куда?

— На берег.

Я поглядел на них.

Оба были в приподнятом настроении, и заметно приподнятом. Литке сиял, а барон стоял с тем сдержанным видом, какой у него бывает, когда он старается не улыбаться.

— На какой берег, Фёдор Петрович? Восьмой час.

— На самый обыкновенный! — Мичман махнул рукой. — Шлюпка в половине девятого, отпуск до полуночи, старший офицер знает.

— По какому случаю?

Они быстро переглянулись.

— По хорошему, — сказал Литке.

— Фёдор Петрович.

— Андрей Ильич, ну что вы, право, — он засмеялся. — Есть повод. Отменный повод. Мы вам его на берегу и объявим.

— А почему не здесь?

— Потому что здесь неинтересно.

Я поглядел на Врангеля. Барон пожал плечами.

— Идёмте, — сказал он. — Без вас нельзя.

— Отчего же нельзя?

— Оттого, что уговорено, — сказал Врангель, и в голосе у него было что-то, чего я не разобрал.

Я стоял и думал. За эти месяцы меня звали на берег ровно один раз, и звал Наумшин, и звал он меня отдавать долг берегу перед выходом, то есть по обычаю, а не по дружбе.

А нынче ко мне пришли двое офицеров.

Мичман и барон — оба дворяне и оба лет на пять моложе моего тела, а меня самого моложе на полвека. И пришли не по лекарской надобности, не с ушибом и не с вопросом.

Пришли звать.

— Ну и ладно, — сказал я. — Дайте четверть часа.

Литке хлопнул в ладоши.

— Вот и славно! И, Андрей Ильич, оденьтесь получше.

— Это ещё зачем?

— А вот увидите.

Шли мы вшестером, и шли берегом, потому что Литке уверял, что так короче.

Вечерний Портсмут оказался громче дневного.

Днём тут работали, а вечером отдыхали, я слышал это за квартал. Из открытых дверей несло жареным и пивом, где-то пели, где-то стучали кружками. По мостовой шли толпами, и толпы эти были по преимуществу матросские.

Фонари горели через два на третий, и от этого улица шла полосами.

— Фёдор Петрович.

— А?

— По какому всё-таки случаю?

— Узнаете! — весело сказал Литке и прибавил шагу.

Я спросил в третий раз за вечер и вновь получил то же самое.

В первый раз он отговорился тем, что рано. Во второй тем, что за столом объявят и что объявлять на ходу неприлично. А нынче просто прибавил шагу.

Врангель шёл рядом и молчал, и это тоже было подозрительно.

— Ваше благородие, а вы?

— Я человек подневольный, Андрей Ильич, — сказал барон, глядя прямо перед собой. — Мне велено молчать.

— Кем велено?

— Обстоятельствами.

Сзади фыркнули.

Там шли оба Лутковских. Феопемпт шёл вприпрыжку, потому что при своих четырнадцати годах ходить спокойно не умел.

— А я знаю! — не выдержал он.

— Феопемпт.

— Так я ничего…

— Феопемпт, — повторил Ардалион, и младший заткнулся.

Матюшкин, шедший последним, тихо посмеивался.

По дороге я думал вовсе не о поводе, а о том, отчего меня вообще позвали.

За этим столом нынче соберутся мичман, барон, коллежский секретарь из первого лицейского выпуска и два гардемарина, оба братья капитанской невесты. Все дворяне. Всякий из них по рождению стоит выше меня настолько, что в Петербурге мы бы и на одной улице не встретились.

Я — мещанский сын, подлекарь, класса не имею вовсе и по бумагам числюсь нижним медицинским чином.

С коллежским секретарём, однако, выходит любопытно. Матюшкин по бумагам чиновник десятого класса и во флоте не состоит вовсе, а на шлюпе он волонтёр сверх комплекта, и взяли его по чьему-то письму. То есть при всём своём Лицее он тут на том же положении, что и я, не по штату.

Разница только в том, что ему дают стоять вахту, а мне — никогда.

И вот меня зовут на берег и просят одеться получше.

Ответ я нашёл, покуда мы шли, и ответ был простой: через меня прошёл каждый из них.

При Литке я в августе вскрывал палец его товарищу и после менял повязку. Он тогда держал свечу и мешался. Врангеля я лечил от застуженной шеи и учил останавливать кровь, он с тех пор ходит и переспрашивает. Матюшкина я вытащил из беды дважды, и второй раз вчера. Феопемпту резал нарыв под ногтем в кают-компании, при всех, и он не пикнул.

Я им не ровня. По крайней мере, пока что.

Зато я им нужен, и нужен всякому по своей причине, и за эти месяцы они привыкли ко мне, как привыкают к человеку, который всегда на месте.

Это не дружба. Это что-то другое, чему я и названия не подберу.

Да только идти было приятно.

Таверна оказалась не той, куда ходят матросы.

Стояла она в стороне от гавани — на тихой улице, и была из тех заведений, где кормят приезжих господ и корабельных офицеров. Внизу шумели, а наверху был отдельный зал на четыре стола. Наш стоял у окна.

Литке распорядился заранее.

Нам подали жареную баранину, хлеб, зелень, сыр и какое-то тушёное мясо в горшке — всё это было горячее. От одного такого вида я понял, до чего мне надоела солонина.

Ещё принесли вино и пиво. Феопемпту брат молча придвинул кувшин с водой и переставил вино на дальний край. Мальчишка скривился, но спорить не стал.

Я поглядел на кувшины и придвинул к себе воду.

Вопрос этот у меня решён давно — и решён накрепко. Я не пью.

Не пил в прошлой жизни, не пил и в этой: и причина тут простая. За пятьдесят с лишним лет практики я насмотрелся, во что это обращает людей, и насмотрелся не по книгам, а руками. Я зашивал их, откачивал, вынимал у них из горла то, чем они подавились, и разговаривал с их жёнами в коридоре.

И у меня выработалось стойкое отвращение, которое я никому не навязываю.

Тут, впрочем, я и не мог бы навязать при всём желании.

За столом сидели офицеры, а я нижний чин, и советовать им, сколько пить, было бы не только глупо, но и невозможно. У них своё общество, свои обычаи и своё право.

Так что я налил себе воды и молчал. И, надо отдать им должное, ко мне никто не пристал.

Литке было заикнулся, но Врангель сказал ему что-то вполголоса — и мичман махнул рукой.

— Ну-с, — сказал Литке, поднимаясь. — Господа.

Все притихли.

— Во-первых, — объявил он, — тридцатого августа был день святого благоверного князя Александра Невского.

Матюшкин хмыкнул.

— Мы его не отметили, — строго сказал Литке. — И не отметили оттого, что тридцатого числа мы, господа, шли пятые сутки от Кронштадта, и половина из нас была зелёная.

— Я был зелёный, — уточнил Матюшкин.

— Ты был зелёный, потому мы это дело откладывали. А нынче наверстываем. Александр Невский, между прочим, покровитель русского воинства и небесный покровитель государя, и не почтить его нам стыдно.

Он выпил — выпили все, кроме меня и младшего Лутковского.

— Во-вторых, — продолжал мичман, — пятнадцатого числа годовщина коронации Александра Павловича.

— Так это ж через два дня, — сказал Ардалион.

— Через два. И через два дня будет молебен, будет чарка по списку, будет капитан — всё как положено, — Литке развёл руками. — А по-человечески посидеть будет нельзя. Так что мы это дело празднуем заранее.

— Стало быть, одно с опозданием, другое авансом, — заметил Врангель.

— Именно! И оба раза по уважительной причине.

Я сидел и понимал: всё это — присказка.

Настоящий повод они держали, и держали нарочно, а Литке тянул, потому что ему это доставляло удовольствие.

— А в-третьих, — сказал мичман и сел.

И поглядел на Врангеля.

Барон помолчал.

А потом полез за пазуху и вытащил письмо.

— Пришло вчера с почтой, — сказал он. — Из Петербурга.

Он положил его на стол, и мне отчего-то показалось, что он это письмо за сутки уже перечёл раз двадцать.

— Дело моё закрыто.

За столом стало тихо.

— Совсем? — спросил Матюшкин.

— Совсем, — Врангель поглядел на письмо. — Ни суда, ни разбирательства. Отпущено с формулировкой, что виновный уже несёт службу в дальней экспедиции.

Я понял, что дело серьёзнее, чем я думал. Барон Фердинанд Врангель, двадцати лет от роду, сирота, служил себе на Балтике и служил исправно. А после узнал, что снаряжается кругосветная экспедиция.

И самовольно оставил команду.

Говорили, что он взял, что было денег, и поехал в Петербург. Явился к Головнину, которого знать не знал, и стал проситься. Я это помнил. Не на должность и не на чин. Он просился хоть кем, хоть простым матросом, лишь бы взяли.

А за самовольную отлучку во флоте отдают под суд; кончиться всё могло разжалованием — а могло и хуже.

Головнин его взял, и дело как-то замяли. Только замять и закрыть суть вещи разные, и всё это время у барона над головой висело.

Каждый день.

— Фердинанд, — сказал Литке. — Ты про это молчал.

— А чего говорить.

— Столько времени молчал!

— Ну а что мне было делать, — Врангель пожал плечами. — Ходить и жаловаться?

Ардалион поднял стакан.

— За то, что кончилось. Выпили. Феопемпт поднял свою воду с самым серьёзным видом.

А потом поднялся Матюшкин.

Встал неловко, задев стол, и вино плеснуло, и он покраснел.

— Господа. Я тоже.

— И ты? — обрадовался Литке.

— И я, — волонтёр перевёл дух. — Меня вчера должны были ссадить.

Все повернулись к нему.

— Капитан мне срок положил до Англии, — сказал Матюшкин. — Ежели морская болезнь не пройдёт — ссадить в Портсмуте и отправить домой с купцом. Он мне вчера про это и говорил на юте.

— И что? — тихо спросил Феопемпт.

— И оставил.

Литке хлопнул ладонью по столу.

— Так что ж ты молчал!

— Да я…

— Фёдор, ты чудовище! Мы тут сидим, а он молчит!

— Я не молчал, к слову ждал, — обиделся Матюшкин.

И повернулся ко мне.

— И вот что я вам скажу, господа. Оставил он меня не сам по себе. Андрей Ильич за меня поручился, — сказал Матюшкин. — При мне. Собой.

Стало тихо.

— Как собой? — спросил Врангель.

— А вот так. Сказал капитану, что ежели я к Рио не выправлюсь, пусть списывают нас обоих — и его в первую голову.

Пять человек глядели на меня. Мне сделалось неловко до того, что я чуть не встал и не ушёл.

В прошлой жизни я никогда такого не любил. Меня и благодарили-то редко, потому что хирурга благодарят родственники, а те обыкновенно благодарят так, что лучше бы молчали. А уж чтобы вот так — при всех и с поднятым стаканом — со мной не бывало вовсе.

— Господин подлекарь, — сказал Ардалион, поднимаясь.

— Не надо, ваше благородие.

— Надо, — гардемарин поглядел на меня. — Вы у нас на шлюпе третий месяц, и вы за это время половину команды через руки пропустили. И, я гляжу, всякий раз без спросу лезете туда, куда вас не звали.

— Виноват.

— Не виноваты, — он поднял стакан. — За вас.

Выпили. За себя я пить не стал и поднял воду. Феопемпт, поглядев на меня, сделал то же самое.

Литке немедленно объявил, что это дурная примета, а Врангель сказал, что примета дурная у того, кто её выдумал. Они заспорили и от меня отстали.

За что я был им благодарен.

Дальше пошёл тот разговор, ради которого, я думаю, и собираются такие столы.

Говорили обо всём разом.

Литке рассказывал мне про хронометры с таким жаром, что баранина у него стыла.

— Вы поймите, Андрей Ильич. Долгота держится на времени. На одном только времени! Хронометр показывает, который час в Гринвиче, я беру высоту солнца и вижу, который час у меня. Разница даёт долготу.

— И это точно?

— Это точнее всего, что было раньше! — он даже привстал. — Раньше как считали? По лунным расстояниям, считали по два часа, и ошибались на градус. А нынче я беру хронометр и знаю, где я, с точностью до мили.

— Ежели он верен, — вставил Врангель.

— Он верен!

— Он у тебя на полторы секунды в сутки уходит.

— И оттого я его и веду! — Литке хлопнул по столу. — Я знаю, на сколько он уходит, стало быть, я могу поправку внести. Беда не в том, что часы врут, а в том, что ты не знаешь, насколько они врут.

Мысль эта показалась мне отличной, и притом совершенно врачебной.

— А хотите, я вам скажу, чего хочу? — сказал мичман, понизив голос.

— Скажите.

— Я хочу описывать берега. — Он сказал это так, как другие говорят про женщин. — Понимаете, Андрей Ильич, есть места, куда никто не заходил. Вот идёшь ты, а на карте у тебя белое пятно, и берег этот никем не положен. И ты его кладёшь. И через сто лет по твоей карте пойдут другие, и не потонут, потому что ты положил верно.

Я сидел и глядел на этого мальчишку, которому семнадцатого числа сравняется двадцать.

Он про это молчал весь вечер, и я понял, отчего. Он объявил два повода, третий держал при себе, а четвёртый оставил себе, потому что праздновать свой день рождения самому неприлично, а намекать он не умеет.

Он опишет Новую Землю — я это знал. Он четырежды туда сходит и опишет её первым, и по его картам действительно пойдут другие. А потом станет президентом Академии наук и проживёт долгую жизнь.

И ничего этого он сейчас не знает.

— Опишете, Фёдор Петрович, — сказал я.

— Вы думаете?

— Уверен.

Врангель о своём говорил меньше, и говорил не сразу.

— А вам чего хочется, ваше благородие?

Барон подумал.

— На Север.

— Отчего на Север?

— Оттого, что там ничего не известно, — он поглядел в стакан. — Вы, Андрей Ильич, представьте себе карту. Вот Сибирь, вот берег, вот Ледовитое море. А дальше, к Северу, — белое. И никто не знает, что там. Земля? Вода? Лёд?

— И вы хотите поглядеть.

— Я хочу знать, — поправил Врангель.

Он помолчал.

— Мне говорили, что там есть земля. Чукчи сказывают, что видели её с берега в ясный день. И вот я думаю: ежели она есть, то её кто-нибудь найдёт. Отчего не я?

Найдёт её, кстати, не он.

Он до неё дойдёт по счислению и по расспросам, укажет, где искать, а своими глазами не увидит. А через полвека, когда до него доберутся другие, остров назовут его именем.

Только это я ему говорить не стал.

— Найдёте, — сказал я.

— Вы это с такой уверенностью говорите, будто у вас там знакомые, — усмехнулся барон.

А Матюшкина понесло на Лицей.

Его понесло после третьего стакана — я это отметил, потому что следил за ним.

— Нас было тридцать человек, — говорил он. — Первый выпуск. Тридцать на всю Россию, представьте.

— И что, все умные? — спросил Феопемпт.

— Разные. — Матюшкин задумался. — Есть такие, что пошли в чиновники. Есть один, который в гвардию. А есть… — Он остановился. — А есть один, — сказал он тише, — который стихи пишет.

Вот тут у меня похолодело в груди, и я поставил кружку.

— И как пишет? — спросил Литке без всякого интереса.

— Хорошо пишет, — сказал Матюшкин. — Он мне на прощание написал.

— Что написал?

— Стихи и написал. Памятные.

Я сидел и держал себя за руки. Спросить хотелось до боли в языке: одно слово — как зовут. И спрашивать было нельзя.

Подлекарь из мещан, слыхом не слыхивавший ни о каком Лицее, вдруг заинтересовался лицейским товарищем волонтёра, который пишет стихи. С чего бы? Откуда?

Я про это уже думал в августе, ночью, когда Матюшкин пришёл ко мне в лазарет и рассказывал про себя. Тогда я себе сказал, что успею, потому что впереди два года.

Ну вот — успею.

— Прочтёте когда-нибудь? — спросил я.

— Так я наизусть не помню, — смутился Матюшкин. — У меня записано.

— Вот и прочтёте.

А потом дошло до Лутковских, и вышло интересно. Началось с ерунды.

Феопемпт разгорячился и стал рассказывать, как он в шторм девятого числа стоял на юте, и как ему было страшно.

— Мне Фёдор Петрович велел стоять — я стоял и держался.

— Ты хорошо держался, — сказал Литке.

— Правда?

— Ещё как.

И тут Ардалион, до того молчавший, обронил в сторону.

— А ему завтра скажут, будто он оттого и стоял, что капитану родня.

За столом стало неловко.

— Ардалион, — сказал Врангель.

— А что Ардалион? — Гардемарин поднял голову. — Я двадцати лет от роду, я на флоте пятый год, и я в жизни ничего не получил по заслугам. Я всё получил оттого, что моя сестра выходит за Василия Михайловича.

— Неправда, — сказал Матюшкин.

— Правда, — Ардалион усмехнулся. — И вы это знаете, и я это знаю. Меня в прошлом году разжаловали, а после восстановили. Как думаете, отчего восстановили?

Тишина вышла тяжёлая. Я слушал и складывал.

Головнин обручён с их сестрой Евдокией Степановной, и свадьба назначена по возвращении. Весь корабль про это знает. А два её брата идут на этом же корабле гардемаринами.

И что бы эти двое ни сделали, за спиной у них непременно скажут, что это по родству.

Ардалион варится в этом пятый год. А Феопемпту четырнадцать, и он ещё не понимает, что его ждёт.

— Ардалион Степанович, — сказал я.

Он повернулся ко мне.

— Дозвольте вопрос по моей части.

— Валяйте.

— В шторм девятого числа, около полуночи, вы стояли на баке при уборке парусов?

Он нахмурился.

— Стоял.

— И вы там были четыре часа, с полуночи до четырёх.

— Ну.

— А в третьем часу вы вытащили матроса, которого концом прижало к фальшборту. Я его после смотрел, у него ребро было сломано. — Ардалион молчал. — Я тогда спросил, кто его вытащил, — сказал я, — и мне назвали вас. И это, ваше благородие, была не родня. Это были ваши руки.

За столом никто не сказал ни слова.

— Вы про это капитану доложили? — спросил я.

— А за что тут докладывать…

— Вот и я о том. — Я поглядел на него. — Человек, который получает по родству, докладывает о всякой мелочи. А вы про это молчали.

Ардалион отвернулся к окну.

— Складно говорите, — проворчал он.

Но по шее у него пошли пятна, и я понял, что попал.

— А правда, — сказал вдруг Феопемпт, — что мы можем быть под наблюдением?

— Это в каком смысле? — не понял Литке.

— Так мы тут сидим, а завтра кто-нибудь Василию Михайловичу скажет, что мы на берегу гуляли, — мальчишка обвёл всех глазами. — А мы с братом ему родня. И выйдет, что это мы всех сманили.

Я поставил кружку и отметил себе эту мысль.

Отметил спокойно. Тревожиться тут было не о чем, а подумать стоило.

Мы на берегу по отпуску, старший офицер знает, до полуночи. Ничего запретного мы не делаем. Ежели капитану доложат, он и бровью не поведёт, потому что офицерам на стоянке положено бывать на берегу.

А вот ежели тут что-нибудь случится, доложат непременно и в первую голову — про Лутковских, потому что они родня.

Стало быть, ничего не должно случиться, и я эту простую мысль отложил.

— Феопемпт, — сказал Ардалион. — Прекрати.

— А что я?

— То, что мы с тобой не под наблюдением, а на службе. И сидим не в кабаке, а в приличном заведении, по отпуску, при офицерах. Ежели у кого достанет глупости про это доложить, пусть докладывает.

В эту минуту он мне понравился по-настоящему.

Литке к тому времени дошёл до той стадии, на которой человеку хочется затеять что-нибудь.

— Господа! — объявил он. — Скучно.

— Ничуть не скучно, — сказал Врангель.

— Скучно. Мы сидим и разговариваем, как старики. — Мичман огляделся. — Андрей Ильич, а покажите нам чего-нибудь.

— Чего показать?

— А вот вы намедни при мне Прошке сказали, что у человека в трюме нога болит, а вы его и не щупали вовсе. Как вы это делаете?

Я пожал плечами.

— Гляжу.

— Как это глядите?

— Просто гляжу. Человек ходит, стоит, берёт вещи, и всё это он делает по-своему, и по этому видно многое.

Литке загорелся.

— Пари!

— Какое пари?

— Вот вам зал, — он повёл рукой. — Тут человек тридцать, и мы никого из них не знаем. Скажите про кого-нибудь, чем он занимается и что у него болит. А после проверим.

— Как вы проверите?

— А Феопемпт спросит! Он по-английски говорит как англичанин.

Мальчишка немедленно выпрямился.

— Господа, это неловко, — сказал Врангель.

— Ничуть! Мы вежливо.

Я, признаться, поколебался.

С одной стороны, балаган, и заниматься этим взрослому человеку неприлично.

А с другой стороны, я за эти месяцы ни разу никому не объяснил, как это делается. Все считают, что я знаю по книгам или что мне везёт, и это меня, честно говоря, задевало.

Так что я согласился.

— Ладно. Только уговор. Я не гадаю. Я показываю, что вижу, и объясняю, откуда вижу.

— Идёт!

Я оглядел зал.

— Вон там, у лестницы. Мужчина в кожаном фартуке.

— Вижу.

— Кузнец или подковщик. Работает у горна не меньше двадцати лет.

— Откуда?

— Гляньте на предплечья. Они у него голые до локтя, и на них рубцы от ожогов. Мелкие, круглые, россыпью. Так брызгает окалина, и так метит только горн. И рубцы старые, побелевшие, стало быть, давно.

Феопемпт вскочил и убежал.

Вернулся он через минуту, сияя.

— Кузнец! Двадцать три года у горна!

Литке заорал.

— Дальше!

— Вон, у окна, — в сером. С бумагами.

— Ну?

— Писарь или счётный человек. Работает лет пятнадцать, не меньше.

— По чему определили?

— По руке, — я показал. — Гляньте, как он держит кружку. У него средний палец правой руки согнут не так, как прочие, и на нём мозоль. Это от пера. А ещё он голову держит наклонённой влево, потому что пятнадцать лет сидит над бумагой при свече и наклоняется.

Феопемпт сбегал и вернулся.

— Клерк! При купеческой конторе!

— А это? — Литке ткнул в сторону. — Вон тот, здоровый, — у стойки.

Я поглядел.

— Моряк. Списан на берег месяца три назад.

— Отчего три?

— По загару, — я показал на себе. — У моряка загар всегда особенный: до середины лба — там, где заканчиваются поля шляпы, и до запястий на руках. Но у этого он уже поблёк и пошёл пятнами. Значит, под солнцем он не был месяца три.

— А что у него болит?

— Спина. Низ. — Я поглядел ещё. — Он трижды за то время, что я гляжу, переступил и упёрся ладонью в поясницу. Причём делает это, сам того не замечая. Так делают те, у кого ноет постоянно.

Феопемпт умчался и вернулся весь красный.

— Спина! Говорит, третий год ломит!

Тут за нашим столом уже смеялись в голос, и Литке колотил ладонью, и Матюшкин требовал ещё, и даже Ардалион улыбался.

Я и сам, признаться, увлёкся.

— Ещё! — потребовал Литке.

Я ещё раз обвёл зал глазами и остановился на соседнем столе.

Их там сидело четверо; сидели они у нас за спиной, ближе к лестнице. Англичане, судя по всему моряки, и один из них выделялся.

Крупный мужчина лет сорока пяти — я его разглядел хорошо. Плечи широкие, шея бычья, лицо красное и обветренное. По виду боцман или отставной унтер.

Я на него смотрел уже минут двадцать, и смотрел не нарочно. Он сидел так, что я его видел через плечо Матюшкина.

— Вон тот, с седыми бакенбардами.

— Ну?

И вот тут я сделал главную глупость этого вечера.

— Он не пьёт третий день, — сказал я.

Литке моргнул.

— Как не пьёт? У него кружка.

— Она стоит полная. Он её берёт и ставит, а за двадцать минут отпил всего один раз, — я говорил вполголоса. — А главное, его руки.

— Что руки?

— Трясутся. Мелко. Он их прячет под стол, а как берёт кружку, придерживает второй.

— И что это значит?

— Это значит, что он пил много лет и бросил дня три назад. — Я поглядел на него ещё раз. — Так бывает. Тело привыкло: когда у него отнимают привычное, оно бунтует. Трясутся руки, не спит, потеет, и всё это дней пять, а после проходит. Ему бы сейчас есть побольше и спать, а он сидит тут.

Ардалион присвистнул.

— И это по одним рукам?

— По рукам, по кружке и по тому, что он два раза вытер лоб, а тут не жарко.

Феопемпт вскочил.

— Я спрошу!

— Не надо, — сказал я.

Но было поздно.

Мальчишку разобрало от общего веселья и оттого, что он весь вечер бегал переводчиком и всякий раз попадал. Он шагнул к соседнему столу.

И заговорил.

Громко и бойко, по-английски — я не понял ни слова. А вот сидящие за тем столом поняли.

Я увидел, как здоровый с бакенбардами медленно поднял голову.

Как он поставил кружку.

Как переменилось у него лицо.

И понял, что Феопемпт сейчас перевёл ему то, что я сказал. И перевёл от восторга, потому что четырнадцать лет и потому что весь вечер выходило складно.

Он перевёл чужому человеку то, что тот прятал от всех.

Англичанин встал.

Не сразу. Сперва отодвинул стул, потом поднялся, и оказался на голову выше Феопемпта.

И сказал что-то.

Мальчишка попятился.

— Что он говорит? — быстро спросил Врангель.

— Он… — Феопемпт сглотнул. — Он спрашивает, кто ему это сказал.

— Не переводи! — сказал я. — Сядь и молчи.

Но англичанин уже глядел на наш стол.

Он оглядел нас всех по очереди, медленно, и остановился на мне.

А после сказал что-то ещё, длиннее.

И вот тут поднялся Литке.

— Что он сказал?

— Фёдор Петрович, сядьте.

— Феопемпт, что он сказал?

Мальчишка стоял между двумя столами, красный и несчастный.

— Он сказал, что у русских, видно, лекарей нет, оттого они по кабакам чужие руки разглядывают.

— Так, — сказал Литке и стал вставать.

Ардалион поднялся следом.

За соседним столом тоже встали, и встали все четверо.

Дальше всё пошло быстро — по той дороге, которую я знал наизусть

Кто-то из англичан сказал про русский флот, и Феопемпт, уже не соображая, перевёл.

Литке ответил.

Тот сказал ещё, и в его словах было слово «Ватерлоо» — это слово я разобрал сам.

И тогда Литке заговорил про двенадцатый год и про Париж, и заговорил громко. Переводить тут было не надо, за соседним столом поняли по одной интонации.

Сначала принялись спорить о том, у кого флот лучше, а затем уже дошли до Наполеона. Решали, кто же на самом деле нанёс ему сокрушительное поражение.

Внизу, в общем зале, стало тише.

Я оглядел своих, и оглядел быстро.

Литке стоял красный и уже никого не слышал. Ардалион молчал и бледнел, и вот это мне не понравилось больше всего, потому что бледнеют не крикуны, а те, кто сейчас ударит. Матюшкин мало что понимал и хлопал глазами. Врангель держал Литке за рукав и говорил ему что-то, но и у самого барона ходили желваки.

Феопемпт стоял посередине, готовый заплакать: наконец он понял, что натворил.

Трезвых за столом было двое: я и четырнадцатилетний мальчишка, который вот-вот заплачет.

Я очень быстро посчитал, что сейчас будет.

Русский офицер ударит англичанина — в британском порту. Прибежит хозяин, следом стража, и кончится это участком.

Дальше пойдёт бумага. Она пойдёт от местных властей к консулу, от консула к капитану, и к утру Головнин будет знать всё. И знать он будет не то, что его офицеры защищали честь флота, а то, что четверо русских подрались в чужом порту, где мы гости, и где мы стоим на их рейде и чинимся на их верфи.

И среди этих четверых будут оба брата его невесты.

За такое списывают на берег. Всех.

Литке не станет описывать Новую Землю. Врангель не пойдёт на Север, и остров назовут чужим именем. Матюшкина отправят домой с первым купцом, и он проживёт жизнь чиновником. А четырнадцатилетний мальчишка, который через тридцать лет будет учить сына государя, вернётся в Кронштадт с записью в бумагах.

Из-за одной драки в таверне.

Из-за того, что подлекарь Вершинин решил показать фокус.

Здоровый англичанин уже отодвигал стол.

Я поднялся.

Первым делом я сделал два шага вперёд, обошёл стол и встал между Феопемптом и англичанином.

Геройства тут не было никакого. Мальчишка стоял посередине, между двумя столами, здоровый уже надвигался, и первым зацепили бы его, потому что он ближе всех и ниже всех ростом.

— Ваше благородие, — сказал я, не оборачиваясь. — Станьте за мной.

Феопемпт отступил.

Англичанин остановился в двух шагах и поглядел на меня сверху вниз.

Вблизи он оказался ещё крупнее, чем издали, я это оценил сразу. Плечи в дверь не пройдут, шея красная, а на левой скуле старый шрам, косой, от виска к углу рта.

И руки.

Держал он их полуопущенными, и пальцы мелко ходили. Он это знал и оттого сжимал кулаки.

— Ваше благородие, — сказал я Феопемпту. — Переводите за мной. Слово в слово, ничего не прибавляя и ничего не убавляя. Ежели я скажу глупость, переводите глупость.

— Слушаюсь, — прошептал мальчишка.

Я поглядел англичанину на руки, а в лицо глядеть не стал. И заговорил.

— Скажите ему, что я лекарь с русского шлюпа. И что я не смеялся над ним и не думал смеяться.

Феопемпт перевёл. Англичанин не двинулся.

— Скажите, что я гляжу на людей по своей должности и глядеть иначе не умею. И теперь главное. Скажите ему, что у него трясутся руки третий день. Что он их прячет под стол и придерживает второй, когда берёт кружку. Что ночью он не спит и просыпается мокрый, и что лоб у него потеет, хотя тут не жарко.

Феопемпт замялся.

— Андрей Ильич…

— Переводите.

Мальчишка перевёл. Я увидел, что это сработало.

Здоровый не шелохнулся, но лицо у него сделалось другое. Он смотрел на меня, и злость из глаз ушла, а вместо неё встало то, что я видел за свою жизнь тысячу раз.

Так глядит человек, которому вслух назвали то, что он прячет.

— Дальше, — сказал я. — Скажите, что он бросил пить, и бросил недавно. Что это не хворь и не порча. Что тело у него привыкло за много лет, а нынче он его лишил, и оно бунтует.

Он перевёл.

Кулаки у англичанина разжались, и он что-то сказал.

— Он спрашивает, откуда вы знаете, — тихо перевёл Феопемпт.

— Скажите, что по рукам, по кружке и по лбу. И что всякий лекарь, который видал это раз двадцать, увидит и в двадцать первый.

Англичанин выслушал и опять что-то сказал, длиннее.

— Он говорит… — Феопемпт сглотнул. — Он говорит, что думал, будто спятил.

Человек бросает пить и через сутки перестаёт быть собой. Руки не слушаются, сна нет, в голове звенит, и на душе такой ужас, какому нет причины. И он не понимает, что с ним. Он думает, что заболел или что сходит с ума, и оттого пугается вдвое, а испугавшись, идёт и наливает себе, чтобы отпустило.

И оно отпускает. На два часа.

— Скажите ему, что он не спятил, — сказал я. — Скажите, что так бывает у всякого, и что это кончится.

— Когда кончится?

— Дня через два начнёт отпускать, а к концу недели отпустит. Самое худое у него будет нынче ночью и завтра, а после легче с каждым днём.

Феопемпт переводил старательно, выговаривая каждое слово. Я говорил это англичанину, а думал о своём фельдшере, которому те же слова говорил в августе, и который на тринадцатый день отступил.

А чего я ему не сказал, того и говорить было незачем. На третьи сутки такого может начаться и падучая, и горячка с видениями, и тогда я ему не помощник, потому что помочь тут нечем ни мне, ни Маршаллу, ни всей Англии.

Англичанин слушал и не перебивал.

— И вот что ему надобно делать, — сказал я. — Есть. Часто и помногу, хоть через силу. Мясо, хлеб, что угодно. Пить сладкое, воду с мёдом или с патокой, и пить весь день. Соли в пищу не жалеть. Спать, сколько выйдет, а не выйдет, так лежать. И одному нынче ночью не быть. Пусть ляжет там, где есть люди, и пусть его есть кому разбудить. И самое главное. Ежели он нынче ночью не выдержит и нальёт себе, чтобы отпустило, то отпустит на два часа, а после начнётся сначала, и считать придётся заново с первого дня. И тогда всё, что он вытерпел за три дня, пойдёт впустую.

Феопемпт перевёл, и я по лицу здорового понял, что попал в самое место.

Он уже об этом думал, я это видел. Сидел тут третий час с полной кружкой и думал ровно про это.

Англичанин постоял.

Потом отступил на шаг и сел на свой стул, и сел тяжело.

За его столом кто-то заговорил, и он ответил не оборачиваясь, коротко и грубо, и те замолчали.

Я перевёл дух. Но понял, что дело ещё не кончено.

Драки не будет, это я видел. Зато осталась неловкость, и осталась обида, и за соседним столом сидели трое, которые встали вместе с ним и теперь не знали, куда девать руки. И у меня за спиной стояли свои, у которых кровь ещё не остыла.

Такое состояние надо закрывать, иначе оно догорит через четверть часа само по себе, и догорит скверно.

Я взял со стола свою кружку с водой.

— Господа, — сказал я громко. — Прошу всех.

Литке обернулся.

— Феопемпт, переводите на оба стола.

Мальчишка выпрямился.

— Я предлагаю выпить, — сказал я, — за тех, кто в море. За всех, кто в море, и за всех, кто в нём остался. Наши и ваши. Море одно на всех, и берёт оно без разбору, и чей ты флаг, ему всё равно.

Феопемпт переводил, и голос у него окреп.

— За тех, кто в море, — повторил я.

И поднял кружку с водой.

Первым встал Врангель.

Он поднялся молча, поднял свой стакан и стал ровно.

За ним Ардалион.

Литке помедлил секунды две, а после махнул рукой и встал тоже.

За соседним столом поднялись не сразу.

Сперва встал один из молодых, потом второй. А после поднялся и здоровый, и оказался выше всех в этом зале.

Он посмотрел на меня.

И сказал два слова. Я их не разобрал, а Феопемпт разобрал и переводить не стал, потому что переводить было нечего.

Он повторил их по-русски.

— За тех, кто в море.

Вышло у него с чудовищным выговором, и вышло так, что за нашим столом кто-то шумно вздохнул.

Мы выпили, я, тот англичанин и Феопемпт — воду, остальные вино.

Дальше вышло то, чего я не ждал. Тот англичанин подсел к нам сам.

Взял свой стул, перенёс его к нашему столу, сел на угол и что-то сказал, показав на Феопемпта.

— Он просит, чтоб я переводил, — сказал мальчишка.

Звали его Джон Хэйворд. Пятьдесят один год, и тридцать четыре из них он отдал флоту.

Начинал юнгой в восемьдесят первом году, дослужился до боцмана и вышел в отставку два года назад, когда флот стали распускать.

За этим стояло больше, чем он выговорил.

Война кончилась в пятнадцатом году, и Англия начала сокращать флот, я это помнил. Содержать его в мирное время стало не по карману. Тысячи людей, всю жизнь проведших на палубе, разом оказались на берегу.

И вот один из них сидел передо мной.

Я дал ему сорок пять. Ошибся на шесть лет, и ошибся оттого, что пьющие выглядят моложе не всегда, а этот выглядел крепче, чем был.

— Спросите, что он делает нынче.

Хэйворд ответил и усмехнулся.

— Он говорит, что нанимается на купеческие суда, когда берут. А берут неохотно, потому что таких, как он, тут четыре тысячи.

Он показал рукой на окно, за которым лежала гавань.

— И он говорит, что вон там стоит семьдесят кораблей, и на половине из них нет команд, и они гниют.

— Спросите, отчего он бросил, — сказал я.

Хэйворд ответил не сразу. Он ответил длинно, и мальчишка переводил кусками, останавливаясь.

Три года назад ему на палубе оторвало два пальца на левой руке. Ту руку, что покалеченная, он всё это время держал на колене под столом, и я её до сих пор не видел.

Он приложился с горя, приложился крепко, и пил два года.

А месяц назад его взяли в артель на купеческое судно, идущее в Вест-Индию, и через два дня выгнали. Он не удержался на трапе.

Своими руками. С трапа. Боцман, отдавший флоту тридцать четыре года.

— И он сказал себе, что это последний раз, — переводил Феопемпт. — И вот третий день не пьёт. И говорит, что лучше бы ему сдохнуть.

За столом стало тихо.

Я поглядел на его левую руку, которую он наконец выложил на стол.

Второй и третий палец по вторую фалангу. Оторвало, а после отняли ровно, культи зажили давно и гладко, — работал кто-то с руками. Хват сохранён, хотя и неполный.

— Скажите ему, — проговорил я, — что рукой этой он работать может.

Хэйворд посмотрел на меня и покачал головой.

— Он говорит, что не может, потому что не держит.

— Может, — я подался вперёд. — Скажите, что он не держит не оттого, что пальцев нет, а оттого, что два года не работал и рука отвыкла. И оттого, что он пил, а от этого мышца тает. Скажите, что через месяц он будет держать втрое лучше, ежели станет упражнять руку каждый день. Сжимать что-нибудь. Кусок каната, деревяшку, что угодно, но всякий день и помногу.

Хэйворд слушал.

— И вот что скажите ему главное. Он думает, что его выгнали оттого, что он калека. А выгнали его оттого, что он был пьян.

Мальчишка перевёл и это.

Дальше мы просидели с ним, я думаю, ещё час.

И вот этот час оказался для меня самым полезным за всю портсмутскую стоянку.

Потому что Джон Хэйворд, отдавший флоту тридцать четыре года, знал про эту гавань то, чего я не узнал бы и за месяц.

Он рассказал мне, где берут воду и почему у одной пристани она лучше, чем у другой. Назвал двух лавочников, которые не обманывают, и одного, к которому ходить не надо. Объяснил, у кого в Госпорте берут парусину и почему у него дешевле.

А главное, он сказал мне про госпиталь.

— Хаслар, — переводил Феопемпт. — Это через воду, в Госпорте. Он говорит, это самый большой морской госпиталь в мире.

Тут я весь подобрался.

Про Хаслар я слышал в прошлой жизни. Огромное заведение, коек тысячи на две, флотский госпиталь, где к этому времени накопился опыт, какого нет больше нигде на свете. Там лечили цингу, лихорадки, раны и всё, что привозят корабли со всего света, и лечили десятками тысяч.

— Спросите, пускают ли туда посторонних.

Хэйворд ответил и пожал плечами.

— Он говорит, что просто так не пускают. А ежели придёт лекарь с военного судна и попросит, то могут и пустить, потому что тамошние доктора до этого охочи.

Я запомнил.

Расстались мы поздно, и расстались по-человечески.

Хэйворд встал, подал мне свою левую руку, и я пожал её, взявшись как следует, за всю ладонь.

Он что-то сказал.

— Он благодарит, — перевёл Феопемпт. — И говорит, что попробует дотерпеть до конца недели.

— Скажите, что он дотерпит.

Феопемпта я нашёл на улице, когда все выходили.

Он стоял чуть в стороне, у стены, и делал вид, что смотрит на фонарь.

Я подошёл. В четырнадцать лет человек держится ровно до той минуты, покуда его не спросят, как он. А спросят, и всё рушится.

Так что я спрашивать не стал.

— Ваше благородие.

— Да? — Голос у него был тонкий.

— Вы нынче хорошо переводили.

Он молчал.

— Я серьёзно говорю. Вы полтора часа переводили дословно, ничего не прибавив, и переводили трудное. Я такого и от взрослых не всегда добьюсь.

Феопемпт повернулся ко мне, и в свете фонаря было видно, что глаза у него мокрые.

— Я всё испортил, — сказал он.

— Не вы.

— Я! Я побежал и перевёл, и он услышал, и…

— Ваше благородие, — я взял его за плечо. — Слушайте меня внимательно, потому что я вам сейчас скажу правду, а не утешение.

Он затих.

— Виноват я.

— Как это вы?

— А так, — я поглядел на него. — Я сказал вслух то, чего говорить не следовало. Я взрослый человек, лекарь, и я знал, что это чужая тайна, и всё равно сказал, потому что мне было приятно, что все слушают и удивляются.

Мальчишка молчал.

— Вы только перевели то, что услышали от старшего. А сказал это я.

Он подумал.

— Всё равно, — сказал он упрямо. — Я мог не переводить.

Я понял, что он умнее, чем я думал.

— Верно, — сказал я. — Могли.

— Значит, и я виноват.

— Значит, и вы, — я кивнул. — Вот вам от меня правило, и запомните его на всё плавание, потому что вы у нас единственный, кто знает язык.

— Какое правило?

— Переводчик отвечает за слова не меньше того, кто их сказал.

Феопемпт поглядел на меня.

— Вы будете переводить два года, — сказал я. — И в Рио, и на Камчатке, и в колониях. И будут говорить всякое, и по горячке, и спьяну, и со зла. И вы всякий раз будете решать, переводить или придержать.

— А как решать?

— Спрашивать себя, кому от этого станет лучше.

Он молчал долго.

— А ежели прикажут переводить?

— Тогда переводите, — сказал я. — Приказ есть приказ. А ежели не приказывали, а просто болтают, то думайте.

Ардалион стоял в трёх шагах и слушал.

Заметил я его не сразу и, заметив, замолчал.

Гардемарин подошёл. По лицу его я видел, что он шёл сюда отчитывать брата, и шёл всю дорогу от стола, и заготовил всё, что скажет.

А теперь стоял и не говорил ничего.

— Феопемпт, — сказал он наконец.

— Что?

— Идём. Шлюпка ждёт.

И пошёл вперёд.

Уже на ходу он обернулся ко мне.

— Господин подлекарь.

— Да, ваше благородие?

Ардалион помолчал.

— Благодарю вас, — сказал он и пошёл дальше.

До пристани мы шли пешком и не торопясь, потому что времени хватало.

Портсмут стих. Гавань лежала чёрная, по всей воде стояли якорные огни, а с той стороны, из Госпорта, доносился колокол.

Литке всю дорогу говорил.

Про то, как я вышел из-за стола, и как встал, и что он сам ничего не понял, и что он, оказывается, уже собирался бить.

— И хорошо, что не ударили, — сказал Врангель.

— Да я бы его свалил!

— Ты бы его не свалил, Фёдор. Он тебя вдвое шире.

— Ну и что!

Матюшкин посмеивался.

Шлюпка ждала у ступеней, и гребцы дремали, и, когда мы подошли, старшина скомандовал вполголоса. Мы отвалили.

Я сидел на банке, глядел, как отходит берег с его огнями, и слушал, как за спиной у меня спорят Литке с Врангелем, а Матюшкин их подначивает, а Феопемпт вставляет своё и получает от брата.

И думал, что вечер вышел хороший.

Не оттого, что я кого-то спас или кому-то помог. А оттого, что я несколько месяцев жил на этом корабле человеком при должности, а нынче впервые просидел полвечера просто так, среди людей, которым от меня ничего не было нужно.

Это, оказывается, тоже кое-что стоит.

У трапа меня ждали.

Я это увидел ещё из шлюпки, потому что на палубе, у самого борта, стоял человек с фонарём и стоял неподвижно.

Офицеры полезли наверх первыми, как положено, а я последним.

И, поднимаясь, успел сообразить довольно.

Первое, что мне пришло в голову, было простое. Пришли за мной, и что-нибудь стряслось в лазарете, или Дроздову хуже, или Новицкий недоволен тем, что я болтался на берегу до полуночи.

Я даже выстроил оборону, покуда лез.

Отпуск законный. Списки схода подписаны старшим офицером, и я в них стою. Срок до полуночи, и мы уложились. Скородумов оставался при больных по расписанию, которое я же и писал.

Ничего я не нарушил.

Наверху меня ждал штаб-лекарь Новицкий.

— Явились, — сказал он.

— Так точно, ваше благородие. Виноват, ежели задержался.

— Не задержались, — штаб-лекарь поглядел на часы, которых у него в руках не было, и это вышло у него привычным жестом. — Без четверти двенадцать. Я вас ждал.

— Что-нибудь с больными?

— Ничего. Владимир Гаврилович доложил, всё спокойно. Дроздов ел, дул в свою кружку и просился встать.

— Пустили?

— Дозволил до гальюна с поддержкой, — Новицкий поморщился. — Не про то речь, Андрей Ильич.

Он прошёлся вдоль борта и остановился.

— Завтра вы со мной идёте на берег.

Я подождал, что он скажет дальше. Продолжения не было.

— Дозвольте спросить, ваше благородие. По какому делу?

— По делу.

— Ежели мне нужно что-нибудь приготовить…

— Ничего не нужно, — Новицкий поглядел на воду. — Возьмите с собой то, в чём вы обыкновенно ходите. И трубку вашу возьмите.

Вот тут я насторожился по-настоящему.

Трубка. Стало быть, дело медицинское, и не по нашей части, потому что для своих больных трубку на берег не носят.

— За лекаря останется Владимир Гаврилович, — прибавил штаб-лекарь. — Я с ним уговорился.

— Надолго идём?

— На полдня, а может, и на весь.

Я соображал.

За эти месяцы Новицкий ни разу не брал меня с собой никуда.

Он ходил на берег в Копенгагене, и ходил с бароном, потому что тому нужны были языки. Он ходил к береговым властям и по казённым надобностям, и всякий раз один. А я ходил сам по себе, и когда он посылал меня к Маршаллу, он послал меня одного.

А нынче он идёт со мной.

— Антон Григорьевич, — сказал я. — Дозвольте доложить. Мне бы завтра надо к мистеру Маршаллу.

— Зачем?

— Он меня звал. Сказал прийти через день после операции и что у него для меня кое-что есть.

— Что именно?

— Не сказал. Обмолвился только, что не деньги.

Новицкий поглядел на меня и вдруг усмехнулся.

— Вот и славно, — сказал он. — К Маршаллу зайдём вместе.

— Вдвоём?

— Вдвоём, Андрей Ильич, — он двинулся к трапу. — Заодно я на него погляжу.

И ушёл вниз. А я остался у борта и ничего не понял.

Зачем штаб-лекарю брать с собой подлекаря на целый день? Зачем ему трубка, про которую он третьего дня хмыкнул и ушёл? И зачем ему глядеть на английского хирурга, к которому он же меня и посылал?

Дело у него есть, и дело он назвать не хочет.

Ну что ж. Завтра узнаю.

К лазарету я пошёл вниз и на полдороги, у трапа на нижнюю палубу, встретил Лобанова.

Он стоял в тени, у переборки, и так, что я прошёл бы мимо, если бы он не заговорил.

— Доброй ночи, Андрей Ильич.

Я остановился.

— Пётр Севастьянович.

— Погуляли? — Он улыбнулся приветливо. — Оно и правильно. Стоянка короткая, а берег не всякий день.

— Погуляли.

— С господами офицерами.

Он сказал это ровно и буднично, будто отмечая между делом, и я услышал в этом то, что он хотел.

Что он знает, с кем я был. Что он знает, где я был. И что он вообще знает про меня больше, чем ему положено по должности.

— Я к вам по делу, — сказал Лобанов.

— Слушаю.

— Дело, впрочем, недолгое.

Он отлепился от переборки и подошёл ближе.

— Евграф Саввич про вас хорошо отзывался.

Лицо я держал.

Из последних сил, потому что внутри у меня всё оборвалось разом. Евграф Саввич есть человек Российско-Американской компании. Тот самый, который в июле подкупил прежнего Вершинина и взял с меня подписку доставлять уведомления. Тот, которому я отдал сто двадцать рублей при свидетеле, и который расписку дал, а бумагу оставил у себя.

О нём на этом корабле не знает никто.

То есть знает капитан, потому что я ему сам доложил в августе. И больше не знает ни один человек.

А нынче стоящий передо мной шкиперский помощник называет мне это имя посреди ночи и делает это буднично, как говорят о погоде.

— Не припомню такого, — сказал я.

— Припомните. — Лобанов улыбался. — Он вас, Андрей Ильич, рекомендовал. Сказал, что вы человек толковый и обязательный. Он редко про кого так говорит. И вот чего я не понимаю. Груз в трюме принадлежит Компании. Это в бумаге, вы её сами читали, я вам её показывал.

Голос у него сделался задумчивым, и говорил он медленно, будто и вправду размышлял вслух.

— Читал.

— Стало быть, груз ваш, — Лобанов развёл руками. — В том смысле, что вы человек Компании и я человек Компании, и груз этот идёт по нашей общей части.

Он помолчал.

— А вы к нему ходите ночью. Босиком. Второй раз за неделю.

Я молчал.

— И вот я себе объясняю это двумя способами, — продолжал он. — Первый: вы работаете не на них, а против них, и тогда всё понятно и всё скверно.

— А второй?

— А второй тот, что вас ко мне приставили. — Он сказал это очень спокойно. — Приставили поглядеть, всё ли у меня в порядке, — сказал Лобанов. — И, вероятно, донести, ежели окажется, что не всё. Оттого вы и лезете в трюм. Оттого и не докладываете никому. И оттого сидите тихо.

Отвечать надо было быстро, а я стоял и понимал, что сказать мне нечего.

Правду сказать нельзя. Правда состоит в том, что я доложил про Компанию капитану ещё в августе, и что тетрадь я веду по его приказу, и что канал этот мне велено беречь.

Отпереться нельзя тоже. У Евграфа Саввича лежит моя подписка, и Лобанов, судя по всему, про неё знает.

А промолчать значит согласиться со вторым его объяснением.

— Пётр Севастьянович, — сказал я. — Вы ошибаетесь.

— Может быть. — Он пожал плечами. — Только я, Андрей Ильич, служу семнадцать лет и ошибаюсь редко.

И вот тут я в первый раз ясно понял, в какую петлю попал.

Доложить по форме я не могу.

Не оттого, что боюсь, и не оттого, что у Лобанова бумага. А оттого, что доложить про этот груз я не сумею, не объяснив, откуда у подлекаря интерес к делам Компании.

А объяснять мне это придётся при шкипере, при старшем офицере и при писаре, потому что такие дела с глазу на глаз не решаются.

И через неделю на «Камчатке» не останется человека, который не знал бы, что подлекарь Вершинин связан с Компанией.

А капитан в августе велел мне другое.

Он велел вести тетрадь дальше и сдавать её, и сказал, что укажет, что писать. То есть велел мне и дальше числиться у Компании своим, потому что покуда они думают, что у них есть глаза при Головнине, эти глаза будут показывать им ровно то, что нужно нам.

То есть всякий мой доклад ломает ровно то, что мне приказано беречь, и ход у меня остаётся один. Прийти к капитану наедине, не при бумагах и не при свидетелях, и рассказать всё.

Только приходить пока не с чем. Груз в описи, человек при должности, а у меня одни догадки да две ночи в трюме, которые объясняются хуже всякой вины.

Идти к Головнину со словами «мне кажется» я не стану.

— Ну, полно, — сказал Лобанов, и голос у него опять сделался приветливым. — Что мы с вами стоим в темноте, как заговорщики.

Он отступил на шаг.

— Я вам вот что предложу, Андрей Ильич. Времени у нас с вами много. До Рио шесть недель ходу, а после ещё Горн и полсвета. И за это время мы либо станем друг другу друзьями, либо не станем.

Он поглядел на меня.

— Вы подумайте. Я не тороплю.

— Подумаю.

— И правильно, — Лобанов повернулся к трапу. — Доброй ночи.

Он сделал два шага и остановился.

— Ах да, — сказал он, не оборачиваясь. — Насчёт служителя вашего, Прошки.

Я замер.

— Есть у меня на него кое-какие планы.

Лобанов сказал эту фразу, и собирался уйти.

— Пётр Севастьянович, — окликнул я его.

Он остановился на трапе, уже наполовину спустившись.

— Да, Андрей Ильич?

— Договаривайте.

Лобанов поглядел на меня снизу вверх.

— А что договаривать? Я ведь всё сказал. Есть у меня планы на вашего служителя.

— Какие?

— Обыкновенные, — он пожал плечами. — Малый смышлёный, руки хорошие, вы сами его хвалите. А при лазарете ему тесно. Что там за работа: корпию щипать да лубки таскать.

— Это работа.

— Не спорю, — согласился Лобанов. — Только у меня по шкиперской части людей не хватает, и человек грамотный мне нужен. Я его к себе и переведу. Поближе.

Он сказал «поближе» так, что я услышал в этом слове всё, что было нужно.

Три дня назад Прошка отказал ему, и я про это знал. Отказал шкиперскому помощнику при своих годах и малой грамоте, потому что подлекарь учит его накладывать лубки, а Лобанов ничему учить не станет.

И Лобанов это понял.

Что служитель мне предан, что мы с ним сработались за эти месяцы и что он мой человек при лазарете. И потому забирает его.

Забирает вдвойне. Как отместку за отказ. И как работника, потому что Прошка, который таскал воду в мой лазарет и знал, где лежат мои тетради, теперь будет таскать воду ему.

— Прохор при медицинской части, — сказал я. — По расписанию штаб-лекаря.

— По расписанию, — Лобанов кивнул. — А расписание служителей утверждает шкипер. Штаб-лекарь просит, а шкипер решает. — Он помолчал. — Вы, Андрей Ильич, человек новый. Я вам объясню, как оно устроено. Нижних чинов на корабле расставляет шкиперская часть, потому что она ведает всеми работами. Лекарю дают, кого дадут. И забирают, когда надобно.

— Понимаю.

— Вот и славно, — он двинулся вниз. — Доброй ночи.

Я остался на трапе и держался за поручень крепче, чем следовало. Возразить было нечем, и это было хуже всего.

Служитель мне не принадлежит. Он казённый человек, приписанный к лазарету по расписанию, и расписание это может переменить шкипер одной подписью. Новицкий станет возражать, если станет, а шкипер посмотрит на него и скажет, что людей не хватает.

И будет прав, потому что людей не хватает всегда.

Спал я часа три и встал до побудки.

Прошка уже был на ногах. Он таскал воду с камбуза, напевал что-то себе под нос и, увидев меня, обрадовался.

— Андрей Ильич! А я Дроздова напоил, он нынче сам сел. И дул в кружку, я считал, двадцать раз.

— Хорошо.

— И книжку вашу глядел. Там картинка, где человек лежит, а над ним склянка на верёвке. Это зачем?

— После расскажу.

Он кивнул и понёс ведро дальше.

Я глядел ему в спину и решал.

Сказать ему? Испугается заранее, а поделать ничего не сможет, потому что служитель против шкиперского помощника — ничто. Только изведётся.

Не сказать? Тогда его переведут в один день, и он узнает об этом от боцмана, и решит, что я знал и промолчал.

Я решил молчать. Покуда я не понимаю, что именно Лобанов задумал и когда, говорить нечего. А как пойму, тогда и скажу.

Это было не самое честное решение. Зато самое разумное.

Штаб-лекарь Новицкий ждал у трапа в девятом часу.

— Трубку взяли?

— Взял, ваше благородие.

— Ну, идёмте.

Он спускался в шлюпку первым, и я подумал, что за эти месяцы ни разу не видел его на берегу.

То есть видел, конечно, в Копенгагене. Но там он ходил с бароном, по казённой надобности, и я на него не смотрел.

А нынче он сидел напротив меня на банке, глядел на воду и молчал. Впервые за три месяца я сидел с ним лицом к лицу, и между нами не было дела.

Кое-что ещё я понял только теперь. Он ничего не записывает.

Он подписывает. Пишет писарь, подписывает он, а своего листа у него нет.

При этом он знает лазарет наизусть.

Он знает, кто чем болел в июле, что ему давали и на какой день отпустило. Помнит, сколько было хины на первое сентября и сколько корпии извели в шторм. Когда я подаю ему список, он читает его, не заглядывая в свой, и говорит: «Пудова вы пропустили, у него горло».

Я это принимал за въедливость. А в шлюпке поглядел на него и подумал, что это не въедливость.

И вот тут я увидел второе. Он сидел, глядел на воду, и у него шевелились губы.

Не бормотал, а именно шевелил, беззвучно и ровно, как шевелит человек, который что-то считает.

Так считают пульс. Я поглядел на его руки — рук он не держал ни на запястье, ни на груди, и считать ему было нечего.

Я поглядел на воду. Ничего там не было, кроме волн. Потом он перестал.

Спрашивать я ничего не стал.

К Маршаллу мы пришли первыми, потому что так распорядился штаб-лекарь.

— Долг прежде дела, — сказал он. — Вас звали, стало быть, идём.

Дверь открыла Мэри.

Она поглядела на меня, потом на Новицкого, и я увидел, как она сообразила, кто это, и выпрямилась.

— Мистер Вершинин, — по-русски проговорила она. — Отец ждёт.

Кемпа держали в задней комнате, на кровати у окна.

Он был живой и был в сознании, и первое, что я сделал, войдя, это поглядел на его лицо, а не на ногу. Лицо было нормального цвета. Губы розовые, глаза ясные, испарина на лбу небольшая.

Жара нет. Или почти нет.

— Как спал? — спросил я, и Мэри перевела.

Кемп что-то ответил и даже усмехнулся.

— Он говорит, плохо, потому что ему не дали согнуть ногу.

— Правильно не дали.

Мэри развернула повязку, и я поглядел на культю.

Шов держал, я это увидел сразу. Края красные, но краснота шла ровной полосой, а языками не расползалась. Отёк небольшой. Гноя не было, а то, что вышло на повязку, было жидким и светлым.

Я нагнулся и понюхал. Пахло раной, и только раной.

— Хорошо, — сказал я. — Очень хорошо.

Мэри стояла рядом с листом в руках.

— Мы его на живот клали, — сказала она. — Со вчерашнего дня, как вы велели. Четверть часа. Он ругался.

— И правильно ругался. Ему больно.

— А после сам попросил ещё.

Я поглядел на неё.

— Отчего?

— Оттого что после этого нога меньше тянет, — она чуть улыбнулась. — Он сам заметил. Я ему ничего не говорила.

Дальше мы перевязывали вдвоём, и я поймал себя на том, что не командую.

Со Скородумовым мы вечно друг другу отдаём команды. С Прошкой командую. Даже с Новицким, когда мы работаем вместе, я говорю, что подать, и он отвечает на мою просьбу.

А тут я протянул руку, и она уже держала бинт. Она поглядела, как я кладу первый тур, и второй положила сама, и положила правильно, с натяжением, ровно.

— Не так туго, — сказал я.

— Отчего?

— Оттого что отёк ещё будет. Ежели туго, ей станет некуда деться, и повязка врежется.

Она ослабила.

Наши руки один раз сошлись на бинте, и я это заметил.

— Мистер Вершинин.

— Да?

— Вы всегда объясняете, отчего разное с человеком происходит, — она не поднимала глаз от повязки. — Отец говорит, что делать. А вы говорите, отчего.

Я подумал.

— Оттого что человек, который знает, отчего, сделает правильно и без меня. А который знает только, что делать, ошибётся, как только выйдет иначе.

Мэри завязала последний узел.

— Это правда, — сказала она.

И больше ничего не добавила, и мы вышли.

Маршалл принял нас в той же комнате, где резал.

Стол уже вернули на место и накрыли сукном, а инструмент лежал в своём порядке, я его узнал.

Новицкий вошёл первым, как положено по чину, и я увидел, как они с Маршаллом поглядели друг на друга.

И я понял, что эти двое не поладят. Не в том смысле, что поссорятся. Люди разной породы, и оба это увидели за одну секунду, а я следом за ними.

Маршалл практик. Человек с ножом, который тридцать лет режет, и у которого всякое знание лежит в руках.

Новицкий другой. Штаб-лекарь восьмого класса, который держит в голове лазарет на сто тридцать душ, ведёт хозяйство, отвечает перед капитаном за каждую склянку и режет редко.

И оба были правы, каждый в своём деле. Оттого и не поладят.

Заговорили они по-латыни, потому что общего живого языка у них не было. Мэри переводить не стала.

Вернее, язык-то общий был, Маршалл сносно говорит по-русски, но, как я уже понял, с едва знакомыми людьми на этот язык он переходит неохотно.

Таков уж человек. У каждого свои странности.

Я внимательно слушал их разговор.

Латынь у Новицкого я услышал медицинскую, тяжёлую и правильную, с оборотами из учебников. У Маршалла она была живая и корявая, потому что он ею пользовался, а не учил.

Спорили они не о медицине. Маршалл спросил, сколько на «Камчатке» медиков. Новицкий ответил, что трое. Маршалл спросил про больных, и Новицкий ответил, что двое.

Англичанин поднял бровь.

И вот это было мерянье, а не разговор.

Один давал понять, что у него тут госпиталь и двадцать коек, а другой давал понять, что у него сто тридцать человек на два года и трое медиков, и разница в том, что своих он не может выписать домой.

Между ними я чувствовал себя неловко.

Потом Маршалл повернулся ко мне.

— Вершинин, — сказал он.

Потом полез в стол и достал конверт. Обыкновенный, серой бумаги, с адресом, писанным его рукой.

— Вот вам моя благодарность, как и обещал, — сказал он по-русски, а затем добавил: — Хаслар.

Я взял.

— Что это?

Мэри объяснила, потому что это её отцу проще было сказать на английском.

Маршалл написал в Королевский морской госпиталь в Госпорте, к человеку, которого знает лет двадцать. Написал, что русский лекарь с военного шлюпа хочет поглядеть госпиталь, и что лекарь этот стоит того, чтобы его пустить. Я слушал и не верил.

— Он говорит, — переводила Мэри, — что в Хаслар просто так не пускают. А с этим письмом пустят и покажут.

Я держал конверт и не двигался. Хаслар. Тот самый, про который мне вчера ночью рассказывали в кабаке, а я слушал и не надеялся.

— Он говорит, что это и есть то, что он вам должен, — сказала Мэри. — Не деньги.

— Спасибо, — сказал я Маршаллу.

Он кивнул коротко.

— Берегите руки, — сказал он по-русски и отвернулся к Новицкому.

Новицкий за всё это время не сказал ни слова. А когда мы вышли и пошли к гавани, он спросил.

— Что за письмо?

— В Хаслар, ваше благородие. Это морской госпиталь в Госпорте.

— Знаю, что такое Хаслар.

Он помолчал.

— Он вам его написал за ногу?

— За ногу.

— Гм.

Мы прошли квартал.

— Хаслар, — сказал Новицкий. — Я про него читал. Там служил Линд.

— Кто?

— Линд. Он в Хасларе главным доктором сидел, а лимоны его ещё до того были, лет семьдесят назад.

Я про Линда знал. Его опыт с лимонами считается первым правильным опытом в истории медицины. Он доказал, что цитрусовые помогают от цинги. Только я не думал, что про него знает Новицкий.

— Пойдёте? — спросил он.

— Пойду, ваше благородие. Ежели отпустите.

— Отпущу.

И опять замолчал.

А далее выяснилось, зачем и куда взял меня с собой Новицкий. Мы подошли к судну.

Оно стояло у дальней стенки, за купцами, и было русское.

Я это понял по флагу и по тому, как на палубе ругались.

— «Святой Николай», — сказал Новицкий. — Из Архангельска, идёт с лесом в Лондон. Шкипер третью неделю в лёжку.

— Что с ним?

— Вот вы мне и скажете. — Он остановился у трапа. — Я у него вчера был. Слушал ухом, стучал. Одышка, слабость, худеет. Лихорадки нет. В груди справа глухо.

— И что вы решили?

— Ничего не решил, — Новицкий поглядел на меня. — Оттого и взял вас с трубкой.

Эти месяцы он смотрел на меня, копил вопросы и не задавал ни одного. Хмыкал на мою известь и на мои журналы. Третьего дня увидел трубку и сказал «после расскажете».

А нынче привёл меня к больному, которого не разобрал, и сказал это вслух.

Для человека такого склада это, я думаю, стоило дорого.

— Ваше благородие.

— Идёмте, — сказал он. — Он ждёт.

Шкипера звали Ефим Фадеевич, и было ему лет пятьдесят.

Он лежал в своей каюте на корме, полусидя, привалившись к переборке, потому что лежать ровно не мог. Я это увидел с порога.

Человек, который не может лечь плоско, задыхается лёжа.

— Здравствуйте, Ефим Фадеевич. Я подлекарь.

— Здравствуйте, — он говорил коротко, экономя воздух. — Вы уж… поглядите. Ихние говорят… чахотка. Домой не дойду.

— Поглядим.

Я подсел и стал смотреть.

Худой, но не так, как худеют чахоточные. Те тают ровно, а этот похудел недавно и с лица, а живот и руки держались.

Лицо серое, губы синеватые. Одышка при разговоре. На вдохе правая половина груди отстаёт от левой, и это я увидел, когда велел ему снять рубаху.

Кашля почти нет. У чахоточных кашель. Я приложил ладони к спине с обеих сторон и велел сказать «тридцать три». Слева ладонь дрожала под голосом. Справа снизу не дрожала вовсе.

Дальше я стал стучать, как делал уже при Завалишине. Если приложить палец к груди и стукнуть по нему другим, то над здоровым лёгким звук выйдет ясный и полый, как над пустым бочонком. Над жидкостью он глухой и короткий, будто стучишь по бревну. Это я знал с прошлой жизни, и это же коротко объяснил Новицкому.

Слева у него было ясно сверху донизу. Справа сверху ясно, ниже глуше. А от середины лопатки и вниз пошло глухо, как по бревну, и глухота эта шла ровной чертой, которую я вёл пальцем.

Я провёл по этой черте пальцем и запомнил.

Потом взял трубку, приложил раструб справа сверху и послушал. Дыхание есть, хорошее. Ниже. Слабее. Ещё ниже, у самой черты, которую я нашёл стуком. И там дыхания не было. Тишина, будто я приложил трубку к стене.

Я переставил на левую сторону, на том же уровне. Там дыхание было в порядке. Обратно направо. Тишина.

Всё сложилось так ясно, что мне даже стало неловко за англичан, которые сказали «чахотка».

— Ефим Фадеевич, скажите. Как это началось?

— Дык… — он подумал. — Кольнуло. В боку. Недели три. Потом кашлял день, потом перестал. А задыхаться стал после.

— Кололо при вдохе?

— При вдохе.

— А потом прошло?

— Отпустило, а дышать хуже.

Я поднялся и повернулся к Новицкому.

— Ваше благородие, дозвольте доложить.

— Докладывайте.

— Это не чахотка. У него в груди вода. Справа. Между лёгким и рёбрами.

Новицкий нахмурился.

— Откуда?

— Сперва было воспаление плевры, оттого и кололо при вдохе. Потом воспаление дало жидкость, и она натекла в грудь. А как натекла, колоть перестало, потому что плевра уже не трётся. Зато жидкость поджала лёгкое снизу, и оттого одышка. — Я показал на груди больного черту. — Вот до сих пор. Выше воздух, ниже вода. Оттого справа снизу глухо и не слышно дыхания вовсе, а слева всё чисто.

Новицкий смотрел на меня.

— И что это меняет?

— Всё меняет, ваше благородие. Чахотка тут не лечится. Человек с чахоткой сохнет, кашляет кровью и умирает за год или за три, и сделать нельзя ничего. А воду из груди можно выпустить.

Шкипер поднял голову.

— Как выпустить?

— Проколоть между рёбрами и слить. Это делают, Ефим Фадеевич. Не часто, но делают, и делают давно.

Новицкий молчал.

— Я такое видел один раз, — заметил он.

— И как?

— Скверно, — он поморщился. — Прокололи, вода пошла, а следом воздух зашёл в грудь, и человек посинел и помер к вечеру.

Вот это был правильный страх. Грудь у человека устроена так, что лёгкое держится в ней на разности давления. Ежели проколоть стенку и впустить воздух снаружи, лёгкое сожмётся, как проколотый пузырь, и человек станет задыхаться уже от того, что лёгкому нечем расправиться.

В моё время это делали с трубкой и клапаном, и делали за десять минут. Здесь клапана нет. Есть троакар с канюлей, и есть руки.

— Воздух зайдёт, ежели канюля стоит открытая, — сказал я. — А ежели её сразу заткнуть, как пойдёт вода, то не зайдёт.

— Как заткнуть?

— Пальцем, — я показал. — Вводим, вода идёт, палец на конце. Отпускаем, идёт ещё. Опять палец. И так, покуда идёт. А как перестанет, вынимаем и тут же зажимаем кожу.

Новицкий думал.

— Кто вводить станет?

— Кто умеет.

— Вы умеете?

Отвечать было нельзя, потому что правдивый ответ был «делал сотни раз», и объяснять, где и когда, я не мог.

— Знаю, куда и как, — сказал я. — Читал и видел.

Он поглядел на меня долго.

— Нынче не станем, — сказал он наконец.

— Согласен.

— Отчего согласны?

— Оттого что к такому делу надо готовиться. Троакар нужен чистый, кипячёный. Больного надо посадить и наклонить, а не класть. Нужен человек держать и человек подавать. И надобно поглядеть его ещё раз завтра, не пойдёт ли жидкость на убыль сама, потому что бывает и так.

Новицкий кивнул.

— Завтра пятнадцатое, коронация, и мы при капитане с утра. Стало быть, шестнадцатого, — решил он.

— Так точно.

Он повернулся к шкиперу.

— Ефим Фадеевич, слышали? — спросил Новицкий.

— Слыхал, — сказал тот, и голос у него сделался другой. — Стало быть, не чахотка?

— Не чахотка.

Шкипер закрыл глаза и полежал так.

— Ну, слава те господи, — сказал он.

Дальше я велел ему сидеть, а не лежать, и дал распоряжения его юнге, который стоял в дверях и таращился.

Велел держать его полусидя, подушки под спину. Есть понемногу, воды не жалеть, но и не заливаться. И ежели станет хуже, ежели посинеет или начнёт хватать воздух ртом, бежать на «Камчатку» в любой час.

Новицкий слушал и не поправлял. А потом мы вышли на палубу. И я, к собственному удивлению, увидел уже нашего юнгу. Ермакова.

Он стоял на пристани, у самых сходней «Святого Николая», и разговаривал с матросом с этого судна.

Разговаривал он не мимоходом.

Я это понял по тому, как они стояли. Близко, вполоборота к воде, и матрос что-то объяснял руками, а Ермаков слушал, наклонив голову.

Потом матрос кивнул, и Ермаков сунул ему что-то в руку. Свёрнутое. Маленькое. Матрос спрятал за пазуху.

Я замер у борта и начал считать. «Святой Николай» идёт с лесом в Лондон, а из Лондона домой, в Архангельск. С ним уходит почта. Ермаков передал матросу свёрток. Стало быть, письмо или деньги, или то и другое.

Кому?

У дворового мальчишки, бежавшего из-под барина, родни нет, а кто есть, тому писать опасно.

Кому — я знал.

Аграфена Ермакова, мещанка ямбургская, за сорок два рубля признавшая чужого мальчишку своим Ильёй. Живая баба с приложенной рукой, двое свидетелей при ней, и всякий из троих может завтра проговориться, продать или просто испугаться. Я это себе представлял и тогда же решил, что живой свидетель хуже покойника.

А нынче выходило, что дело не кончилось той осенью.

Ей платят до сих пор. Иначе незачем ловить попутное судно и совать матросу свёрток за пазуху, когда впереди два года и почты не будет вовсе.

Стало быть, дело на берегу заведено надолго: вдове платят помесячно, и платить будут все два года, покуда его нет. А этот свёрток последний, какой он мог передать своими руками.

И платит не он. Юнге положено казённого жалованья столько, что до Ямбурга и письмо-то не дойдёт.

Платит тот, кому он слово дал. А Илья только относит.

Спрашивать я его не стану. Я уже спрашивал, и он ответил мне «я слово дал», и больше я из него не вытяну ничего.

Он мне не лгал ни разу. Он просто отвечал не на всё, и я это принял.

Ермаков поднял голову и увидел меня. Он смотрел на меня, а я на него, и между нами было саженей десять пристани.

Потом он повернулся и пошёл к нашей шлюпке, не оглянувшись.

Новицкий пришёл в лазарет уже в темноте.

Я сидел над своей тетрадью и записывал шкипера, и записывал подробно, потому что шестнадцатого мне надо будет всё это помнить.

Он вошёл, поглядел на Дроздова, который спал, и сел на сундук.

Посидел.

— Андрей Ильич.

— Слушаю, ваше благородие.

— Вы нынче хорошо разобрали.

За три месяца это была первая похвала, сказанная вслух и прямо.

— Благодарю.

— Не за что, — он поглядел на свои руки. — Я вчера там простоял час и не разобрал. Стучал, слушал, а разобрать не мог.

— У вас не было трубки.

— У меня не было трубки, — согласился он. — И не было того, что у вас в голове.

Он помолчал. Я увидел, что он опять считает. Губы у него шевельнулись, раз, другой, и остановились.

— Вершинин, — сказал Новицкий.

— Да?

— Могу ли я задать вам один серьёзный вопрос? — он чуть помолчал, и тут же добавил: — А после доверить вам дело не менее серьёзное.

— Задавайте, ваше благородие, — сказал я.

Штаб-лекарь Новицкий не сразу заговорил.

Он сидел на сундуке, положив руки на колени, и глядел на них. В лазарете было тихо, только Дроздов посапывал за переборкой.

— Могу ли я положиться на вас в том, что до службы не касается никого, кроме меня?

Я три месяца ждал вопросов про известь и про журналы, про юнгу, которого я не дал раздеть. А он спросил про доверие.

— Можете, — сказал я.

— Вы даже не спросили, о чём речь.

— Ежели бы вы хотели, чтоб я спросил, вы бы начали с другого конца.

Новицкий чуть усмехнулся.

— Верно.

Он помолчал ещё.

— Тогда слушайте. У меня сердце.

Я не пошевелился. Это самое трудное в нашем деле. Когда человек говорит тебе такое, он следит за твоим лицом внимательнее, чем за собственными словами. Дёрнешься, и он замолчит.

— Слушаю, — сказал я ровно.

— Перебои, — Новицкий говорил коротко, отрывисто. — Второй год. Сперва изредка, раз в месяц. Нынче почти всякий день.

— Как оно идёт?

— Идёт ровно, а после будто спотыкается. Раз, другой, и опять ровно, — он поглядел на меня. — А бывает, что заходится и колотит без счёта, и тогда я ни на что не гожусь. Стою и жду.

— Долго?

— Когда минуту. Когда полчаса.

Я сидел и складывал у себя в голове. Для него это была загадка, а для меня почти ясная картина.

Сердцем командует своё собственное устройство, и командует размеренно. А бывает, что устройство это начинает сбоить, и тогда сердце то пропускает удар, то вставляет лишний, а иной раз срывается и колотит беспорядочно.

В моё время это разбирали по бумажной ленте, где рисуется каждый удар. Тут ленты нет, тут есть пальцы на запястье и ухо на груди.

Одна беда, что я и так знал, что это такое. Аритмия. И, судя по рассказу, из тех, которые сами не проходят.

— Ваше благородие, дозвольте.

— Что?

— Руку.

Он подал левую, я нашёл пульс и стал считать. Считал минуты три и не отпускал.

Пульс шёл ровно, ровно, ровно, а после проваливался. Удар, которого нет, и следом другой, приходящий с усилием и сильнее прочих. Раз на двенадцать ударов, иногда на десять. Наполнение хорошее, частота в покое семьдесят с небольшим.

Потом я взял трубку, и в неё это было слышно ещё яснее. Два тона, ровно, ровно, а после пауза длиннее, чем следует. Шумов я не услышал, и это было лучшее из всего, что нашлось.

— Ну? — спросил Новицкий.

Врать ему нельзя, это я усвоил в первый же день. А говорить всё тоже было нельзя.

— Сердце у вас работает с пропусками, — сказал я. — Идёт ровно, а после пропускает удар. Раз на десять или на двенадцать. Клапаны целы, шумов нет.

— Это дурно?

— Само по себе не смертельно. Люди живут с таким годами и умирают от другого.

— А ежели заходится?

Вот тут я помолчал.

— А вот это хуже, — сказал я честно. — Оттого что при этом сердце гонит впустую и до головы доходит меньше крови. От этого и слабость, и в глазах темнеет.

— Бывает, — подтвердил он.

— И оттого можно упасть.

Он выслушал и кивнул, будто я сказал ему то, что он и сам знал. Впрочем, он и знал.

— Теперь вы понимаете, отчего я считаю, — сказал Новицкий.

У меня в голове щёлкнуло, и я понял ещё кое-что.

— Ваше благородие. Третьего дня в шлюпке… Вы…

— Да.

— Вы считали. Я видел, у вас губы шли. И я поглядел на ваши руки, а вы себя не щупали, и мне это показалось странным.

— И что вы решили?

— Ничего не решил. Подумал, что вы считаете что-то своё.

— Своё и считал, — Новицкий положил ладонь на грудь. — Мне запястье щупать незачем, Андрей Ильич. Я его чувствую отсюда. Оно у меня переворачивается, и я слышу, сколько раз. Всякий день считаю. Утром, в полдень и ввечеру. Три месяца.

— И что выходит?

— Что чаще, чем в июне.

Я сидел и думал. За две минуты этот человек сделался мне понятен до самого дна.

Он ничего не записывает и всё держит в голове, и помнит лазарет наизусть. А теперь я знал, зачем ему такая память.

Он второй год ведёт счёт собственным перебоям, не записывая и никому не показывая. Три раза в день. Записать это он не может. Записанное найдут.

— Ваше благородие, — сказал я. — Дозвольте вопрос.

— Спрашивайте.

— Отчего вы пошли в плавание?

Он молчал долго.

— Оттого, что на берегу меня бы списали, — сказал он наконец.

И объяснил, а я слушал и понимал, что вот оно, то самое, чего он не сказал мне в августе. Тогда он отговорился тем, что его не определяли, а он вызвался сам, и что в этом всё дело.

А дело было вот в чём. Штаб-лекарь восьмого класса, при должности и при жалованье, у которого второй год сердце ходит с перебоями. Ежели про это узнают в Медицинской экспедиции, его освидетельствуют и отставят по болезни.

И останется он в Петербурге, пятидесяти лет, при своей памяти и тридцати годах службы, никому не нужный.

— А в дальнем плавании освидетельствовать некому, — сказал я.

— Некому, — Новицкий усмехнулся. — Тут я сам себе комиссия.

— И вы вызвались.

— Сам попросился. Два года в море, и никто мне не скажет, что я негоден, — он развёл руками. — Только вот какая штука, Андрей Ильич. Ежели я тут слягу, медицинская часть останется на фельдшере, а фельдшер у нас, при всём моём к нему уважении, не лекарь. — Он поглядел на меня. — Оттого мне и надобен был человек вроде вас.

— Вы это с самого начала так решили?

— Не с самого, — штаб-лекарь потёр колено. — Про вас мне сказали, что вы мебель, и вас уже чуть не списали. А после я поглядел, как вы работаете, и понял, что мне соврали. А после был живот у Чекрыгина. И вот тогда я решил.

— Отчего именно живот?

— Оттого, что вы мне возразили, — сказал Новицкий. — При больном, при фельдшере, младший чин старшему. И возразили не по книге, а по тому, что нащупали руками. И оказались правы.

Он поднялся. Я не стал отвечать. Ждал, что он скажет дальше.

И Новицкий заговорил:

— Я тридцать лет служу, Андрей Ильич. И за тридцать лет мне возражали дважды. Теперь про дело. Ежели со мной что случится, вы поведёте медицинскую часть. Не по чину, а по делу, потому что по чину поведёт Владимир Гаврилович, и он от этого пропадёт.

— Ваше благородие…

— Погодите. Я не прошу вас клясться, — он поднял ладонь. — Я вас прошу знать. Где что лежит, знать всё моё хозяйство и знать, что я держу в голове. Оттого я вас нынче и брал с собой, и оттого стану брать дальше.

Я наконец понял всё до конца. Он не проверял меня эти месяцы. Он меня учил.

Всё, что я принимал за придирки, было передачей дела. Опись, ведомости, разговоры про Атлантику и про то, кому дать последний опий. Он выкладывал мне свою голову по кусочку, потому что записать её не мог.

— Второе, — сказал Новицкий. — Считать я буду и дальше сам. А вам стану говорить. Раз в неделю.

— Хорошо.

— И третье. Про это не знает никто. Ни капитан, ни фельдшер, ни в Петербурге. Ежели узнает капитан, он меня ссадит в Портсмуте, и будет прав, потому что это его люди и его ответственность. — Он поглядел мне в глаза. — Стало быть, я вас прошу о том, чего просить не должен. Я прошу вас скрыть от Василия Михайловича то, что касается здоровья на его корабле.

Я сидел и молчал. Решение было тяжёлое.

Он прав кругом. Капитан обязан знать, что у него штаб-лекарь с больным сердцем, потому что это его люди и его два года. А с другой стороны, ежели его ссадят, вести медицинскую часть до Камчатки будем мы со Скородумовым, а фельдшер не лекарь и лекарем не станет никогда.

И было третье, чего он про меня не знал. У меня во второй тетради записано одно слово. Ноль. А нынче в этот список прибавился человек, который меня учит.

— Ваше благородие, — сказал я. — Я согласен на всё, кроме одного.

— Ну?

— Ежели наступит день, когда ваша болезнь станет опасна не вам, а команде, я доложу капитану. И доложу вам об этом заранее.

Новицкий смотрел на меня секунд пять.

— Идёт, — сказал он.

И, уже поднимаясь к трапу, обернулся.

— Знаете, Вершинин, чего я боялся?

— Чего?

— Что вы согласитесь сразу.

Пятнадцатого числа с утра шлюп готовился к празднику.

Пятнадцатого сентября тысяча восемьсот первого года в Москве, в Успенском соборе, короновался Александр Павлович. С тех пор этот день во флоте и в армии числился табельным, то есть праздничным по расписанию, и отмечался обязательно, где бы корабль ни стоял.

Табельные дни тут считают не по желанию. Их печатают в календаре, и командир, который не отслужил положенного, отвечает.

Так что с рассвета началось. Палубу драили второй раз за сутки, чистили медь, люди мылись и переодевались, и по всему шлюпу пахло мокрым холстом и мылом.

К восьми на грот-мачте подняли флаги расцвечивания, и шлюп наш сделался нарядным, как ярмарочный балаган.

В девять пробили сбор, и команду построили. И тут я в первый раз увидел их всех разом в чистом.

За прошедшие месяцы я привык к тому, как выглядит корабельная работа. Люди в чём попало, рубахи серые от солёной воды. А нынче они стояли в мундирах, в белых панталонах и при галстуках, и стояли ровно.

Я их не сразу узнал.

Наумшин стоял правофланговым в своей вахте, и стоял так, что на него хотелось глядеть. Федотов, обыкновенно сутулый от кашля, выпрямился. Митрий, которому я в первый день плавания вправлял плечо, держал руки по швам.

Дроздов стоял в строю.

Он вышел на палубу в первый раз за шесть дней, стоял, придерживаясь за плечо соседа, и был бледный, но стоял.

Я хотел было увести его вниз и не увёл.

Офицеры собрались на шканцах, при шпагах и в шляпах. Литке, Врангель, Матюшкин, оба Лутковских, Филатов, старший офицер Муравьёв.

А между ними и командой стоял стол, накрытый флагом, и на столе лежал крест и стояла чаша со святой водой, которую нам ещё в Кронштадте освятили.

Священника у нас корабельного не было.

Молебен читал сам капитан.

Он вышел на шканцы в парадном мундире, при орденах, и я в первый раз увидел, сколько их у него.

Человек этот за свою жизнь прошёл столько, сколько иным хватило бы на три биографии. Обошёл полсвета, два года просидел в японском плену и вышел оттуда живым.

И вот он стоял на шканцах и читал молитву, потому что читать было некому. Читал негромко и не нараспев, потому что петь не умел и не пытался.

Молились о здравии государя, о всём царствующем доме и о воинстве. А после о плавающих.

Я поглядел на строй. В моём веке государство до человека дотягивается всегда. А мы стояли за две тысячи вёрст от дома, у чужого берега, среди чужого флота, и связи с Россией у нас не будет два года.

И единственное, что делало нас Россией на этой палубе, был этот молебен и этот флаг на столе.

Сто тридцать человек слушали про государя, которого большинство из них никогда не видело. И слушали всерьёз.

После молебна капитан окропил палубу святой водой, и после этого сказал слово.

Слово вышло короткое.

Он сказал, что мы стоим в чужом порту, и что здесь на нас глядят. Что за три недели плавания команда показала себя хорошо, и что он это отметил. И что впереди Атлантика, а после мыс Горн, и там будет труднее всего, что было до сих пор.

— Ура государю императору!

Палуба рявкнула так, что я вздрогнул. Кричали трижды, и на третий раз с соседних судов, я думаю, было слышно.

А после я поглядел на воду и увидел то, чего не ожидал.

На английском линейном корабле, стоявшем от нас кабельтовых в двух, поднимали флаги. Не свои. Наши.

Разобрал я это не сразу и разобрал по цвету, а после мне Литке объяснил, что так принято. Когда чужой корабль празднует, ему отвечают, поднимая его флаг на своей мачте.

— Ловко, — сказал я.

— Обыкновенно, — пожал плечами мичман. — Мы им так же ответим.

И всё-таки я стоял и смотрел на этот русский флаг на английской мачте, и мне было приятно.

Три дня назад в таверне мы едва не подрались с четырьмя англичанами.

Но в итоге всё закончилось мирно. И теперь я видел, как мирно могут сосуществовать разные народы.

Жаль, что так получается не всегда.

Дальше был обед, и вышел он праздничный.

Артелям выдали по чарке сверх положенного и подали свежее мясо, купленное на берегу, и зелень, и белый хлеб вместо сухарей.

Я обошёл палубу и поглядел, как едят.

Праздничный обед на корабле есть лекарство, а вовсе не роскошь. Люди, которые полгода едят солонину, дуреют от однообразия, и от этого падает и настроение, и охота работать. А раз в месяц дай им мяса и белого хлеба, и они держатся ещё месяц.

Головнин это знал и так, без всякой науки.

Матюшкин ел за двоих и был этим страшно доволен.

— Андрей Ильич! Гляньте!

— Гляжу.

— Второй кусок! И ничего!

— Не спешите так, Фёдор Фёдорович. Пожуйте.

А в конце обеда старший офицер объявил то, чего я не ждал.

Он вышел и прочёл по бумаге, что по причине работ на верфи выход из Портсмута отложен, и что шлюп простоит здесь долее назначенного.

По палубе прошёл гул.

После шторма у нас разбило шлюпку и унесло часть фальшборта, и всё это чинили на английской верфи. А верфь работала не на нас одних, и очередь двигалась, как двигается всякая очередь.

Я стоял и, признаться, обрадовался вдвое.

Во-первых, лишние дни на берегу означали свежую пищу, а свежая пища для команды перед Атлантикой дороже всего.

А во-вторых, у меня в кармане лежало письмо Маршалла в Хаслар, и я до сих пор не знал, когда сумею туда попасть.

Теперь сумею.

После обеда я взялся за завтрашнее. Шкипера с «Николая» надо было колоть шестнадцатого, и я весь остаток дня готовил то, что должно быть готово.

Скородумова я позвал в лазарет и выложил всё на стол.

— Владимир Гаврилович, завтра вы при мне.

— Знаю. Антон Григорьевич сказывал.

— Тогда слушайте, что мы будем делать, потому что делать это придётся быстро, а объяснять на месте будет некогда.

Я разложил инструмент.

Троакар — это трубка со вставленным внутрь острым стилетом. Им протыкают, после вынимают, а трубка остаётся в груди, и через неё идёт жидкость.

— Первое. Всё, что войдёт в человека, кипятим.

Скородумов поднял брови.

— Троакар?

— И его, и канюлю, всё. Четверть часа в кипятке, и после не хватать руками за то, что войдёт внутрь.

— Дык он же железный, что ему сделается.

— Ему ничего, — я поглядел на него. — А человеку сделается. Владимир Гаврилович, я вам это уже объяснял в августе, и вы тогда согласились.

— Про руки помню.

— Тут то же самое, только хуже, потому что мы лезем в грудь. Ежели в груди заведётся, мы его потеряем, и потеряем не за день, а за неделю, и он будет гнить у нас на глазах.

Фельдшер помолчал.

— Ладно, — сказал он. — Кипятить так кипятить.

Он взял со стола канюлю и повертел её в пальцах. И пальцы у него были спокойные.

За этими пальцами я следил с августа. С того самого дня, как мы уговорились сокращать, я всякое утро глядел, как он берёт склянку и как держит пестик.

В августе они ходили. Мелко, но ходили, и он их прятал. А нынче он держал тонкую медную трубку двумя пальцами и вертел её, разглядывая на свет, и она у него не дрожала вовсе.

— Владимир Гаврилович.

— А?

— Руки.

Он поглядел на свою руку и вдруг усмехнулся.

— Заметили.

— Ещё бы. Когда прошло?

— Дык с неделю, — он положил канюлю. — Я и сам не сразу приметил. Пошёл бриться, и вдруг гляжу, а бритва не пляшет.

Брились у нас по субботам и накануне табельных дней, и брились наверху, потому что внизу темно.

Делалось это так. С камбуза брали кипятку в жестянку, разводили забортной, потому что пресную на бритьё никто не даст. Мыла казённого нет, есть у кого своё, а у кого нет, тот мылит щёлоком или размоченным сахарным мылом, какое выменяет у баталёра. Бритва одна на артель, и та артельная, и хранит её тот, кому доверили. Перед делом её правят на ремне, ремень висит на переборке, и по нему водят долго, потому что вода солёная, и всякая бритва от неё садится за месяц.

Зеркало есть не у всякого. У кого нет, тот бреется в чужие руки. Садится на банку, задирает подбородок, а товарищ его скоблит, и оба молчат, потому что говорить тут нечего и незачем.

Бороду носить нельзя. Бакенбарды дозволены, и оттого половина команды при бакенбардах, а подбородки голые.

Я на это глядел с лекарским интересом. Одна бритва на восемь человек, солёная вода и порезы на шее — это как раз то, отчего заводятся чирьи, а из чирья на шее выходит вещь скверная. Оттого я и завёл, чтобы порезанное мазали, и оттого же держу в лазарете свою бритву и никому её не даю.

А ежели руки ходят, то по такому делу бреющийся себя режет непременно. Скородумов брился в чужие руки два месяца.

Я записал это себе в тетрадь при нём, и он видел, что я записал. Обольщаться я, впрочем, не стал.

Руки перестали трястись, и это первое, что уходит. А то, что сидит глубже, никуда не делось и не денется ещё долго. Полгода, год, а у иных не проходит вовсе. Мы с ним прошли месяц. А впереди два года.

— Владимир Гаврилович, я вам скажу прямо. Это только начало.

— Знаю, — сказал он спокойно. — Я не мальчик.

Дальше мы разобрали роли.

Больного сажаем, наклоняем вперёд, руки на спинку стула. Так рёбра расходятся, и промежуток между ними шире. Скородумов держит плечи, и держит крепко, потому что человек при проколе дёрнется непременно. Новицкий подаёт.

Я вхожу по верхнему краю нижнего ребра, а не по нижнему краю верхнего, потому что вдоль нижнего края ребра идут жила и нерв, и попасть в них означает залить всё кровью.

— И самое главное, — сказал я. — Как я вытащу стилет, вы мне подаёте палец.

— Чей палец?

— Свой, — я показал. — Я держу канюлю, а вы затыкаете её пальцем всякий раз, как я скажу «стой». Потому что ежели туда пойдёт воздух, мы его убьём быстрее, чем вода его задушит.

Скородумов поглядел на канюлю уже иначе.

— Мудрёно.

— Зато просто. Я говорю «стой», вы затыкаете. Я говорю «пускай», вы отпускаете.

Мы повторили это раз двадцать, на пустом столе, покуда он не стал делать это не думая.

Часу в седьмом явился Прошка.

Пришёл он не так, как всегда. Обыкновенно он влетает, гремит чем-нибудь и начинает рассказывать с середины. А тут остановился в дверях, потоптался и стал глядеть в настил.

Я понял сразу.

— Сказали?

Он поднял голову.

— Вы знали, Андрей Ильич?

— Знал.

— С которых пор?

— С позавчерашней ночи.

Прошка молчал. И вот это молчание было хуже всякого упрёка.

— Прохор, слушай. Я тебе не сказал нарочно, и объясню отчего. Ты бы всё это время ходил и изводился, а поделать всё равно ничего не мог. Расписание служителей утверждает шкипер, и подлекарь тут не указ.

— Дык я…

— Погоди. Я не оправдываюсь, я объясняю, — я поглядел на него. — Ежели я неправильно решил, скажи прямо.

Он подумал.

— Неправильно, — сказал он. — Надо было сказать.

— Согласен. Виноват.

Служитель моргнул, потому что перед ним, я думаю, ни разу в жизни не извинялся человек при должности.

— Когда переводят?

— С завтрашнего. Боцман сказал.

— К шкиперской части?

— К ней. При Петре Севастьяновиче буду.

Я сел на сундук. Весь день думал, что стану с этим делать. Пойти к Новицкому и просить, чтобы тот пошёл к шкиперу. Пойти самому. Придумать, что служитель мне необходим при завтрашней операции.

И всё это было слабо. Людей у шкиперской части и правда не хватает, а лазарет обойдётся.

— Прохор, я попробую тебя отбить.

Он сказал такое, что я застыл.

— А не надо, вашбродь.

— Что не надо?

— Отбивать не надо, — Прошка вдруг заговорил быстро, будто боялся, что перебью. — Вы послушайте сперва, а после решайте.

— Слушаю.

— Он меня всё равно вернёт. Дня через три, много через неделю.

— Отчего?

— Дык грамота, — служитель развёл руками. — У них там опись, пересчёт, отметки в книгу. Всё писать. А я, Андрей Ильич, по складам читаю, а пишу и вовсе печатными и с ошибками. Меня к книге не посадишь.

Я сидел и переваривал.

— Постой, — сказал я. — Ты в Кронштадте письма писал. Всю ночь, за всю команду, при мне. Нас четверо было на сто тридцать человек.

Прошка поглядел в настил.

— Писал.

— Стало быть, ты грамотный.

— Дык, — он поднял голову, и я увидел, что он это про себя уже решил и решил давно. — А он не знает. Его в Кронштадте при том не было.

— Ты собираешься ему врать.

Служитель молчал.

— Прохор. Ты сядешь при описи, возьмёшь перо и станешь нарочно писать криво. Каждый день. При человеке, который тебя за это будет крыть.

— Стану, — сказал он тихо.

— А ежели он тебя поймает? Ежели он тебе сунет книгу и велит прочесть вслух, а ты собьёшься не там, где надо?

— Дык я собьюсь где надо.

— Ты сам-то себя слышишь?

Он слышал. Я это видел по лицу.

— Слышу, — сказал Прошка. — А только он меня и не для книги берёт.

— А для чего?

Он оглянулся на трап и понизил голос.

— Дык чтоб у вас забрать.

Я поглядел на него по-новому.

— Ты это сам сообразил?

— А чего тут соображать, — Прошка пожал плечами. — Он ко мне подходил, я отказал. А после сразу и перевод. Оно и понятно. И вот что я вам скажу, Андрей Ильич. Вы меня не отбивайте. Пущай переводят.

— Отчего?

— Оттого, что при шкиперской части я всё увижу. Я ж там буду ходить и таскать. А оно так устроено, что кто таскает, того не замечают. Я при вас третий месяц, и при мне господа офицеры такое говорили, что вы бы удивились.

Я сидел и глядел на него. Он был совершенно прав, и прав в том, что я и сам знал, а к нему не применял.

Служитель есть человек-невидимка. Он ходит везде, при нём говорят всё, и никому не приходит в голову понизить голос, потому что он мебель.

— Прохор, ты понимаешь, что ты предлагаешь?

— Дык понимаю, — он поглядел на меня. — Он у вас чего-то хочет, а вы про него ничего не знаете. Вот я и погляжу.

— Это опасно.

— Чем? — искренне удивился служитель. — Я ж ничего делать не стану. Буду таскать да глядеть.

Я думал, примерно с полминуты. И решил. Решение было не самое красивое, и вот отчего я на него пошёл.

Отбить его я всё равно не мог. Расписание не моё, доводов нет, а Новицкий станет возражать шкиперу разве что вполголоса.

Прошка прав насчёт грамоты. Ежели шкиперский помощник решит, что служитель к книге не годен, его через неделю вернут с руганью, и вернёт он же сам.

И ещё, Лобанов ждёт от меня сопротивления. Он позавчера ночью объявил мне про Прошку нарочно, за минуту до ухода, и объявил так, чтобы я всю ночь не спал. Он ждёт, что я приду к Новицкому, что Новицкий пойдёт к шкиперу, что подымется шум, и он этот шум выиграет, потому что за ним расписание и потому что людей не хватает.

А я не приду.

Я соглашусь легко и сразу, и он получит служителя, который будет глядеть на него моими глазами.

Это будет не победа. Это будет первый его промах, и промах такой, о котором он не узнает.

— Хорошо, — сказал я.

Прошка просветлел.

— И вот запомни накрепко. Ничего не искать. Не лазить, не подглядывать, не открывать. Только то, что само попадётся на глаза.

— Понял.

— Ко мне не бегать. Ежели чего увидишь, дождись, покуда тебя за чем-нибудь пошлют в лазарет, и скажешь между делом. И ежели он тебя спросит про меня, ты отвечай. Говори правду, только мелкую. Куда я хожу, с кем говорю, что ем. Ты при мне служил, ты и должен это знать.

Служитель вытаращился.

— Правду сказывать?

— Правду, — я кивнул. — Соврёшь, он поймает. А правда мелкая ему ничего не даст, зато он решит, что ты его человек.

Служитель подумал и медленно расплылся.

— Хитро.

— Ступай. И вот что, Прохор.

— А?

— Спасибо.

Он ушёл, а я остался сидеть. Настроение у меня было странное.

Я только что отдал своего человека противнику, и отдал добровольно. А при этом впервые за неделю чувствовал, что не только отбиваюсь.

И ещё я думал про Прошку. В начале лета это был курносый малый, который таскал воду. Я его учил накладывать лубки и считал, что учу.

А нынче он сам разобрал, что задумал шкиперский помощник, сам предложил решение и объяснил мне, отчего оно верное.

Кто кого учит, спрашивается.

Я велел ему говорить правду мелкую и не врать. А сам только что отправил его врать, и врать всякий день, и врать в том, что проверяется одной страницей.

Стемнело, и я пошёл наверх подышать перед сном.

На палубе было тихо. Флаги расцвечивания уже спустили, праздник кончился, и шлюп вернулся к обыкновенному виду. Я постоял у борта, поглядел на английские огни и собрался вниз.

И тут по трапу поднялся вестовой.

— Господин подлекарь!

— Здесь.

— Вас капитан требует. К себе, немедля.

Я пошёл за ним и по дороге успел передумать многое.

Головнин был у себя и был один.

Он сидел за столом, и на столе лежали бумаги. Он их не читал, а просто смотрел на них. Мундира на нём уже не было. Сидел он в сюртуке, и после парадного дня это выглядело странно.

— Вершинин.

— Ваше высокоблагородие.

— Садитесь.

Я сел, и одно это меня насторожило, потому что за три месяца капитан ни разу не предлагал мне сесть.

— Вы слышали, что мы стоим долее назначенного?

— Слышал, ваше высокоблагородие. Старший офицер объявлял за обедом.

— Верфь задержала, — Головнин поморщился. — Раньше двадцать второго не выйдем, а может, и позже.

Он помолчал.

— Стало быть, у нас образовалось лишних дней семь.

— Так точно.

— И я эти дни намерен употребить на пользу. — Он поглядел на меня. — У меня для вас есть поручение, Андрей Ильич.

Я подобрался.

За три месяца капитан обращался ко мне по имени и отчеству ровно два раза, и оба раза дело было серьёзное.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— Дело это не лекарское, — сказал Головнин. — То есть лекарское, а только не совсем. Вам придётся сойти на берег и пробыть там несколько дней. Может статься, что и ночевать. Штаб-лекарь предупреждён, он вас отпустит.

— Что от меня требуется?

И капитан ответил.

От авторов: 15 сентября (27 сентября по н. ст.) отмечался День священного коронования Александра I (1801 г.), один из главных высокоторжественных табельных дней в Российской империи.

Праздник проходил именно так, как мы описали в главе.

Церемониал на флоте:

Флаги и форма: Корабль расцвечивался флагами, экипаж переодевался в парадную форму. Служба: На палубе проводился торжественный молебен о здравии императора. Быт: Команда освобождалась от судовых работ (кроме вахты), матросам выдавалась праздничная «чарка» водки и улучшенный обед. Салют: В полдень производился 21 артиллерийский залп.

— Ящик в трюме, — сказал Головнин.

Я молчал. За эти месяцы я научился держать лицо в самых разных случаях. И всё-таки в эту секунду мне понадобилось усилие.

— Что вы про него знаете? — спросил капитан.

— Знаю, что он есть, ваше высокоблагородие. Окован медью, стоит в трюме на брусьях под парусиной.

— И что он в описи.

— И что в описи.

Головнин кивнул.

— Хорошо, что не врёте.

Он поднялся и прошёлся по каюте, пригибаясь под бимсом.

— Груз принят к перевозке по всей форме. Российско-Американская компания, назначение Ново-Архангельск, бумага чистая, подпись шкиперская. Я её видел. Опротестовать мне нечего.

— Вы её нарочно смотрели?

— Я всякую бумагу на своём корабле смотрю нарочно, Вершинин. Теперь слушайте, что тут за расклад, потому что без этого вы наделаете глупостей.

Я приготовился. Он встал у переборки.

— Я иду с поручением осмотреть дела Компании в колониях. Про это знаете вы и знают в Петербурге, и, я думаю, знают в самой Компании, потому что там ничего не скроешь. И вот на моём корабле стоит опечатанный ящик Компании, идущий в те самые колонии. Я его не открывал и открыть не могу, потому что права такого не имею и потому что бумага в порядке.

Он поглядел на меня.

— А ежели вскрыть по подозрению?

— По какому подозрению? — Головнин усмехнулся. — Что ящик окован? Что стоит под парусиной? Вершинин, я вскрою груз, там окажутся конторские книги, и через полгода в Петербурге станут говорить, что капитан Головнин на пути в колонии ломал чужие сундуки без всякого повода. И, что хуже, они узнают, что я ищу. А покуда они этого не знают, я в выигрыше.

Он вернулся к столу. Я впервые за весь разговор понял, куда он клонит.

— И у меня, — сказал капитан, — есть человек, которого Компания считает своим. Вы мне в августе сами доложили. Подписка, деньги, тетрадь. Я вам тогда велел вести её дальше и сдавать.

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— Вот и пришло время, — Головнин сел. — В Портсмуте на Компанию работает комиссионер. Лондонская контора ведёт через него закупки по портам и часть переписки, и он тут не первый год. Мне про него сказали ещё в Петербурге.

— И что от меня требуется?

— Пойти к нему и назваться. Вы человек Компании, вы идёте на «Камчатке», вам велено кланяться. Он про вас, вероятно, знает, а ежели не знает, то справится.

— А дальше?

— А дальше слушать, — ответил капитан. — Мне нужно одно. Что за груз идёт в Ново-Архангельск и от кого. Не более того.

Я считал. Ежели комиссионер меня раскусит, Компания получит подтверждение, что подлекарь Вершинин работает против них. А у Компании лежит моя подписка, которую Евграф Саввич не отдал, и у Компании связи в Петербурге, каких нет у меня и не будет никогда.

И вернуться домой через два года с ними за спиной означает, что никакого лекарского экзамена не будет.

Ежели я провалю дело иначе, глупостью или спешкой, я потеряю то, что зарабатывал эти месяцы. Капитан больше не даст мне ничего, и я снова стану подлекарем, которого держат из милости.

А ежели меня после этого снимут с корабля, останется совсем другое.

Останется Новицкий со своим сердцем, о котором не знает никто, кроме меня. Останется Ермаков с его спиной и с его чужими бумагами. Останется цепь, которая висит на двух матросских плечах, и останется слово, записанное у меня во второй тетради.

Ноль. Всё это останется без меня.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — сказал я.

— Условия, — сказал Головнин. — На берегу вы пробудете столько, сколько нужно. Ночевать разрешаю, штаб-лекарь предупреждён.

— Он знает, зачем?

— Он знает, что я вас беру для своей надобности. Более ничего.

— Что ещё?

— Ходить будете под своим делом. У вас письмо в Хаслар, вот и ходите в Хаслар. Лекарь с военного судна, который повадился в морской госпиталь, никого не удивит, и никто не спросит, отчего он ночует на берегу.

Прикрытие взяли из того, что уже есть, и оттого оно не могло провалиться. Я и вправду хотел в Хаслар. Я и вправду получил письмо от Маршалла. И всё это видели.

— Докладывать будете мне, и мне одному. Ни штаб-лекарю, ни офицерам, никому.

— Слушаюсь.

— И ещё, — капитан поглядел на меня. — Ежели вас там прижмут и вы поймёте, что дело плохо, вы уходите. Немедля и без геройства. Мне нужны сведения, а не мёртвый подлекарь.

Я решил, что говорить надо сейчас, а после будет поздно.

— Ваше высокоблагородие, дозвольте доложить об одном обстоятельстве.

— Докладывайте.

— Оно касается этого дела, и я про него молчал, потому что доказательств у меня нет.

— Слушаю.

— На шлюпе есть человек, который при этом грузе состоит.

— Шкиперский помощник Лобанов, — сказал капитан.

Я ответил кивком. Даже не удивлён, что капитан уже обо всём знает.

— Продолжайте, — сказал он. — Отчего вы решили, что он при грузе?

Говорить надо было точно и коротко, потому что клеветать я не собирался.

— Я его дважды заставал в трюме ночью. В первый раз он проверял ветошь, которой накрыт ящик. Не груз проверял, ваше высокоблагородие, а ветошь. Считал складки.

— Зачем?

— Затем, чтобы знать, приходил ли кто-нибудь. И он это знал, потому что я до того ветошь трогал сам и положил её иначе. Во второй раз он меня окликнул и показал бумагу, и бумага была в порядке. И объяснил свои обходы толково, так, что придраться не к чему.

— И что вас в этом смущает?

— Три вещи, — ответил я. — Он выждал трое суток, прежде чем окликнуть. Стало быть, глядел, что я стану делать.

— Дальше.

— Он подходил к моему служителю и велел ему за мной приглядывать. Служитель отказал, и его нынче перевели к шкиперской части. И ещё. Он знает про меня то, чего ему знать неоткуда. Он назвал мне имя того человека из Компании, которому я в августе отдал долг.

Капитан молчал долго.

— Обвинить его вы не можете, — сказал он наконец.

— Не могу, ваше высокоблагородие. Бумага у него чистая, должность его такая, а всё, что я привёл, доказательствами не является.

— Верно. И я его тронуть не могу. Он расписан шкипером, служит исправно, взысканий не имеет. Ежели я его отставлю от груза без причины, шкипер спросит, за что, и будет прав.

Капитан побарабанил пальцами по столу. Я ждал.

— Так что я вам его не уберу, — сказал Головнин. — Ни нынче, ни после.

Признаюсь, я на это и не рассчитывал, а всё-таки внутри у меня что-то опустилось.

— Понимаю.

— Не понимаете, — капитан поднялся. — Я вам объясню, отчего. На корабле сто тридцать человек, и я не могу вести их за руку. Ежели я стану решать за всякого, кто с кем не поладил, я перестану быть капитаном и сделаюсь нянькой. Люди должны сами. — Он подошёл к окну и обернулся. — Это ваше дело, Вершинин. Вы его начали, вы и ведите.

— Слушаюсь.

— Мешать я вам не стану, — Головнин помолчал. — И вот что запомните. Я нынче услышал от вас про Лобанова и не забуду. Ежели он оступится, я это увижу, потому что теперь буду смотреть. А покуда он не оступился, разбирайтесь сами.

И вот это, ежели разобраться, было лучшим, на что я мог рассчитывать.

Капитан не стал за меня решать. Зато он теперь знал, и узнал от меня, а не от кого-нибудь другого.

К «Святому Николаю» мы подошли в девятом часу. Всё было готово со вчерашнего.

Троакар с канюлей четверть часа кипели у нас в лазарете и лежали теперь в чистой холстине. Скородумов нёс сумку, Новицкий шёл молча, а я считал шаги.

Шкипера мы усадили на табурет посреди каюты, спиной к свету, и наклонили вперёд, положив ему руки на спинку стула.

— Ефим Фадеевич, слушайте меня.

— Слушаю.

— Больно будет два раза. Когда я кольну кожу и когда пройду глубже. Больше больно не будет.

— Терплю.

— Знаю, что терпите. А вот чего нельзя, так это дёргаться. Ежели дёрнетесь, я вас пораню, и тогда мы оба пожалеем.

— Не дёрнусь.

— И самое главное. Как я скажу «не дыши», вы не дышите. Не вдыхайте и не выдыхайте, покуда не скажу.

Скородумов встал за спиной и положил ему руки на плечи.

Место я нашёл ещё вчера и нынче проверил заново.

Постучал сверху вниз, нашёл черту, где ясный звук переходит в глухой, и отступил от неё вниз на два пальца. Потом сосчитал рёбра. Вдоль нижнего края всякого ребра идёт борозда, и в ней лежат жила, вена и нерв. Войти по нижнему краю значит распороть их и залить всё кровью, которую в грудной клетке не остановишь ничем. Это я знал накрепко.

А по верхнему краю нижележащего ребра ничего не идёт, там кость, и на неё можно опереться.

Я нащупал ребро, поставил палец на его верхний край и поехал по нему в сторону, покуда не встал там, где надо.

— Владимир Гаврилович, держите.

Фельдшер нажал.

Риск я себе назвал про себя, как называю всегда перед работой. У меня нет зажима. У меня нет клапана. Ежели в грудь пойдёт воздух, лёгкое сожмётся, и человек задохнётся быстрее, чем от воды. И второй попытки не будет, потому что второй прокол в ту же грудь я делать не стану.

Ошибиться нельзя, и значит, не ошибёмся.

— Ефим Фадеевич. Не дыши.

Кожу я проколол одним движением. Шкипер охнул и не шелохнулся.

Дальше пошло медленнее, потому что тут спешить нельзя. Я вёл троакар внутрь, чувствуя, как он идёт через мышцу, и ждал того, что должно было случиться.

И оно случилось. Сопротивление под рукой вдруг кончилось. Как будто давил на туго натянутую кожу барабана, и она поддалась. Прошли.

— Стой, — сказал я и вынул стилет. И тут же зажал канюлю большим пальцем. — Владимир Гаврилович, палец.

Фельдшер, не отпуская плеч, подставил указательный, и я убрал свой, а он поставил свой на отверстие. Мы отработали это двадцать раз накануне, и он не задумался ни на секунду.

— Дыши, Ефим Фадеевич. Медленно. — Дальше пошло то, ради чего всё и затевалось. — Пускай.

Скородумов отнял палец, и из канюли пошла жидкость.

Она пошла в подставленный таз, мутновато-жёлтая, соломенного цвета, и шла ровной струёй. Я поглядел на неё и остался доволен.

— Стой. — Палец на место. Я поглядел на шкипера. Лицо у него было напряжённое, а губы уже не синие. — Пускай.

Опять пошло. Так мы работали минут десять, и всякий раз я останавливал на несколько секунд, чтобы воздух не пошёл в обратную сторону, и всякий раз Скородумов затыкал не думая. Таз наполнялся.

— Господа, — сказал вдруг Ефим Фадеевич. — Я дышу.

— Дышите. Молчите и дышите.

— Я, ваше благородие, третью неделю так не дышал.

Когда в тазу набралось около штофа с половиною, я остановился.

— Всё.

Новицкий поднял голову.

— Как всё? Оно ещё идёт.

— Идёт, — согласился я. — И пусть идёт до завтра.

— Отчего?

Объяснять пришлось быстро, потому что канюля торчала в человеке.

— Оттого, ваше благородие, что лёгкое три недели поджато. Оно слежалось. Ежели выпустить всё разом, оно расправится рывком, и от этого бывает беда.

— Какая беда?

— Кашель, кровь и вода в самом лёгком. Человек начнёт задыхаться сильнее прежнего, и не от того, что мы не выпустили, а от того, что выпустили.

Тут я упростил. В моё время это называли отёком расправления, и знали про него хорошо. Оттого выпускали не больше полутора литров за раз. А почему оно так, в моё время так до конца и не поняли.

Здесь мне довольно было того, что я знаю правило.

— Стало быть, выпускаем половину, — сказал я. — А остальное завтра, и после ещё раз, ежели наберётся.

Новицкий подумал.

— Разумно, — сказал он.

Канюлю я вынул на выдохе, зажав шкиперу кожу пальцами, и тут же прижал сложенную корпию и залепил.

Всё. Ефим Фадеевич сидел на табурете и дышал. Глубоко, и было видно, как у него ходит правая половина груди, которая три недели почти не двигалась.

Я послушал его трубкой. Справа внизу, где вчера была тишина, появилось дыхание. Слабое, далёкое, но появилось.

— Ну вот, — сказал я.

Шкипер поднял на меня глаза, и в глазах у него стояли слёзы, и он их не стеснялся.

— Господин подлекарь.

— Ефим Фадеевич, вам говорить нельзя. Отдышитесь.

— Мне сорок девять лет, — сказал он. — У меня трое. Я в Архангельске третью неделю числюсь помирающим, потому что письмо я домой отправил, — он перевёл дух. — Так вы мне позвольте другое письмо отправить.

Мы вышли на палубу, и Новицкий заговорил не сразу.

— Вершинин.

— Слушаю, ваше благородие.

— Я нынче подавал вам инструмент.

— Подавали.

— Впервые за тридцать лет.

Я не нашёлся с ответом.

— Не оправдывайтесь, — сказал он. — Я не в упрёк. Я про другое. Я вчера думал, что вы это делали. Не читали, а делали. Оттого что человек, который читал, так не работает.

Он поглядел на воду.

Вот это был тот самый разговор, которого я боялся с июля.

— Ваше благородие…

— Погодите. Я вас не спрашиваю, — Новицкий поднял ладонь. — Я вам говорю, что я это заметил, и на том закончим. У всякого своё.

Он двинулся к трапу.

— Только я вам вот что скажу, Андрей Ильич. Тот, кто вас учил, был очень хороший лекарь.

Ермакова я увидел на пристани, когда мы сошли. Юнга был у сходней «Николая», один, и глядел на воду.

Новицкий со Скородумовым пошли к нашей шлюпке, а я сказал, что задержусь, и подошёл.

— Илья.

Он обернулся.

— Вашбродь.

— Идём.

Мы отошли к штабелю досок, где нас никто не слышал. Я заговорил с ним так, как не говорил ни разу.

— Слушай меня внимательно и не перебивай. В августе я тебя не выдал. Я видел твою спину, я знаю про твои бумаги, и я про это молчу третий месяц. Я тебе тогда сказал, что не обещаю молчать вечно, и это правда, и я от неё не отступлюсь.

— Помню.

— А теперь про то, чего ты, я думаю, не помнишь, — я поглядел на него. — Ты у меня в списке.

— В каком списке? — не понял Ермаков.

— В моём, — я говорил ровно. — Я за тебя отвечаю. Я тебя лечу, я тебя выхаживал с рукой, я тебе спину мажу и разминаю. Я вписал тебя в свою тетрадь. И ежели с тобой что-нибудь случится в этом плавании, отвечать буду я, потому что я тебя оставил.

Он молчал.

— Так вот, — я подался ближе. — Три дня назад я видел, как ты передал матросу с этого судна свёрток.

Юнга дёрнулся.

— Вашбродь…

— Не отпирайся, я видел своими глазами. И я после сел и посчитал. Вышло вот что. Подьячий за отпускную с печатью берёт рублей двадцать, а то и тридцать. Вдова Ермакова взяла у тебя сорок два, ты мне сам говорил. Дорога до Кронштадта, кормиться месяц, одеться. И теперь ты шлёшь ей ещё. Это, Илья, рублей сто с лишним за два года. У дворового мальчишки, которому барин на именины давал гривенник.

Он смотрел в землю.

— Я копил.

— Три года по гривеннику это двенадцать рублей. Ты мне в августе сказал всё. Гривенники, проезжие, барское серебро. Я поверил и до сих пор верю. А нынче я сел и сложил, и вышло, что всего этого мало.

Он поднял голову, и лицо у него было упрямое.

— Не могу, вашбродь.

— Илья.

— Не могу! — он сказал это громче, чем следовало, и оглянулся. — Я вам не вру. Я вам просто не говорю.

— Это одно и то же.

— Нет!

И вот тут я разозлился по-настоящему.

— Слушай сюда, — я взял его за плечо. — Мне месяца через четыре идти вокруг мыса Горн со ста тридцатью человеками. Я за них отвечаю. И я не могу везти с собой человека, про которого не знаю, что он такое.

— Я не…

— Погоди. Я тебя не в воровстве подозреваю, у меня хуже, — я поглядел ему в глаза. — Я не знаю, кто за тобой стоит. Ты сам говорил, что дал кому-то слово. Стало быть, есть человек, которому ты обязан, и я не знаю, что он с тебя спросит и когда.

Ермаков побледнел.

— Но…

— И вот что я тебе скажу, — договорил я. — Ежели однажды окажется, что я оставил на корабле человека, который работает не на нас, я себе этого не прощу. И тебе не прощу.

Он молчал долго.

— Вашбродь, — сказал он наконец. — Я вам расскажу.

— Когда?

— До выхода. Прежде чем мы снимемся.

— Отчего не сейчас?

— Оттого, что я ответа жду.

— Какого ответа?

— С этой почтой, — он кивнул на «Николая». — Я послал и жду. Он придёт до нашего выхода, тут ходят быстро.

— И что в этом ответе?

— В нём, вашбродь, будет сказано, могу я говорить или нет.

Я стоял и разбирал это. Он не отпирался. Он назвал срок и назвал причину, и причина была такая, что её нельзя выдумать на ходу. Он кому-то писал и ждёт разрешения говорить.

За ним и вправду кто-то стоит, и человек этот держит его словом. И мальчишка слова не нарушит, покуда не получит позволения.

— Хорошо, — сказал я. — До выхода.

— Правда?

— Верное слово. Только ты меня послушай.

— Слушаю.

— Ежели ответ придёт и в нём будет сказано молчать, ты всё равно ко мне придёшь. И скажешь мне это. И тогда мы будем решать вдвоём, что делать дальше.

Ермаков подумал.

— Приду, — сказал он.

— Слово даёшь?

— Даю.

Он протянул мне руку, и я её пожал.

Прошку я нашёл на палубе после обеда. Он таскал бухту линя, и таскал её к носу, и я перехватил его на полдороге.

— Прохор.

— Андрей Ильич! — он обрадовался и тут же сделал озабоченное лицо. — Мне некогда, велено.

— Знаю. Иди, я с тобой пройдусь.

Так мы и пошли, и со стороны это выглядело, будто подлекарь идёт по своим делам и говорит с попавшимся под руку служителем.

— Ну как?

— Дык нормально, — Прошка пыхтел под бухтой. — Таскаю. Пётр Севастьянович нынче с утра велел опись переписать, я сел, а через полчаса он поглядел и рукой махнул.

— И что?

— Сказал, что я как курица лапой пишу.

Я усмехнулся.

— Стало быть, к книге тебя не посадят.

— Не посадят, — с удовольствием подтвердил служитель. — Теперь таскаю.

— Прохор. Задача есть.

Он оживился.

— Слушаю.

— Только запомни: ничего не искать, никуда не лазить. Я тебе про это говорил.

— Помню.

— Вот тебе одно дело, и оно простое. Лобанов на берег ездит?

— Всякий день.

Я остановился.

— Всякий день?

— С самого прихода, — Прошка перехватил бухту. — Утром уходит, к обеду ворочается. А третьего дня и вечером ходил.

— Один ходит?

— Один. Ему шлюпка положена, он по шкиперской части закупает.

— И это никого не удивляет.

— Дык чего тут удивляться, — служитель пожал плечами. — Он и должен. Мы провизию берём, парусину, тросы. Он и ездит.

Правильно. Прикрытие идеальное и совершенно законное, ровно как у меня.

— Прохор, слушай задачу. Ничего не делай и никуда не ходи. Просто запомни, ежели услышишь, куда он ездит. Улицу, лавку, имя. Что угодно.

— А ежели не услышу?

— Тогда и ладно. Не выспрашивай ни у кого, понял? Только то, что само скажется.

Прошка кивнул.

— Понял. Он нынче при мне приказчику говорил про какую-то контору, а какую, я не разобрал.

Контора. Шкиперский помощник закупает провизию и тросы, и для этого ходит по лавкам и к поставщикам. А в контору по такому делу не ходят.

В контору ходят за бумагами и за деньгами.

— Прохор.

— А?

— Ежели он ещё раз при тебе помянет эту контору, ты запомни всё, что услышишь. Хоть одно слово. И потом мне скажешь, но не сразу и не при людях.

— Сделаю.

Он потащил бухту дальше, а я пошёл к трапу. И по дороге сложил.

Капитан сказал, что в Портсмуте у Компании есть комиссионер, через которого идёт часть закупок и часть переписки. Контора, стало быть.

А Лобанов ходит на берег всякий день с самого прихода и один раз говорил про контору. Ежели комиссионер в этом городе один, то мы с Лобановым ходим к одному человеку.

Только я иду к нему по приказу капитана, а он ходит уже пятый день.

На берег я сошёл в третьем часу.

С собой у меня было письмо Маршалла, дорожный мешок с бельём на два дня, трубка и деньги, которые выдал Новицкий, ничего не спросив.

Скородумову я оставил распоряжения на два дня вперёд, и оставил письменно, потому что на память тут полагаться нельзя.

Владимиру Гавриловичу завтра идти к Ефиму Фадеевичу. Место я ему показал и отметил чернилами, канюлю ставить в ту же метку, выпускать не более штофа и затыкать пальцем на всякой остановке. Штаб-лекарь про это знал и дозволил.

Дроздов встаёт и ходит по палубе, дуть в кружку шесть раз на дню, не отменять. Митрия смотреть через день, плечо разрабатывать понемногу.

Ежели у кого жар, немедля посылать за мной на берег, в Хаслар или в трактир, который я указал.

— Не подведу, Андрей Ильич, — сказал фельдшер.

Я поглядел на его руки. Они были спокойные.

Шлюпка ткнулась в ступени, и я вылез на пристань. Портсмут в третьем часу пополудни гудел. Телеги и крик, чайки, запах угля и рыбы.

Я закинул мешок на плечо и пошёл к улице, и на седьмом или восьмом шаге меня окликнули.

— Русски!

Я обернулся.

У стены пакгауза, шагах в десяти, стоял Джон Хэйворд. Я узнал его не сразу, и не оттого, что он переменился платьем. Он переменился весь.

Того Хэйворда, которого я видел четыре дня назад, я запомнил обрюзгшим, потным и с мутными глазами. Этот стоял прямо.

Лицо у него было ещё нехорошее, серое и с мешками под глазами. Зато глаза глядели ясно, а руки, которые он держал по швам, не дрожали, и это я разглядел за два шага. Он шагнул ко мне и что-то сказал.

Я развёл руками, показывая, что не понимаю.

Тогда он поднял ладонь и стал загибать пальцы. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Седьмой день.

— Хорошо, — сказал я и показал большой палец, потому что этот жест, я надеялся, тут поймут.

Он понял и усмехнулся. А потом сделался серьёзным и заговорил быстро, и я не разобрал ни слова, кроме одного.

Оно было похоже на «русский».

— Не понимаю, — сказал я. — Не понимаю. Медленнее.

Хэйворд огляделся, увидел кого-то и махнул рукой. К нам подошёл мальчишка лет пятнадцати, портовый, из тех, что бегают с поручениями. Боцман сказал ему что-то, и мальчишка кивнул.

И заговорил по-русски. Плохо, коряво, с чудовищным выговором, но по-русски.

Позже я узнал, что он два года прослужил у купца, что ходил в Кронштадт за пенькой, и нахватался в порту.

— Он говорить, — сказал мальчишка, старательно выговаривая. — Вчера. Человек спрашивать.

— Какой человек?

Мальчишка перевёл вопрос, Хэйворд ответил.

— Он не знать. Человек приходить в дом, где мы сидеть. Спрашивать хозяин.

— Что спрашивать?

Опять перевод.

— Спрашивать про русский лекарь. Который с корабля. Который смотреть люди и говорить, что у них болеть.

Я слушал.

— И что хозяин?

— Тот сказать, что был такой. Русский. Молодой. С другой русский, офицер.

— А этот человек?

Мальчишка перевёл, Хэйворд помотал головой и сказал длинно.

— Он говорить, тот человек не англичанин.

Вот тут у меня внутри стало холодно.

— А кто?

Мальчишка выслушал и наморщил лоб, подбирая слово.

— Он говорить по-английски хорошо. Но не как англичанин.

— Русский?

— Не знать, — мальчишка развёл руками, повторяя жест боцмана. — Хэйворд говорить, он видеть много моряк, весь мир. Тот человек говорить как человек, который жить много стран.

Я остался стоять с мешком на плече.

Кто-то ищет русского лекаря с русского корабля. Ходит по заведениям, где этот лекарь был, расспрашивает хозяев и делает это спустя три дня после того вечера. И говорит по-английски хорошо, но не как англичанин.

— Спроси у него, — сказал я мальчишке. — Как тот человек выглядел.

Мальчишка перевёл.

Хэйворд ответил и показал рукой у себя над головой, а после провёл ладонью по щеке.

— Он говорить, он не видеть сам. Хозяин рассказывать. Высокий. В хороший платье. И…

Мальчишка запнулся, подбирая.

— И что?

— И он давать хозяин деньги.

— Спроси у него ещё, — сказал я. — Где этот человек сидел.

Мальчишка перевёл. Хэйворд, не оборачиваясь, ткнул большим пальцем себе за плечо и сказал одно слово.

— Там. У стена. Весь вечер.

— Один?

— Один. Пить мало.

Я стоял с мешком на плече и складывал. В десяти шагах, у стены, всю дорогу. В тот вечер зал был полон, и мы сидели посреди него, и говорили в голос, и Феопемпт бегал через весь зал проверять.

Выходит, этот человек весь вечер сидел у стены и глядел мне в затылок.

— Спроси, когда он расспрашивал прислугу.

— После, — перевёл мальчишка. — Мы уходить, он остаться. Спрашивать хозяин, спрашивать девушка.

— Про что спрашивал?

— Про русский лекарь. Который смотреть человек и говорить, что у него болеть.

Напоследок я спросил у мальчишки, где тут можно стать на ночь недорого. Хэйворд выслушал, подумал и назвал дом в двух улицах от гавани, без вывески, и прибавил что-то, отчего мальчишка фыркнул.

— Он говорить, там клоп нет. Мало.

Я отпустил их и пошёл вдоль пакгаузов, и по дороге перебирал.

Первое, что приходит в голову, это Компания. И это было первое же, что я отбросил. Компании расспрашивать про меня по кабакам незачем. У Компании на «Камчатке» есть Лобанов, который третий месяц знает про меня больше, чем следует, и который может рассказать про подлекаря Вершинина всё, не выходя из трюма.

Платить хозяину таверны за то, что у тебя и так есть, глупо.

Второе. Англичане из той компании, с которой мы едва не подрались. Тоже отпадает. Хэйворд сидел за тем самым столом и был среди них старшим, а нынче он же мне и рассказывает.

Остаётся третье, и от него мне сделалось неуютно. Кто-то в тот вечер видел, как я читаю зал.

Я ведь сидел и говорил вслух про незнакомых людей. Кузнец, писарь, списанный моряк, у которого ломит поясницу. Феопемпт бегал проверять и всякий раз возвращался с криком, что сошлось. За нашим столом хохотали, и хохотал весь зал.

И, судя по всему, кто-то в этом зале не смеялся. Я шёл и злился на себя, потому что винить тут было некого.

Три месяца я твержу себе, что человек, у которого есть тайна, не должен показывать фокусы при посторонних. И сам же уселся и полтора часа развлекал стол при полусотне свидетелей.

Ну и что теперь, доктор?

Ищет он меня третий день, платит за сведения и не подходит. Стало быть, поговорить ему мало. Он сперва хочет понять, кто я такой.

В Хаслар я пошёл наутро, с первой водой. Лодочник перевёз меня в Госпорт за три пенса. Госпиталь я увидел ещё с середины пролива.

Здание стояло на низком берегу, и я сперва принял его за казарму на полк. Три корпуса, поставленные покоем, а четвёртая сторона стояла пустая, и двор оттуда открывался на воду. Перед фасадом шёл луг. За корпусами виднелись крыши поменьше, и там, судя по всему, было хозяйство.

Я стоял на берегу и смотрел на это во все глаза. В прошлой жизни работал в больнице на четыреста коек и считал её большой. У меня было отделение на шестьдесят коек, и я знал в лицо всех и помнил, кто где лежит.

А передо мной стояло заведение на две тысячи мест, построенное лет шестьдесят с лишним назад, в те годы, когда в России госпиталей было наперечёт. И построено для тех самых людей, которых у нас на «Камчатке» сто тридцать, и которые в моём отечестве лечатся тем, что дал им судовой лекарь.

Письмо Маршалла сработало через четверть часа.

Меня провели по длинному коридору с окнами в одну сторону. Он был такой длины, что в конце человек казался мне ростом с палец.

Врача звали Симмонс. Ему было лет сорок, и он оказался из тех, кого я узнаю в любом веке. Сухой, быстрый, с той особенной небрежностью в платье, какая бывает у людей, работающих по двенадцать часов.

Он прочёл письмо, поглядел на меня и заговорил по-латыни. Говорил он на ходовой, госпитальной латыни, и мы объяснились с первых слов.

— Русский шлюп? Который стоит на рейде?

— Он самый.

— Сколько душ?

— Сто тридцать.

— Медиков?

— Трое.

Тут он всё-таки поднял голову. Поглядел на меня поверх письма, поглядел долго, и сказал что-то по-английски, чего я не разобрал, а по лицу понял, что это было вроде «господи, помилуй».

— Трое на сто тридцать, — повторил он уже на латыни, будто пробуя на вкус. — А у меня на две тысячи одиннадцать, — он бросил письмо на стол и поднялся, отряхивая рукав, на котором засохло что-то бурое. — Идёмте. Покажу, покуда меня не хватились.

Показывал он два часа, и эти два часа стоили дороже всего, что я видел в этом веке.

Первое, что меня удивило, было устройство. У нас в лазарете две койки, и на них кладут кого попало. Ежели у меня лежит человек с переломом и человек с горячкой, они лежат рядом, потому что других коек нет.

А тут больных разделяли. Отдельные палаты для лихорадок. Отдельные для ран и переломов. Отдельные для цинготных, и это была самая большая часть. Отдельно то, что здесь звали дурной болезнью, и туда меня не повели.

Я спросил, зачем так. Симмонс ответил, что иначе горячечный заразит раненого, а раненый принесёт своё горячечному, и оба помрут. Что это давно замечено и записано в уставе.

Никакого понятия о заразе в нынешнем смысле у него не было. Он говорил про дурной воздух и про испарения. А делал при этом ровно то, что стали делать через сто лет, когда наконец поняли, отчего это работает.

Второе меня добило совсем. При поступлении больного моют. Не обтирают, а моют, целиком, с мылом. Одежду его забирают, отправляют в прожарку и выдают казённое бельё, чистое.

— И это всегда?

— Всегда. С первого дня, как этот дом открыли, — Симмонс сказал это с той особенной сухостью, с какой говорят про выигранную драку. — Первые лет двадцать тут спорили до хрипоты. Кричали, что человек в горячке от мытья помрёт. — Он повёл рукой вдоль коридора. — Мыть стали. Помирать перестали. Иначе он принесёт с собой то, что у него в платье.

Я стоял и думал, что вот эту одну строчку из их устава мне надо увезти на «Камчатку» и внедрить любой ценой.

Потому что человек, которого поднимают с нижней палубы после трёх недель в море, приходит в лазарет в той рубахе, в которой он спал, работал и потел, и в этой рубахе я его и кладу.

Дальше пошло третье. Окна открывали. В палатах шёл сквозняк, и Симмонс объяснил, что воздух меняют по нескольку раз в день во всякую погоду, потому что стоячий воздух в палате есть первейшая причина смертей.

И четвёртое, от которого я едва не рассмеялся от удовольствия. У них была своя ферма и своя пивоварня.

Молоко, овощи и мясо шли прямо в госпиталь, а не покупались у поставщиков. И пиво варили сами, потому что покупное разбавляли.

— Отчего сами? — спросил я.

— Оттого что за своё я отвечаю, а за чужое нет, — сказал Симмонс.

К обходу мы дошли к полудню.

Он завёл меня в палату цинготных, и я в первый раз увидел эту болезнь в её настоящем виде, а не в тех начатках, которые ловил на смотре в Кронштадте.

Зрелище было тяжёлое. Люди лежали с распухшими дёснами, из которых сочилась кровь, и у иных зубы держались так, что их можно было вынуть пальцами. По ногам шли пятна, тёмные, будто человека били, и пятна эти были кровоизлиянием под кожей. У одного, лежавшего у окна, старый шрам на бедре разошёлся заново.

Я остановился над ним.

— Симмонс. Это что?

— Старая рана. Зажила года четыре назад.

— И разошлась?

— Как не бывало шва, — врач кивнул. — При цинге такое бывает. Зажившее расходится.

Вот это я знал и раньше, а видел впервые. При цинге тело перестаёт делать то, что держит его вместе. Рубец, который держался годы, внезапно распускается.

Дальше он подвёл меня к третьей койке от окна.

— А вот тут не пойму.

Матрос лет тридцати, не цинготный, из тех, кого положили с грудью. Дышал часто, лицо серое. Симмонс объяснил, что третью неделю кашель, жар то есть, то нет, и что слушал он ухом и стучал, а разобрать не может, потому что справа глухо, а слева тоже нехорошо.

Я вынул трубку. Достал её из сумки не думая, потому что за две недели привык доставать её ко всякому больному с грудью.

И только вынув, сообразил, что делаю. Симмонс уставился на трубку с изумлением, но спрашивать не спешил.

Слушал я минут пять и слушал внимательно, потому что при чужом враче халтурить нельзя. Справа снизу дыхание не проводилось вовсе, и стук давал глухоту. Слева на середине шли влажные хрипы, крупные, звучные, и на вдохе слышался тот особенный треск, какой бывает, когда мокрота стоит в бронхах. Вверху слева чисто.

Я разогнулся.

— Справа у него вода, — сказал я по-латыни. — Ниже вот этой черты, — я показал где. — Не воспаление, а вода, оттого дыхания там нет вовсе и стук глухой.

— А слева?

— А слева воспаление, и оно ещё живое. Хрипы влажные и звучные, и много. Стало быть, у него две беды разом. Слева лечить, а справа, ежели наберётся больше, выпускать.

Симмонс взял у меня трубку. Повертел, поглядел на свет в отверстие, приложил зачем-то к своему уху, будто ждал, что она заговорит сама.

— Деревяшка, — сказал он.

— Деревяшка, — согласился я.

Он хмыкнул, наклонился к больному и приставил раструб. И замер.

Стоял Симмонс так с полминуты, и я глядел на его спину и знал в точности, что с ним сейчас делается, потому что сам это пережил две недели назад. Потом он передвинул трубку ниже. Ещё ниже. Перешёл на другую сторону койки, и я услышал, как он на ходу задел табурет и не заметил этого.

Потом он выпрямился. И заговорил быстро. Половины я не разобрал, а понял, что он спрашивает.

— Медленнее, ради бога.

Симмонс перешёл на латынь.

— Двадцать лет, — сказал он. — Двадцать лет я кладу на них ухо. Вы это сами сделали?

Вот тут я мог соврать. Сказать, что сам, и сказать это одним словом, и никто на всём свете не проверил бы. Лаэннек про меня не узнает, книга его выйдет через два года, а к тому времени эта трубка успела бы разойтись отсюда с моим именем.

И соблазн был. Не оттого, что мне нужна была слава. А оттого, что человеку, который три месяца доказывает своё право лечить, до смерти хочется хоть раз получить что-нибудь даром.

Только вот беда. Я знаю, как это делается на деле, и знаю имя того, кто это сделал. И присвоить чужое я не могу, и не по благородству. Просто после этого я перестану быть тем, кем себя считаю.

— Нет, — сказал я. — Это не моё.

— Чьё? — спросил Симмонс.

— Французского врача.

— Француза, — сказал он.

Тут я сообразил, во что влез. Война закончилась два года назад. Этот человек всю жизнь, с юности, резал и штопал людей, привезённых сюда с кораблей, которые дрались с французами. У него в палатах и нынче лежат старики без ног, и ноги эти оторвало французским ядром. А я стою и подношу ему французскую выдумку.

Хотя, если по совести, никакой войны тут нет и не было. Как только замирились, английские врачи повалили в Париж толпами, потому что в Париже нынче лучшая школа в свете, там режут, вскрывают и учат так, как нигде. И половина здешних молодых прошла через парижские клиники и вернулась с французскими книгами в сундуке.

Ремесло замирилось раньше держав. Только вслух это признать пока трудно.

— Француза, — подтвердил я. — Его зовут Рене Лаэннек.

Симмонс нахмурился, повторяя фамилию.

— Он работает в Париже, в госпитале Неккер, — сказал я. — Придумал это в прошлом году. Работает с этим уже год.

— Как придумал?

Тут я рассказал ту историю, которую знал, и рассказал коротко. Что ему пришлось осматривать полную молодую женщину и что прикладывать ухо к её груди было неловко. Что он свернул тетрадь в трубку, приложил и услышал яснее, чем слышал когда-либо ухом.

Симмонс слушал и не перебивал.

— И это не главное, — сказал я. — Главное то, что он год работал.

— Как работал?

— Слушал больных, записывал, что слышит, а после, когда больной умирал, глядел, что у него внутри. И сличал, — я поглядел на англичанина. — Он собирает, какой звук чему отвечает. Вот это и есть его труд, а трубку выточит всякий токарь.

Он сел на край чужой койки, чего врачу делать не полагается.

— И что он уже знает?

— Того я вам сказать не могу, потому что не читал его книги. Он её ещё не напечатал.

— А вы откуда знаете, что он делает?

Вопрос был опасный, и я ответил ровно.

— От людей, которые ездили в Париж после войны. Их ведь много ездило.

Симмонс кивнул, приняв это.

— А трубку эту я купил здесь, — прибавил я. — На рынке у гавани, с распродажи после какого-то вашего врача. Он ездил в Париж и привёз её, а после, я думаю, приложил разок и убрал в шкаф, потому что ничего не услышал.

— Отчего не услышал?

— Оттого, что этому надо учиться. Она даёт звук, а разбирать звук надо год. Симмонс, напишите ему.

— Кому?

— Лаэннеку. В Париж, в госпиталь Неккер. У вас тут две тысячи коек и такие больные, каких у него в Париже нет и не будет. У вас цинга, у вас лихорадки со всего света, у вас люди с кораблей. Он год работает один и всё сличает сам. А ежели вы станете слушать своих и писать ему, что слышите, дело пойдёт вдвое скорее.

— Он ответит русскому и англичанину?

— Он ответит всякому, кто напишет по делу, — сказал я. — Такие люди отвечают всегда.

Симмонс поглядел на трубку в своих руках.

— Оставьте мне мерку, — сказал он вдруг. — Длину, толщину, отверстие. Я закажу.

Я сидел у него и записывал мерки на клочке бумаги, и испытывал чувство, которого не испытывал в этом веке ни разу. Три месяца я вожусь с известью, с кружками и с угольной засыпкой, и всякий раз мне надо это протолкнуть, объяснить и уговорить. И всякий раз я жду, что меня спросят, откуда я это взял.

А нынче я не протаскивал ничего своего. Я назвал имя человека, который сделал это сам и сделал год назад. И сказал англичанину, где его найти.

Через два года Лаэннек напечатает книгу, и она разойдётся по свету и будет менять медицину сорок лет. Так оно и вышло бы и без меня.

А нынче, может статься, в Хасларе начнут слушать на год раньше. И это, пожалуй, единственный способ повлиять прямо сейчас на судьбы множеств людей. Назвать автора и позволить его изобретению стать известным хотя бы на год быстрее.

Вроде мелочь, но, я уверен, это спасёт сотни, если не тысячи больных.

И это не может не радовать человека, который обе свои жизни посвятил медицине!

Уходил я в четвёртом часу и уносил с собой три вещи.

Первое. Мыть при поступлении. Не обтирать, а мыть, с мылом, и менять бельё. Это я введу на «Камчатке» немедленно, и Новицкий согласится, потому что это ничего не стоит.

Второе. Разделять. У меня две койки, но у меня есть парусина и есть переборки. Ежели у меня ляжет горячечный, я его отделю от прочих, хотя бы завесой.

Третье. Учёт. У них на всякого больного заведён лист, и в листе пишут всякий день. У нас пишут в общую ведомость, и оттого не видно, как идёт болезнь.

Симмонс проводил меня до крыльца и на прощание сказал по-латыни фразу, которую я разобрал не сразу.

— Приходите ещё, покуда стоите.

Дом, который назвал Хэйворд, и вправду не назывался никак и стоял в двух улицах от гавани. Комнату там держали за мной второй день.

Была она узкая, с окном во двор, с кроватью, столом и умывальником, и стоила она шиллинг за ночь. Деньги мне выдал Новицкий, когда я сходил на берег, отсчитал и ничего не спросил.

Я запер дверь, выложил на стол свои вещи и сел думать.

Надо было подготовиться всерьёз, потому что завтра мне идти к комиссионеру, а второго раза не будет.

Первое, что я себе назначил, была легенда. Тут мне повезло, потому что выдумывать её не пришлось вовсе.

Я и вправду человек Компании. Подписка существует и лежит у Евграфа Саввича в конторке трактира «Якорь». Долг в сто двадцать рублей был и был отдан, и на то есть расписка при свидетеле. Тетрадь я вёл и сдал, и сдал ровно одну. Всякое слово тут проверяемо, и в этом вся сила.

Значит, правило такое. Говорить правду везде, где можно, и молчать там, где нельзя.

Лгать нельзя ни в чём. Комиссионер сидит тут не первый год, у него переписка с Петербургом и с Лондоном, и всякую мою выдумку он проверит письмом за три недели.

Второе. Чего я добиваюсь. Мне нужна одна вещь. Что за груз идёт в Ново-Архангельск и от кого. Спрашивать про это прямо нельзя ни в коем случае.

Человек, который приходит кланяться от Компании и с порога начинает выспрашивать про грузы, есть либо дурак, либо соглядатай, и меня немедля сочтут вторым. Значит, надо подвести обходом. Пожаловаться на тесноту в трюме. Спросить, дойдут ли посылки в срок. Посетовать, что в колониях нашим людям всего не хватает.

И ждать, что он скажет сам.

Третье. Чего я не делаю. Не поминаю капитана. Ни разу и никак. Ни худого, ни доброго. Не поминаю ящик первым. Ежели скажу про него, он поймёт, что я приходил именно за этим. Не отвечаю на вопросы про то, что делается на шлюпе. Ежели спросят, а это будет непременно, отговариваюсь тем, что я лекарь и в корабельные дела не вникаю. И не поминаю Лобанова.

Вот про это я подумал особо.

То, что Лобанов и есть второй человек Компании на «Камчатке», для меня давно не тайна. Евграф Саввич говорил про него ещё в июле, а нынче я знаю и имя, и должность, и то, что он ходит на берег всякий день с самого прихода.

Комиссионер знает Лобанова, а от него, вероятно, знает и про меня.

Значит, надо держаться так, будто я про Лобанова ничего дурного не думаю. Мы с ним оба люди Компании, служим на одном корабле, и ничего между нами нет.

Я лёг в первом часу и уснул не сразу.

Контора стояла на улице, идущей от гавани вверх.

Дом в три этажа, тёмного кирпича, с медной табличкой у двери. Я такие видел десятками. На табличке стояло имя и слово, означавшее, я думаю, комиссионера или агента, и я его разобрал не полностью.

Никакой вывески про Компанию не было, и это правильно.

Устроено это, как я понимал, так. Компания в Лондоне держит своего человека, а тот в портах держит комиссионеров, и всякий такой работает разом на нескольких хозяев. Он покупает и продаёт, оформляет бумаги, ведёт переписку и получает свой процент.

Про то, что он служит русским, знает он сам и его хозяева, а на табличке этого не пишут.

Я поднялся на две ступени и постучал. Открыл приказчик, молодой, в нарукавниках. Я назвался, и назвался по-нашему, потому что английского у меня не хватило бы на объяснение.

Приказчик кивнул. Повернулся и повёл меня наверх, не переспрашивая и не докладывая.

Лестница шла узкая и деревянная, и скрипела подо мной на каждой второй ступени. На втором этаже была одна дверь.

Комиссионер заговорил по-русски прежде, чем я успел поклониться, и русский у него был почти чистый, с той едва слышной твёрдостью, какая бывает у людей, выучивших язык взрослыми.

— Господин Вершинин. Прошу.

Он вышел из-за стола и подал руку.

— Гардинг. Александр, ежели по-вашему — Александр Иванович. Меня тут все русские так зовут, и я привык.

Лет ему было под пятьдесят, и был он крупный, гладко выбритый, в тёмном сюртуке хорошего сукна. Лицо приветливое и непроницаемое.

Кабинет был весь заставлен. Конторские книги на полках, пачки писем, перевязанные тесьмой, счётные доски. У стены я разглядел конторку для стоячей работы. На столе лежали образчики парусины и кусок каната, а рядом с ними медный образец обшивочного гвоздя.

Всё это было хозяйство человека, который двадцать лет покупает и продаёт.

— Садитесь. Чаю?

Дальше мы просидели час, и прошёл он почти приятно. Гардинг оказался прекрасным собеседником. Расспрашивал он про переход толково. Про Зунд и про пошлину, про то, как нас встретил Копенгаген. Он знал про шторм девятого числа, потому что тут его знали все.

Сам рассказывал про здешние дела и жаловался, как жалуются все торговые люди во всяком веке.

Что фрахты упали, что после войны в порту стоит вдвое больше судов, чем есть грузов, что страховщики подняли ставки на дальние рейсы. Что английские таможенные писаря обнаглели совершенно.

Я слушал и поддакивал, и мне это ничего не стоило, потому что жаловался он искренне.

Про Компанию он заговорил сам. Сказал, что дела с русскими идут медленно, что переписка с Петербургом ходит по три месяца, а с Лондоном по неделе, и что оттого он вечно узнаёт всё последним.

— Вы, господин Вершинин, у Евграфа Саввича давно?

Первая проверка.

— С июля, — сказал я.

Чистая правда.

— И как он?

— Здоровье у него неважное, — сказал я. — Одышка, ноги отекают. Я ему говорил беречься.

Гардинг покивал.

— Он мне писал, что вы лекарь.

Писал, стало быть.

Час прошёл, и я стал подводить к основной теме.

Сказал, что мы идём на два года и что у нас всё забито провизией под самые бимсы. Что в лазарете у меня хозяйство стоит на палубе, потому что внизу места нет. Что шкипер всякий день ругается, а грузу всё прибавляется.

Гардинг сочувственно кивал.

— И вот что меня беспокоит, — сказал я. — Мы придём в колонии через год, и наши там будут ждать всякого. А довезём ли, я не знаю.

— Отчего же?

— Оттого, что дорога дальняя, — я развёл руками. — Горн, тропики, сырость. Ежели что-нибудь идёт в Ново-Архангельск с нами, я бы поглядел, как оно уложено. По лекарской части я в трюм хожу часто, и мне нетрудно.

И вот тут Гардинг ответил.

— Так с вами ничего и не идёт.

Он сказал это буднично, между глотками чая, и даже не отставил чашки, и всё так же водил пальцем по столбцу цифр в раскрытой книге.

Я держал лицо.

— То есть как?

— А так, — Гардинг перевернул страницу. — Через Портсмут Компания в колонии ничего не отправляла. Ни нынче, ни в прошлом году.

— Совсем?

— Начисто, — он поставил чашку. — Помилуйте, господин Вершинин, зачем? Всё, что идёт в Русскую Америку, идёт из Петербурга кругом или из Охотска через море. Возить через Англию вдвое дороже и втрое дольше. — Он усмехнулся. — Мы тут покупаем. Инструмент, сукно, ножи для мены. И покупаем не для колоний, а для Петербурга, а уж оттуда они сами.

— Стало быть, с нами ничего?

— Помилуйте, — Гардинг даже развеселился. — Ежели бы Компания отправляла что-нибудь на военном шлюпе, у меня о том лежала бы бумага. Мне из Петербурга шлют роспись на всякую отправку, где бы она ни грузилась, потому что я по ней после свожу счёт. На «Камчатку» росписи нет.

— Совсем?

— Ни щепки. А ежели что-то там у вас стоит и на нём стоит наша печать, — он пожал плечами, — то печать не наша.

Я допил чай и стал прощаться. Внутри у меня было хорошо. Я пришёл сюда за одной вещью и получил её. Взял чисто, не надавив ни разу, из уст человека, который не имел ни малейшей причины врать и который даже не заметил, что сказал что-то важное.

Груз в нашем трюме не компанейский.

А бумага, которую Лобанов показывал мне ночью, с нумером, с печатью и с подписью шкипера, значит вовсе не то, что на ней написано. Стало быть, у меня в руках наконец факт, а не догадка. И с ним я нынче же вернусь к капитану.

— Благодарю вас, Александр Иванович.

— Полноте, — Гардинг поднялся проводить. — Заходите, покуда стоите. У меня тут по-русски говорить не с кем.

Мы дошли до двери. Он взялся за ручку и вдруг остановился.

— Да, — сказал он. — Совсем забыл. А ответ вы привезли?

— Какой ответ? — обернулся я.

Я сказал это прежде, чем успел подумать. И понял, что сказал не то, ровно в ту секунду, когда слова уже вышли.

Гардинг не двинулся. Лицо у него осталось таким же приветливым, и рука на ручке двери не шевельнулась. Только что-то в нём переменилось так, что я это увидел, а назвать не смог.

— Ответ, — повторил он мягко. — Который я жду восьмой день. Который должен был прийти с вашим судном. И за которым я послал ещё в понедельник.

Повисла тишина. Гардинг снял руку с двери.

— Господин Вершинин, — сказал он всё так же вежливо. — Я, признаться, был вам рад. Мне тут и вправду не с кем говорить по-русски. И может статься, что вы отсюда не уплывёте.

Я стоял и очень быстро считал. Второй этаж. Одна лестница, узкая, деревянная, и она скрипит. Окно во двор, а двор с воротами.

В городе меня не знает никто, кроме Хэйворда, а Хэйворд не знает, где я нынче. На «Камчатке» знают, что я на берегу и что вернусь через день или два, и не хватятся до завтрашнего вечера. Капитан велел ночевать на берегу, сколько понадобится. То есть я в чужой конторе, в чужом городе, и никто на свете не знает, что я тут.

— Александр Иванович, — сказал я. — Я вас не понимаю.

— Ещё как понимаете, — сказал Гардинг.

В этот момент я уже понял, что рискую не выбраться отсюда. И тут же случилось то, чего не ожидали мы оба.

Внизу грохнуло.

Что-то тяжёлое пошло по полу, коротко и зло вскрикнул приказчик, и в этот крик влез чужой голос, низкий, и сказал по-английски три слова.

Гардинг повернул голову к двери. И я увидел на его лице ровно то, что было на моём.

Мы оба не знали, что там происходит.

Но оба понимали, что внизу идёт драка.

Я не побежал к лестнице. Внизу шла драка, и я это слышал по звуку. Тяжёлый удар, что-то опрокинулось, кто-то вскрикнул коротко и оборвал.

И мне на этой драке было делать решительно нечего.

Я не боец и никогда им не был. В прошлой жизни я дрался последний раз лет в двенадцать, а в этой у меня тело двадцати четырёх лет, которое умеет держать ланцет и не умеет ничего больше. Лестница там узкая и деревянная, на ней двоим не разойтись, и человек, сунувшийся туда третьим, годится только на то, чтобы получить по голове и лечь под ноги.

Так что я остался стоять. И стал глядеть на Гардинга.

А вот это оказалось куда полезнее. Комиссионер стоял у двери, положив руку на ручку, и лицо у него я увидел совсем не то, что минуту назад.

Минуту назад он был совершенно спокоен. Он вежливо сообщил мне, что я отсюда не уплыву, и сообщил так, как говорят о погоде, потому что у него всё было рассчитано и всё шло по его расчёту. А нынче у него дёрнулась щека.

Он повернул голову к двери, потом на меня, потом опять к двери. В этом движении я не увидел ни угрозы, ни насмешки. Одно обыкновенное недоумение. Он не понимал, что происходит.

Значит, это не его люди и внизу дерётся не тот, кого он позвал, чтобы меня придержать, а кто-то посторонний. И покуда он не понимает, у меня есть время.

— Джеймс! — крикнул Гардинг в дверь.

Внизу не ответили.

— Джеймс!

Опять ничего.

Комиссионер выругался по-английски и шагнул к лестнице, и вот тут снизу послышались шаги. Поднимались неторопливо, не спеша и не таясь, и лестница под этим человеком скрипела через ступеньку. Я считал ступени. Гардинг попятился в комнату.

В дверях встал неизвестный. Его я ни разу не видел, но сразу понял, что это именно тот, о ком мне рассказывал Хэйворд.

Высокий, в хорошем тёмном платье, которое сидело на нём как влитое и было теперь порвано у плеча по шву. Лет сорока пяти. Лицо длинное и чисто выбритое, с крупным носом и с той жёсткой складкой у рта, какая бывает у людей, привыкших приказывать.

Костяшки правой руки у него были разбиты и кровоточили.

Он оглядел комнату, нашёл меня глазами и остановился.

— Господин Вершинин?

Сказал он это чисто, по-русски.

— Он самый.

— Хорошо. — Незнакомец шагнул в комнату. — Я вас третий день ищу.

Гардинг заговорил по-английски, быстро и зло. Незнакомец выслушал, не перебивая, и ответил ему — тоже по-английски и длинно.

Я понял то, о чём говорил Хэйворд, когда рассказывал про этого человека. Мужчина говорил бегло и хорошо, а всё-таки не как англичанин. Что-то в этом было такое, чего я не назову. Не выговор, а построение фразы. Так говорит человек, который выучил язык не дома, а прожив много лет в чужой стране.

Гардинг слушал и багровел. Потом обернулся ко мне.

— Господин Вершинин, — сказал он по-русски. — Вы этого человека знаете?

— Нет.

— Он утверждает, что пришёл к вам.

— Я вижу.

Комиссионер помолчал.

— Внизу мои люди, — сказал он.

— Живы?

Незнакомец ответил вместо него, и ответил спокойно.

— Живы. Приказчик сидит на полу и держится за нос, а второй лежит — через четверть часа встанет. Оружия я не доставал, и никого не убивал, и ничего у вас не взял. Я пришёл в контору, открытую для посетителей. Мне сказали, что вы заняты. Я сказал, что подожду. Меня взяли за плечо и повели к двери. Не люблю, когда меня берут за плечо.

— Вы человеку разбили лицо оттого, что вас взяли за плечо⁈

— Да, — сказал он.

И не прибавил ничего. Не стал ни оправдываться, ни объяснять. Просто согласился и на этом закончил — и я понял, что это у него не в первый раз.

Я сел в то самое кресло, из которого встал пять минут назад. Движение это было самое трудное за весь день. Сел я хорошо: ровно, не спеша, положив руки на подлокотники. И заговорил только тогда, когда убедился, что голос выйдет ровным.

Хотелось мне другого. Выйти вон, за спину этому человеку, спуститься по лестнице и оказаться на улице, где светло и людно, где меня никто не держит. Только вышла бы из этого ошибка — и ошибка крупная.

Ежели я выйду отсюда так, то выйду человеком, которого спасли. Гардинг завтра же напишет в Лондон и в Петербург, что подлекарь Вершинин оказался не тем, за кого себя выдавал, и что он сбежал из конторы, когда его прижали.

А после это письмо ляжет на стол тому, кто в Компании ведает такими делами, и я про это узнаю последним. И через год, где-нибудь в Ново-Архангельске, мне это припомнят.

Уходить надо было иначе.

— Александр Иванович, — сказал я. — Сядьте, пожалуйста. Нам надо договорить.

Гардинг поглядел на меня с удивлением.

— Договорить?

— Именно. Вы четверть часа назад сказали мне, что я отсюда не уплыву. Я хочу разобрать это по порядку, потому что вы, по-моему, ошиблись.

Незнакомец в дверях чуть шевельнул бровью и остался стоять, привалившись к косяку. Комиссионер сел за свой стол. Не оттого, что послушался. Он не знал, что делать, и ему нужно было хоть какое-то привычное движение.

— Первое, — сказал я. — Ответа у меня нет, и это правда.

— Вы говорили, что вы человек Евграфа Саввича.

— Говорил, и это тоже правда. Проверьте письмом, вам подтвердят. Только человек Евграфа Саввича и человек, который везёт вам ответ, — не одно и то же.

Я поглядел ему в глаза.

— Продолжайте, — сказал Гардинг.

— Вы сами мне только что сказали, что послали за ответом в понедельник.

— Послал.

— Куда?

Комиссионер молчал.

— Вы послали не наугад, — сказал я. — Вы послали к определённому человеку, потому что знали, кому послано и с кого спросить. И это не я, потому что ко мне никто не приходил. Про ваш ответ я в первый раз услышал четверть часа назад, у этой самой двери. Ежели бы я его вёз, я бы его вам отдал, и мы бы с вами уже пили чай по второму разу.

Выкручиваться приходилось всеми возможными способами. Я не мог провалить задание, которое дал мне капитан. Более того, я желал выбраться отсюда и вернуться на «Камчатку».

Поэтому я начал вешать лапшу Гардингу на уши. И присутствие незнакомца мне помогало, ведь он, судя по всему, выступал в качестве моего союзника.

Правда, с этим мне предстояло только разобраться. Пока что этот мужчина не спешил ничего объяснять.

Гардинг забарабанил пальцами по столу.

— Допустим, вы говорите правду, — кивнул он.

— Второе, — сказал я. — На «Камчатке» есть человек, который сходит на берег всякий день с самого нашего прихода. Один, со своей шлюпкой.

— Как его зовут?

Я сделал паузу. Назвать Лобанова означало сдать его. С одной стороны, он мне враг. Он забрал моего служителя, он мне грозил, и он везёт в трюме груз по бумаге, которая, как я нынче выяснил, ничего не стоит.

С другой стороны, я не доносчик, и ещё сильнее усложнять ситуацию я не собираюсь.

И самое главное: я ничего не выдумываю, хоть и вешаю ему на уши лапшу. Гардинг послал за ответом в понедельник и послал к кому-то на нашем шлюпе. Он и так знает это имя. Он его знает лучше меня. Тайны я не выдаю. Я всего лишь показываю, что она мне известна. Это как раз и нужно.

— Александр Иванович, — сказал я. — Я его вам называть не стану.

Гардинг поднял голову.

— Отчего?

— Оттого, что вы его знаете. — Я развёл руками. — Вы к нему посылали. Вы с ним видитесь. И ежели я нынче назову вам его имя, я вам не сообщу ничего нового, зато сделаюсь для вас человеком, который называет чужие имена. А такого человека вы к себе больше не пустите. И правильно сделаете.

Комиссионер молчал. В его лице что-то переменилось. Он посмотрел на меня иначе, чем смотрел до сих пор.

В эту минуту я не хитрил. Я сказал ровно то, что думал, и сказал потому, что так оно и было.

А получилось лучше всякой хитрости.

Человек, который отказывается называть имена, вызывает больше доверия, чем тот, кто их выкладывает с готовностью, и я это знал по обеим своим жизням.

— Занятно, — сказал Гардинг.

— И третье, — сказал я.

— Что третье?

— То, что вы меня отсюда отпустите.

Комиссионер усмехнулся.

— Вот как?

— Вот так. И я вам сейчас объясню, отчего, и объясню просто, чтоб не вышло между нами недоразумения. Вы мне сказали, что я не уплыву. Я так понимаю, что вы намерены объявить за мной долг. Долг, по которому меня возьмут и посадят до разбирательства. И покуда разберутся, «Камчатка» уйдёт, а я останусь тут. Так?

— Допустим.

— Хорошо. Тогда считайте со мной.

Говорил я медленно, хитрости тут не было никакой. Мне надо было, чтобы он увидел это так же ясно, как видел я.

— Вершинин, вы… — он попытался что-то сказать, но тут же осёкся. — Ладно. Слушаю вас.

— Я не купец и не приезжий. Я служу на военном корабле его императорского величества, который стоит на здешнем рейде и чинится на здешней верфи. Я сошёл на берег по отпуску, и в списке схода стоит моё имя, и подписан этот список старшим офицером, — пояснил я.

— И?

— На корабле знают, что я на берегу, и знают, что я должен вернуться. Ежели я не вернусь, старший офицер доложит капитану. А капитан у нас человек такой, что он не станет ждать три дня. Он в тот же день пошлёт офицера к нашему консулу в Лондон и к здешнему адмиралтейскому начальству, и пошлёт с бумагой.

— И что же?

— А то, что в бумаге будет сказано: пропал медицинский чин с русского военного судна. И искать его начнут не как купца, а как офицера с корабля, который стоит в союзном порту. И вот тут начинается самое неприятное для вас. Найдут меня быстро, потому что искать будут в тюрьме и в конторах. И тогда придётся объяснять, отчего человек, служащий на военном судне, сидит по иску за долг от портсмутского комиссионера. И объяснять это будете вы. Не мне и не тут. В Лондоне.

Я поглядел на него.

— Дальше.

— Теперь про долг, — я говорил ровно. — Долг мой Евграфу Саввичу составлял сто двадцать рублей и был полностью уплачен в августе. У меня есть расписка в получении, писанная его рукой, при свидетеле, купце второй гильдии.

Вот тут Гардинг вздрогнул. Едва заметно, а вздрогнул. Он этого не знал.

— Расписка при вас?

— Расписка в Кронштадте, — сказал я. — А свидетель жив, при делах, и живёт на Цитадельской. Стало быть, вы намерены посадить в английскую тюрьму человека, который никому ничего не должен, служит на военном корабле союзной державы и имеет бумагу, это подтверждающую. И сделать это по требованию торгового дома, который живёт здешними подрядами. Александр Иванович, я вам не грожу. Я вам излагаю факты. Иначе вы допустите ошибку, навредив и себе и мне.

Я развёл руками. Гардинг сидел за столом и глядел на меня. А после сделал то, чего я не ожидал. Он сипло засмеялся и потёр лицо ладонью.

— Вершинин, — сказал он. — Вам сколько лет?

— Двадцать четыре.

— Врёте!

Как любопытно. Он — не первый человек, который мне это говорит. Похоже, я действительно вызываю подозрения, когда веду такие игры.

Вот только вряд ли кто-то способен догадаться, что на деле я уже прожил целую жизнь и потому имею соответствующий опыт.

— Не вру, — сказал я. — По бумагам мне двадцать четыре.

— По бумагам, ну-ну, — повторил комиссионер и опять усмехнулся. Он поднялся. — Ступайте.

— Так просто?

— А что мне ещё делать? — Гардинг развёл руками; в этом жесте была настоящая досада. — Вы правы кругом, и это самое обидное. Я вас взял за то, чего вы не делали, и держать вас мне нечем. Я, господин Вершинин, тут двадцать два года. И за двадцать два года меня ни разу не били в собственной конторе. У меня тут сидели капитаны, у меня сидел один адмирал. И приказчик мой ещё ни разу не валялся на полу.

— Виноват, — хмыкнул я.

— Вы-то тут не при чём, — он поглядел на незнакомца в дверях. — Про этого господина мы с ним отдельно поговорим.

— Отчего же нет? — согласился тот. — Поговорим, но позже. Сейчас мне некогда.

Гардинг вернулся к столу и сел.

— И вот что, Вершинин. Я к вам зла не имею и жаловаться не стану, потому что мне огласка дороже разбитого носа. А вы имейте в виду: за ответом я всё равно пошлю.

— Присылайте.

— И ежели окажется, что вы тут ни при чём, я перед вами извинюсь. — Он поглядел на меня. — А ежели окажется, что при чём, я тоже приму меры, и меры будут другие.

— Справедливо.

Мы спустились по лестнице. Приказчик Джеймс сидел на нижней ступеньке и держал у носа мокрую тряпку; на груди у него было накапано.

Я остановился и присел на корточки.

— Дайте гляну.

Приказчик отшатнулся. Я показал ему ладони, потом отвёл его руку с тряпкой и повернул его лицо к свету.

Нос был цел, я это увидел сразу. Перегородка на месте, крыло не порвано, кровь из переднего отдела носа шла уже слабее. Я взял его пальцами за мягкую часть носа и сжал.

— Вот так. И держите четверть часа, не отпуская.

Он замычал.

— Не отпускать, — повторил я и показал на пальцах. — Четверть часа. И голову не запрокидывать, а наклонить вперёд.

А то любит народ запрокидывать голову при носовом кровотечении. А так делать ни в коем случае не стоит.

Незнакомец за моей спиной сказал что-то по-английски.

Джеймс поглядел на меня поверх собственных пальцев и что-то пробормотал в ответ.

— Он говорит спасибо, — сказал незнакомец.

— Скажите ему, что кровь остановится и что нос у него не сломан.

Второй, лежавший у стены, уже сидел и мотал головой. С ним было всё в порядке, кроме того, что его крепко приложили. Я поглядел ему в глаза, проверил зрачки и оставил его сидеть.

Гардинг вышел на площадку и смотрел на это сверху. Ничего не сказал.

На улице был третий час, и светило солнце. Незнакомец шёл рядом. Шагов пятьдесят мы прошли молча, и всё это время я его разглядывал.

Шёл он ровно и держал спину так, как держат люди, которых этому учили. Одежда у него на плече была порвана по шву, и он этого не замечал. Костяшки на правой руке разбиты — и разбиты приметно. На вид ему было лет сорок пять. Сложен сухо и подтянуто, а в такие годы это означает, что человек за собой следит. Он поймал мой взгляд.

— Вы меня разглядываете.

— Есть такое, — согласился я.

— И что видите?

— Что вам надо промыть руку, — сказал я. — И что вы служили.

Он остановился.

— С чего вы взяли, что я служил?

— Оттого, что вы ходите ровно и держите спину. — Я показал. — И оттого, что вы ударили человека один раз и в нужное место, а не махали руками.

— Занятно.

— И ещё оттого, что вы не смотрите под ноги, а смотрите вперёд и по сторонам. Так ходят люди, привыкшие идти в строю или ждать неприятностей.

Незнакомец поглядел на меня и вдруг протянул руку.

— Черкасов, — сказал он. — Осип Петрович.

— Вершинин Андрей Ильич.

Рука у него была сухая и крепкая; пожимая её, я повернул кисть так, чтобы поглядеть на костяшки.

— Промойте нынче же, — сказал я. — Спиртом или водкой. У человека во рту зубы, а от зубов рука гниёт вернее, чем от ножа.

Черкасов усмехнулся.

— Знаю.

— Осип Петрович, а теперь объясните мне.

— Что объяснить?

— Отчего вы меня ищете третий день, платите хозяину таверны и дерётесь в конторе, куда я вошёл четверть часа назад.

Мы шли по улице к гавани. Ответил он не сразу.

— Оттого, что я вас видел, — сказал он наконец.

— Где? — спросил я, хотя заранее знал правильный ответ.

— В таверне. Тринадцатого числа. Я сидел внизу.

— И что вы там увидели?

— Я увидел, — сказал Черкасов, — как молодой человек развлекает офицеров тем, что угадывает про посетителей, кто из них кузнец, а у кого болит спина. — Он поглядел на меня. — И решил, что вы шарлатан.

Тут я засмеялся.

— Отчего смеётесь? — изобразил обиду он.

— Оттого, что вы правы, — сказал я. — Я в тот вечер выглядел ровно так.

— Выглядели, — согласился он. — Я таких в портах видал десятками. Ловкий малый угадывает про человека по одежде и по рукам, а после ему за это платят.

Мы дошли до угла и повернули.

— И я бы забыл про вас на другой день, — сказал Черкасов. — Только я в тот вечер сидел и слушал, как вы сказали про мужчину с трясущимися руками.

— И что?

— А то, что вы сказали правду, которую тот прятал. — Он остановился. — Шарлатан такого не говорит. Шарлатан говорит приятное или страшное, а вы сказали неприятное и точное — сказали при всех, и после сами это чинили. Дальше я стал спрашивать.

— Знаю. Мне рассказали.

— Знаю, что знаете. — Черкасов усмехнулся. — Вы, я гляжу, тоже не сидели сложа руки.

Мы пошли дальше.

— Я узнавал о вас, где мог, и все справки вышли пустые, — добавил Черкасов. — Русский лекарь, молодой, с «Камчатки», лечит по кабакам. Всё.

— А потом?

— А потом я вчера был в Госпорте.

Я остановился.

— В Хасларе?

— В Хасларе, — подтвердил Черкасов. — У меня там дело есть, и дело давнее. И мне между прочим рассказали, что накануне приходил русский лекарь с письмом от местного хирурга. И что этот русский взял какую-то трубку, приложил её к больному и за пять минут разобрался в том, в чём их доктор не разобрался за три недели. И вот тогда я понял, что ошибся.

Мы стояли на углу, и мимо шли люди. Мне это польстило куда сильнее, чем следовало бы.

Человек три дня меня искал, потому что счёл жуликом. А после проверил и признал, что ошибся, и признал вслух — чужому человеку, на улице. Так поступают немногие.

— Как вы меня тут нашли?

— Никак, — сказал Черкасов. — Я шёл к Гардингу по своему делу: хожу к нему уже третий год. А что вы у него сидите, мне сказал приказчик, покуда я его не обидел.

— Осип Петрович, вы так до сих пор и не объяснили. А вы вообще кто?

— По бумагам купец — первой гильдии, — сказал Черкасов. — По делу — человек, который двадцать лет живёт между Россией и Англией и возит сюда то, что там покупают.

— А по правде?

Он поглядел на меня.

— А по правде я вам скажу через полчаса, ежели вы согласитесь пройти со мной.

Мы свернули с людной улицы, и он повёл меня вверх, прочь от гавани.

Дома тут пошли получше. Кирпич был чище, окна — больше, а вместо матросов по улицам ходили приказчики и женщины с корзинами.

— Осип Петрович, вы мне так и не сказали, чего от меня хотите.

— Сказал бы, да вы не поверите.

— А вы попробуйте.

Черкасов помолчал.

— Хорошо. Мне нужен русский врач, — сказал он. — Именно русский, а не английский, и не потому, что я англичан не люблю.

— А почему?

— Потому что английский врач напишет об этом в свою книгу и расскажет своим. А русский уедет и увезёт это с собой.

Вот тут я насторожился.

— Осип Петрович, я в тёмные дела не полезу.

— Дело не тёмное. — Он остановился и поглядел на меня. — Дело такое, что я о нём вслух на улице говорить не стану, а вам покажу, и вы сами решите.

Мы дошли до дома в конце улицы. Дом был приличный: трёхэтажный, с чистым крыльцом и занавесками на окнах.

Черкасов остановился у крыльца и не пошёл наверх.

— Прежде чем мы войдём, я вам кое-что скажу.

— Слушаю.

— Вы служите на «Камчатке» и уходите с ней. Когда?

— Двадцать второго. Может, позже.

— Пять дней… — Он задумался. — Мало.

— Для чего мало?

— Господин Вершинин, я про вас навёл справки не только тут.

— То есть?

— То есть я знаю, что вы подлекарь, что курса вы не кончили и что лекарского экзамена у вас нет. — Он говорил спокойно. — Что вы на испытании упали в обморок при ампутации и что конференция вам степени не дала. И что вы служите нижним медицинским чином при штаб-лекаре, хотя разбираете больных лучше него. Я знаю также, что подлекарю без экзамена в России ходу нет никакого. Вы можете хоть двадцать лет резать и вправлять, но лекарем вас не признают, покуда вы не отсидите положенное и не сдадите.

Всё это была чистая правда, и слышал я её от Ивана Ивановича ещё в июле.

— Вы узнали всё это за три дня? До Петербурга три недели ходу.

— До Петербурга. А до вашего шлюпа полчаса на шлюпке, — Черкасов усмехнулся. — На «Камчатке» про ваш обморок знает половина кают-компании, господин Вершинин. Такое рассказывают охотно.

Половина кают-компании. Я даже не удивился, а просто отметил. Стало быть, вот с чем я хожу по кораблю четвёртый месяц: не с тайной, а с тем, что всем известно.

— И к чему вы это?

— К тому, — сказал Черкасов, — что я могу это переменить.

— Как?

— У меня есть знакомства. — Он сказал это без всякого хвастовства. — В Петербурге, и не только по торговой части. Есть люди в Медико-хирургической академии, есть в Департаменте, есть и повыше. Ежели вы возьмётесь за моё дело и сделаете его, я вас отправлю в Россию. Не через два года, а через месяц, с первым же нашим судном. И в Петербурге вас встретят.

Он поглядел на меня.

— И что дальше?

— А дальше вас допустят к испытанию. Конференция собирается два раза в год, и попасть в список без выслуги нельзя, а с моим письмом попадёте. И, думаю, вам дадут место. Хорошее место, при госпитале, а не при корабле. Вам двадцать четыре года. Через год вы будете лекарем, а через пять штаб-лекарем. Вместо того чтобы два года болтаться в океане и лечить матросов от поноса.

Я стоял на чужой улице, перед чужим домом, и не мог сказать ни слова. Мне предлагали ровно то, ради чего я жил эти месяцы.

В июле мне сказали, что подлекарю, не сдавшему экзамена, ходу нет. В сентябре мне пришло письмо от профессора, в котором говорилось: ежели я вернусь через два года с одобрительной аттестацией, он похлопочет о моём допуске.

Через два года. Ежели вернусь. Ежели будет аттестация.

А этот человек предлагал мне то же самое через месяц и наверняка.

Руки. Стол. Право оперировать под своим именем, а не под чужой подписью. Всё, чего меня лишила старость в прошлой жизни и чего я в этой добивался по крохам, ползком, отвоёвывая по вершку у Завалишина, у Новицкого, у комиссии. Всё это мне сейчас клали на крыльцо чужого дома.

И, что хуже всего, он называл ту самую дверь. Ту же самую конференцию, тот же стол, за которым предшественник однажды свалился в обморок при ампутации. Только профессор писал мне «через два года и при аттестации», а этот человек говорил «через месяц и наверняка».

Тут же, вторым слоем, пошло другое. «Камчатка» уходит двадцать второго.

На ней остаётся штаб-лекарь, у которого второй год сердце ходит с перебоями и который просил меня об этом молчать. Остаётся фельдшер, который уже месяц не пьёт и держится на одном упрямстве. Остаётся волонтёр, за которого я поручился перед капитаном собой, и мальчишка с исполосованной спиной и с чужими бумагами. Остаются цепь на двух матросских плечах и оспенная материя, которую велено довезти до Кадьяка.

И остаётся тетрадь, где на первой странице написано одно слово. Ноль.

Ноль смертей. Цель, которую я себе поставил изначально.

— Решайте, Вершинин: плавание и неизвестность — или достойная судьба, которую я могу обещать вам прямо здесь и сейчас?

— Никуда я не пойду, Осип Петрович.

Сказал я это сразу, не думая, и сам удивился, до чего легко оно вышло.

Черкасов не переменился в лице.

— Даже не подумаете? — ровным тоном спросил он.

— Отчего же, подумаю. А ответ дам сейчас, чтобы вы зря не ждали.

Он опёрся о перила крыльца.

— Отчего?

Объяснить надо было честно, а не красиво, потому что человек пришёл с открытым предложением и заслуживал открытого ответа.

— По трём причинам, — сказал я. — И первая самая простая: я вас знаю полчаса.

— Резонно, — коротко усмехнулся Черкасов.

— Вы обещаете мне Петербург, знакомства в академии и место при госпитале. Может, так и есть. А может, вы через неделю уплывёте в Ригу и забудете, как меня звали. И проверить я этого не могу никак.

— Не можете, — согласился он.

— А корабль стоит на рейде, и я на нём числюсь, и это единственное, что у меня есть наверняка.

— Вторая причина? — с интересом спросил он.

— Вторая та, что я не могу сойти. На «Камчатке» лежит человек, которого я четыре дня назад вытаскивал из трюма застывшим. Есть фельдшер, который месяц как не пьёт и держится на одном упрямстве, и я ему всякий день считаю дни. Есть волонтёр, за которого я поручился перед капитаном собой. Есть мальчишка, которого я взялся лечить, и лечить долго. И есть оспенная материя, которую нам велено довезти до колоний. Она идёт от человека к человеку каждые восемь дней. Ежели цепь порвётся, у алеутов не будет прививки ещё лет двадцать.

— И вы один держите эту цепь?

— Один, — сказал я. — Штаб-лекарь знает счёт, а веду её я.

— Допустим. А третья причина?

— Третья, Осип Петрович, вам не понравится.

— Всё-таки скажите. — Он посмотрел мне в глаза.

— Человек, который бросает своё дело на середине ради места, дела больше не получит никогда.

— Это как? — Поднял Черкасов брови.

— А вот так, — я поглядел на него. — Меня в июле поставили в лазарет мебелью и лечить запретили. Я четыре месяца отвоёвывал право подойти к больному. По вершку. И вот нынче мне говорят: бросьте это, и мы дадим вам место. А я знаю, что человек, однажды сошедший с корабля посреди дела, сойдёт и во второй раз, и в третий. И к сорока годам будет говорить, что ему всё время не везло. Я, знаете, таких видал. Способные, умные, и всякий раз им подворачивалось что-нибудь получше.

Я перевёл дух.

— И что с ними стало? — спросил Черкасов.

— Ничего. В том и беда.

Он постоял, глядя на дверь.

— Тысячу рублей, — сказал он вдруг.

— Что?

— Тысячу рублей и письмо. Сверх всего, что обещал.

Я поглядел на него. Тысяча рублей — это семь моих годовых окладов.

— Осип Петрович, вы сейчас сделали хуже.

— С чего бы?

— Оттого, что человек, которого перекупают на крыльце, начинает думать, что за дверью что-то нехорошее.

Черкасов помолчал, а после впервые за весь день отвёл глаза.

— Ну что ж, — сказал он наконец. — Я, признаться, ждал другого.

— Знаю.

— Все ждут чина. — Черкасов пожал плечами. — Я двадцать лет вожу товар и двадцать лет гляжу, как люди берут то, что дают. И, между нами, всякий раз оказываюсь прав.

— Нынче не оказались.

— Нынче нет. А поглядеть-то пойдёте?

— Пойду.

Он обернулся.

— Серьёзно? Мне вам платить уже нечем. Вы от всего отказались и всё равно готовы помочь?

— Так уж вышло, что у меня есть несколько свободных дней, — сказал я. — А у вас в доме кто-то болен. Это я уже и так понял. Я не отказываю тем, кому нужен, Осип Петрович. Это, если хотите, четвёртая причина, и она главная.

Дом внутри оказался чистым и небогатым. Не таким, каким я его представлял по фасаду. Мебели было мало, и стояла она странно: стулья отодвинуты от стен к середине, у камина решётка выше положенного, а на углах стола, там, где обыкновенно бывает резьба, была накручена и подшита холстина.

Дом уже всё мне рассказал.

Нас встретила женщина лет сорока, взволнованная и бледная. Черкасов сказал ей что-то, что я не расслышал; она поглядела на меня и кивнула.

— Жена моя, Марья Ивановна, — представил он её.

— Вершинин Андрей Ильич, — слегка поклонился я.

— Пойдёмте, — коротко сказала она. — Она наверху.

Девочку звали Лизой; ей было шестнадцать лет. И именно к ней меня и пригласил Черкасов.

Она сидела у окна с шитьём и, когда мы вошли, поднялась. Тонкая, с той нездоровой бледностью, какой не бывает у большинства людей. Шитьё она держала близко к глазам. И ещё я разглядел то, чего она не прятала, потому что прятать не умела: на левой брови старый рубец, а на тыле кисти блестящее розовое пятно ожога величиною с монету.

Комната была угловая, в два окна, и в ней было светло до рези. Кровать низкая, чуть не в пол, и рядом с нею на полу лежал сложенный вчетверо тюфяк. Под окном стоял столик, и на нём лежала книга корешком кверху. У стены пяльцы, к которым, судя по пыли на раме, не подходили с весны.

Ни зеркала. Во всей комнате шестнадцатилетней девицы не было ни одного зеркала, и на стене осталось светлое пятно там, где оно висело.

— Лиза, это лекарь, — сказал Черкасов. — Русский.

Она поклонилась и села обратно. Я подвинул стул и сел напротив.

— Елизавета Осиповна, я вас осматривать сейчас не стану. Я сперва поговорю с вами, ежели позволите.

Она чуть подняла голову.

— Со мной?

— С вами. Вы про свою болезнь знаете больше всех в этом доме.

За две жизни я твёрдо усвоил, что при таких болезнях родители рассказывают про приступы, а больной рассказывает про то, что было перед ними. И второе стоит вдесятеро дороже. А ещё я усвоил, что подростка, которого три года обсуждают в третьем лице, надо сперва вернуть себе самому. Лиза поглядела на отца.

— Говорите, — сказал я. — Отец с матерью подождут внизу.

Черкасов дёрнулся, явно решив со мной поспорить.

— Но…

— Осип Петрович, — твёрдо сказал я. — Я вас прошу.

Он поглядел на жену, и они вышли.

Дальше мы разговаривали, я думаю, час. И я узнавал про болезнь Лизы, точнее, про её припадки.

Падучая, или эпилепсия. Болезнь, известная тут всякому цирюльнику и не понятая никем. Тут знают, как она называется и как выглядит. Не знают одного: что с ней делать. И оттого делают то, что делали при Гиппократе, только с шпанскими мушками.

Мало того, что не знают, что с ней делать, так ещё, как правило, начинают считать больного человека одержимым или порченым.

Из рассказа Лизы я узнал, что всё началось три года назад, весной. Первый припадок случился за столом, при гостях, и об этом в доме до сих пор не говорят. Бывают они раз в месяц, иногда чаще. Приход этих припадков она чувствует.

Вот на этом я остановился.

— Что чувствуете?

— Странное, — сказала Лиза и покраснела. — Мне неловко говорить, вы решите, что я…

— Не решу. Говорите как есть.

— Запах. — Она поглядела в сторону. — Пахнет горелым. Как будто где-то жгут тряпку. Я оглядываюсь, а никто не чует.

Перед припадком у иных бывает то, что в моё время звали аурой. Никакой мистики и никакого предчувствия. Это начало приступа, только оно захватывает маленький кусочек мозга и оттого проявляется странно. Запах, вкус, чувство уже виденного. И для больного это дар, потому что даёт ему минуту или две, чтобы подготовиться к предстоящему припадку.

— Долго вы это чуете, прежде чем начнётся?

— С полминуты. Иногда дольше.

— Елизавета Осиповна, — сказал я. — Это очень хорошо.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшего.

— Что же тут хорошего?

— То, что у вас есть время, — спокойно объяснил я. — Отныне, как почуете горелое, вы садитесь. Где стоите, там и садитесь, хоть на пол.

— На пол?

— На пол, — я кивнул. — И вот почему. Люди при этой болезни калечатся не от самой болезни, а от того, что падают. С лестницы, на угол стола, в очаг. Ежели вы сядете заранее, вам падать будет некуда. И второе: как почуете, скажите вслух. Кому угодно, хоть служанке. Одно слово: «сейчас».

— Мне стыдно.

— Знаю, что стыдно. — Я поглядел ей в глаза. — А теперь послушайте, что бывает, когда стыдно и молчишь. Человек молчит, отходит в сторону, чтобы не увидели, и падает там, где его найдут через полчаса. Так уже было?

— Было, — вздрогнув, тихо сказала Лиза. — В июле. Я вышла в сад и там упала.

— Расскажите, как это бывает. Не вы — вы этого не видите. Что говорит мать.

— Мать говорит, что я кричу. Один раз, коротко, и будто не своим голосом. И что я делаюсь вся деревянная, а лицо синеет. А после начинаю биться.

— Долго деревянная?

— Она говорит, покуда сосчитаешь до двадцати.

Тоническая фаза, потом клоническая. Крик оттого, что воздух выдавливает через сомкнутую щель, и никакого крика в нём нет.

— Ещё несколько вопросов, и вопросы неприятные. Роды у Марьи Ивановны были тяжёлые?

— Не знаю. Я спрошу.

— Спросите непременно. Головой в детстве не бились? С лошади, с лестницы, так, чтобы без памяти?

Лиза подумала.

— Я с качелей упала. Мне лет семь было. Матушка говорит, я тогда полдня не в себе была.

Я записал. Три года назад был первый припадок, а падение было девять лет назад. Одно с другим может быть связано, а может и нет, и знать этого мне не дано ни в этой жизни, ни в той. Зато я твёрдо знал другое: к дурной крови и к грехам матери это отношения не имеет никакого.

— Елизавета Осиповна, а бывает ли так, что вы не падаете, а просто на минуту пропадаете?

Она подняла голову.

— Как пропадаю?

— Так. Вы шьёте, и вдруг игла останавливается, а вы глядите в одну точку и не слышите, когда вас зовут. Секунду или две. А после шьёте дальше и не знаете, что была пауза.

Лиза молчала долго.

— Мне говорят, что я задумываюсь, — сказала она наконец. — Матушка сердится. Говорит, я её не слушаю.

— Часто?

— Всякий день. Иногда по многу раз.

Три года в этом доме считали болезнью только то, что видно, а болезнь шла всякий день по десятку раз, и за неё девочку бранили.

— А поутру, как проснётесь, руки у вас не вздрагивают? Так, что можно уронить чашку.

— Роняю, — сказала она. — Матушка говорит, я неловкая.

Дальше я расспрашивал про то, что бывает вокруг припадков, и расспрашивал долго. Чаще всего это случалось, когда она не спала ночь. А не спала она потому, что боялась, и оттого выходил круг. Боится, не спит, а от бессонницы припадок случается снова.

Ещё провоцировал голод. Она мало ела и ела, когда придётся. Мать это поощряла, потому что где-то ей сказали, будто при падучей полезно поститься.

Провоцировали жара и духота, оттого летом припадки были гораздо чаще.

И четвёртое, о чём она сказала, запнувшись, и о чём я спросил прямо, потому что стесняться тут было некогда. Припадки были связаны с месячными, и перед ними случались чаще.

— Ещё одно, и простите меня. Бывает ли, что после припадка платье мокрое?

Лиза залилась краской до шеи.

— Не говорите отцу.

— Не скажу. Это тоже болезнь, и стыдного в этом ровно столько же, сколько в судороге.

Я записал всё.

— Это где вы так? — я показал глазами на её руку.

Лиза прикрыла пятно ладонью.

— В кухне. Я не помню.

Она не помнила, и это было самое точное, что она сказала за час.

— Теперь скажите, чем вас лечили?

Она перечислила, и я слушал, стиснув зубы.

Кровопускания. Раз в месяц, три года. То есть шестнадцатилетней девочке, и без того бледной, три года выпускали кровь. Шпанские мушки на затылок. Это пластырь, от которого вздувается пузырь и кожа сходит, и это делали, чтобы «оттянуть от головы». Порошки, состав которых никто не помнит. И пост.

— И помогало?

— Нет, — сказала Лиза.

— А хуже становилось?

— После кровопускания я лежу пластом два дня. И потом припадки бывают ещё чаще.

Ну конечно.

Родителей я позвал наверх и сказал им всё при дочери. Самое сложное — объяснить понятным языком, что такое эпилепсия.

— Осип Петрович, Марья Ивановна. Первое, что я вам скажу, вы, может, не сразу примете.

— Говорите, — сказал Черкасов.

— У вашей дочери болезнь. Не порча, не одержимость и не наказание. Это болезнь головы. — Мозг у человека работает мерно, а тут по нему словно проходит удар, и на минуту всё сбивается. Оттого судороги и оттого беспамятство. Я говорю «удар» за неимением лучшего слова. Как оно на деле, не знает никто.

— Отчего же он бывает? — вздрогнув, тихо спросила Марья Ивановна.

— Того, Марья Ивановна, не знает никто. Ни я, ни лучшие лекари Европы. Может, узнают через сто лет. Зато я знаю, чего тут точно нет. Тут нет вины. Ни вашей, ни её, ни вашего рода. Она не согрешила и вас не наказывают.

Марья Ивановна закрыла лицо руками. Черкасов стоял и не двигался, и лицо у него было каменное.

— Три года, — сказал он наконец.

— Что три года? — не понял я.

— Три года мне попы говорили одно, а лекари другое. Один в Риге сказал, что это от дурной крови. Другой в Лондоне сказал, что это наследственное и что моя жена…

Он оборвал.

— И вы им верили? — спросил я.

— А кому мне было верить? — резонно ответил он.

Дальше я излагал лечение, а Марья Ивановна записывала за мной, потому что я велел записывать. Отменить всё, чем лечили. Никаких кровопусканий. Никаких мушек. Никакого поста.

— Совсем? — не поверила мать.

— Совсем. Кровопускание её ослабляет, и от слабости приступы чаще. Пост — то же самое. А мушки не делают ничего, кроме боли.

Спать. Ложиться в один час, спать не меньше восьми. Ежели не спится, зажечь свечу и заняться чем-нибудь, а не лежать в темноте и бояться.

Есть. Три раза в день, в одни и те же часы, и не пропускать. И вести журнал. Я взял лист и расчертил его при них. Число. Час. Сколько длился приступ. Что было накануне. Спала ли, ела ли, что случилось. И была ли перед тем аура.

— И вести всякий раз, — сказал я. — Через год у вас будет книга, по которой всякий толковый лекарь увидит то, чего не увидит за один осмотр. Теперь про то, что делать во время припадка. И тут я вас прошу слушать в оба, потому что вы, я думаю, три года делали неправильно.

— Что неправильно? — спросил Черкасов.

— Скажите сперва, что вы делаете.

Он ответил, и я услышал ровно то, чего боялся. Её держат. Всей семьёй, за руки и за ноги, чтобы не билась. И суют между зубов ложку, обёрнутую тряпкой, чтобы не откусила язык.

— Осип Петрович, больше так не делать.

— Отчего? Она же язык откусит!

— Не откусит, — я говорил твёрдо. — Язык при этом прикусывают сбоку, и прикус этот заживает за неделю. А вот ложкой ей выбьют зубы, и обломок она может вдохнуть, и тогда она задохнётся у вас на руках. И держать нельзя. Ежели держать бьющегося человека, можно сломать ему руку в плече. Я такое видал.

Черкасов побледнел.

— А что тогда делать?

— Слушайте. Ничего сложного.

Я стал показывать. Убрать всё, обо что она может удариться. Отодвинуть стул, оттащить от стола, подложить что-нибудь мягкое под голову. Расстегнуть ворот. Повернуть на бок, как только это станет возможно.

— Отчего на бок?

— Оттого, что во рту слюна, а бывает и рвота. На спине она это вдохнёт, а на боку вытечет. Потом замерить время.

— Замерить?

— По часам. Потому что припадок длится минуту или две, и это не опасно. А ежели он идёт больше пяти минут или один идёт за другим без просвета, тогда дело плохо и надо звать врача бегом. И ещё, после припадка она будет спать. Час, а то и два. Не будите. Она в это время не притворяется и не ленится, ей нужно.

Марья Ивановна плакала, не вытирая лица.

— Я её будила, — сказала она. — Всякий раз. Мне казалось, что нельзя дать ей уснуть.

— Теперь знаете.

— А порошок какой-нибудь? — спросил Черкасов. — Капли? Хоть что-нибудь.

— Нет, — сказал я.

Он поглядел на меня так, будто я его ударил.

— Как нет?

— Так. Лекарства от этой болезни нет ни у меня, ни у кого в Европе. Будет, я думаю, но не при мне и не при вас. Всё, что я вам нынче даю, это сон, еда, журнал и то, как её класть на бок. Больше у меня ничего нет, и я не стану вам врать, будто есть.

Я знал слово, знал причину, знал даже, что через сто лет таким больным будут давать лекарство два раза в день. А в руках у меня было ровно то же, что у любого здешнего цирюльника. Ничего.

Лиза сидела у окна и глядела на меня.

— Господин Вершинин. А я замуж выйду?

В комнате стало очень тихо. Черкасов дёрнулся, а я поднял руку. Отвечать надо было честно, потому что шестнадцатилетний человек, задавший такой вопрос при родителях, честности и заслуживает.

— Не знаю, — сказал я.

Лиза опустила глаза.

— Понятно…

— Погодите, я не договорил. Я не знаю, потому что это зависит не от вашей болезни, а от людей, которые вам встретятся. И вот что я вам скажу про болезнь. Дети у вас будут. Женщины с такой болезнью рожают, и рожают благополучно, и я это знаю точно.

— А передастся? — подняла она голову.

— Может передаться, а может и нет, и тут никто вам не поручится. — Я поглядел ей в глаза. — Только вот что имейте в виду. Ежели вы станете спать, есть и вести журнал, приступы у вас станут реже. Может, вдвое. А человек, у которого припадок раз в полгода, живёт как все.

Уходил я в шестом часу. Черкасов проводил меня до крыльца и на крыльце остановился. Он молчал долго, и я видел, чего ему это стоит.

— Господин Вершинин.

— Осип Петрович.

— Вы сказали моей жене, что вины нет.

— Её и нет.

— Она три года считает, что это от неё. — Jн глядел в сторону. — Тот лондонский лекарь так и сказал при мне. Я его тогда чуть не убил.

— Верю, — сказал я.

Правда верил. Черкасов был как раз из тех людей, кто привык решать проблемы кулаками.

Черкасов повернулся ко мне.

— Просите что хотите, — сказал он. — Деньги, письмо, что угодно. Я не из благодарности говорю, а потому, что должен.

Тут я подумал ровно секунду.

— Денег не возьму.

— Отчего?

— Оттого, что я лекарь и мне за это уже платит казна. — Я поглядел на него. — А вот две вещи попрошу.

— Просите.

— Первое. Припас на плавание.

— Какой припас? — удивлённо поднял он брови.

— Хинная кора, — сказал я. — Нам отпустили лишь половину положенного по списку: в Кронштадте её не было. Мы идём в тропики, и без неё мы там ляжем.

— Сколько надо?

— Сколько дадите. И лимонный сок, ежели есть. И полотно на бинты, и корпия.

— Это всё? — он даже усмехнулся. — Я думал, вы попросите чего-нибудь для себя.

— Это и есть для меня, — сказал я. — Ежели у меня будет хина, у меня не помрут люди. Мне другого не надо.

— А второе?

— Второе — это письмо, — я вынул из кармана конверт, тот самый, что пришёл ко мне в день выхода из Кронштадта. — Мне писал профессор Медико-хирургической академии. Написал, что ежели я вернусь из плавания с одобрительной аттестацией, он похлопочет о допуске к испытанию.

Черкасов поглядел на конверт.

— И что?

— А то, что через два года он может забыть, кто я такой. Или помереть, что вероятнее. — Я убрал письмо. — Вы говорили, что у вас есть люди в академии. Напишите ему нынче. Не просите за меня и ничего не обещайте. Просто напишите, что видели русского подлекаря с «Камчатки» в работе и что он таков-то. Пусть моё имя полежит у него на столе. Два года — большой срок, Осип Петрович. Я хочу, чтобы, когда я вернусь, меня было кому вспомнить.

Он покивал.

— Умно, — сказал он. — Умнее, чем я думал.

К борту я подошёл в девятом часу. Наверху меня встретил Скородумов, и встретил с таким лицом, будто ждал с обеда.

— Андрей Ильич! Вы где были?

— На берегу, Владимир Гаврилович. По делу.

— Да я знаю, что по делу. Только вас капитан спрашивал.

Головнин принял меня немедля. Доклад мой был короткий.

— Комиссионер сказал, что через Портсмут Компания в колонии не отправляла ничего. Ни в этом году, ни в прошлом. И что ежели бы отправляли, грузил бы он сам.

Капитан слушал.

— Комиссионер вас отпустил?

— Отпустил, ваше высокоблагородие.

— А держал за что?

Я рассказал коротко. Про долг, про уплату и про расписку в Кронштадте.

— И вы ему это разложили по пунктам, — сказал Головнин. Не спросил, а сказал. — Один, в чужой конторе.

— Так вышло.

Он поглядел на меня чуть дольше, чем нужно, и вернулся к описи.

— Стало быть, груз не компанейский, — сказал он.

— Не компанейский.

— А в описи значится.

— Значится, ваше высокоблагородие. И вот это и есть самое интересное. Бумаги на груз пишет шкиперская часть. Помощник составляет, шкипер подписывает. И подписывает пачкой, потому что бумаг этих за погрузку идут сотни.

— Продолжайте.

— Стало быть, помощник вписал ящик в опись как компанейский, а шкипер подмахнул, не глядя. И вышло, что чужой груз лежит у нас под самой надёжной вывеской, какая на этом корабле бывает.

Головнин поднял голову.

— Отчего надёжной?

— Оттого, что вы идёте с ревизией Компании, — сказал я. — И к её грузу вы не притронетесь ни за что, покуда у вас нет причины. Он это понимал.

— Умно, — сказал он.

— Умно. Только теперь у нас есть причина.

— Есть, — согласился Головнин. — И причина такая, что за неё судят. Только вот что, Вершинин. Что в ящике, мы по-прежнему не знаем.

— Не знаем.

— И чей он, не знаем.

— И этого.

— Слово ваше против его бумаги.

Тут он был прав, и я это понимал.

— Ваше высокоблагородие, я вам не предлагаю вскрывать нынче.

— И правильно, что не предлагаете, — капитан кивнул. — Ежели я вскрою ящик и найду там сукно да ножи, я останусь дураком, а он останется чист. Ждать надо.

— Чего ждать?

— Того, чтоб он сам оступился. — Головнин поглядел на меня. — А он оступится, потому что человек, который подделал опись, спокойно не спит. О Портсмуте более никому. И вот что, Андрей Ильич. Вы сделали своё дело хорошо.

Наутро я взялся за лазарет. Из Хаслара я вернулся с тремя вещами, и все три хотел ввести немедля.

Штаб-лекаря Новицкого я поймал после утреннего обхода.

— Ваше благородие, дозвольте доложить о том, что я видел в госпитале.

— Докладывайте.

Он сел и приготовился слушать, и слушал, надо отдать ему должное, не перебивая.

— Первое. У них всякого поступающего больного моют.

— Как моют? — поднял он бровь.

— Целиком, с мылом. Одежду забирают и прожаривают, а взамен дают казённое бельё.

— И что это даёт?

— То, что он не приносит с собой того, что у него в платье, — сказал я. — Ваше благородие, я сам это видел: человека несут с нижней палубы, где он спал и потел три недели, и кладут ко мне в той же рубахе.

Скородумов, стоявший у шкафа, обернулся.

— Дык где ж я ему бельё возьму?

— Из моего запаса, Владимир Гаврилович. У нас лежит холст на бинты, а на первый случай хватит и двух рубах.

— А стирать кто станет?

— Я и стану, ежели больше некому.

Фельдшер хмыкнул.

— Вот ещё. Не хватало, чтоб подлекарь портки стирал. Прошку заставим.

— Прошка нынче при шкиперской.

— Дык вернут, — сказал Скородумов уверенно.

Стало быть, мы с Прошкой всё верно рассчитали, раз и фельдшер уверен, что его вернут.

— Второе. Больных надо отделять.

— У нас две койки, — заметил Новицкий.

— Две. А парусина есть, — я показал руками. — Ежели у нас ляжет горячечный, я его отделю завесой от того, у кого перелом. Это не палата, а всё лучше, чем рядом. В Хасларе у них цинготные отдельно, лихорадочные отдельно, раненые отдельно. И это записано у них в уставе, а не заведено по прихоти.

— Дык на «Диане» у нас так и было, — ввернул Скородумов. — Только не завеса, а парусина на леере. Василий Михайлович сам велел. И ведь помогало.

Новицкий немного подумал.

— Разумно. Дальше.

— Третье. Лист на всякого больного. Число, час, пульс, дыхание, жар, что давали, как спал. И записывать всякий день, а не когда вспомнится.

Я выложил на стол разграфлённый лист, который расчертил ночью. Скородумов заглянул через плечо.

— Дык у нас ведомость есть, — сказал он.

— Ведомость показывает, сколько у нас больных. А лист показывает, как идёт болезнь, — я провёл пальцем по строке. — Владимир Гаврилович, вот вам пример. Ежели у человека пульс третьего дня был шестьдесят, вчера семьдесят, а нынче восемьдесят пять, что это значит?

Фельдшер подумал.

— Что ему хуже.

— А по ведомости этого не видно вовсе. По ведомости он как лежал, так и лежит.

Скородумов почесал щетину.

— Мудрёно, — сказал он. — А ведь верно.

— И вот ещё что, ваше благородие. Четвёртое, и это уже не хасларское, а моё.

— Ваше?

— Моё. Но подсказали там.

То, что я собирался ввести, ни в каком Хасларе не водилось и завестись не могло ещё лет сто. А объяснять, откуда я это взял, мне было нечем. Зато у меня появилась удобная вещь. Я третьего дня был в лучшем морском госпитале мира, и всякий на этом корабле знает, что я оттуда вернулся. И ежели я скажу: «Так делают в Хасларе», — проверить это некому.

Обстоятельство это скверное. Только выбор у меня был между маленькой ложью и людьми, которые помрут оттого, что я промолчал.

— Ваше благородие, у нас люди не ходят к лекарю.

— Как это не ходят? — нахмурился Новицкий.

— А так. Матрос терпит до последнего. Он придёт, когда уже не может стоять, а до того станет работать и молчать.

— Это верно, — сказал Скородумов. — Дык он боится, что спишут.

— Именно. И оттого мы половину болезней видим тогда, когда лечить уже поздно. Я написал правила. Короткие, чтоб выучил всякий. И прошу вашего дозволения прочесть их команде и повесить у грот-люка.

Я выложил второй лист, и Новицкий его взял.

Правил было шесть, и я их сочинял полночи, стараясь, чтобы всякое было понятно неграмотному.

Первое: ежели в стуле кровь, идёшь к лекарю в тот же день.

Второе: ежели жар держится больше суток, идёшь.

Третье: ежели рвёт больше суток и вода не держится, идёшь немедля.

Четвёртое: ежели не можешь помочиться полдня, идёшь немедля.

Пятое: ежели рана покраснела, вспухла и стала горячей, идёшь, не дожидаясь, покуда загноится.

Шестое: ежели болит живот и боль ползёт справа вниз, идёшь тотчас и не ешь ничего.

Новицкий читал долго.

— Вершинин, — сказал он наконец. — А ежели по всякой малости пойдут?

— Пусть ходят.

— Вы разоритесь на них.

— Ваше благородие, — сказал я. — Я лучше приму двадцать здоровых, чем пропущу одного с животом. Двадцать здоровых уйдут через минуту. А один с животом помрёт за трое суток, и помрёт от того, что терпел.

Штаб-лекарь поглядел на меня.

— И это в Хасларе так заведено?

— Нечто похожее, — сказал я.

Он подержал лист ещё секунду.

— Гм. Читайте команде.

Правила я читал перед обедом, и читал сам, а Евдокимов стоял рядом. Матросы стояли и слушали, и я по лицам видел, что половина не верит.

— Вашбродь, — сказал кто-то из задних рядов. — А ежели я приду, а вы меня спишете?

— Не спишу.

— Дык вы-то не спишете, а вот…

— Слушайте меня, — сказал я громко. — Списывают не за то, что пришёл, а за то, что не годен. И вот вам разница. Ежели ты придёшь с животом на второй день, я тебя вылечу и ты вернёшься к работе. А ежели ты дотерпишь до пятого, тебя и списывать не надо будет.

Помолчали.

— Ну как же… — буркнул кто-то.

— Герасим Иванович, — сказал я. — Подтвердите.

Евдокимов шагнул вперёд.

— Подтверждаю. Кто по этим правилам к лекарю пошёл, с того я не спрошу. Слово моё. А кто под правило спрячется, чтоб вахту сачкануть, того я сам найду. И тогда уж не обессудь.

Это подействовало вернее всяких моих объяснений.

Художника Тиханова я нашёл вечером, и нашёл случайно. Он сидел на бухте у фок-мачты, при фонаре, и рисовал.

Не видел я его с самого прихода в Портсмут. И, признаться, не вспоминал, потому что было не до того. А ведь я ему обещал ещё в августе, что стану слушать всякий вечер, когда ему захочется поговорить, и что вина ему для этого не понадобится.

— Михаил!

Он вздрогнул и обернулся.

— Андрей Ильич! А я вас искал.

— Виноват. Я на берегу был.

— Знаю. — Он подвинулся, освобождая место. — Садитесь.

Листов у него набралось много. Он раскладывал их на коленях, а я смотрел. Портсмутская гавань с воды. Мачты, мачты, мачты — всё это уходит вдаль и сделано так, что видно, до чего же их много. Английский матрос, спящий на кнехте. Госпорт с той стороны пролива.

— Хорошо, — сказал я и сказал честно.

— Правда?

— Верное слово. Вот тут особенно, где мачты.

Тиханов просветлел.

— Я его три дня делал. Мне Фёдор Петрович хронометр держать не давал, а я всё равно…

Он осёкся.

— Что? — не понял я.

— Ничего. — Он помотал головой.

Странно… В который раз замечаю, что с художником что-то не так. Будто порой во время разговора его уносит куда-то не туда.

После мы проговорили с полчаса, и разговор шёл хорошо. Он рассказывал, как ходил на берег, как рисовал верфь и как его оттуда согнали, потому что чертить английские доки посторонним не полагается. Я смеялся.

— Андрей Ильич, а помните, вы мне про краски говорили?

— Когда говорил? — Я не помнил такого.

— Да нет же, вчера. — Тиханов виновато улыбнулся. — Вы, я, право, запамятовали. Вечером, у трапа. Вы сказали, что синяя у меня выцветает и что надо её в темноте держать.

Вчера вечером я был на берегу, в трактире, где нет вывески, за две улицы от гавани. И позавчера вечером я тоже был на берегу. С Тихановым я в последний раз говорил шесть дней назад.

— Михаил Тихонович. Я вчера был на берегу.

Он засмеялся.

— Полно вам! Вы мне ещё сказали, что у меня руки в краске и что я ими за лицо хватаюсь.

— Я вам это говорил в августе.

Тиханов остановился. Я увидел на его лице то, что мне не понравилось. Он не смутился. Он не стал вспоминать и не сказал: «А, верно, я перепутал».

Он поглядел на меня с недоумением, будто это я ошибся.

— Знаете, я… Нет, вчера. Я это, право, точно помню.

Я не стал спорить. Мы поговорили ещё немного о красках; я показал, где их держать, а он записал. После я ушёл к себе и сел с тетрадью.

Разобрать это надо спокойно, потому что торопиться в таком деле нельзя.

Человек перепутал дни. Это бывает со всяким, особенно на корабле, где нет под рукой ни часов, ни календаря, а все дни одинаковы. Только он не перепутал. Он помнил разговор, которого не было. Помнил подробно — с моими словами, с моими интонациями — и был в этом уверен настолько, что решил, будто ошибаюсь я.

А ещё он сказал: «Мне Фёдор Петрович хронометр держать не давал» — и осёкся.

Тиханов — художник. Он к хронометрам никакого касательства не имеет и иметь не может. Я записал это в тетрадь и поставил число.

Ничего страшного в этом покамест не было. Мало ли что говорит уставший человек, который шесть дней бегал по чужому городу с папкой.

Конфабуляция. Так это называется. Человек не врёт и не сочиняет: у него в памяти дыра, и мозг честно затыкает её подходящим воспоминанием, а сам человек верит в него крепче, чем в настоящее.

Я закрыл тетрадь. За четыре месяца я приучился не строить башен на одном камне. Но камень был скверный.

В десятом часу к борту подошла шлюпка с берега. Меня позвали наверх.

У трапа стояли вахтенный офицер и двое незнакомцев со шлюпки, а на палубе уже громоздились ящики.

— Вершинин, это к вам, — сказал офицер. — Говорят, для медицинской части.

— Бумага при них есть?

Офицер подал мне сложенный лист. Накладная на английском: шесть мест, всё поименовано, внизу подпись. Черкасов.

— Я старшему офицеру доложил, — прибавил он. — Велено принять и записать в приход.

Вот это было правильно. На этом корабле я уже второй месяц знаю, чем кончаются ящики, попавшие в трюм мимо записи.

Я поглядел на груз: ящиков было шесть. Не два и не три, как я ждал, а целых шесть, добротных, окованных по углам, и на них было писано по трафарету.

Черкасов прислал в тот же день. Я стоял и глядел на эти ящики, и у меня перехватило дыхание. Я просил хины, сока и полотна.

Тут было вшестеро больше. И мне не терпелось узнать, что в них.

— Ломайте, — сказал я.

Ломали при всех.

Шесть ящиков стояли на палубе у грот-люка, и вокруг них собралось человек двадцать. Такое на корабле не спрячешь, да я и не собирался.

Штаб-лекарь Новицкий пришёл сам, не дожидаясь доклада.

— Что это?

— Медицинский припас, ваше благородие. С берега.

— От кого?

Я сказал сразу, громко, чтобы слышали все.

— От купца Черкасова, Осипа Петровича. Я вчера лечил у него в доме больного человека. Денег не взял, а просил хинной коры и лимонного соку, потому что нам того и другого не хватает. Он прислал вшестеро.

Молчать я не стал. Ежели человек на корабле получает шесть ящиков с берега и на вопросы отвечает уклончиво, к вечеру половина команды будет знать, что подлекарь на берегу что-то выслужил, а к утру станут говорить, что и продал, а потом доказывай обратное.

А сказанное вслух, при двадцати свидетелях и при штаб-лекаре, слухом уже не станет.

Первый ящик открыли ломиком, в нём лежала кора. Не порошком, а связками, перевязанными бечёвкой, и я, увидев это, чуть не сел.

— Владимир Гаврилович, гляньте.

Скородумов взял связку, переломил кусок и понюхал.

— Хина, — сказал он. — Дык хорошая какая! Свежая.

— Целая кора, — сказал я. — Не толчёная.

— И что с того?

— А то, что толчёная хина через полгода в тропиках теряет силу, а целая держится. Мы её будем толочь по мере надобности, а не всю разом.

Хинная кора — единственное, чем в этом веке лечат перемежающуюся лихорадку. Мы идём в тропики, где ею болеют все подряд, а нам отпустили в Кронштадте половину списка, потому что больше не было.

А в первом ящике лежало столько, что хватило бы на полтора года. Второй оказался таким же.

В третьем стояли бутыли. Их было двенадцать — из тёмного стекла, укутанных соломой. Я вытащил первую, поглядел на просвет и увидел то, о чём Черкасов, я думаю, кого-то расспрашивал.

Поверх сока стоял слой масла в палец толщиной.

— Это что? — не понял Скородумов.

— Масло. Оливковое, я думаю.

— Дык зачем?

— Затем, Владимир Гаврилович, чтобы сок под маслом не кис: воздух до него не доходит. А в бочке сок стоит открытый, через два месяца он делается уксусом, и толку от него никакого. Оттого его и возят так редко.

Скородумов повертел бутыль.

— Хитро.

— Ещё как, — согласился я. — И это не купеческая выдумка. Он у кого-то спрашивал.

Вот это меня и порадовало больше самого сока. Человек не просто отсыпал денег и велел приказчику купить. Он пошёл и справился, как это возят, чтобы дошло.

Четвёртый ящик я открыл сам. И, открыв, замолчал.

Внутри, в кожаном чехле с отделениями, лежал набор. Я вынул его и разложил прямо на крышке, и вокруг стало тихо, потому что сталь на солнце всегда действует на людей.

Ампутационный и резекционный ножи. Пила с частым зубом. Костные щипцы. Полтора десятка игл разной кривизны в отдельном гнезде. Три пары пинцетов и зонды.

— Пила-то как у столяра, — сказал кто-то сзади.

— Дура голова. Это по кости.

Задние подались вперёд, и чья-то рука потянулась к ножу, и её тут же отбили по пальцам.

— А задаром-то отчего? — спросили из-за спин.

Вопрос был тот самый, которого я и ждал, и хорошо, что его задали вслух и при всех.

— Оттого, что я денег не взял, — сказал я. — А он человек упрямый.

Продолжил изучать содержимое ящика. Восемь артериальных щипцов. Пружинные, с загнутыми губками: сожмёшь, отпустишь — и они держатся сами.

Я взял одни и попробовал их на складке своего рукава. Держали.

В моей прошлой жизни такая вещь называлась зажимом, имела замок и лежала на всяком столе десятками. Здесь их делают поштучно, на заказ, и в казённом наборе их не бывает вовсе.

В этом веке кровь останавливают пальцами помощника, крючком и лигатурой, которую вяжут вслепую в луже, и я работал так три месяца.

— Ваше благородие, — сказал я Новицкому. — Поглядите.

Он взял одни щипцы, повертел, сжал и отпустил.

— Гм, — сказал он. — Это чтоб жилу держать?

— Именно.

— И держат?

— Держат. Покуда сам не разожмёшь.

Новицкий подержал их ещё и вернул мне.

— Хорошая вещь, — сказал он. — Дорогая.

Там же лежали точильный ремень и брусок мелкого зерна. Я их узнал сразу, потому что мне про них говорил Маршалл в первый же день. Сталь в море тупится и ржавеет, потому важен не набор сам по себе, а то, что с ним делают.

Значит, и про это Черкасов спросил.

Пятый ящик был с книгами. Их оказалось семь. Я перебирал их, сидя прямо на палубе, и, признаться, забыл про всё вокруг.

Две по морской медицине. Одна про лихорадки жарких стран, толстая, с гравюрами. Латинская анатомия. Английское руководство по хирургии, новое, не то потрёпанное, что я взял на рынке. Я открыл его и на форзаце нашёл чужое имя, вытертое, но не до конца. Книга была не новая. Кто-то её держал, читал и продал, и Черкасов, я думаю, этого не знал, потому что переплёт был свежий.

Страницы оказались разрезаны до половины. Дальше прежний хозяин не дошёл.

И две по аптекарскому делу, с таблицами составов.

— Андрей Ильич, — окликнул меня Скородумов. — Шестой-то будете открывать?

Шестой ящик был маленький. Он стоял в стороне и был вдвое меньше прочих, и оттого я оставил его напоследок.

Внутри я нашёл укладку из плотного дерева, а в ней, в гнёздах, выстланных сукном, стояли стёкла. Восемнадцать пар, залитых по краю воском.

И письмо. Я разорвал конверт и прочёл. Читал стоя, и мне пришлось прочесть дважды, потому что с первого раза не сложилось.

Писал Черкасов — коротко. Он сообщал, что оспенную материю взял у здешнего врача при госпитале в Госпорте, и взял свежую, третьего дня. Он также писал, что заплатил за неё отдельно и что врач передаёт русскому лекарю поклон.

Дальше шло следующее:

'Лиза спала ночь. В первый раз за три года не при свече и не в страхе. Журнал завели, пишет сама. Жена моя третий день не плачет.

Более я вам ничего сказать не умею, а потому посылаю то, что умею послать'.

А ниже, другим, кривоватым почерком, было написано:

«Благодарю вас. Е. Черкасова».

Я сложил письмо и некоторое время постоял. Кругом молчали.

— Ваше благородие, — сказал я Новицкому. — Прочтите, ежели угодно.

Он взял, прочёл до конца и вернул мне.

— Ясно, — сказал он и повернулся к тем, кто стоял вокруг. — Слушайте сюда. Чтобы после не выдумывали. — Он поднял связку коры. — Вот это хина. Она от лихорадки, которой мы все будем болеть за экватором. Её нам в Кронштадте дали половину, а нынче будет вдоволь.

Он положил связку и взял бутыль.

— Вот это лимонный сок, — продолжил Новицкий. — Он от цинги. От той самой, от которой у человека вываливаются зубы и расходятся старые раны. А вот это оспенная материя, которую нам велено довезти до колоний. — Он поднял укладку со стёклами. — И всё это подлекарь Вершинин привёз с берега за то, что вылечил человека и не взял денег. Ступайте работать.

Расходились нехотя. Кто-то подошёл поглядеть на сталь, и я дал поглядеть, потому что запрещать тут было глупо. Наумшин, проходя, остановился.

— Хина, значит.

— Хина.

— Это добро, — он покивал. — Я эту тряску видал. Человека на койке подкидывает, а он в шерсти лежит и просит ещё.

И пошёл дальше.

А Митрий, которому я в первый день плавания вправлял плечо, сказал громко, ни к кому не обращаясь.

— Наш-то лекарь на берегу не гуляет.

За что и получил от боцмана.

С бумагой вышло дольше всего. Новицкий увёл меня вниз и сел за стол.

— Теперь неприятное.

— Слушаю.

— Это дар частного лица медицинской части военного корабля, — он потёр переносицу. — И его надобно оприходовать так, чтобы через два года в Петербурге не спросили, отчего у нас хины втрое против выданного.

— А спросят?

— Непременно спросят, — штаб-лекарь поглядел на меня. — Вершинин, у нас всякая склянка в ведомости. Ежели придёт вдвое, а расход не сойдётся, это уже не подарок, а недостача наоборот. Так что пишите: наименование, вес, число мест, от кого и по какому случаю. И письмо приложим.

Он придвинул мне лист.

— К письму приложить?

— Именно письмо и есть главная бумага, — сказал Новицкий. — Оно объясняет, отчего частное лицо прислало казённой части припас. Без него у нас шесть ящиков неизвестно откуда.

Я сел писать.

Вечером палуба была тихой. Работы кончились в шестом часу, и люди сидели кто где. На стоянке это выглядело почти по-домашнему.

Я шёл мимо фок-мачты и остановился, потому что увидел странное. Двое сидели на бухте, а между ними на доске лежал уголь.

Один был Митрий — тот самый, с плечом. Второй был постарше, из плотницкой артели, и я его знал плохо. Митрий водил углём по доске и приговаривал.

— Вот эта, гляди. Это «наш».

— Похожа на грабли.

— На какие грабли⁈ Это буква. Вот тут палка, тут палка, а посерёдке перекладина.

— А зачем ей перекладина?

— Дык затем, что без неё она другая будет.

Я подошёл ближе и стал слушать. Оказалось вот что.

Плотник, которого звали Никанор Качанов, был неграмотен вовсе. Ему сорок пять лет, дома жена и четверо, и все письма домой он двадцать лет диктует.

А диктовать больше некому.

— Дык раньше-то у нас на «Суворове» писарь был добрый, — объяснял он. — А тут писарь занят, господа офицеры, известное дело, тоже заняты. Я и подумал: чего я, дурак, всю жизнь прошу.

— И решил выучиться?

— Дык хоть имя своё, — плотник вздохнул. — Чтобы под бумагой не крест ставить, а подписаться умел.

— Под какой бумагой?

Он помолчал.

— У меня старшой четырнадцати годов. Через два года его заберут. И бумагу на него подпишут без меня, а я под ней крест поставлю и не буду знать, чего там написано.

Митрий поднял голову.

— Вашбродь, а вы садитесь, ежели интересно.

Я сел на бухту рядом с ними и просидел, я думаю, с полчаса. Это оказалось лучшим, что было со мной за весь день.

Митрий учил плохо, зато с азартом. Читать он выучился в приходской школе, буквы помнил кое-как и половину называл неправильно, и я его один раз поправил, а после перестал, потому что не в том было дело.

Плотник выводил углём кривые палки и высовывал язык от старания. Он держал уголь как гвоздь и писал от плеча, всей рукой, потому что кисть у него за тридцать лет разучилась делать мелкое. Я это видел у стариков после удара, только тут никакого удара не было. Просто руку всю жизнь учили другому.

К концу он написал первые три буквы своего имени. Написал криво, и одна вышла зеркальная, и он на неё смотрел и хмурился.

— Никанор Качанов, — сказал я. — А ведь это ваше имя.

Он поглядел на доску.

— Моё, — сказал он.

Потом вдруг стёр ладонью и написал заново, и на этот раз ровнее.

Прошка прибежал в восьмом часу. Прибежал он с поручением от шкиперской части, и было оно пустяковое. Спросить, не отдаст ли медицинская часть пустые ящики, потому что тара нужна.

— Отдам, — сказал я. — Забирай хоть завтра.

— Спасибо, Андрей Ильич.

Он собрался идти, и я его придержал.

— Погоди-ка.

Я взял его за плечо и повернул к фонарю.

То, что я увидел, мне не понравилось. Гляжу я на людей всегда, а на своих особенно, и Прошку знаю уже несколько месяцев.

Все эти месяцы он был румяным, курносым и вечно находился в движении. А нынче передо мной стоял человек с серым лицом. Под глазами залегли тени, веки покраснеи. Кожа была сухой и так натянулась на скулах, что проступили кости, которых раньше не было видно.

Я взял его за запястье и нашёл пульс. Восемьдесят с лишним. Многовато для человека, который стоит спокойно.

— Прохор. Спишь сколько?

Он замялся.

— Дык сплю.

— Сколько?

— Я, вашбродь, поздно ложусь. У них там до полуночи работа, а после я ещё…

Он замолчал.

— А после ещё что?

— А после мне велено с рассветом воду носить, — сказал он тихо.

— Ешь?

— Ем.

— Когда ел последний раз?

Он ответил не сразу. Прошка, который всю жизнь начинал говорить с середины и не давал себя перебить, отвечал теперь через паузу.

— Дык… поутру, — сказал он. — Нет. Вчера поутру.

При шкиперской части работа идёт весь день, и людей там перебрасывают с одного на другое. А обед подают по артелям — в свой час. И ежели человека в этот час услали за чем-нибудь, обед мимо него так и прошёл: артель уже поела, и бак пустой. Один раз это пустяк. А ежели так неделю, человек начинает сохнуть.

И придраться тут не к чему. Никто его не морит нарочно. Просто он в чужой части, и никому нет дела, ел он или нет.

— Прохор, ступай. И вот что.

— Что?

— Завтра с утра придёшь ко мне. Я тебя погляжу как следует.

Он ушёл, а я остался стоять у фонаря. Пора его вытаскивать. И не потому, что он мне нужен в лазарете, а потому, что я его туда отправил.

Лобанов пришёл на другое утро. Пришёл он в лазарет, чего не делал ни разу за эти месяцы, и встал в дверях — приветливый, как всегда.

— Доброе утро, Андрей Ильич.

— Пётр Севастьянович.

— Я к вам по делу, и дело неприятное. — Он вздохнул. — Вчера на борт приняли шесть мест груза.

— Приняли.

— С берега, от частного лица, минуя шкиперскую часть.

— Груз медицинский, Пётр Севастьянович.

— Груз есть груз, — мягко сказал Лобанов. — Всё, что вносится на корабль, вносится через нас. Иначе завтра всякий станет таскать себе на борт что угодно, и мы через месяц не будем знать, что у нас в трюме.

И вот тут он был совершенно прав. Порядок на корабле и вправду такой, и я его знал. Всё, что вносится, проходит через шкиперскую часть, потому что шкипер отвечает за размещение груза и его вес. Ежели всякий станет носить сам, судно потеряет остойчивость, а никто и не заметит.

Знал я это хорошо, потому что сам в августе таскал на борт известь и уголь — всякий раз через баталёра.

Формально он был прав. А по существу он пришёл не за этим.

— Что вы предлагаете? — спросил я.

— Вписать по нашей форме. — Лобанов достал сложенный лист. — Наименование, вес, место укладки. Я вам сам и помогу.

— И что дальше?

— А дальше груз будет числиться в шкиперской описи, как ему и положено.

— Груз принят вахтенным офицером и записан в приход по докладу старшему офицеру, — сказал я. — Так что мимо корабля он не прошёл.

— Мимо корабля не прошёл, — согласился Лобанов охотно. — Мимо меня прошёл.

Это была первая правдивая фраза за всё утро.

Я сидел и очень быстро считал. Ежели я откажусь, я окажусь человеком, у которого на военном корабле лежит непрописанный груз. То есть ровно в том положении, в котором я подозреваю его самого.

И он это скажет. Не мне, а шкиперу, и скажет вежливо.

А ежели соглашусь, шесть ящиков с хиной, соком, инструментами и оспенной материей попадут в шкиперскую опись, то есть в его руки. И тогда всякий раз, как мне понадобится взять оттуда бутыль, я буду просить у него. И он мне не откажет. Даст немедля и будет очень любезен.

Просто теперь он будет знать, сколько и когда я беру.

— Пётр Севастьянович, — сказал я. — Я вам предложу третье.

— Слушаю.

— Груз этот не груз.

Лобанов улыбнулся.

— Как же не груз, ежели шесть ящиков?

— А так, что это не товар и не имущество судна. — Я поднялся. — Это пополнение медицинского припаса, и оно идёт по медицинской части.

— Оно с берега пришло.

— И казённая хина в Кронштадте с берега пришла, — сказал я. — И весь наш аптечный шкаф с берега пришёл. И вы его в шкиперскую опись не вписывали.

— Но… — попытался возразить он.

— Медицинский припас числится за штаб-лекарем, — договорил я. — У нас на него своя ведомость, и её подписывает Антон Григорьевич, и по ней с нас спросят в Петербурге.

— А вес?

— А вес я вам дам нынче же. — Я поглядел на него. — Место укладки тоже. Я вам напишу бумагу с подписью штаб-лекаря, где будет сказано, что и сколько принято и где лежит.

Я не выкручивался. Я говорил дело. Порядок требует, чтобы шкипер знал вес и место. Распоряжаться лекарствами он не требует.

Именно в разнице между «знать» и «распоряжаться» заключалась вся суть.

— То есть вы мне дадите сведения, — медленно сказал Лобанов, — а держать останетесь у себя.

— Именно.

Он подумал.

— А ежели я не соглашусь?

— Тогда мы пойдём к Антону Григорьевичу, — сказал я. — И он скажет то же самое, только другими словами. А ежели вы не согласитесь и с ним, пойдём к шкиперу, и шкипер спросит, отчего медицинский припас надобно класть в его опись. И, я думаю, Пётр Севастьянович, вам это ни к чему.

Лобанов постоял, а потом внезапно засмеялся.

— Хорошо, — сказал он. — Пишите вашу бумагу.

— Напишу нынче.

— Пишите. — Он сложил свой лист и убрал за пазуху. — И вес не забудьте, а то мне за остойчивость отвечать. И вот что, Андрей Ильич… — Он обернулся уже с трапа. — Купец-то ваш, Осип Петрович. Хороший человек?

— Хороший.

— Это славно, — сказал Лобанов. — А то ведь нынче всякий что-нибудь да возит.

И ушёл. Имени Черкасова я ему не называл.

Я понял, что проиграл. Не всё, а часть, и немалую.

Выкрутился. Ящики остались за медицинской частью, и брать оттуда я буду, ни у кого не спрашиваясь. Только Лобанов ушёл спокойным.

Он не спорил, не давил и не пробовал во второй раз. Выслушал, засмеялся и согласился — слишком легко для человека, который пришёл с бумагой.

Стало быть, он приходил не за ящиками. Он приходил поглядеть, как я стану выкручиваться. И поглядел.

Теперь он знает, что я не полезу в спор понапрасну, знаю разницу между «знать» и «распоряжаться» и готов дойти до шкипера, а угрожать при этом буду мягко.

Я ему показал, как я работаю. Задаром.

А после полудня я смотрел Пленкова и Степанова. Восьмой день, ровно как считали. Одиннадцатого числа я взял материю с плеча Врангеля и привил этих двоих. Через восемь дней у них должны вызреть пузыри, из которых я возьму материю и привью следующих.

Ежели не вызрели, цепь рвётся.

А цепь эта идёт до Кадьяка, и идти ей десять месяцев, и звеньев в ней будет десятка четыре.

Пленков разделся первым. Я взял его руку и повернул к свету. И выдохнул.

На левом плече сидел пузырь. Круглый, крупный, с вдавленной серединой, налитый прозрачной жидкостью; вокруг него шло розовое кольцо. Ровно то, что должно быть на восьмой день.

— Жар был?

— Позавчера ломало, — сказал Пленков. — И голова. А нынче ничего.

— Так и должно.

Степанов подошёл вторым, и вот тут вышло иначе. У него было почти чисто. Царапины зажили; на месте одной сидело сухое розовое пятнышко — и никакого пузыря.

Не приняло. Я постоял и посчитал. И понял, что не ошибся в августе.

Тогда, в Копенгагене, я настоял на том, чтобы привить двоих, а не одного. Новицкий спросил, зачем двоих, и я ответил, что у одного может не приняться. Вот и не приняло у одного.

Ежели бы я привил одного и им оказался Степанов, цепь была бы порвана нынче, и я бы стоял тут с восемнадцатью стёклами, которые к тропикам умрут.

— Владимир Гаврилович.

— Слушаю.

— Пишите: Пленков — восьмой день, пузырь зрелый, материя годна. Степанов — восьмой день, не принялось, повторить

Степанова я привил заново — от того же пузыря, но в другое место. Дальше я привил следующих двоих от Пленкова. Работа заняла четверть часа, прошла тихо, и никто на неё не глядел, кроме Скородумова. А ведь именно она и была главным делом всего плавания.

Я взял материю с края валика, а не из середины, чтобы пузырёк набрался снова и годился послезавтра. Сделал по две царапины крест-накрест. Записал имена и число.

Второе звено. Впереди тридцать восемь.

Новицкий пришёл, когда я закрывал журнал.

— Ну?

— У одного из двух, ваше благородие. Цепь жива.

— Хорошо.

— Пока хорошо, — согласился я. — Только я вам должен сказать одну вещь про стёкла, чтобы вы на них не рассчитывали.

Штаб-лекарь сел.

— Говорите.

— Сухая материя на стекле живёт недолго.

— Сколько?

— Недели три. — Я поглядел на укладку. — Ежели держать в холоде и в темноте, то, может, месяц. А в тепле и на свету она умирает за неделю. Так я думаю. Проверять это будем мы.

— И что это значит?

— То, что эти восемнадцать пар нам до Кадьяка не довезти никак. Мы через месяц выйдем в тропики, а там в трюме и днём и ночью будет за пятнадцать градусов по термометру Реомюра.

Про себя я считал по-другому и получал под тридцать, но вслух этого сказать было нельзя, потому что шкалы, по которой я считал, тут ещё нет.

Новицкий помолчал.

— Стало быть, они бесполезны?

— Не бесполезны. — Я сел напротив. — Они полезны ровно три недели, и вот в чём их польза. Ежели у нас нынче или через неделю цепь оборвётся, у меня будет чем начать заново. Это одно окно — покуда мы у берегов.

— А после?

— А после только цепь. И ежели она порвётся за экватором, взять будет неоткуда.

Штаб-лекарь покивал.

— Ясно, — сказал он. — Стало быть, стёкла — в холод и не поминать.

— В самый низ, к воде, и завернуть. И не открывать без нужды.

К вечеру я сел за журнал и стал подводить итог.

Хина есть— и с запасом. Сок есть, и он не скиснет. Инструмент есть — и такой, какого у меня не было. Материя жива, цепь идёт, второе звено привито.

Правила обращения прочитаны команде и висят у грот-люка. За два дня по ним пришли четверо: трое — с пустяками, а один — с рукой, которую я застал вовремя.

Ящики за медицинской частью. Лобанов ушёл ни с чем, хотя и не совсем.

Я закрыл журнал и посидел. Вспомнил про Прошку. Он приходил ко мне утром, и я его смотрел, и осмотр вышел скверный. За две недели при шкиперской части он потерял, я думаю, фунтов десять. Пульс частый. Спит по четыре часа. Ест, когда придётся, а придётся ему нечасто.

Ничего страшного покамест я не нашёл. Здоровый малый выдержит и месяц. Только через месяц он здоровым малым уже не будет. Через полгода мне придётся поднимать его с лихорадкой, потому что истощённый человек хватает всё подряд.

Я поднялся и погасил лампу. Всё готово: хина в трюме, сок в холоде, цепь идёт, бумага написана.

Пора спасать Прошку. Завтра он вернётся в лазарет.

А отдавать его будет Лобанов — и вовсе не бесплатно. За то, что сегодня утром он посмотрел, как я работаю, расплачиваться мне придётся уже завтра.

Взял с полки свою тетрадь, сунул её за пазуху и вышел на трап.

Прошку я осматривал по всей форме. Позвал его в лазарет с утра, велел раздеться до пояса и работал полчаса так, будто передо мной чужой человек, которого я вижу впервые.

Я мог пойти к Новицкому и попросить. Мог пойти к капитану. Мог поговорить с боцманом и завести разговор о том, что служителя надо бы вернуть. И каждый из этих путей был плох, потому что означал просьбу.

А просьбу можно отклонить. Заключение отклонить нельзя.

Так что я взял лист и стал записывать. Вес. Точных весов у меня нет, зато есть мерка. В июле я измерил Прошке обхват груди под мышками бечёвкой и записал результат, потому что снимал с него мерку для наплечной перевязи. Нынче бечёвка легла на палец свободнее. А порты он подвязал верёвкой, чего раньше не делал.

Пульс в покое — сидя, после пяти минут отдыха. Восемьдесят четыре. В июле было шестьдесят восемь. Записал.

Кожа сухая. Я взял складку на предплечье, и она расправилась медленнее, чем должна.

Дёсны. Тут я поглядел особо: человек, который месяц ест как придётся, первым делом получает то, чего я боюсь больше всего в этом плавании. Дёсны я нашёл рыхловатыми. Не цинга, до неё далеко. А начало того самого пути, по которому она приходит.

— Прохор. Отвечай точно, я записываю.

— Слушаю, вашбродь.

— Сколько спишь?

— Дык часов пять.

— Не пять. Ты мне позавчера сказал, что ложишься за полночь, а встаёшь с рассветом. Нынче рассвет в шестом часу.

Прошка засопел.

— Ну, четыре.

— Так и запишем, — сказал я. — Сколько раз в день ешь?

— Дык когда как.

— Вчера сколько раз?

Он подумал.

— Утром — сухарь. И ввечеру, как отпустили.

— Обедал?

— Не поспел. Меня Пётр Севастьянович на берег послал с запиской.

Записал я и это, слово в слово.

— Голова кружится?

— Бывает.

— Когда?

— Дык как встану быстро.

Я велел ему лечь, полежать минуту и подняться разом, а сам считал пульс до и после. Разница составила двадцать четыре удара: он побледнел и схватился за койку.

— Вот тебе и «бывает», — сказал я.

Заключение я писал долго и начисто, потому что бумага эта должна была выдержать чужой глаз. Я не написал ни единого слова неправды.

Ни про Лобанова, ни про то, что человека держат впроголодь, ни про то, что я об этом думаю. Я записал только то, что нашёл руками и услышал ушами, и то, что сказал мне сам больной.

Вес убыл. Пульс частый. Сон четыре часа. Питание нерегулярное, обед пропускает не менее трёх раз в неделю. Кожа сухая, дёсны рыхлые. При перемене положения головокружение и учащение пульса на двадцать четыре удара.

А в конце стояло вот что.

«Заключение. Служитель Прохор Дементьев по состоянию здоровья к работам, требующим длительного напряжения и нерегулярного питания, временно не годен. Требует облегчённой службы, регулярного питания в положенные часы и полного ночного отдыха продолжительностью не менее семи часов в сутки. Срок — не менее месяца, с последующим освидетельствованием».

Я перечитал и остался доволен. Тут не было ни одной зацепки.

К Новицкому я пошёл после обхода. Он взял лист и прочёл его до конца — медленно, как читает человек, привыкший искать в бумаге дыры. Потом положил на стол.

— Мерка июльская у вас есть?

— Записана, ваше благородие. Вот в этой тетради, под соответствующим числом.

— Покажите.

Я показал. Новицкий поглядел, покивал и вернулся к листу.

— Пульс при перемене положения вы мерили при свидетелях?

— При Владимире Гавриловиче.

— Хорошо.

Он взял перо и остановился.

— Вершинин.

— Слушаю.

— Вы понимаете, что вы делаете?

— Понимаю.

— Вы у шкиперской части забираете человека медицинской бумагой.

— Так точно.

— И всё, что тут написано, правда?

— Всё до последнего слова, ваше благородие. Я вам могу его хоть сейчас позвать, и вы сами его пощупаете.

— Не надо, я его вчера видел, — штаб-лекарь почесал бровь. — Он серый, как парусина. Меня другое занимает.

— Что именно?

— То, что вы могли эту бумагу написать неделю назад. Он и тогда уже был не бодр, и вы это видели, потому что вы всё видите. А написали нынче. Отчего?

Надо было отвечать честно, потому что врать этому человеку я перестал в первый же день.

— Оттого, что сначала я решил иначе, — сказал я. — Я рассудил, что при шкиперской части он мне полезнее, и что отбивать его глупо.

— А теперь?

— А теперь я его увидел при фонаре и посчитал пульс.

Новицкий поглядел на меня.

— Стало быть, ошиблись.

— Ошибся, — сказал я.

Он взял перо и подписал.

— За это и подписываю, — сказал штаб-лекарь. — Человек, который признаёт, что ошибся, ошибается реже прочих.

Лобанов пришёл через час. Пришёл он не сразу, и я понимал отчего. Бумага сперва легла на стол шкиперу; шкипер её прочёл, вызвал помощника — и только после этого тот явился ко мне.

Он вошёл в лазарет и стал в дверях, и лицо у него было приветливое, как всегда.

А вот руки были другие. Лист он держал двумя руками, и держал слишком крепко.

— Андрей Ильич.

— Пётр Севастьянович.

— Я к вам с бумагой.

— Вижу.

— Я её прочёл, — сказал Лобанов. — Дважды.

— И что скажете?

— Скажу, что написано хорошо. Тут всё по форме, — сказал он. — Наблюдения, числа, свидетель. Мерка июльская, чтоб убыль показать. Проба с переменою положения, которую я, признаться, отродясь не видал. И придраться не к чему.

Он прошёл к сундуку и сел, не спросясь, — такого он раньше себе не позволял. Он положил лист на колено.

— Я старался.

— Вижу, что старались. Одного не пойму, — сказал он. — Отчего вы не пришли ко мне?

— А что бы это дало?

— Я бы его отдал.

Вот тут я поглядел на него внимательно.

— Отдали бы?

— Отдал бы, — спокойно сказал Лобанов. — Ежели бы вы пришли и попросили.

— Пётр Севастьянович, вы меня простите, а я вам не поверю.

— И правильно сделаете. — Он усмехнулся. — Отдал бы, да не сразу. Поторговался бы. Поглядел бы, что вы за это дадите. А так вы мне ничего не дали.

Он поднял лист. Я понял, что он проиграл, и понял по одной вещи.

Он объяснял. Всё это время этот человек говорил ласково, по три слова, и всякий раз уходил первым, оставляя меня додумывать. Своих ходов он не растолковывал и не жаловался ни разу. А нынче сидел на моём сундуке и объяснял мне, как надо было сделать.

Так делают, когда нечего сделать.

— Пётр Севастьянович, — сказал я. — Я вам скажу прямо, чтобы между нами не осталось недомолвок.

— Скажите.

— Я эту бумагу написал не против вас.

Он поднял бровь.

— Вот как.

— Именно так. — Я поглядел ему в глаза. — Ежели бы служитель был здоров, я бы её не написал, хоть бы вы его на год забрали. А он не здоров. И не оттого, что вы злодей. Он у вас вторую неделю. За это время он потерял в груди один палец по мерке, стал спать по четыре часа и трижды в неделю оставался без обеда.

— А отчего?

— Оттого, что у вас работа, а он в чужой части и никому нет дела, ел он или нет. — Я развёл руками. — Так везде. И у меня было бы так же, ежели бы ко мне прислали чужого человека и я про него забыл. И вот что я вам скажу напоследок. Ежели он через месяц поправится, то я вам его верну.

— Что?

— Верну, — повторил я. — Ежели он будет годен и ежели вам будет нужен. Приходите — я освидетельствую его и напишу, что он годен.

Тут он в первый раз за всё наше знакомство растерялся по-настоящему. Я это увидел ясно, потому что смотрел за ним, как смотрю за больным.

Он ждал торжества. Он пришёл к человеку, который его обыграл, и приготовился к тому, что тот станет либо злорадствовать, либо оправдываться; на оба случая у него, я думаю, был заготовлен ответ. А я предложил вернуть.

— Вы это всерьёз? — спросил он наконец.

— Всерьёз.

— Отчего?

— Оттого, что мне нужен здоровый Прошка, а не выигранный, — сказал я. — Мне с ним два года идти.

Лобанов поднялся. Постоял, разглядывая лист, и вдруг положил его на сундук.

— Возьмите. Мне он ни к чему, у шкипера свой.

— Благодарю.

Он пошёл к трапу и на полдороге остановился.

— Андрей Ильич.

— Да?

— Вы куда как ловчее, чем кажетесь.

— Я не ловчу, Пётр Севастьянович.

— В том и беда.

И ушёл.

Прошка явился в третьем часу со своим сундучком. Явился он молча, поставил сундучок в тот угол, где тот простоял все эти месяцы, и стал разбирать вещи. Я на него не глядел, потому что понимал: ему сейчас надо постоять ко мне спиной.

Потом он повернулся.

— Андрей Ильич.

— Что?

— Мне боцман бумагу читал. — Он мялся. — Ту, что вы написали.

— И что?

— Дык там всё про меня. Что сплю мало и ем плохо.

— Так и есть.

Он потоптался.

— А вы это когда заметили?

— Позавчера у фонаря.

Прошка помолчал.

— Вашбродь, — сказал он наконец. — А я думал, вы забыли.

Вот это было хуже всякого упрёка.

— Не забыл, — сказал я. — А проглядел. Неделю назад проглядел, и это моя вина, потому что я тебя туда сам отправил.

— Дык я сам вызвался!

— Ты вызвался, а решал я.

Он поглядел на меня и вдруг замотал головой.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Вы не так говорите. Я туда пошёл, потому что я вам сказал, что пойду и погляжу. И я поглядел.

— И что углядел?

— Много чего, — сказал служитель. — Только это после. Нынче я вам вот что скажу. Спасибо.

— За что?

— За бумагу. — Прошка сглотнул. — За меня, вашбродь, отродясь никто бумаг не писал. За меня и слова-то никто не говорил, окромя матери. А тут написали, и по всей форме, и штаб-лекарь подписал.

Он замолчал и стал очень сосредоточенно раскладывать корпию. Я тоже помолчал, потому что говорить тут было нечего.

— И вот что, — сказал я через минуту. — Ты у меня месяц на облегчённой службе, и это не для отвода глаз, а всерьёз. Спишь семь часов. Ешь по часам, и ежели тебя куда пошлют в обед, ты говоришь, что тебе лекарем предписано.

— Дык неудобно.

— Удобно. Это в бумаге написано, и бумагу подписал штаб-лекарь.

Прошка кивнул и вдруг просиял.

— Стало быть, я теперь по бумаге?

— По бумаге, Прохор. Как все люди.

А наутро на рейде появились англичане. Шлюпка подошла в девятом часу. В ней сидели четверо, трое из них — в мундирах.

Портсмут есть главная база Королевского флота, и порядок тут, как я знал, строже, чем где бы то ни было в Европе. Всякое судно, входящее в гавань или выходящее из неё, подлежит досмотру, и досматривают тут не для виду.

Ищут они две вещи: во-первых, товар, с которого не уплачена пошлина; во-вторых, то, что запрещено вывозить, потому что Англия ревниво бережёт свои мастерства и не пускает за море ни станков, ни чертежей, ни мастеров. И на всякое судно они всходят с этим одинаково: и на купеческое, и на военное.

Головнин вышел к ним на шканцы. Вышел он в мундире, при шпаге и не спеша, а я стоял у трапа, ведущего в лазарет, и наблюдал с самого начала.

Старший из англичан представился и объяснил дело.

Головнин ответил ему сам и по-английски.

Я не понимал ни слова, но понял другое. Англичанин подобрался. Он шёл на чужой корабль, рассчитывая объясняться через толмача, а встретил человека, который говорил на его языке лучше, чем половина его сослуживцев.

Мне после сказали, что капитан служил волонтёром в английском флоте. Я этого не знал.

Феопемпт оказался рядом прежде, чем я успел оглянуться.

После той таверны он ходил за мной, как ходят за человеком, перед которым виноваты. Я ему ни разу про то не сказал, и он мне тоже. Он взялся переводить мне шёпотом. Дело было такое: они намеревались осмотреть трюм, сундуки офицеров и личные вещи команды. И особо — судовую аптеку, потому что через аптеки, по их словам, чаще всего и провозят то, чего провозить не следует.

Головнин выслушал до конца и ответил:

— Досмотру не препятствую, порядок мне понятен. «Камчатка» есть военное судно Императорского российского флота, идущее с высочайшим поручением, а не купеческое судно. Трюм я вам покажу сам, покажу весь; шкипер вас проводит и откроет всё, что укажете. А сундуков офицеров и вещей команды вы осматривать не будете.

Феопемпт всё это перевёл мне, а англичанин уже быстро что-то отвечал.

— Он говорит, что таков порядок, — шепнул мне мальчишка. — Что он обязан и что для него все суда равны.

— Я это понимаю и службу вашу уважаю. Только личные вещи офицеров и матросов военного корабля есть вещи людей, состоящих на службе своего государя. Обыскивать их в чужом порту нельзя не оттого, что мы что-то прячем, а оттого, что этого не делают. Ежели настаиваете, силой я не воспрепятствую. Допущу и в тот же день отпишу нашему послу в Лондон, а копию отправлю в Петербург.

Вот тут англичанин замолчал.

Феопемпт перевёл мне слова капитана, и я невольно им залюбовался. Головнин не повысил голоса ни разу. Он не грозил, не спорил и ни в чём не отказал им наотрез, а сказал, что допустит. Только при этом он объяснил, во что им это встанет.

Таможенный чиновник, который вздумал обыскать сундуки офицеров русского военного корабля, получит на другой день запрос из адмиралтейства через посольство. И объясняться ему придётся в Лондоне, перед собственным начальством, а вовсе не тут и не с капитаном. А всё ради того, чтобы посмотреть, что у мичмана Литке в сундуке.

— А ежели они всё-таки станут? — тихо спросил стоявший рядом Скородумов.

— Не станут, — сказал я.

Англичанин подумал с полминуты, потом ответил.

— Он говорит, — перевёл мне Феопемпт, — что удовлетворится осмотром трюма и грузовых мест. И судовой аптеки.

Головнин кивнул.

— Аптеку покажите. — Он обернулся, нашёл меня глазами и сказал теперь уже по-русски: — Антон Григорьевич, Вершинин. Извольте.

Спускались мы вчетвером: двое англичан, я и Новицкий; Скородумов ждал внизу. Я шёл по трапу и очень быстро соображал.

У меня в лазарете лежат казённый спирт и опий. И то и другое проходит по описи; и то и другое законно. А сверх того у меня стоит шесть ящиков, принятых с берега четыре дня назад. В них — хина, лимонный сок, английский хирургический набор и оспенная материя.

Была тонкость, о которой я подумал ещё позавчера. Английский инструмент.

Англия не пускает за море своих мастерств, и в списках запрещённого к вывозу стоят машины, чертежи и мастера. Хирургический набор туда, разумеется, не входит, потому что это не станок. Только объяснять это придётся человеку, у которого инструкция вместо разума.

В лазарете я поступил просто. Ждать вопросов я не стал и выложил всё сам.

Открыл аптечный шкаф настежь. Достал ведомость. Положил на стол опись припаса за подписью Новицкого — ту самую, которую писал позавчера для шкиперской части. И положил сверху письмо Черкасова.

И тут я остановился.

Письмо это писал мне человек, который три года скрывал болезнь дочери ото всех, включая родню. А я собирался положить его перед английским чиновником и велеть перевести вслух.

Я взял перо и замазал последние строки: ту, где имя, и ту, где приписка.

— Ваше благородие, переведите им, — сказал я Феопемпту, спустившемуся следом. — Это опись всего, что есть в медицинской части. Числа, вес, откуда получено.

Англичанин взял ведомость.

Он был из тех чиновников, которых я узнаю в любом веке. Ему было лет пятьдесят; усталое лицо и особенная цепкость к бумаге выдавали человека, тридцать лет искавшего несоответствия. Читал он долго.

— Он спрашивает про это, — сказал Феопемпт.

Англичанин показывал на строку с ящиками.

— Скажите, что это пополнение припаса, полученное на берегу четыре дня назад от частного лица.

Перевод. Чиновник поднял голову.

— Он спрашивает, отчего частное лицо дарит припас военному кораблю.

Главный вопрос.

— Скажите, что вот письмо от этого лица. Переведите ему первую половину: про материю, про госпиталь в Госпорте и про то, что заплачено. Дальше не читайте.

— Почему? — спросил Феопемпт.

— Дальше не ваше и не его.

Мальчишка поглядел на меня и покраснел до ушей. Он понял. Взял письмо Черкасова и стал переводить. Перевёл про то, что материя взята у здешнего врача при госпитале в Госпорте, что она свежая, третьего дня, и что заплачено за неё отдельно.

Англичанин слушал. Я увидел, как у него переменилось лицо. Он взял письмо, поглядел на замазанные строки, потом на меня и спросил:

— Он спрашивает, что там было.

— Скажите, что там про больного. И что я этого не скажу ни ему, ни своему капитану.

— Он спрашивает, что за болезнь, — перевёл Феопемпт.

— Скажите, что падучая и что девушке шестнадцать лет.

Он спросил что-то коротко и, не дослушав перевода, повторил вопрос другими словами.

— Он спрашивает, точно ли шестнадцать, — перевёл Феопемпт. — И он спрашивает, часто ли у неё.

Я поглядел на него. Он старался держать лицо, как люди, тридцать лет прослужившие по бумажной части, но это ему плохо удавалось.

Чиновник положил письмо на стол. Он сказал несколько слов, и Феопемпт перевёл их не сразу.

— Он говорит… — мальчишка запнулся. — Он говорит, что у его племянницы то же самое. И что ей девятнадцать, и что её лечили кровопусканиями.

В лазарете стало тихо. Я поглядел на англичанина. В эту минуту я не хитрил и никакой выгоды не искал.

Просто передо мной стоял человек, у которого в семье то же, и я знал, что ему сказать.

— Ваше благородие, — сказал я Феопемпту. — Переводите точно, а я буду говорить коротко.

И я изложил ему то же, что излагал Черкасову. Что кровопускания надо прекратить, потому что от них слабость, а от слабости приступы чаще. Что пост не помогает и вредит. Что надо спать в один час и есть в один час. Что надо завести журнал и записывать всякий приступ с числом и с тем, что было накануне.

И главное — что делать во время припадка. Не держать. Не совать ничего в рот. Убрать всё твёрдое, расстегнуть ворот, повернуть её на бок и засечь время.

— И скажите ему, что после припадка она должна спать и будить её нельзя.

Феопемпт переводил, а англичанин слушал и не перебивал. Потом он достал из кармана записную книжку и стал писать. Так он простоял минут пять, записывая мои слова, а я ждал. Новицкий за моей спиной не сказал ни слова.

Потом чиновник закрыл книжку, убрал её и что-то сказал. Голос у него был уже не тот, что в начале.

— Он благодарит, — перевёл Феопемпт. — И говорит, что осмотр окончен.

— А ящики?

Англичанин ответил коротко.

— Он говорит, что видел опись и что она в порядке.

Он взял свою шляпу. И уже уходя, с усмешкой сказал ещё что-то.

— Он говорит, — перевёл мальчишка, — что за тридцать лет службы его в судовой аптеке впервые лечили, а не прятали от него бутылки.

Наверху Головнин выслушал доклад Новицкого.

— Всё осмотрели?

— Трюм и грузовые места, ваше высокоблагородие. И аптеку.

— И как?

Тут Новицкий помолчал.

— Ушли довольные, — сказал он.

Капитан поглядел на меня.

— Вершинин.

— Я, ваше высокоблагородие.

— Мне доложили, что вы там кому-то давали советы по болезни.

— Так точно. У чиновника племянница с падучей.

— А в письме что было?

— В письме, ваше высокоблагородие, про больного. Я его замазал.

Головнин помолчал.

— Хорошо, — сказал капитан. — Ступайте.

А после, когда я уже пошёл, прибавил мне вслед, ни к кому не обращаясь:

— Вот так оно и делается.

Вечером Скородумов принёс мне это, как приносил всякий слух.

— А капитан-то наш, Андрей Ильич, у англичан служил.

— Слыхал.

— Дык не слыхали вы. — Он присел. — Четыре года. Простым волонтёром, без чина — вон как Матвей Иванович у нас нынче. И не при бумагах — в море, при блокаде. У них там адмирал был — Коллингвуд, слыхали? Так тот ему бумагу дал. Своей рукою.

— Хорошую бумагу?

— Дык говорят, такую иностранцу отродясь не давали. — Скородумов пожал плечами. — А после он у нас весь свод сигналов переписал — с ихнего.

Я подумал, что нынче утром англичанин разговаривал не просто с русским капитаном, а с человеком, который четыре года стоял на такой же палубе, как он сам. И что тот это понял с первого слова.

Двадцать второго сентября мы должны были выйти. Ремонт кончили накануне, воду взяли, провизию приняли, и с рассветом на шлюпе началось то, что я уже видел в августе и что во второй раз выглядело почти привычным.

А в девятом часу мне дали два часа на берег.

Дали их не мне одному: тех, кому надо было проститься или добрать чего, отпустили, и я пошёл с последней шлюпкой.

Идти мне было в одно место.

Дверь открыла Мэри.

— Мистер Вершинин.

— Мы уходим нынче.

— Знаю, — сказала она. — В гавани говорят. Заходите. Он ждёт вас со вчерашнего.

Она посторонилась.

Кемп сидел на кровати, свесив одну ногу и культю. Сидел он сам, ни на что не опираясь, и держал спину. Увидев меня, он засиял и заговорил.

— Он говорит, что вчера стоял, — перевела Мэри.

— Долго?

— Он говорит, минуту. И что чуть не упал, но очень доволен.

Я подсел и стал смотреть. Культя была чистая. Шов держал, краснота сошла почти совсем, отёк спал. Кожа над рубцом была бледная и сухая, и это было хорошо.

— Мэри, вы клали его на живот?

— Всякий день. — Она принесла лист. — Вот. Я с того самого листа и завела.

Я взял её журнал и, признаться, засмотрелся. Там было всё.

Число. Сколько лежал на животе — отдельно утром и отдельно вечером. Сколько раз разгибал бедро. Как выглядел шов и сколько вышло на повязку. Что ел и как спал. И в одном месте, четырнадцатого числа, стояла её приписка на полях.

— Что тут? — спросил я.

Мэри чуть покраснела.

— Тут я написала, что он в этот день ругался и не хотел ложиться. И что я не настояла.

— Отчего не настояли?

— Он был горячий с утра. Я побоялась.

Я поглядел на неё.

— Мэри, вы понимаете, что вы сделали?

— Что?

— Вы записали не только то, что было по правилам, а и то, что вышло не по правилам. И написали, отчего вы так решили.

Она пожала плечом.

— Так ведь иначе непонятно.

— Вот именно, — сказал я. — А девять человек из десяти записали бы, что лежал, потому что так велено.

Льстить я не собирался. За две жизни я прочёл, я думаю, тысячи чужих записей. Девять из десяти писались, чтобы отчитаться, а не чтобы понять. А эта девушка, которую нигде не учили, писала для того, чтобы понять.

Шов мы снимали вдвоём. Я велел ей взять пинцет и ножницы и делать самой, а сам сидел рядом и говорил, куда идти.

— Захватите узел. Не тяните вверх, а приподнимите.

— Так?

— Так. Теперь режьте нить у самой кожи, с той стороны, где она чистая.

— Отчего с чистой?

— Оттого, что мы её сейчас потянем на себя. И через кожу пройдёт тот кусок нити, который лежал снаружи. Ежели резать не с той стороны, мы протащим через рану грязный конец.

Мэри остановилась и поглядела на нить.

— Я этого не знала.

— Теперь знаете.

Она сняла двенадцать швов — все сама, а на последних трёх уже не спрашивала. Кемп терпел и один раз зашипел.

Маршалл пришёл к концу. Он остановился в дверях, поглядел, как его дочь работает пинцетом, и ничего не сказал. Потом подошёл, наклонился и осмотрел культю сам.

— Хорошо, — сказал он по-русски.

— Хорошо, — согласился я.

— Ходить?

— Не раньше Рождества, — сказал я. — Культю надо подготовить к нагрузке. А работать он у вас пойдёт к весне.

Маршалл кивнул и вдруг протянул мне руку. Я её пожал, и он задержал мою в своей и повернул ладонью вверх, как поворачивают, когда хотят разглядеть.

— Берегите, — сказал он. — У меня такие же были.

Уходил я в одиннадцатом часу. Кемп что-то говорил мне вслед, Мэри переводила, и я разобрал, что он благодарит меня и что у него четверо детей.

Маршалл проводил до двери и остановился.

— Вершинин.

— Да?

— Пишите мне. Из Рио, из Камчатки, откуда сумеете, — он выговаривал русские слова твёрдо и раздельно. — Про болезни. Что видели, чем лечили, что вышло.

— Буду.

— И про трубку тоже. Я снял с неё мерки, покуда вы возились со швами. Токарь мне выточит к Рождеству.

— Выточит-то он быстро, — сказал я. — А учиться слушать вы будете год.

— Мне шестьдесят один, — сказал Маршалл. — Год у меня есть. А Симмонс мне писал из Хаслара, что тоже её хочет. Стало быть, будет их в Госпорте две.

На крыльце меня догнала Мэри. Она вышла в одном платье, наспех накинув шаль, и остановилась на верхней ступени, так что глаза у нас оказались вровень.

— Мистер Вершинин.

— Мэри.

Мы постояли. Мне было неловко, и неловко до глупости. Я не знал, что говорят в таких случаях. В прошлой жизни мне не с кем было прощаться, а в этой я умел говорить только по делу.

— Спасибо вам, — сказал я наконец. — За журнал. И за то, что вы записали про четырнадцатое.

— Это мелочь.

— Это не мелочь.

Ветер шёл с гавани и трепал ей волосы, и та самая прядь опять легла на щёку. Мэри подняла руку, чтобы заправить её тыльной стороной кисти, как делала всегда, и не заправила. Опустила руку.

— Вы уходите в одиннадцать, — сказала она.

— В одиннадцать.

— Я считала. Два года до Камчатки и обратно, а с зимовкой три.

Она сказала это ровно, тем же голосом, каким называла тенакулум и шёлк с запасом. И оттого вышло хуже, чем если бы она сказала это как-нибудь иначе.

— Мэри.

— Не надо, — сказала она быстро. — Я вас не держу. Я ещё в тот раз сказала, что вы уплывёте.

Она поглядела вниз, на свои руки. Короткие ногти, кожа, стёртая щёлоком, старый рубец на тыле левой кисти. А потом протянула мне конверт. Обыкновенный конверт из серой бумаги, запечатанный; на нём ничего не было написано.

Я взял. Бумага была тёплая.

— Что это?

Мэри подняла на меня глаза и не отвела их. Мы стояли так дольше, чем нужно, чтобы передать письмо.

— Сейчас объясню, — сказала она.

— Это не письмо. То есть письмо, но не только, — сказала Мэри.

Конверт я держал в руке и не знал, что с ним делать.

— Мэри, я…

— Не читайте сейчас.

Она сказала это быстро, и я поднял голову.

— Отчего?

— Оттого, что я вас об этом прошу. Не открывайте его в шлюпке и не открывайте на корабле, покуда вы стоите. Откройте, когда берег скроется.

— Отчего именно тогда?

Мэри поглядела в сторону, на гавань.

— Оттого, что покуда вы видите берег, вы можете сойти на него обратно, — сказала она. — А я не хочу, чтобы вы решали, глядя на берег.

Понял я не сразу. А сообразив, замолчал.

Потому что она говорила не про берег и не про письмо. Она говорила про то, что человек, читающий такие письма в двух шагах от чужого дома, непременно совершит какую-нибудь глупость. Пойдёт назад, скажет лишнее или пообещает то, чего не сможет.

А в море глупость совершить уже нельзя.

— Хорошо, — сказал я. — Даю слово.

— Вы его сдержите?

— Сдержу непременно.

— Вы уверены? — Она вдруг чуть улыбнулась, и улыбка вышла кривой. — Вы человек любопытный. Я видала, как вы читаете чужие записи.

— Мэри.

— Что?

— Я вам дал слово.

Она кивнула и стала складывать руки одна в другую, и я заметил, что она это делает, когда ей неловко.

— Мистер Вершинин.

— Андрей Ильич, — сказал я. — Ежели вам угодно.

Она подняла голову.

— Я не выговорю.

— Ещё как выговорите. Ан-дрей.

— Андрей.

Вышло у неё почти чисто.

— Вот и славно.

Мэри поглядела на конверт в моей руке.

— Там ничего страшного, — сказала она вдруг. — Вы, я думаю, вообразили себе бог знает что.

— Ничего я не вообразил.

— Ещё как вообразили. У вас лицо сделалось, как у отца, когда ему приносят счёт.

Тут я засмеялся, и она засмеялась тоже, и на этом стало легче обоим.

— Мне пора, — сказал я. — Шлюпка в одиннадцать.

— Я знаю.

Мы постояли ещё. И вот тут она сказала то, чего я не ждал.

— Вы вернётесь через три года и не вспомните, как меня зовут.

— Вспомню.

— Все так говорят.

— Мэри, за три месяца в этом веке мои слова записывали трое. Первый — ваш отец: он снял мерку с моей трубки. Второй — английский чиновник: он записывал вчера, в моём лазарете. А третья — вы, и вы одна записывали не то, что я говорил, а то, что видели сами. Такое не забывают.

Я пошёл вниз по ступеням и на второй обернулся. Она стояла на верхней, придерживая шаль. Ветер опять бросил ей прядь на щёку, и она опять не убрала её, в этот момент я поймал себя на том, что стою и жду: уберёт или нет.

И понял, что если простою ещё минуту, то скажу что-нибудь, чего обещать не могу.

— Мэри.

— Да?

— Ежели вам когда-нибудь придётся выбирать, кому верить — лекарю или книге, верьте себе. Вы наблюдаете лучше девяти из десяти врачей, которых я видел.

— Я записала, — сказала она. — Ещё в тот раз, когда вы это сказали в первый раз.

Я развернулся и пошёл, и не оглядывался больше, потому что во второй раз оборачиваться было бы уже глупо.

Хэйворд перехватил меня у самой пристани. Он стоял у пакгауза и, увидев меня, оттолкнулся от стены и пошёл наперерез. Шёл он ровно.

— Русски!

— Джон.

Переводчика при нас не было.

Феопемпта я с собой не звал, потому что шёл прощаться, а не разговаривать. А того портового мальчишки, что переводил нам в таверне, у пристани не оказалось.

Мы стояли друг перед другом, и нам надо было как-то объясняться.

Хэйворд решил это просто. Он поднял правую руку и стал загибать пальцы, считая вслух по-английски. Досчитав до десяти, разогнул пальцы и показал мне раскрытую ладонь.

— Десять, — сказал я по-русски. И, подумав, прибавил по-английски то же число.

Он подтвердил и вдруг выговорил, старательно и коряво:

— Дэ-сять днэй.

Я поднял брови.

— Вы выучили?

Хэйворд не понял слов, но понял выражение и заулыбался.

— Ру́ки, — сказал он.

И показал. Он вытянул перед собой обе руки, ладонями вниз, и растопырил пальцы. Они не дрожали.

Десять дней. Самыми трудными для него были вторые и третьи сутки, но он их выдержал, а после пошло легче. Через месяц он забудет, как у него тряслись руки. Через полгода привыкнет обходиться. Сорваться он ещё может — и сорвётся, я думаю, не раз. Только вот эти десять дней у него уже никто не отнимет.

— Хорошо, — сказал я и показал большой палец.

— Ка-ра-шо, — повторил Хэйворд.

Он полез за пазуху и вытащил что-то, завёрнутое в тряпицу.

Внутри был нож. Матросский: с деревянной рукоятью, вытертой до блеска, широким лезвием и отверстием под темляк. Старый, много раз точенный: лезвие сточилось и стало уже, чем прежде. Он сунул его мне.

— Джон, я не могу.

Хэйворд помотал головой и сказал длинную фразу, из которой я не разобрал ничего.

Потом сообразил: ткнул себя в грудь и дважды показал на пальцах тридцать четыре.

Тридцать четыре года службы. И ножу, судя по всему, столько же.

— Джон.

Он опять помотал головой и загнул мои пальцы на рукояти. На этом разговор кончился.

Дальше мы объяснялись минут пять — как умели. Я показал на его руки и сказал:

— Ешь.

Потом изобразил, как несут ложку ко рту, и показал три пальца, потому что три раза в день.

Хэйворд закивал. Я показал на солнце, потом сложил ладони у щеки, изображая сон, и показал восемь пальцев.

— Эйт, — повторил он по-своему и закивал.

Потом я ткнул пальцем ему в грудь и потряс головой, он засмеялся, потому что понял. Не пить.

— Ноу, — сказал Хэйворд. — Ноу.

Он вдруг сделался серьёзным и заговорил — медленно, выбирая слова. Я разобрал два слова:

— Доктор. Спасибо.

Отвечать надо было не по-докторски. Я тронул его за плечо.

— Джон. Хаслар.

Он поднял голову.

— Хина, — сказал я. — Вода. Лавка.

И показал на него, а после на себя. О Хасларе я узнал от него. Он мне назвал двух честных лавочников и одного нечестного. Он объяснил, где брать воду и отчего у одной пристани она лучше. Всё, что я успел сделать в этом городе за десять дней, мне удалось наполовину благодаря тому, что пьяный боцман в тот вечер подсел к нашему столу.

Он понял. Я увидел это по его лицу: Хэйворд вдруг выпрямился и стал похож на того, кем был тридцать четыре года.

— Гуд лак, доктор, — сказал Хэйворд.

— И вам, — сказал я.

Он повернулся и пошёл, и не оглянулся ни разу.

К борту я подошёл на исходе одиннадцатого часа. На шлюпе царила та особенная суета, какая бывает за час до съёмки с якоря. Всё уже было сделано, а люди всё равно ходили и проверяли.

Считали людей.

Формальность эта не пустая. В чужом порту с корабля бегут — и не от плохой жизни. Впереди два года плавания, а тут — земля и вербовщики. Не досчитались двоих.

Один явился через четверть часа, пьяный, и его увели вниз. Второй объявился к самому подъёму якоря — с разбитым лицом; что там вышло, я узнал уже после. Но третьего не было.

— Кто? — спросил я у Прошки.

— Дык, из молодых. Сазонов, из последней партии.

— Сбежал?

— Дык кто ж его знает.

Я, признаться, ждал, что поднимется шум. Но шума не было.

Головнин выслушал доклад старшего офицера, поглядел на часы и сказал одну фразу, которую я не расслышал. И всё.

— Ждать не станут? — тихо спросил я у Скородумова.

— Не станут, — фельдшер пожал плечами. — Час подождали — и будет. Он теперь беглый, и его из списка вычеркнут.

— И что с ним будет?

— Дык ничего. Тут таких сотни. Наймётся на купца и уйдёт в Вест-Индию.

Он сказал это буднично — не осуждая и не жалея. А я стоял и думал, что у меня из ста тридцати стало сто двадцать девять и что человека этого я знал в лицо и смотрел ему горло в августе.

К одиннадцати у борта собрались все — как собираются перед отходом. Людям надо в последний раз поглядеть на берег, и всякий подходит к борту.

Литке пришёл первым и сразу заговорил.

— Андрей Ильич! Вы доки видели?

— Издали.

— То-то и оно! — Он всплеснул руками. — Да вы понимаете, что там сухой док на первый ранг? Туда линейный корабль заводят целиком, и вода уходит, и он стоит на подпорках как игрушка!

— Видел я, Фёдор Петрович.

— И ничего не сказали?

— А что тут скажешь.

Врангель подошёл и стал рядом, опершись о планширь.

— Мне не понравилось, — сказал он.

— Что именно, ваше благородие?

— Всё. — Барон пожал плечом. — Дорого, тесно, и все торопятся. Я третьего дня хотел купить книгу и не купил, потому что за неё просили как за корову.

— Зато доки, — сказал Литке.

— Доки хорошие, — согласился Врангель. — А жить тут я бы не стал.

Матюшкин слушал их обоих и наконец вставил своё.

— А мне, господа, вот что удивительно.

— Ну?

— Как же их много! Я тут третий день считаю и сбиваюсь. Кораблей, людей, лавок — всего. У нас, в Кронштадте, я всякое судно знаю в лицо, а тут их столько, что и глядеть перестаёшь.

— Это оттого, что они сюда со всего света ходят, — сказал Литке.

— Вот я про то и говорю. — Матюшкин поглядел на воду. — Мне это, признаться, не по душе. Оно как ярмарка. Всего много, а своего нет.

Феопемпт, крутившийся тут же, вдруг сказал с чувством:

— А мне надоело.

Все обернулись.

— Что надоело?

— Переводить. — Мальчишка насупился. — Меня десять дней дёргали. То таможня, то лавочник, то господин подлекарь. Я, между прочим, гардемарин, а не толмач.

Ардалион, стоявший позади, отвесил ему лёгкий подзатыльник.

— Ты, между прочим, единственный, кто знает язык.

— Вот потому и дёргают!

Тут все засмеялись, и Феопемпт тоже, и обида его кончилась.

Я стоял и слушал их и получал от этого удовольствие. Два месяца назад я не стоял бы в этой компании вовсе. Я стоял бы в стороне, у трапа в лазарет, и глядел бы на них через палубу как на господ офицеров.

А нынче они пришли к борту, встали вокруг меня, и Литке начал разговор со мной, а не с Врангелем. Ничего в этом особенного не было. Человек, к которому все привыкли, перестаёт быть посторонним. Только я это заметил.

Снялись в двенадцатом часу. Тут я ждал чего-то похожего на Кронштадт. А вышло совсем иначе.

В Кронштадте нас провожал город. Люди стояли на стенке и на бастионе, махали шапками; служили молебен, гремели пушки — берег провожал нас так, как провожают своих.

А тут никто не глядел. Гавань жила своей жизнью. Грузили, выгружали, кричали, ругались. Мимо нас прошёл лихтер, и на нём даже головы не подняли. Английский линейный корабль стоял в двух кабельтовых, и на нём шли работы.

Мы снялись и пошли, и никто в целом Портсмуте этого не заметил.

Это было правильно. Кронштадт нас провожал, потому что мы были свои и уходили надолго.

А Портсмут нас не провожал, потому что для Портсмута мы были одним судном из трёхсот, а суда отсюда уходят всякий день. В таком равнодушии нет обиды. Есть только напоминание о размере. Мир велик, судов много — и мы в нём не важнее прочих.

Я поглядел на палубу. На борту осталось сто двадцать девять человек. Три месяца назад их было сто тридцать, а на бумаге и сейчас сто тридцать, покуда не вычеркнут Сазонова. Ноль, записанный у меня во второй тетради, всё ещё держался. Только теперь я знал, что держится он не только на болезнях.

Ла-Манш встретил нас зрелищем, какого я ещё не видел. Пролив между Англией и Францией в самом узком месте имеет ширину вёрст тридцать, и через него идёт всё, что плавает в водах Северной Европы. И всё это движется одновременно в обе стороны.

Я насчитал за час больше сорока парусов. Купцы шли караванами и поодиночке. Прошли два английских военных брига, и один из них поднял сигнал, а нам ответили. Мелькали рыбачьи лодки, и лезли они поперёк дороги с таким нахальством, что я дивился, как их не топят по десятку в день. Лоцманские катера бегали от берега к берегу, высматривая работу.

— Тут, Андрей Ильич, глаз да глаз, — сказал мне Литке, когда я поднялся наверх. — Ночью тут страшнее, чем у Горна.

— Отчего?

— Оттого, что у Горна ты один, а тут их сорок — и всякий думает, что уступит другой.

А часа в три пополудни нас стал догонять бриг. Английский, купеческий, острый и щеголеватый, из тех, что бегают в Вест-Индию и обратно и гордятся своим ходом. Он нагонял нас справа, с кормы, и шёл ходко.

Первым его заметил вахтенный, а через минуту знали все.

— Догоняет, — сказал кто-то на баке.

Гонок в море никто не объявляет. Просто два судна оказываются на одном курсе, и всякий видит, кто идёт быстрее, и всякому это небезразлично. А у нас был случай особый.

«Камчатку» построили на Охтенской верфи за одну зиму, наспех, и мы все это знали: течь в правом борту искали три недели. Обводы у неё непривычные; англичане, стоявшие в Портсмуте, ходили разглядывать шлюп и, думаю, посмеивались.

И вот один из них решил поглядеть, чего она стоит на ходу.

Литке взлетел на ют.

— Фёдор Петрович, — окликнул я. — Что там?

— Говорят, он нас достанет за полчаса! — крикнул мичман, не оборачиваясь.

Головнин стоял у гакаборта и глядел назад. Я поглядел на паруса.

В парусах я разбирался плохо. Зато я умел считать, и считать тут было что. Верхние паруса у нас стояли не все.

— Отчего не прибавляют? — спросил я у оказавшегося рядом Ардалиона.

— А зачем?

— Так он нас догоняет.

— Пусть догоняет, — сказал гардемарин.

Бриг догонял. Полчаса он шёл, понемногу сокращая расстояние; вот уже стало видно людей у него на палубе, и я разглядел, что они тоже глядят на нас.

Команда наша собралась к бортам. Никто не кричал и никто не подгонял. Стояли и смотрели, и в этом молчании было столько напряжения, что мне сделалось смешно и хорошо разом.

— Полкабельтова, — сказал кто-то.

Бриг вышел на траверз и стал обходить нас.

Головнин сказал что-то короткое; я разобрал только слово «брамсели». И сразу увидел, что за этим последовало. Наверх пошли люди — пошли быстро, и через две минуты у нас встали верхние паруса, которых до того не было.

Шлюп качнуло, и он пошёл.

Судно под парусами не разгоняется так, как всё, к чему я привык в прошлой жизни. Оно не рвётся вперёд. Оно наваливается.

Палуба под ногами накренилась чуть сильнее, звук за бортом переменился, вода вдоль борта пошла иначе — и я почувствовал это ступнями раньше, чем понял глазами.

Мы стали уходить. Бриг держался четверть часа. Потом стало видно, что он отстаёт всё заметнее; на нём тоже забегали, прибавили парусов — и это не помогло.

Через полчаса он был у нас за кормой в двух кабельтовых. И вот тут наши заорали.

Все разом — и это было такое ликование, какого я на этой палубе ещё ни разу не слышал. Кричали, свистели; кто-то махал шапкой в сторону брига. Евдокимов рявкнул, и все замолчали. А через секунду загалдели опять, потому что унять их было невозможно.

Литке подлетел ко мне, красный и счастливый.

— Андрей Ильич! Вы поняли⁈

— Понял, Фёдор Петрович: мы его обошли.

— И как обошли! Мы его обошли при неполных парусах! У нас марсели не все стояли, когда он подходил!

— Я заметил.

— Он думал, что нас достанет! — Мичман хохотал. — Он же видел нас в порту и решил, что мы корыто! Вы поймите, у неё обводы новые. Её строили на Охте и днище обузили против прежнего. Оттого она на волне и валкая, зато на ходу…

Он замолчал, подбирая слово, и не нашёл.

— Хороша, — сказал он наконец.

Головнин ушёл с юта, не сказав ни слова. Он не прибавлял парусов, покуда бриг не пошёл на обгон: дал англичанину подойти вплотную, дал ему почувствовать, что тот берёт верх, и только после этого поставил верхние паруса.

И ни слова не сказал ни до, ни после. Тщеславия в нём, как оказалось, было куда больше, чем он показывал. Только тщеславие это было корабельное, а не своё, и оттого я его вполне понимал.

Берег скрылся к вечеру.

Я поднялся на палубу в седьмом часу и увидел, что Англия ушла. Где-то там, за кормой, ещё угадывалась полоса, но разобрать её было нельзя; через четверть часа не стало и полосы. Кругом лежала вода.

Я постоял, поглядел и пошёл вниз.

Конверт я вскрывал при свече, заперев дверь, чего обыкновенно не делаю.

Внутри оказалось много листов. Восемь листов, исписанных с обеих сторон её мелким, ровным почерком, лежали сложенными вчетверо. Сверху отдельно лежала короткая записка. Её я отложил и взялся за листы.

И, прочтя первый, сел. Это были выписки из записей её отца.

Не рецепты и не наставления. Маршалл тридцать четыре года резал людей и всё это время записывал случаи — коротко. Что было, что он сделал и что из этого вышло. Из этих записей она выбрала то, что показалось ей нужным, и переписала.

Я стал читать подряд.

«Матрос, 26 лет. Отнято бедро в нижней трети. На седьмой день культя чистая, на девятый жар. Открыли шов, гноя нет. К двенадцатому дню умер. При вскрытии гнойник в глубине бедра, шов ни при чём. Помета: при жаре после ампутации искать не в шве, а глубже».

Я это знаю. В моё время это называют глубоким нагноением: знают, где искать, и умеют находить. А знаю я это потому, что мне про это рассказали и показали.

Он выяснил это сам, тридцать лет назад, на одном мёртвом человеке — и записал одной строкой.

Дальше шло другое.

«Плотник, 40 лет. Кисть раздроблена. Отнято по запястье. На третий день жаловался, что болят пальцы, коих нет. Полагал бредом. Повторялось у семнадцати из моих. Не бред. Помета: предупреждать заранее, иначе человек считает себя сошедшим с ума».

Я замер. Фантомные боли. Об этом в здешних книгах, по которым учат, нет ни строки. Опишут это лет через сорок, после большой войны, и дадут имя.

А тут сидел человек в Портсмуте и считал. Семнадцать случаев. И вывод, до которого не сразу дошли даже в моё время. Не лечить, а заранее предупредить: человека убивает не боль, а мысль о том, что он спятил.

Дальше пошло сплошняком.

«Кровотечение из культи на седьмой-восьмой день, внезапное, обильное. Наблюдал шесть раз, четверо умерли. Приходит внезапно, ничем себя не выдав. Помета: держать жгут при койке до двенадцатого дня».

«Ожог паром. Не вскрывать пузыри первые сутки. Из вскрытых мною нагноились девять из десяти, из невскрытых — трое из десяти».

«Столбняк. От раны до первых знаков от четырёх до двадцати дней. Первый видимый признак — сведённая челюсть. Ежели человек после раны стал жевать не так, глядеть в оба».

Я читал и понимал одну простую вещь. Всё это я знал — и всё-таки эти записи были дороже всего, что мне давали в этом веке.

Я знаю медицину XXI века. Я знаю, отчего бывает столбняк, что такое бацилла и почему культя кровит на восьмой день. Только я не знаю, как это выглядит здесь.

В моей прошлой жизни столбняк я видел два раза за всю практику, потому что от него прививают всех подряд. Ожоги паром лечили в ожоговом центре, и я их только направлял. Ампутацию бедра на живую и без всяких лекарств я не делал никогда, потому что таких условий у нас нет со времён войны. А тут всё это будет — и будет часто.

И вот этот человек, который тридцать четыре года резал в таких условиях, оставил мне счёт. Не теорию, а числа. Четверо из шести. Девять из десяти. Семнадцать случаев. Я знаю, отчего оно бывает. А он знал, как часто.

Я подумал ещё одну вещь. Она эти листы не переписывала за один вечер.

Восемь листов, исписанных с обеих сторон мелким почерком, — и выписки эти сделаны с отбором. Она читала отцовские тетради за тридцать четыре года и выбирала то, что пригодится корабельному лекарю.

То есть она думала, что мне понадобится. Ампутации. Ожоги. Столбняк. Раны от снастей. Утопление.

Ни одного случая про роды, про женские болезни, про детей. Всё, что мне не было нужно, она оставила. Это работа многих ночей — и работа разумная.

Записку я прочёл последней.

'Господин Вершинин.

Это выписки из отцовских тетрадей. Он их никому и никогда не отдаст: говорит, что записывал для себя. Я их переписала на русском, и он про это не знает.

Не считайте это кражей. Он умрёт, и тетради сожгут, как жгут всё после стариков, а тут написано то, чего нет в книгах.

Я выбрала для корабля. Ежели я ошиблась и выбрала не то, напишите, и я перепишу ещё.

И вот о чём я вас попрошу.

Пишите мне не только про болезни. Про болезни пишите и отцу: он ждёт. А мне напишите ещё и про себя. Где были, что видели и что вам за это было.

Мне тут не с кем говорить.

М.'

Я сидел с этой запиской долго. Я собирался ответить ей вежливо и по делу. Написать из Рио про болезни, поблагодарить за выписки, справиться о здоровье её отца и на том кончить: я иду на два года, потом ещё на год, а она останется в Портсмуте.

Всё это было разумно — и всё это никуда не годилось. Человек, который переписал для меня восемь листов из чужих тетрадей, заслуживает не одной лишь вежливости.

«Мне тут не с кем говорить».

Я знал, что это значит, и знал не понаслышке. Ведь сам прожил так пятьдесят лет.

Я взял чистый лист и вывел вверху дату. Двадцать второе сентября тысяча восемьсот семнадцатого года. Ла-Манш, вечер. И стал писать.

Написал, что берег скрылся в седьмом часу и что я сдержал слово. Что выписки прочёл и что они дороже всего, что мне давали в этом веке, и объяснил, отчего. А после написал про то, о чём она просила.

Что нынче нас догонял английский бриг, что мы его обошли при неполных парусах и что вся палуба орала так, что боцман не мог их унять. Что мичман Литке при этом схватил меня за рукав и принялся объяснять про обводы, но слова не нашёл и сказал просто: «Хороша».

Что у нас с корабля сбежал человек, что его вычеркнут и что мне это не даёт покоя.

Письмо это уйдёт из Рио через полтора месяца и придёт к ней через три. Ну и пусть.

Постучали в переборку, когда я уже задувал свечу. Я открыл.

В дверях стоял Ермаков. Он стоял, держась одной рукой за косяк, и лицо у него было такое, с каким приходят объявлять, а не советоваться.

— Андрей Ильич.

— Заходи.

— Не, я тут. — Он мотнул головой. — Я на минуту. Я пришёл, как договаривались.

— Ответ пришёл?

— Дошёл. С почтой, третьего дня. Я вам всё расскажу. Всё, что не договорил и о чём солгал.

— Когда?

— Завтра. — Ермаков поглядел на меня. — Нынче не могу, у меня вахта в полночь. А завтра приду и расскажу.

— Хорошо.

Он постоял ещё секунду, кивнул и ушёл. Я закрыл дверь и сел на койку.

Имя его я знаю с июля. Знаю, чьё оно, и знаю, за сколько куплено, и два месяца живу с этим, как живут с чужой распиской в кармане.

А вот кто ответил на письмо в Ямбург, я не знаю.

Он сказал «о чём солгал». Стало быть, в той истории, которую он мне рассказал в августе и которой я поверил, есть место, где он меня обвёл. И место это он назовёт завтра.

И самое главное вот что. Мы вышли. Берег скрылся четыре часа назад, и до Рио сорок с лишним дней океана, и ссадить его теперь некуда.

Что бы он мне ни рассказал, деваться будет некуда обоим.

Завтра я узнаю, за что отвечаю и чем именно рискую.

И тогда посчитаю, стоило оно того или нет.

Он пришёл в третьем часу пополудни, отстояв вахту и отоспавшись. Я сидел над журналом, и, когда он вошёл, отложил перо и запер дверь.

— Садись.

Ермаков сел на сундук и уставился в сторону.

— Илья, — позвал его я.

— Сейчас, вашбродь. Я соберусь.

Он посидел так с полминуты.

— Илья.

— Мне дозволено рассказать вам, но не всё, — сказал он наконец. — Всё, окромя одного.

— Окромя чего?

— Имени. Имени человека, из-за которого я тут оказался.

— Кто дозволил?

— Он и дозволил.

— Кто «он»?

Ермаков поднял голову.

— Вашбродь, вот про это я и не могу. Всё расскажу, а кто он такой, не скажу. И вы уж на меня не серчайте, потому что тут не в упрямстве дело.

— А в чём?

— А в том, что покуда я имени не назвал, бумаги мои держатся.

Тут я насторожился.

— Объясняй с начала.

Он и стал объяснять, и объяснял долго, и я его не перебивал почти до самого конца. Началось всё три года назад.

— Мне двенадцать было, — сказал Ермаков. — Я в дворне жил, при барском доме. Мать умерла, когда мне пять, отца не помню вовсе. И вот однажды я увидел.

Говорил он ровно, потому что это была старая боль, а старую боль рассказывать легче.

— Что увидел?

— Про это я вам скажу после, — он поглядел на меня. — Сперва вы послушайте, что было дальше, а после я скажу, что.

— Хорошо. Что было дальше?

— А дальше меня выпороли. И пороли не так, как дворовых порют. Дворового секут за дело, десяток розог, и всё. А меня драли три раза за месяц, и драли по-настоящему.

Ермаков сказал это буднично. Я слушал.

Спину эту я видел при свече в августе, и мне до сих пор не по себе, когда я про неё вспоминаю. Рубцы там шли поперёк, слоями, старые перекрывались новыми. От трёх десятков розог такого не бывает. Так выходит, когда человека бьют долго и бьют не за провинность.

— Отчего драли?

— Чтоб я молчал, — сказал Ермаков. — Тот человек, который меня драл, думал, что я от страху забуду.

— И ты забыл?

— Нет. И вот тогда он испугался. Он меня драл, драл, а после сообразил, что я не забуду. И что я, как подрасту, могу и рассказать.

Ермаков поднял голову, и я в первый раз увидел на его лице что-то похожее на усмешку.

— И что он сделал?

— Убить меня хотел, — сказал юнга.

Сказал он это спокойно, и от этого спокойствия у меня похолодело внутри.

— Илья.

— Я не выдумываю, вашбродь. Я сам слышал, как он про это говорил. Не при мне, а за стенкой. Я в чулане сидел, а он в горнице.

— И отчего не убил?

Ермаков помолчал.

— Оттого, что побоялся, — сказал он. — Ежели дворовый мальчишка помрёт после того, как его три месяца драли, про это станут говорить. А ему говорить было нельзя.

— Стало быть?

— Стало быть, он придумал иначе. Он меня выкупил.

Он перевёл дух.

— Как выкупил?

— А вот так, — Ермаков развёл руками. — Дал денег, нашёл человека, тот сыскал подьячего. И тот выправил отпускную на мещанского сына Ермакова Илью, который помер годом раньше. Потом сыскали вдову в Ямбурге и заплатили ей сорок два рубля, чтобы она признала меня своим. А после отвезли в Кронштадт и определили на «Камчатку».

Он поглядел на меня.

— Кто определил?

— Того я не знаю. Меня привезли, отдали бумаги и сказали идти.

Я сидел и молчал. Переварить надо было быстро, потому что всё, что я три месяца считал, вставало на места разом.

Деньги. Я считал их дважды. В августе у меня не сошлось втрое, и мальчишка тогда сказал про гривенники и про проданное с барского двора. А в Портсмуте, у пристани, я пересчитал заново и вышел на сотню с лишним, и не поверил. И правильно не поверил.

Никаких денег у него не было. Ни двенадцати рублей, ни ста двадцати. Ему не пришлось платить ни подьячему, ни вдове, потому что платил тот человек.

Выходит, Ермакову в каком-то смысле даже повезло. Он увидел что-то, чего не должен был. Но тот человек его не убил, а дал свободу.

Спорное, конечно, везение, но всё же лучше, чем гибель.

— Илья, — заговорил я.

— Что?

— Отчего же ты мне в августе про гривенники наврал?

Он опустил голову.

— Стыдно было.

— Чего стыдно?

— Дык вы поймите, вашбродь, — он заговорил быстрее. — Я вам про спину рассказал, а вы меня не выдали. И я решил, что вы про меня подумаете, будто я сам всё сделал. Что я копил, и бежал, и выкручивался. А оно не так. Я ничего не делал. Меня купили и увезли, как вещь.

Он поглядел на меня.

Это объясняло всё, и объясняло лучше всякой хитрости. Пятнадцатилетний мальчишка соврал мне не для того, чтобы обмануть. Он соврал, чтобы не выглядеть купленной вещью перед человеком, который к нему хорошо отнёсся.

— Дурак ты, Илья.

— Не дурак, — сказал он. — Я тогда так думал.

— Теперь про слово, — сказал я. — Кому ты его дал и в чём оно?

— Ему и да. — Ермаков выпрямился. — Слово такое: покуда я молчу, бумаги действуют.

— А ежели заговоришь?

— А ежели заговорю, он их и порушит, — юнга поглядел на меня. — Вашбродь, вы поймите, у него всё в руках. Подьячий его человек, вдова его деньгами живёт. Ежели он захочет, завтра выйдет, что отпускная краденая, а я беглый крепостной с подложными бумагами. И тогда меня вернут. И там уж драть будут не три месяца.

Он помолчал. Я понял, до чего оно всё крепко устроено.

Мальчишку не связали клятвой и не запугали ножом. Ему дали свободу, и держится она на бумагах, а бумаги держатся на живых людях, которых можно попросить и которым можно заплатить. Подьячий жив. Вдова жива. Тот человек жив.

И покуда Илья молчит, всё это работает на него. А как заговорит, всё то же самое разом обернётся против него. Это не угроза. Это устройство.

— Теперь про Аграфену, — сказал я. — Ты ей деньги посылаешь?

— Шлю.

— Ефрем, ложись.

Он лёг на койку с трудом, потому что разогнуться не мог. Я задрал ему рубаху и стал смотреть. И увидел то, что ожидал увидеть. Над лобком выпирало округлое, размером с небольшую дыню, и выпирало отчётливо, так что видно было глазом.

Я положил ладонь. Тугое. Не мягкое, как бывает при вздутии, а именно тугое и упругое, и при нажатии Ефрем застонал и дёрнулся.

Тогда я стал стучать. Над животом сверху отзывалось звонко и полым, как над пустым бочонком. А ниже пупа, вот тут, где выпирало, пошло глухо. Я обвёл эту границу пальцем и запомнил.

— Владимир Гаврилович, поглядите.

Скородумов приложил руку и покивал.

— Полный.

— До краёв, — я выпрямился. — Ефрем, слушай меня и отвечай прямо, тут стыдиться нечего.

Он поглядел на меня страдальчески.

— Давно ли струя ослабла?

— Дык… — он замялся. — С весны.

— Ночью встаёшь?

— Встаю. Раза три.

— И давно так?

— С прошлого года, — сказал он тихо. — Только я не думал, что это болезнь. Я думал, оно от лет.

В эту минуту я разозлился, и не на него. Человеку сорок пять лет. Он год встаёт по три раза за ночь и полгода не может помочиться как следует, и всё это время думает, что так и надо. И никто ему не сказал, что это не от лет.

Дальше я спросил про то, о чём спрашивать неловко, а надо.

— Ефрем, было у тебя когда-нибудь дурное после портов?

Он побагровел.

— Отвечай. Мне не для сплетни, мне для дела.

— Было, — сказал он наконец. — В седьмом году, в Ревеле. Знахарка какая-то мазала. И после того года полтора больно было.

Ну вот. У человека сорока пяти лет, который перестаёт мочиться, причин обыкновенно две. Либо железа разрослась с возрастом и передавила проток, либо после старой дурной болезни в протоке осталось сужение. У него, судя по всему, было и то и другое, а для дела разница невелика.

— Ефрем, слушай меня внимательно.

— Слушаю.

— У тебя пузырь полон и не опорожняется. Это надо решить нынче, и я это сделаю.

— Больно будет?

— Будет, и врать не стану. А теперь про то, что будет, ежели не делать. Моча копится и давит назад, в почки. Почки такого не терпят. Через сутки, много через двое, они станут отказывать, и тогда тебя уже не спасёт никто.

Он притих.

— И что тогда?

— Помрёшь, и помрёшь тяжело, — я поглядел ему в глаза. — Не пугаю, а объясняю, чтобы ты не дёргался, когда я начну.

Ефрем сглотнул.

— Делайте.

Катетер я взял из казённого набора. Катетеры знали ещё греки, и у нас в наборе лежали три, оловянные, разной толщины и с изгибом на конце. Ими пользуются часто и ими же калечат.

Всё дальнейшее я делал так, как учили меня, и здешний век мне в этом не мешал только оттого, что не понимал, чем я занят. Кипятил четверть часа, вымыл руки известковой водой, смазал катетер жиром не жалея. Скородумов глядел на это, как глядят на чужую молитву: не спорил и не спрашивал.

— Владимир Гаврилович, свет держите ровно.

Ефрема я уложил на спину, велел согнуть колени и развести.

— Дыши ртом. Медленно. И не тужься, что бы ни делалось.

Дальше я работал молча. Катетер идёт не силой. Он идёт своим весом и своим изгибом, и твоё дело держать его в трёх пальцах и слушать, что там впереди. Прошло легко на два вершка. Потом на три. А потом упёрлось.

Я остановился и подождал. Иногда оно упирается на изгибе и проходит само, ежели чуть переменить угол. Я переменил, подождал и попробовал повернуть.

Не пошло. В эту минуту мне очень хотелось надавить.

Оно так всегда. Когда препятствие маленькое и кажется, что вот-вот, рука сама просит прибавить, и всякий, кто держал катетер, это знает. И всякий, кто на это поддался хоть раз, помнит, что было потом.

Если надавить, катетер не пройдёт по ходу. Он прорвёт стенку сбоку и уйдёт в мясо, и это называется ложным ходом. И тогда пойдёт кровь, ход разорвётся, и через три дня там будет гниение, от которого человек умрёт вернее, чем от полного пузыря.

Я вынул катетер и взял другой, тоньше. Кипятить его было некогда, и я протёр его спиртом дважды. Тот же путь. Два вершка легко, три с натугой, и опять стена. Я подождал полминуты, слушая пальцами. И вынул.

— Не пойдёт, — сказал я.

Скородумов поднял голову.

— Совсем?

— Начисто. Там сужение, и сужение старое, и катетер через него не идёт.

— А ежели покрепче?

— А ежели покрепче, я ему проткну ход, и он у нас помрёт через три дня, а не через два.

Я сказал это резче, чем следовало. А злился я на себя, потому что первый план не сработал.

За две жизни я усвоил вещь, которая даётся тяжелее прочих. Умение делать приходит с годами. А умение остановиться, когда не выходит, приходит после того, как ты один раз не остановился и потом всю жизнь это помнишь. У меня такое было. Больше не повторялось.

— Владимир Гаврилович, зовите Антона Григорьевича.

— Что делать станем?

— Колоть будем.

Скородумов уставился на меня.

— Куда колоть?

— В пузырь.

Новицкий пришёл через пять минут и выслушал в четырёх фразах.

— Катетер не идёт?

— Не идёт, ваше благородие. Сужение старое, после дурной болезни.

— Сколько без мочи?

— Тридцать три часа.

Он поглядел на живот Ефрема, потрогал и постучал сам.

— Полон.

— Как есть.

— И вы хотите проколоть.

— Хочу, — я показал. — Вот тут, над лобком, по средней линии. Пузырь полный, он подымается высоко и прилегает к брюшной стенке, и оттого до него можно достать, не задев кишку.

Новицкий помолчал.

— Я про такое слыхал, — сказал он. — И не видал ни разу.

— А я видал, — сказал я. — И, ваше благородие, у нас выбора нет.

Готовились полчаса. Троакар был тот самый, которым я неделю назад выпускал воду из груди у шкипера с «Николая», и это меня, признаться, забавляло.

Инструмент один. Задача другая. И ошибка другая. Разница тут существенная.

При проколе груди убивает воздух. Он идёт внутрь, лёгкое спадается, человек задыхается. А при проколе пузыря воздух не страшен. Тут страшно промахнуться и попасть в кишку, потому что содержимое её выйдет в брюшную полость, и человек умрёт за трое суток, и никакой век его не спасёт, кроме моего.

Оттого и правило. Колоть, только когда пузырь полон и высоко подымается, и строго по средней линии, где кишок нет.

— Ефрем. Будет больно два раза.

— Как в тот раз, у шкипера?

Он про это слышал. На корабле все всё знают.

— Так же. Кожу проколю, ты охнешь. После пойду глубже, и вот тут будет неприятно. А как войдём, станет легче сразу.

— Дык там же полно.

— В том и дело. Как выпустим, тебе полегчает так, что ты заплачешь.

Он попробовал усмехнуться и не смог.

Место я нашёл и проверил трижды. Отступил от лобковой кости на два пальца вверх. Постучал ещё раз, чтобы убедиться, что глухота начинается ниже моей точки, а не выше. Потом прошёл пальцами по средней линии, нащупывая, чтобы не сбиться вбок.

— Владимир Гаврилович, держите ноги. Антон Григорьевич, подавайте.

Вышло то, чего я не ждал. Новицкий взял холстину с инструментом и стал рядом со мной, у самого стола.

Второй раз за восемь дней штаб-лекарь восьмого класса подавал подлекарю. Он ничего не сказал, и я ничего не сказал, потому что говорить было некогда.

— Ефрем, не дыши.

Кожу я проколол разом. Он охнул и напрягся, и Скородумов навалился ему на колени. Дальше я повёл медленно, держа троакар строго перпендикулярно и чуть склоняя вниз, к тазу, потому что пузырь лежит там.

Сопротивление шло ровное. Мышца. Потом плотнее. А потом провалилось.

Ровно так же, как неделю назад в груди. Давишь на туго натянутое, и оно поддаётся, и рука сразу это чувствует.

— Стой, — сказал я себе вслух и вынул стилет.

И из канюли ударило струёй, и струя была сильная, потому что там стояло под давлением. Скородумов подставил таз.

В эту минуту я испытал то, ради чего, я думаю, люди и идут в нашу работу. Потому что Ефрем закричал. Не от боли. Он закричал так, как кричат от облегчения, когда отпускает то, что мучило тридцать три часа, и в крике этом было такое, что Скородумов отвернулся.

— Тише, Ефрем. Лежи.

— Вашбродь… — он давился словами. — Вашбродь, оно идёт!

— Идёт. Лежи и не дёргайся.

Я пережал канюлю пальцем.

— Отчего? — не понял Новицкий. — Пусть идёт.

— Не всё разом, ваше благородие.

Правило то же, что и с грудью, только причина другая. Пузырь, растянутый до предела, держится на своём напряжении, и сосуды в стенках сдавлены. Выпусти всё разом, и стенка спадётся мгновенно, сосуды отпустит, и в опустевший пузырь пойдёт кровь.

— Выпускаем понемногу, — сказал я. — С остановками.

Так мы и работали, я думаю, четверть часа. Пускал, останавливал, ждал, пускал снова. Набралось около двух кварт.

Когда я вынул канюлю и зажал место, Ефрем лежал и дышал, и по лицу у него текло, и он этого не замечал. Живот его опал.

Я приложил ладонь и не нашёл того тугого, что было час назад.

— Ну вот.

— Вашбродь.

— Молчи и лежи.

— Вашбродь, я вам…

— После, — сказал я. — Нынче лежи.

Наверх я вылез только к вечеру.

Дело на этом не кончилось. Прокол опорожняет пузырь, а сужение остаётся, и через сутки всё начнётся снова. Значит, придётся бужировать, расширяя ход понемногу, изо дня в день. Бужей у меня нет. В казённом наборе три оловянных катетера, и самый тонкий из них толще, чем нужно.

Стало быть, буж я себе сделаю сам. Китовый ус у парусного мастера есть, обточить и обтянуть промасленным шёлком я сумею, и Скородумов сумеет лучше меня.

Дело долгое, недели на три, и небезопасное. Начну завтра. А покамест человек жив и спит, и это главное.

Евдокимова я нашёл на баке.

— Герасим Иванович, дело есть.

— Слушаю.

— Ефрема Качанов ко мне силком привёл. Знаете?

— Знаю, — сказал боцман. — Я и велел вести.

— Вы?

— Я. Никанор мне пожаловался, что человек третий день ходит скрюченный и на вопросы огрызается. А что, худо было?

Он поглядел на меня.

— Худо. Ещё сутки, и мы бы его схоронили.

Боцман присвистнул.

— Герасим Иванович, у меня к вам просьба, и просьба неловкая.

— Говорите.

— У меня правила висят у грот-люка, и я их читал команде. И в правилах пятым пунктом стоит, что ежели не можешь помочиться полдня, идёшь ко мне немедля.

— Стоит, — согласился боцман. — Я сам слушал.

— А Ефрем терпел тридцать три часа.

Евдокимов помолчал.

— Дык стыдно ему.

— Вот про это я и говорю. Тут вот в чём беда, — сказал я. — Я им прочёл правила, а объяснил не всё.

— Чего не объяснили?

— Того, что за такое не списывают. Человек с животом ко мне придёт, потому что живот болит у всякого и стыда в нём нет. А с этим не придёт, потому что это по срамной части, и он решит, что я его расспрошу, а после про него станут говорить.

Я поглядел на воду. Боцман потёр подбородок.

— И что вы хотите?

— Хочу, чтобы вы сказали своё слово. Как в прошлый раз, при правилах.

— Какое слово?

— Что всякий, кто ко мне придёт с чем угодно, взыскания не получит и никто про это не узнает, — я повернулся к нему. — И что стыдных болезней на корабле нет, а есть болезни, от которых помирают.

Евдокимов подумал.

— Скажу, — проговорил он наконец. — Только я вам вот что посоветую, Андрей Ильич.

— Слушаю.

— Вы не про срам говорите, а про Ефрема.

— То есть?

— Дык расскажите про него, — боцман пожал плечами. — Не тайно, а прямо, при всех. Что вот, мол, человек терпел полтора суток, и мы его едва не потеряли, и что он нынче жив. Они это запомнят вернее всяких правил. Потому что Ефрем свой, они его знают, и он тут ходит.

Я поглядел на боцмана с уважением.

— А ему не будет обидно?

— Дык вы у него и спросите.

Ефрема я спросил вечером, и он подумал и сказал, что пусть говорят.

— Мне, вашбродь, всё едино теперь. Я думал, помру от стыда, а чуть не помер от другого. Вы им скажите. Может, кто ещё ходит и терпит.

Двадцать пятого сентября я сел за журнал в девятом часу вечера. Журнал я вёл всякий день с августа, и за это время он сделался толстым.

Я разложил бумаги и обмакнул перо. И вывел вверху число.

«25 сентября 1817».

И вот тут у меня что-то щёлкнуло. Я отложил перо. Посидел. Потом взял чистый лист и написал на нём другое число.

«17 сентября».

И стал глядеть на него. В прошлой жизни, лет за шесть до смерти, я читал книгу про это плавание. Читал я на ночь, лёжа, и половину забыл на другой день. Зато у меня всегда была удобная память на таблицы.

А в конце той книги были приложения. Список офицеров. Роспись нижних чинов. И списочек умерших, коротенький, на три строки.

Фамилия, чин, дата, причина. Я не помнил ни причин, ни двух других строк. А первую помнил.

«Рогов Фёдор… 17 сентября 1817».

Я сидел и глядел на своё «17 сентября», написанное на чистом листе. Семнадцатого сентября я был в Портсмуте.

Я в этот день ходил в Хаслар, слушал с Симмонсом больного, объяснял ему про Лаэннека и писал мерки для трубки. А вечером сидел в трактире, где нет вывески, и раскладывал по полочкам, как назавтра пойду к комиссионеру. И был совершенно доволен собой.

Я взял другой лист и стал считать. Двадцать пятое сентября. Стало быть, прошло восемь дней с того числа, когда на этом корабле должен был умереть человек.

И он не умер. Тут я, признаться, посидел ещё, потому что мысли шли одна за другой и все скверные.

Первая была такая. А не путаю ли я? Я сам себе ответил, что могу и путать. Книга была одна, читана шесть лет назад перед сном, и я мог перепутать и число, и фамилию.

А вторая мысль была хуже. Я его знаю.

Рогов Фёдор. Я его знаю в лицо, и знаю с июля, потому что смотрел всю команду на смотре в Кронштадте. Матрос второй статьи, лет под сорок, из тверских. Сутулый, молчаливый, из тех, кого не замечаешь.

Я поднялся и полез в свои старые тетради. Нашёл я его в первой, в июльских записях, и запись была короткая.

«Рогов Ф. Кашель редкий, сухой. Худ. Жалоб не имеет. Наблюдать».

И всё.

Я записал его в июле из-за кашля. Кашель я услышал, потому что искал кашель, я тогда две недели только и делал, что слушал грудные клетки. А нога у него была под сапогом, и в сапог я ему не заглянул. А после были известь, крысы, Завалишин, Ермаков, комиссия, выход, шторм, Копенгаген, оспа, Портсмут, Лобанов, Черкасов, Мэри, трубка. И я про него забыл на два месяца.

Я схватил фонарь и пошёл искать его немедля. Всю дорогу до жилой палубы я думал одну и ту же мысль. Он жив или нет?

Ежели он умер восемь дней назад, я бы знал. У нас на корабле сто двадцать девять человек, и смерть тут не спрячешь, и я бы его хоронил своими руками. Стало быть, он жив, и надо понять отчего.

Нашёл я его на жилой палубе, в его артели. Он не спал.

Сидел на рундуке, привалившись к переборке, и сидел так, как сидят люди, которым лежать неудобно.

— Рогов.

Он поднял голову.

— Вашбродь?

— Идём в лазарет.

— Дык я…

— Идём, — сказал я.

Он встал и пошёл, и тут я увидел первое. Он хромал.

Не сильно, и не так, чтобы бросалось в глаза. Он ступал на правую ногу осторожно и берёг её, и делал это привычно, будто давно. Мы дошли до лазарета, и я велел ему сесть и разуться.

— Зачем?

— Затем, что я велел.

Он снимал сапог долго и морщась, и, когда снял, я всё понял. Запах я почуял раньше, чем увидел.

Нога у него была обмотана тряпкой, и тряпка присохла. Я велел принести тёплой воды и отмачивал минут десять, и он всё это время сидел молча и глядел в сторону. А потом я снял тряпку.

На правой голени, снаружи, была рана. Не свежая. Старая, застарелая, размером с пятак, с подрытыми краями и с грязно-серым дном.

Вокруг неё шла краснота.

И вот эта краснота мне не понравилась больше всего. Она шла языками, а не ровным кругом, и языки эти тянулись вверх по голени.

Я потрогал. Горячо, и заметно горячее, чем кожа рядом. Нажал у края, и он дёрнулся.

— Рогов. Когда это началось?

Он молчал.

— Отвечай.

— Дык давно, — сказал он наконец. — Ещё в июле натёр.

— В июле?

— Сапог новый был, казённый. Натёр, а оно и пошло.

Я сидел на корточках и смотрел на его ногу. Три месяца.

— Отчего не приходил?

— Дык мелочь.

— Это у тебя мелочь? — я поднял голову. — Рогов, у тебя нога горит и краснота идёт вверх. Ты правила слышал?

Он опустил голову.

— Слышал.

— Там пятым пунктом стоит: ежели рана покраснела, вспухла и стала горячей, идёшь, не дожидаясь, покуда загноится. Слышал?

— Как не слыхать.

— И не пошёл.

Он молчал долго.

— Списали бы, — сказал он.

— Кто тебе сказал, что списали бы?

— Дык это всякий знает, — Рогов поглядел на меня исподлобья. — Пойдёшь к лекарю с ногой, он поглядит и скажет: негоден. И ссадят в Портсмуте, и поезжай домой. А мне сорок лет и дома никого. Мне идти некуда, вашбродь. У меня, окромя службы, ничего нет.

Он перевёл дух.

Я в самом деле мог его ссадить. Две недели назад написал заключение на Прошку и вывел его из шкиперской части одной бумагой, и это видел весь корабль.

И всякий на этом корабле теперь знает, что подлекарь Вершинин может написать бумагу, по которой человека куда-нибудь денут.

Я старался ради Прошки. А вышло вот что.

— Рогов. Я тебя не списываю.

Он поднял голову.

— Правда?

— Верное слово. Я тебя лечить буду.

Работал я час. Обмыл ему всю ногу тёплой водой с мылом до колена, потому что грязь вокруг раны хуже грязи в ране.

Вскрыл. Под тем серым дном сидел гной, и сидел карманом, и, когда я прошёл зондом, оттуда пошло. Изрядно, и с запахом, и Рогов застонал сквозь зубы.

— Терпи. Оттого и болит, что заперто.

Дальше я вычистил. Убрал ложечкой всё мёртвое, до кровоточащего дна, и вычистил как следует, потому что полумеры тут не годятся. Оставишь мёртвое, оно загниёт заново.

Промыл известковой водой. Потом заложил корпию, и заложил рыхло, не набивая, оставив выход наружу. В этом веке такое понимают немногие. Рану нельзя закрывать наглухо. Зашьёшь или залепишь, и гной пойдёт вглубь. Её надо держать открытой и давать ей течь, покуда она не очистится сама.

Закончив, я вымыл руки и сел.

— Рогов, слушай меня внимательно.

— Слушаю.

— Ты дурак. Ты три месяца ходил с этим и молчал, потому что боялся, что тебя ссадят. А знаешь, что было бы ещё через два дня?

— Не знаю.

— Краснота эта пошла бы выше колена. Потом у тебя начался бы жар, и жар не спадал бы. Потом ты стал бы бредить. И на четвёртый или пятый день мы бы тебя спустили за борт. И никакой лекарь тебя бы уже не вытащил, потому что заражение крови ни в моей власти, ни в чьей.

Рогов сидел и глядел на свою ногу.

— А теперь? — спросил он тихо.

— А теперь заживёт. Недели три-четыре, и заживёт.

— Правда?

— Заживёт, — повторил я. — Только ты будешь ходить ко мне всякий день, и я буду тебя перевязывать, и в первые дни это будет больно.

— Дык ладно.

— И работать станешь сидя, а на ноги не давить. Про это я скажу боцману сам, и это не списание, а предписание. Понял разницу?

— Понял, — сказал Рогов.

И вдруг спросил.

— Вашбродь, а отчего вы нынче пришли? Я ж вас не звал.

Я не сразу нашёлся с ответом.

— Число совпало, — сказал я наконец.

— Какое число?

— Долго объяснять.

Он подумал и кивнул, как кивают, когда не поняли и лезть не хотят.

Отпустив его, я сидел один и складывал. Разобрать надо было спокойно.

Этот человек должен был умереть семнадцатого сентября. К семнадцатому у него уже был жар, краснота шла вверх, и он лежал. А всерьёз всё пошло за неделю до того, в самом начале сентября, где-то на переходе от Копенгагена.

А нынче двадцать пятое, и он ходит, и краснота у него только-только пошла языками, и жара почти нет. У него всё случилось на восемь дней позже. Отчего?

Я стал перебирать и записывать на лист.

Вода. С двадцать третьего августа мы кладём в бочки уголь, и с тех пор она не цвела ни разу.

Кружки. С сентября у всякой артели своя, и поносов за весь переход было четыре случая вместо тридцати.

Сухо. С девятого сентября в трюме и на жилой палубе жгут жаровни, и с бимсов не капает.

Портсмут. Двенадцать дней свежего мяса, зелени и белого хлеба, за которые всякий на корабле поправился.

Известь и мытьё.

Я поглядел на список и понял, что ни одного из этих пунктов не делал ради Рогова. Про его ногу я не знал, а про него самого забыл через неделю после смотра. Я возился с водой, потому что боялся поноса. С кружками, потому что вычитал про заразу. С жаровнями, потому что боялся сырости.

И всё это вместе дало ему восемь лишних дней, за которые я успел вспомнить и найти.

Мне бы гордиться, а мне было скверно. Оттого, что я едва не проиграл, и проиграл бы по забывчивости, а вовсе не по неумению. Я записал человека в тетрадь и не вернулся к нему три месяца.

И ежели бы не число на листе бумаги, я бы и нынче не пошёл. Я взял вторую тетрадь и открыл её на первой странице, где стоит одно слово.

«Ноль».

И вписал под ним, ниже, второй строкой.

«Рогов Ф., матрос 2 ст. Язва голени, начало нагноения. 25 сентября. Вскрыто, вычищено. Перевязка ежедневно».

А после подумал и приписал сбоку, помельче.

«Проверять старые записи всякую неделю. Иначе будет поздно».

На палубу я вышел в двенадцатом часу. Ночь стояла тихая.

Открытый океан ночью выглядит не так, как я думал. Я ожидал черноты, а небо оказалось полно звёзд, каких я в прошлой жизни не видел никогда, потому что над городами моего времени стоит зарево. Тут их было столько, что они лежали слоями.

И вода светилась. За кормой, где расходился след, шло бледное зеленоватое свечение, и волна, перекатываясь, вспыхивала.

— Море горит, — сказал кто-то на баке.

Я стоял у борта и был почти счастлив.

Сорок дней до Рио. Вода чистая, хина в трюме, цепь идёт, и второе звено привито восемь дней назад. Ефрем спит после прокола. Рогов вычищен и будет жить.

И ноль всё ещё держится. Правда, не потому, что я такой умный. Он держится потому, что я три месяца чинил всё подряд, не зная, кому именно это спасёт жизнь.

Ну и пусть так. Стало быть, чиню дальше.

И вот тут наверху закричали. Крик пошёл с бака, и пошёл сразу в несколько голосов, и был он такой, какого я на этом корабле не слышал ни разу.

— Человек за бортом!

Я рванулся к борту прежде, чем сообразил.

По палубе загрохотало. Кто-то побежал на ют, кто-то заорал вахтенному, ударили в колокол.

— Где⁈

— За кормой! С правого борта!

Я перегнулся через планширь и стал глядеть в чёрную воду, и не видел ничего, кроме зеленоватого свечения в кильватерной струе.

У меня в голове стукнуло разом две вещи.

Первая была о том, что этого не было.

Я читал ту книгу шесть лет назад и половину забыл. Зато я помнил, что там, в приложении, стояло три строки. Три человека за два года, и все трое от болезней, потому что причины были писаны. Ни один из них не утонул.

А вторая мысль была хуже. Я вспомнил, кто нынче в вахте с полуночи.

Он мне сам сказал третьего дня, когда приходил за примочкой. Сказал и посмеялся, что ему опять досталась собачья вахта.

И я вспомнил кое-что ещё. Как в июле, в Кронштадте, ко мне пришёл рекрут двадцати лет с трясущимися руками сказать, что «Камчатке» плыть нельзя, и назвал бабку Устинью, что за слободой у ручья. И как я лечил его разговором.

И как он стоял на палубе двадцать шестого августа и глядел на берег, где та старуха стояла и смотрела нам вслед.

И как он сказал мне тогда: «Может, оно и не про корабль было. Может, я один потону».

— Кто⁈ — заорал я, хватая за плечо пробегавшего матроса. — Кто за бортом⁈

Дорогие читатели, спасибо, что остаётесь с нами! Второй том подошёл к концу, но история не заканчивается! В третьем томе вас ждёт ещё больше приключений Андрея Ильича Вершинина.

Третий том уже доступен по ссылке:https://author.today/reader/650476/6231656

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.