На одном из старых банковских порталов пароль неожиданно подошёл. Ноутбук Смирнова гудел так, словно внутри его пластикового корпуса трудилась не материнская плата, а дизельный мотор в миниатюре.

Я сидел на кухне, подперев подбородок сцепленными в замок пальцами, и смотрел на экран.

«Ну давай же…»

Ноутбук выключился ровно в тот момент, когда сайт начал загружать личный кабинет.

После нескольких мучительно долгих перезагрузок я снова ввёл логин и пароль. Сайт задумался, экран мигнул — и на этот раз открылся.

Передо мной открылся личный кабинет Громова в ограниченном режиме. Банк показал общую сводку по счетам, но выписки, реквизиты и любые операции оставались заблокированы до подтверждения по SMS. Значит, не все мои прежние средства были заморожены или выведены.

Я смотрел на цифры и мысленно… рыдал. Там были миллионы! Десятки миллионов. На одном из личных брокерских счетов лежала сумма, превышающая весь годовой бюджет юридической консультации Когана раз в двадцать. Эти деньги просто лежали там, за стеклом монитора. Моё прошлое богатство, мои корпоративные войны, мои сделки, мой «Майбах» и квартира в центре — всё это было оцифровано и ждало меня. Для полного доступа не хватало мелочи…

Кода, который пришёл бы на номер, принадлежащий Артуру Альбертовичу Громову. Номеру умершего человека, которого у меня сейчас даже не было.

Я знал все контрольные данные: девичью фамилию матери, имя первой собаки, марку первой машины. Помнил ответы на секретные вопросы и дополнительные «слова-входы».

При желании я мог позвонить в банк, представиться Громовым, разыграть потерю SIM-карты и попытаться сменить номер через поддержку. Я помнил собственные интонации, привычки и все детали, которыми обычно подтверждал личность.

Но я уже зашёл дальше, чем имел право. Для банка Алексей Смирнов был посторонним человеком. Даже просмотр закрытой сводки нельзя было считать законным только потому, что внутри этого тела жила память прежнего владельца счетов.

— Всё, — пробормотал я. — Ни одного шага дальше.

Если бы я получил код и тайно перевёл деньги, это уже было бы полноценным хищением.

Я больше не Артур Громов. Я — Алексей Дмитриевич Смирнов. Для закона перевод через учётные данные покойного выглядел бы как кража с банковского счёта. А попытка выдать себя за Громова перед сотрудником банка добавила бы отдельный обман. В любом случае я превратился бы в уголовника, который обкрадывает — как бы грубо это ни звучало — мертвеца.

Антифрод почти наверняка среагировал бы на новое устройство, непривычный адрес входа и попытку крупного перевода. Операцию заблокировали бы, а служба безопасности могла передать материалы в полицию. Вместо расследования собственной гибели мне пришлось бы объяснять, почему Алексей Смирнов пытался вывести миллионы со счёта покойного адвоката.

Даже если технический успех увенчается победой, я останусь со шлейфом, который рано или поздно приведёт к тюрьме. И погоней за своими накоплениями, я загнал бы самого себя в угол…

Моё положение перестанет быть временным недоразумением, результатом какой-то космической ошибки, и превратится в осознанное преступление.

— Твою же…

Я положил палец на тачпад, подвёл курсор к красному крестику в правом верхнем углу и закрыл вкладку. Банк спросил:

«Вы уверены, что хотите покинуть страницу?»

Я нажал «Да». Экран погас, вернув меня к мрачным горам на обоях рабочего стола.

Миллионы Громова остались за стеклом монитора. У Алексея Смирнова имелось тридцать пять тысяч наличными, десять на карте и сто сорок тысяч долга перед МФО.

— Добро пожаловать в реальность, Алексей Дмитриевич, — произнёс я вслух.

Грустно было не из-за самой бедности. Хуже оказалось другое: я видел собственные деньги и сознательно отказался к ним прикасаться, потому что законного моста между Громовым и Смирновым не существовало.

На следующее утро я сидел в приёмной юрконсультации Когана, перебирая бумаги по делу Самойлова. Спалось вчера… просто отвратительно. Мне снилось, как ко мне домой пришёл следователь, и я с пеной у рта доказывал ему, мол, я и есть Громов. Что меня убили, что никакой аварии на самом деле не было, точнее, была, но смерть не случайна.

Снилось, что я провёл анализ ДНК, и он почему-то подтвердил, что я Громов. А это физически невозможно. Ну и в общем, что я превратился в того самого адвоката. Только моложе…

— Так, здесь не та дата, — послышался голос Тамары. — Денис, ты чего? Не выспался?

Ответом было что-то невнятное, я даже головы не поднял, чтобы проанализировать, что там происходило. Но спокойно поработать, прямо сейчас, было не дано. Дверь кабинета Когана открылась, и оттуда вышел Семён Борисович, кашляя.

Я поднял голову, посмотрел на его лицо и подметил, сегодня, его глазной тик был особенно активен. Левое веко подёргивалось с частотой метронома. За его спиной маячил невысокий мужчина лет пятидесяти, с заметной залысиной и лицом человека, который попал в беду, но ещё надеется, что это сон.

— Э-э-э, Смирнов! — рявкнул Коган, махнув мне рукой. — Бросай свои бумажки, иди сюда. Живо!

Я встал, поправил галстук и прошёл в кабинет. Коган указал мне на стул у окна, а сам уселся в своё кресло. Клиент остался стоять, нервно теребя ремень потёртого кожаного портфеля.

— Это Олег Степанович, — представил его Коган. — У него вопрос. Олег Степанович, рассказывайте, только без лирики. Смирнов у меня времени не любит терять, он у меня самый занятой юрист в Бутово.

Я едва не поперхнулся от такой характеристики, но промолчал, приняв озадаченный вид.

— Да-да, — клиент наконец опустил портфель на колени и раскрыл его. Оттуда он извлёк стопку документов, перевязанную бечёвкой. — У меня тут такая ситуация… у меня умерла тётя, Царствие ей небесное.

Мне было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что это за человек и зачем он здесь… и проанализированное пришлось не по душе.

— Она мне доверенность оформляла, на продажу дачного участка.

Он затих, и пялился на меня, словно я должен был что-то спросить. Но, я молчал, Коган молчал, и клиенту это не понравилось:

— Ну чего вы молите? — воскликнул он. — Вам не интересно⁈

«Нетерпеливый-то какой…»

— Я думаю, — спокойно заговорил я. — Что вы выдали ещё не всю информацию. Верно?

Понимая, что он же сам и пыжанул, мужчина быстро закивал головой и продолжил:

— Э-э-э, — начал он. — Оформили мы месяц назад.

«А вы с Семёном Борисовичем не родственники, случайно? — невольно подумал я. — Такая фишка… такое: „э-э-э“… прям индивидуальная черта!»

— … я поехал оформлять сделку, а в Росреестре меня развернули, — тем временем, продолжил клиент. — И вы представьте себе, сказали, доверенность недействительна! Это надувательство какое-то!

— Можно, я взгляну? — спросил, протягивая руку. — Чтобы убедится.

Он быстро кивнул и дал мне документы. Это была нотариально удостоверенная доверенность, выданная гражданкой Соломахиной на имя Олега Степановича.

Я пробежался глазами по тексту и, в целом, всё было правильно: общие полномочия на сбор документов, подписание договора купли-продажи, регистрацию перехода права собственности и получение денег. То есть, стандартный документ, по всем канонам. Но, был один нюанс, который я сразу же отметил:

— Когда она умерла? — спросил я, не отрываясь от текста.

— Двадцать третьего. Две недели назад.

— А доверенность выдана?

— Десятого.

Я поднял глаза на Когана. Тот смотрел на меня с нескрываемым ожиданием, словно давал мне тестовое задание. Этот реальный вопрос позволял мне проверить собственную границу, не скатываясь в странный интерес только к делу Громова.

— Когда вы подписали договор с покупателем и получили задаток? — спросил я.

— Двадцать пятого. Через два дня после её смерти. Но я тогда ещё не знал!

— Смерть тёти прекратила ваши полномочия по доверенности, — сказал я, возвращая документы. — Поэтому отказ в регистрации мог быть обоснованным. Но это ещё не означает, что подписанный договор автоматически ничего не значит. Нужно установить, когда о смерти узнали вы и покупатель, что именно было подписано и какие последствия наступают по статье 189 Гражданского кодекса.

— И что мне теперь делать⁈ — клиент сел на стул. — Покупатель деньги требует, я их в оборот пустил!

— Для начала больше ничего не тратьте и письменно уведомите покупателя. Принесёте договор, расписку о задатке и всю переписку — определим порядок возврата и возможную ответственность. Одновременно свяжитесь с нотариусом по месту открытия наследства. Сам участок уже входит в наследственную массу, и распоряжаться им по старой доверенности вы больше не можете.

— Но она мне его обещала! — в голосе Олега Степановича появилась откровенная паника. — Она при свидетелях говорила! Я ухаживал за ней, утки носил… памперсы менял! Да и лекарства, всё на мне!

«Жаль, конечно, — я смотрел на него и… да блин, его тоже можно было понять. Столько времени тратил, своего. Хотя, чего жалеть? В его словах была корысть, самая настоящая корысть. — Но увы, закон есть закон.»

— Сожалею, — я покачал головой. — Но устное обещание само по себе не передало вам участок. Сначала нужно проверить, было ли завещание и кто подал заявление нотариусу. Из близких родственников кто-нибудь есть?

— Сын у неё есть, — недовольно ответил клиент. — Но ему вообще насрать! Он в Германии уже лет десять, ни разу не прилетал! Я ему звонил, просил помочь, просил забрать её, а ему похрен!

— Не выражайтесь, пожалуйста. Сын — потенциальный наследник первой очереди, но сначала нужно открыть наследственное дело и проверить, кто принял наследство и существует ли завещание.

— Но нотариус… — начал было он, но я перебил.

— Пожалуйста, поймите: эта доверенность больше не даёт вам права распоряжаться участком. Если хотите получить его в собственность, придётся договариваться с теми, кто примет наследство. А последствия уже подписанного договора и судьбу задатка мы разберём отдельно по документам.

— Деньги… — протянул тот, после минутной тишины. — Я же столько потратил, а всё зря…

«Зря? Ох как я не люблю корысть… такого, семейного плана… просто ненавижу!»

Но я не стал ничего выговаривать клиенту. Выдохнул, кивнул и заговорил спокойно:

— Необходимые расходы, вызванные последней болезнью тёти, можно предъявить к наследству.

Коган вопросительно уставился на меня, и я продолжил:

— Но одних свидетелей недостаточно. Нужны чеки, назначения врачей, банковские переводы и подтверждение, что платили именно вы. Сначала установим состав наследства и тех, кто его принял, затем направим требование с расчётом. Наследники отвечают по таким расходам в пределах стоимости полученного имущества.

Клиент сидел, обхватив голову руками. Коган смотрел на него с выражением глубокого философского сочувствия, которое на его лице обычно означало подсчёт упущенной выгоды.

— Э-э-э, я вас предупреждал, Олег Степанович, — Коган развёл руками. — Что сделано, то сделано. Смирнов вам всё разложил по полочкам. Обращайтесь к наследнику, мы можем составить проект претензии, но это уже отдельный договор.

Клиент, тяжело вздыхая, собрал бумаги и, сгорбившись, вышел из кабинета. Коган усмехнулся, когда дверь закрылась, и потянулся к ящику стола, откуда вытащил пачку печенья «Юбилейное», отломил кусок и сунул в рот.

— Э-э-э, Смирнов. Ты как?

— Я в порядке, Семён Борисович.

— Я не о том. Я видел, как ты на него смотрел, когда он про смерть тёти рассказывал. У тебя в глазах какая-то искра промелькнула. Не переживай, всякое бывает. Тут один клиент был, так он вообще считал, что может по доверенности от покойного отца банк грабить.

«Да если бы в этом дело было.»

Коган не понимал, о чём я думал. История Олега Степановича оказалась неприятным отражением моей собственной: память о прежнем владельце полномочий не возвращала. Разница была лишь в том, что он уже успел потратить чужой задаток, а я вовремя закрыл банковскую страницу. Повторять его ошибку я не собирался.

В тот же день, ближе к вечеру, я ехал в метро. Мой маршрут лежал не в Бутово, а в центр, в тот самый район, где, когда-то располагалась квартира Артура Альбертовича Громова. Решение, которое я принял в течение дня, ни коем образом не относилось к уголовщине. Я не собирался проникать в свой дом, я… просто хотел увидеть, понять, как физически меняется мир, который я оставил.

— Уважаемые пассажиры… — донеслось из динамика и тут же, рядом, матюгнулись.

— Да… оно всё конём! — выругался мужик в потрёпанной куртке. — Мы за что налоги платим?

«К чему это он?»

Я повернулся, посмотрел на него, но сразу и не понял, в чём дело.

— Заколебали! — продолжал тот. — Да сколько на… можно⁈

Он встал, послышался треск ткани, и потрёпанная куртка превратилась в испорченную вещь. Мужик, когда уселся, зацепился за саморез, который торчал в сидушке. Что его, собственно говоря, и бесило. В следующий миг вагон тряхнуло на стыке, послышался мат и мужику сделали замечание.

— Мужик, ты больной? — подал голос крупный парень в спортивном костюме, сидевший напротив. — Людей хаешь, тут дети едут! Чего разорался из-за тряпки?

— Какой тряпки⁈ — побагровел тот, тут же переключив гнев на нового оппонента. — Да я тебе сейчас морду-то начищу! Тебе что, сложно сказать, что тут сиденье разодрано к чертям⁈

Парень привстал, сжав кулаки. Назревала драка в замкнутом пространстве вагона. Я видел, к чему это приведёт: пара синяков, вызов транспортной полиции, задержание обоих, а потом месяц разбирательств. Громов во мне сработал раньше, чем Смирнов успел бы моргнуть.

— Граждане, — мой голос прозвучал неожиданно для них. Оба тут же обернулись ко мне. — Рекомендую не тратить нервы друг на друга. Порванная куртка и торчащий саморез — доказательства возможного ущерба со стороны метрополитена. А вы, — я перевёл взгляд на парня в спорткостюме, — прежде чем лезть в драку, вспомните, что если ударите человека, то на следующей станции будете объясняться с транспортной полицией. Если причините травму, последствия окажутся куда серьёзнее.

Парень скрипнул зубами, что-то буркнул себе под нос, но всё же сел на место. Мужик в порванной куртке замолчал.

— Сядьте, — уже мягче продолжил я. — Достаньте телефон и сфотографируйте саморез, сиденье и куртку. На станции подойдите к дежурному, попросите зафиксировать повреждение и запишите данные свидетелей. Куртку сохраните. Потом направите претензию оператору метрополитена: потребуете стоимость ремонта либо подтверждённую стоимость вещи.

— А деньги⁈

— Если откажут добровольно, тогда пойдёте в суд. Но компенсацию вы получите через доказательства и претензию, а не за счёт того, что побьёте кому-то лицо.

Мужик уставился на меня, моргая, словно пытаясь осмыслить сказанное. Гнев на его лице сменился растерянностью, а затем — виноватым интересом. Он послушно сел, достал из кармана старенький смартфон и начал щёлкать торчащий из пластика саморез, бормоча под нос слова благодарности.

Через час, я стоял на улице, застроенной домами бизнес-класса. Здесь всё было по-другому… не так, как в Бутово. Я шёл по знакомой улице, отмечая мелочи, от которых на душе становилось только хуже…

Вот, прошёл мимо нового БМВ, который Паша Астахов оставил здесь на ПМЖ. Он убил мотор, и просто наплевал на ремонт, купил себе новую. Вот, дом Станиславы Олегровой, она на последней вечеринке, неоднозначно намекала на уединение.

А вот… я подошёл к своему бывшему дому и тут, ничего не изменилось… та же высотная башня на территории, стеклянные балконы, трёхметровый забор. Ворота, которые обошлись мне в пять миллионов… и электронный замок, где нужно было ввести комбинацию, дабы не тратить время на ключи.

Я помнил пароль от него… 0−8–5–6. Помнил, почему я выбрал его… ту самую, заразную рекламу, для покупке полифонийных мелодий…

Но даже если бы я его ввёл, камеры на въезде мгновенно зафиксировали бы моё лицо. Лицо Алексея Смирнова, человека, который не значился в списках жильцов, не имел пропуска и не был приглашён ни одним из резидентов.

Охранник подошёл бы, попросил паспорт, позвонил бы управляющему. И тогда возникли бы вопросы: кто этот молодой человек в мятой куртке, который пытается проникнуть в дом к покойному адвокату?

Я остановился по ту сторону ограды, наблюдая. И именно в этот момент я увидел то, ради чего, сам того не осознавая, проделал этот путь.

Из подземного паркинга выехал грузовик. Не обычная «Газель», а настоящий фургон с маркировкой известного аукционного дома. Я хорошо знал этот логотип. В моей прошлой жизни я покупал на их торгах антикварные часы для партнёров по бизнесу. Двое грузчиков в спецодежде выкатывали из гаража большие коробки, обмотанные стрейч-плёнкой, которые грузили в фургон.

— Извините, — я обернулся к прохожему, который выгуливал пуделя. Это был знакомый сосед, владелец УК, которая обслуживала мой дом. Но он, разумеется, не узнал меня в этом теле.

— Да? — он остановился, подозрительно косясь на мою дешёвую куртку.

— Вы не знаете, что тут происходит? Переезд?

— О, ну как же, — он махнул рукой, — Это ж, дом многоуважаемого Артура Альбертовича Громова, слыхали о таком?

— Известный адвокат, — кивнул я.

— Вот-вот, тот самый, известный. Погиб он недавно… и вот, Иринка, теперь дом. А перед этим вещи вывозит. Готовит благотворительную распродажу части обстановки Артура. Через какой-то фонд, для сирот или что-то такое. Вот, аукционщики всё забирают.

— Распродажа? — я попытался скрыть заинтересованность за маской равнодушия.

— Ну да. Она, говорят, всё распродаёт: картины там, мебель, часы… говорят, кое-что из его кабинета в торг пойдёт! Я у него был в гостях, когда он с Иринкой разошёлся, там хорошие вещи есть! — он задумал о чём-то, и сменил тему. — Жалко Артура, хорошим человеком был…

— Спасибо, — я кивнул и быстро отошёл в сторону.

Мы с Ириной давно развелись. По нотариальному соглашению о разделе имущества дом и находившаяся в нём обстановка, включая коллекцию, отошли ей; мне достались деньги и деловые активы. По отдельной договорённости я продолжал жить в доме. Значит, распоряжалась вещами Ирина законно — как бы больно мне ни было это признавать.

Получалось, предметы, которые я собирал и которые были частью моей жизни, упаковывались и увозились, чтобы стать лотами на распродаже для широкой публики. Я смотрел на грузовик, который медленно выезжал с территории.

В квартиру Смирнова я вернулся поздно вечером. Сел за стол, открыл ноутбук и вошёл в интернет. Поиск занял у меня меньше минуты. На публичной странице благотворительного фонда, учредителем которого числилась Ирина Громова, висело объявление.

«Закрытый просмотр и торги. Аукционный дом „Аурум“. Тематика: Из собрания и интерьеров Артура Громова».

Я кликнул на ссылку с каталогом. Страница загрузилась, и передо мной замелькали фотографии лотов. Я видел дорогие сервизы, антикварные письменные приборы, массивные кресла из красного дерева. Всё это стоило немалых денег, но меня не интересовала цена. Я листал вниз, пока не нашёл то, чего боялся и искал одновременно.

Среди фотографий висела картина. Она была не дорогой по каталогу, оценка… всего, пятьдесят тысяч рублей. Дешёвый холст, скромная рама. Но я остановился на ней и не мог отвести взгляд.

Это была семейная картина. Не портрет, а пейзаж. На нём был изображён старый дачный дом под Чеховом, с покосившейся крышей и старой яблоней у забора. А перед домом сидели трое детей. Две девочки близняшки и мальчик. Картина была написана моей матерью, Ольгой Петровной Громовой. Она написала её за год до того, как случилась трагедия, оборвавшая жизнь одной из моих подруг детства, после которой, ушла и вторая.

Для аукционного дома это был просто декоративный элемент интерьера, невысокого качества масляная живопись. Для Ирины — вещь, которая ей никогда не нравилась, а для меня, эта вещь была бесценнее всего остального.

Я откинулся на спинку стула и начал думать.

Картину следовало выкупить законно. Стартовая оценка составляла пятьдесят тысяч, а у меня имелось лишь сорок пять. С учётом комиссии аукционного дома и возможного роста цены не хватало заметно больше.

— Так, ладно… — я разогнулся, и вернулся всем вниманием к странице аукциона. Пролистал вниз, до раздела «Условия участия» и, недовольно скривился.

Просмотр был закрытым, только по персональным приглашениям. Мне же нужна была не вся коллекция, а единственная картина — память о доме и маме, которых больше не было.

Оставалось понять, как получить приглашение, не выдавая себя за того, кем я не являлся.

По условиям требовались проверка личности, подтверждение финансовой состоятельности и гарантийный депозит в сто тысяч рублей. Депозит не был платой за вход: после торгов его возвращали либо засчитывали в покупку. У меня не было нужной суммы, зато в правилах упоминалось участие через аккредитованного представителя. Представитель проходил общую проверку и вносил обеспечение, а клиент устанавливал предел ставки по договору комиссии.

Я достал телефон, нашёл номер аукционного дома и набрал его. Гудки шли долго…. Очень долго! И когда я собирался положить трубку, послышалось:

— Добрый вечер, аукционный дом: Аурум. Меня зовут Вячеслав, я вас слушаю.

— Добрый вечер, Вячеслав, — спокойным тоном сказал я. — Меня зовут Алексей Смирнов. Я хочу принять участие в торгах по одному конкретному лоту — картине с дачным домом под Чеховом.

— Торги закрытые, — ответил Вячеслав. — Для самостоятельного участия нужны приглашение, проверка и депозит сто тысяч. Анонимных покупателей мы не допускаем.

— А участие через аккредитованного представителя допускается? Я готов пройти идентификацию как конечный покупатель, заключить договор комиссии и письменно установить предел ставки. Обеспечение в таком случае вносит представитель — это предусмотрено вашими правилами.

— Допускается, — после паузы ответил Вячеслав. — Но заявку подаёт сам представитель. От вас потребуются паспортные данные, договор с ним и подтверждение средств в пределах установленной ставки.

— Пришлите список аккредитованных представителей. Если один из них подаст документы до девяти утра, я смогу попасть на просмотр в десять?

Секретарь замолчал, вскоре, я услышал, как он перешёптывается с кем-то на заднем фоне. Затем он вернулся к трубке:

— Сможете. При условии, что представитель заранее оформит заявку и возьмёт на себя депозит.

— Договорились.

Я положил трубку и дождался письма. В приложении оказался короткий список аккредитованных представителей. Одно название я узнал сразу: этой фирмой Громов несколько лет пользовался на торгах, когда покупал антикварные часы для партнёров.

Одолжение было оказано Громову, а не Смирнову. Раскрывать правду я не мог. Зато знал владельца фирмы, его манеру вести дела и одну юридическую проблему, за решение которой он вполне мог согласиться провести мою ставку и предоставить депозит.

Путь оставался сложным, зато не требовал ни выдуманного клиента, ни обмана службы безопасности: обычный договор, встречная услуга и законный заём на недостающую сумму.

Оставалось до утра убедить человека, который никогда прежде не видел Алексея Смирнова…

Зал отреагировал мгновенно, услышав ставку от Ларина. Кто-то фыркнул, кто-то хихикнул, прикрывая рот ладонью. Дама в первом ряду, чьё лицо стоило дороже всей моей нынешней жизни, повернулась к соседке и произнесла с явным отвращением:

— И это они выносят после бриллиантов? Это же деревенский мазок! Нет там ни перспективы, ни композиции. Сплошные тёмные пятна.

И говорила она это, театрально громко, чтобы слышали все…

— Пятнадцать тысяч, — монотонно повторил аукционист, и в его голосе скользнула скука. Он явно не ожидал бурных торгов. — Кто предложит новую цену?

В зале стало беззвучно. Люди смотрели на картину с насмешкой, но никто не собирался тратить деньги на «деревенский мазок».

И тут встал кто-то из неизвестных мне, в таком же, недорогом пиджаке, как и я.

— Шестнадцать!

После этих слов, по залу прокатился хохот. Аукционист смерил вставшего недовольным взглядом и злобно процедил:

— Вы когда получили приглашение и право прохода в этот зал, разве не ознакомились с правилами?

Мужик, слушая это, сразу же сел на место.

— А я повторю, для особенных, — уже более театрально, продолжил аукционист. — Шаг ставки не меньше пяти тысяч!

Я сидел неподвижно, не в силах оторвать взгляд от холста.

Это был тот самый дом. Дом, в котором я, Артур Альбертович Громов, проводил каждое лето до пятнадцати лет. Старый сруб… а мазки… эти густые, тяжёлые мазки, ложащиеся углом, с характерным вдавливанием мастихина в правом нижнем углу. Я узнал бы эту руку из тысячи.

— Пять тысяч, — повторил аукционист, обводя зал скучающим взглядом. — Шаг в пять тысяч, старая ставка — пятнадцать! Кто предложит больше?

Никто не спешил поднимать номерки. Люди переглядывались, откровенно веселясь.

Я рванулся вперёд. Рука Алексея Смирнова сама подняла картонный номерок, который я до этого судорожно мял в кулаке.

— Двадцать, — прохрипел я.

Смех оборвался. Около тридцати пар глаз устремились на меня. Я видел их реакцию: молодой парень в старом синем костюме, с устаревшим кроем пиджака и тщательно выглаженными манжетами, борется за картину, которую только что выставили на посмешище.

Ларин обернулся и прищурился. Он рассматривал меня, и, как мне казалось, усмехался. У него дёрнулся уголок рта, что мне очень не понравилось.

— Двадцать пять, — спокойно произнёс Ларин.

— Тридцать, — моментально ответил я, не опуская свою карточку.

Ларин слегка склонил голову набок, словно пытаясь разгадать уравнение с неизвестными. Он снова поднял номер.

— Тридцать пять.

Сидевшая в первом ряду дама в норковой жилетке подняла свой номерок.

— Сорок, — кокетливо произнесла она, явно решив, что это забавная игра. Её сосед в очках поддержал её, подняв сумму до сорока пяти. Зал снова загудел, теперь уже от интереса к развернувшемуся представлению.

Но я не смотрел на них, я смотрел на Ларина и Ларин смотрел на меня. В эту секунду до него дошло нечто такое, чего не понимал никто другой в этом зале. Этот молодой, небогатый юрист поднял номер не ради забавы и не ради вложения капитала. Он пришёл сюда именно за этой работой.

«Что смотришь, — подумал я про себя. — Это я заберу с собой! Чего бы мне это ни стоило!»

И даже то, что сейчас цена доросла до сорока пяти… для меня, в нынешнем финансовом состоянии, была разрушительной. Я понимал, что я сам себя вгонял в долги. Сам себе противоречил…

А ведь я писал на стене свои долги, точнее, долги этого тела и рассуждал, в здравии, как я буду с ними справляться, когда принял тот факт, что я — мёртв. И сейчас я наступал сам себе на глотку ради памяти.

Ради памяти о моей маме.

Дама с норкой и её сосед в очках сдались, когда цена перевалила за пятьдесят, после того как я вновь поднял руку. Для них, веселье закончилось. Безусловно, они могли выкупить её и за триста тысяч, понимая, что никто не поднимет руку, но зачем? Как бы дорого они ни выглядели, они понимали, как тяжело зарабатываются деньги. И выкинуть триста штук за то, что им не нравилось — было глупо.

Меня это радовало.

— Пятьдесят пять, — ровно произнёс Ларин, не отрывая от меня взгляда.

— Шестьдесят, — ответил я, чувствуя, как пересыхает в горле.

Шестьдесят тысяч рублей. Для Громова это был счёт за один ужин. Для Смирнова — полтора месяца аскетичной жизни.

Мой мозг лихорадочно работал. Я заранее установил для себя предел. На депозите у меня было ровно сто тысяч… и всё! Больше у меня не было никаких сбережений, лишь триста рублей в кармане… и надежда, что ставки не будут большими, лишь бы только, осталось на еду…

Но Ларин не остановится. Я опустил номерок, зал замер в ожидании, аукционист выжидающе посмотрел на Ларина. И казалось, время остановилось!

Ларин молчал… не торопился поднимать номер, и пялился на меня. В этой короткой паузе, пока аукционист тянул время, привычным жестом протирая очки, Ларин чуть подался вперёд и произнёс:

— Мы с вами разговаривали, Алексей. Я знаю этого автора, а вы? Знаете ли её настолько хорошо, как я? Зачем вам эта картина?

Вокруг стало абсолютно беззвучно. Люди прислушивались.

Я посмотрел прямо в его глаза и… ну я же не мог рассказать ему вслух про то, что картину писала моя мама? Про то, что я — некая реинкарнация Громова… точнее, переселенец в чужое тело? Мотив… необъясним.

— Достаточно, чтобы не дать ей уйти в чужие руки, — чётко, без запинки ответил я.

Ларин едва заметно прищурился. В нём проснулся азарт исследователя, но он явно не хотел отпускать работу.

— Шестьдесят пять, — снова поднял номер Ларин.

Восемьдесят пять тысяч — мой потолок. Если он даст выше, я отвечу семьдесят, он опять поднимет? Я пойду до восьмидесяти пяти, и это оставит меня в совсем хреновой ситуации. А ведь ещё нужно будет заплатить аукционный сбор… и я вообще…

Я понял, что мне нужно обезопасить себя. К тому же, я не знал, какой лимит у Ларина, и мог только прикинуть навскидку.

— Семьдесят, — крикнул я, и, не дожидаясь его следующего хода, опустил руку с номером под стол, достал из кармана свой старенький смартфон. Пальцы дрожали от нахлынувшего адреналина.

Я открыл приложение «Озон», понимая, что делаю глупость. Но… сейчас, мой мозг работал чётко, по-корпоративному. На запуск потребовалось несколько секунд, показавшихся вечностью. Я зашёл в раздел «Озон Банк», быстро зарегистрировался и создал аккаунт, а после, ввёл все свои данные, чтобы воспользоваться кредитным продуктом.

Я нашёл вкладку «Оформить карту». Система предложила заполнить ещё одну короткую анкету.

— Восемьдесят тысяч, — между тем звучал голос Ларина.

— Восемьдесят пять, — мгновенно отозвался я, не отрывая глаз от экрана телефона. Зал зашушукался, решив, что я нервничаю.

В анкете я вбил данные Смирнова, указал доход по трудовому договору и последним выплатам, а затем нажал «Отправить заявку».

Телефон завибрировал почти сразу.

«Вам одобрен кредитный лимит 50 000 рублей. Карта готова к добавлению в приложение „Кошелёк“».

Пятьдесят тысяч… твою же… у меня появилась кредитка.

Я… твою мать… я — Артур Громов, всю жизнь презирал потребительские кредиты! Я считал их уделом финансово неграмотных людей! И…

Прямо сейчас я смотрел на это сообщение и испытывал нечто среднее между тошнотой и паническим восторгом. Восторгом?

Реально восторгом⁈ Я взял кредитку! От одной этой мысли меня почти трясло!

«Так, выдохни, успокойся, — приказал сам себе. — Да, это уже грязь. Но я справлюсь!»

Эти деньги могли стать моим единственным спасением в этот момент. Картина не могла уйти в чужие руки. И не уйдёт!

Я добавил карту в кошелёк, перевёл двадцать пять тысяч в обеспечительный депозит и через личный кабинет поднял предельную ставку до ста десяти тысяч. На экране появилась отметка: «Изменение подтверждено».

— Девяносто, — Ларин продолжал давить.

— Девяносто пять, — ответил я.

Аукционист уже не скрывал изумления. Он переводил взгляд с на вид, вполне солидного Ларина на потрёпанного парня в последнем ряду, который одной рукой держал номерок, а другой лихорадочно тыкал в экран телефона.

«Предельная ставка участника № 73 — 110 000 рублей».

— Сто! — голос Ларина стал сухим и жёстким. Он понял, что я не отступлю, и начал методично выжимать из меня максимум.

Он сказал сто… и до нового предела оставался один рывок.

Ларин смотрел на меня с явным удивлением. Вероятно, он догадывался, что мой прежний лимит был ниже, и заметил, как я возился с телефоном.

Сто… плюс аукционный сбор…

Я мог это потянуть! Но цена… цена была разрушительной. Я оставался вообще без средств до следующей выплаты, плюс залезал в кредит на пугающую для Смирнова сумму.

Я поднял номерок. Рука не дрожала.

— Сто десять, — сказал я.

И самым «забавным» в этом моменте было то, что я не знал, какой депозит у Ларина. Я понятия не имел, сколько у него было свободных средств, если учесть, что он судья в отставке. И понятия не имел, насколько дорога ему была, картина моей покойной матери. Я надеялся на «авось». Что никогда в своей жизни не делал!

Ларин закрыл глаза и тяжело вздохнул, но в этом жесте я увидел самое главное: он был готов «сбросить» карты. Мне… повезло!

Ларин увидел во мне не спекулянта и не фанатика. Он увидел ту самую личную цену, о которой невозможно кричать в зале. Он медленно опустил свой номерок на стол.

— Сто десять тысяч — раз, — аукционист выжидающе посмотрел на Ларина. Тот покачал головой. — Сто десять тысяч — два. Сто десять тысяч — три.

Удар молотка прозвучал эхообразно.

— Продано! Номер семьдесят три!

Зал разразился аплодисментами — не потому, что восхищался картиной, а потому, что оценил зрелище. Дама в норке даже привстала, чтобы лучше меня разглядеть.

Я опустил голову, стараясь унять бешеную дрожь в коленях.

Удача… опять удача… откуда она? Может, это был рояль в кустах? Как говорили читатели фантастических книг. Или это было чем-то нереальным, типа суперспособности, появившейся, когда я попал в чужое тело? Ответа у меня не было, но сейчас я об этом даже думать не хотел!

Следующие полчаса прошли в тумане. Аукцион продолжался после паузы на обед, но я его не слышал. Первая сессия для меня закончилась, и на перекус я не оставался. Когда до меня дошло осознание, что у меня получилось, казалось, я вообще перестал различать людей вокруг.

Сама мысль, что я вернул память о моей маме, никак не хотела меня отпускать. И… когда я пришёл в себя, направился к кассе, расположенной в отдельном боковом коридоре. Там была очередь, состоящая из пары человек.

Я терпеливо дожидался и старался даже не думать о том, в какие долги я себя загонял. Ведь теперь я должен был пятьдесят пять тысяч Семёну Борисовичу и двадцать пять — банку.

Как мне вообще одобрили? С просрочками в МФО⁈

Я стоял в очереди и машинально прокручивал в голове ситуацию, пытаясь разобраться с юридической точки зрения. Но… понимал просто слишком очевидное…

«Озон Банк» — это не «Сбер» и не «ВТБ». У них вообще нет классических отделений, всё через приложение. Финтех. Алгоритмы. Они не смотрят на тебя глазами, не спрашивают справку 2-НДФЛ. А три просрочки, ну… что это такое? Несерьёзно же. В анкете стояли реальные данные о доходах. Можно было считать, что просто повезло. Было бы просрочек больше, они бы меня послали…

Я перестал гадать, почему удача мне улыбалась, и уставился на женщину передо мной. Она расплачивалась за какой-то антикварный подсвечник из моей коллекции…

В общем, она считала купюры, аккуратно раскладывая их на стойке.

Я смотрел на неё и думал о том, что через минуту мне предстоит отдать последние деньги. И остаться почти с нулём на счету, минус пятьдесят пять тысяч перед Семёном Борисовичем и минус двадцать пять перед банком.

Когда подошла моя очередь, я положил на стойку разбитый телефон и потёртый паспорт. Девушка-кассир бросила на мои документы оценивающий взгляд, затем посмотрела в монитор.

— Лот… ага, вижу… цена молотка, сто десять тысяч. Вы знаете, что у нас есть аукционный сбор?

— Да, — прохрипел я. — Двенадцать процентов.

— Верно. Итого к оплате с вас… сто двадцать три тысячи двести. На обеспечительном депозите сто двадцать пять тысяч, — она поправила очки. — Зачитываем сумму покупки полностью, а остаток в тысячу восемьсот возвращаем по вашим реквизитам?

— Да, — прохрипел я.

Я подписал распоряжение. Меня слегка передёрнуло. Это было не магическое бездонное кредитное золото корпораций, к которому я привык в прошлой жизни. Это был конкретный, осязаемый долг, который теперь висел на мне, как камень. Сумма, оставляющая меня фактически без средств к существованию вплоть до следующей зарплаты от Когана. Но дело было сделано.

Я подписал протокол торгов, где чёрным по белому значилось: «Покупатель — Смирнов Алексей Дмитриевич». Девушка выдала мне стопку документов на лот и квитанцию об оплате.

— Получить работу можно в зоне выдачи, — кивнула она в сторону конца коридора. — Там вас ждут.

Я поблагодарил её, взял все бумаги, сунул паспорт в карман и пошёл по указанному направлению.

Зона выдачи лотов представляла собой длинное помещение, похожее на склад: бетонные стены, яркий дневной свет от ламп, ряды стеллажей, заваленных упаковочными материалами, картонными коробками и пузырчатой плёнкой. А также, здесь было два охранника. Бугаи в смокингах и в чёрных очках… и последнее, как мне казалось, было вовсе — неуместно. Хотя…

Мне вспомнился мой водитель, Марат. У него тоже была привычка, в любой ситуации, находиться в очках. Сколько бы я его не спрашивал, он отвечал просто:

— Стиль, шеф. А ещё, враг не видит твои глаза! Не знает о твоих намерениях!

— Какой враг, Маратик?

— Любой!

У выхода стояли несколько человек, ожидавших свои лоты. Моя картина уже была снята с мольберта. Сотрудник аукционного дома, молодой парень в форменной жилетке, аккуратно заворачивал её в крафтовую бумагу и пупырчатую плёнку.

Я подошёл, готовый забрать свою покупку и исчезнуть, когда за спиной раздались шаги. Я обернулся и увидел Ларина. Он шёл ко мне, неся в руке свой номерок. Его лицо было абсолютно спокойным, лишённым всякой агрессии или обиды. Напротив, в его взгляде читалось глубоко спрятанное уважение.

— Вам повезло, — произнёс он негромко. — У меня есть деньги, но сейчас, конец месяца, и увы… запаса было не много.

Я посмотрел на него и понял, он врал. Денег у него не было… странно это, как-то. Судья, даже в отставке, получал вполне себе, приемлемую пенсию. И если сделать ставку на то, что он был далеко не глупым человеком, денег у него было много. Здесь дело было во внутренней жабе. Он, безусловно, уважал и знал мою маму, но не был готов заплатить за её работу, больше ста тысяч. Вот и вся математика, мать её. И удача… рояль в кустах.

— Мне повезло, — ответил я. — Михаил Сергеевич… поверьте, картина в надёжных руках. Спасибо вам за эту возможность.

Ларин слегка склонил голову, принимая комплимент.

— Пожалуйста, и я вижу, что картина в надёжных руках. Для человека вашего… — он сделал деликатную паузу, подбирая слово, — … положения и статуса, это был очень дорогой жест. Я вижу, что вы потратили всё, а может и больше. Но я не могу не спросить, зачем она вам? Вы же не музейный фонд и не инвестор. Да и я узнал, что с Громовым, у вас не было никаких личных дел.

Я не знал, что ему ответить. Ведь я же не мог объяснить ему, что эта картина — единственная нить, связывающая меня с прошлым, которого у этого тела не должно было быть.

— Я не могу ответить на ваш вопрос, но, могу пообещать, — произнёс я, тщательно подбирая слова, — что имя художницы не исчезнет. Если вы хотите почтить память Ольги, я могу дать вам эту возможность.

— А именно? — оживился он.

— Я дам вам возможность атрибутировать работу. Вы сможете сделать качественную копию для вашего семейного архива или музея.

Ларин смотрел на меня долго и пристально. Он явно пытался понять мои мотивы, но ответа у него не было. Так что… на моё предложение он ответил не сразу:

— Вы говорите так, будто это ваше личное наследие, — произнёс он. — Но отказываться от этого я не буду.

— Это сложнее, чем вы думаете, — ответил я.

Ларин кивнул и следом, достал из внутреннего кармана своего пиджака плотную визитку на матовой бумаге и протянул мне.

— Если вы когда-нибудь столкнётесь с обстоятельствами, которые требуют большего, чем просто знание закона… — Ларин сделал паузу. — Я помогу вам. Вам нужно будет только позвонить.

— Но почему? Какие обстоятельства? Вы о чём-то конкретном⁈

Он опять ответил не сразу… думал, видимо, как правильно было ответить.

— Как сказать, — он улыбнулся. — Я знал Ольгу Петровну. Артура Альбертовича лично не знал, но следил за его делами, видел на заседаниях и профессиональных мероприятиях.

— И, общаясь с вами, понимая о вас хоть что-то… я вижу, что вы мне его напоминаете. Знаете… приятно встретить человека, похожего на того, кого ты уважал.

— Мы разве похожи?

— Да! Но чем — я не скажу. Скажу другое… — он перешёл на шёпот. — Если у вас в руках когда-нибудь окажутся документы Громова по его последнему делу, и вы не будете знать, что с ними делать, — приходите ко мне. Я чувствую, что в этой истории есть загадка, которую вы пытаетесь разгадать. Я вижу в вас азарт… знакомый мне! Но… учитывая вашу покупку, — он заулыбался. — Я всё равно не могу понять, кто… кто для вас Артур и его семья.

Я взял визитку.

— Михаил Сергеевич, — ответил я, пряча визитку в карман. — Я запомню.

Ларин коротко кивнул, развернулся и пошёл к выходу. Я посмотрел на него, а затем развернулся к столу. Парнишка, один из работников аукционного дома, только что закончил упаковывать мою покупку.

Я только было потянулся к картине, как боковым зрением заметил движение вдалеке. Обернулся, увидел у стеллажей мужчину… и я узнал его. Это был представитель Аверьянова. Человек из окружения моего бывшего клиента, который стоял у моей могилы и улыбался.

«На… — чуть было не матюгнулся. — Нет, на сегодня с меня хватит всех этих игр!»

Я взял картину, прижал её к груди и быстро направился к выходу.

Домой я вернулся через два часа… пришлось толпиться на общественном транспорте, хотя… я мог просто вызвать такси, и заплатить кредиткой. Но я не стал пользоваться этим. Я зашёл в квартиру, снял куртку, бросил её на вешалку и разулся.

Потом я осторожно взял свёрток, внёс его в комнату и положил на обеденный стол. Затем… медленно срезал ножом скотч, снял пузырчатую плёнку и начал убирать крафтовую бумагу…

Картина была ещё прекраснее, чем казалась в зале… я провёл пальцами по раме и улыбался. Да что тут таить-то? Я водил рукой по картине и рыдал. Это… моя память! То, что оставила моя мама!

Когда я переносил картину, чтобы поставить её к стене, кое-что произошло… послышался звук, и вес картины, как будто бы изменился. Я аккуратно положил картину лицевой стороной вниз и начал осматривать. Задняя сторона была закрыта плотной картонной накладкой, которая закреплялась по периметру маленькими гвоздиками и…

Я внимательно осмотрел накладку.

«СТОП!»

Это была не фабричная работа мастерской. Края накладки были подрезаны неровно, явно вручную. А гвоздики… их было восемь. Четыре по длинным сторонам и четыре по коротким. Забиты они были под углом в сорок пять градусов, с очень характерным загибом шляпок наружу.

Я смотрел на эти гвоздики, и моё горло перехватило… а я ведь сам подбивал рамы для своих первых, по-настоящему ценных для меня вещей. Я забивал гвозди именно так — под сорок пять градусов, по одной простой причине… чтобы кое-что там спрятать…

Я смотрел на эту картину и понимал: это не просто удача… это что-то волшебное, не иначе!

И тут я вспомнил. Десять империалов. Я спрятал их здесь в начале нулевых — и совершенно забыл. Если, конечно, за прошедшие годы задник никто не снимал.

Я положил картину на стол и поплёлся к ящику с инструментами. Достал оттуда отвёртку, пассатижи и… замер.

«Нет…»

Надо было сделать всё красиво и правильно. Нельзя торопиться. И тому была причина…

Если я сейчас просто вырву картонку, сломав гвозди, то уничтожу часть упаковки. Любой эксперт увидит следы грубого вскрытия. А если внутри лежит что-то, представляющее не только сентиментальную, но и материальную ценность, мне придётся объяснять происхождение этих вещей.

Если империалы по-прежнему лежали в раме, а я просто пошёл бы к дилеру, меня могли обвинить в сокрытии находки. Особенно если моя бывшая жена узнала о тайнике и подняла бы шум после появления монет на рынке.

Один необдуманный шаг — и вместо расследования собственной гибели мне пришлось бы объясняться в кабинете следователя, почему районный юрист с просрочками по микрозаймам вдруг начал тратить «сказочные суммы» покойного Громова.

Поспать у меня не получилось. Я долго искал в сети похожие случаи, проверял, кому теперь юридически могли принадлежать спрятанные монеты, и к утру принял решение.

Ровно в восемь ноль-ноль я набрал номер Льва Аркадьевича Рубина. Я надеялся, что в это время Рубин не спал… и удача вновь улыбнулась мне!

— Алло? — голос Рубина был бодрым. — Это кто⁈

— Алексей Смирнов, — подавив зевок, ответил я.

— Кто… — только было ответил он, как на фоне слышался звонок посуды и женский голос, видимо, он завтракал. — Маша, я же говорил…

Затем наступила тишина: видимо, мой собеседник отключил микрофон. Через полминуты он ответил:

— Что случилось?

— Лев Аркадьевич, прошу простить меня за столь ранний звонок, у меня… будет к вам нестандартная просьба.

— Какая?

— Вы входите в попечительский совет фонда и хорошо знаете людей в «Ауруме». Мне нужно организовать вскрытие лота в присутствии представителя аукционного дома и профильного реставратора.

— Хм… зачем⁈

— Без них я не могу тронуть задник картины. Мне правда очень нужна ваша помощь.

Рубин помолчал. Я слышал, как он отложил что-то — наверное, чашку.

— Лот… а, я понял, та картина, за которую вы заплатили сто тысяч?

— Да. Чуть больше, если честно…

— Вы нашли что-то в картине? — оживился Рубин. — Драгоценности? Вы же… вскрыли⁈

— Я картину не вскрывал. Но знаю, что должно быть внутри.

— И что же?

— Десять золотых империалов. Если, конечно, их за прошедшие годы никто не забрал.

— Не понимаю, почему вы не проверили?

— Мне нужен протокол вскрытия. Я хочу обезопасить находку от нежелательных последствий.

По ту сторону послышалось сопение. Рубин думал.

— Думаете, они всё ещё там?

— Надеюсь, — не стал врать. — Вы сможете помочь?

— Я свяжусь с «Аурумом». Адрес?

Я продиктовал. Рубин, если честно, был шокирован, что ему нужно ехать в Бутово, но не отказал. Через полтора часа Лев Аркадьевич стоял в моей тесной кухне вместе с Андреем Сергеевичем Лобановым, реставратором аукционного дома.

Рубин брезгливо осмотрелся и прокомментировал:

— Для юриста вашего уровня вам бы жильё получше… да и подальше отсюда.

— Что имеем, то имеем, — улыбнулся я и поставил чайник. — Вы… чай будете?

Одного его взгляда хватило, чтобы понять: задерживаться здесь он не хотел. Лобанов принёс небольшой кофр с инструментами, лампу с лупой и планшет для видеофиксации.

— Вы знаете, как проходит процедура? — спросил реставратор, настраивая камеру на штативе так, чтобы она захватывала стол целиком.

— Разумеется. Мы снимаем непрерывное видео, — начал я. — Сначала фиксируем состояние рамы со всех сторон. Затем я аккуратно извлекаю гвоздики, не повреждая дерево.

— Правильно. Дальше?

— Потом снимаю задник. Если внутри есть какие-либо вложения, мы их описываем, фотографируем и составляем акт. Вы как специалист подтверждаете, что вскрытие произведено без повреждения холста и рамы.

— Верно, — кивнул Лобанов. — Всё, камера пишет. Начинайте.

Я натянул перчатки, которые протянул реставратор, и невольно подметил, что меня трясло. Пальцы подрагивали от адреналина, ибо я понимал, что сейчас моя жизнь может измениться. Точнее, это будет первый этап к изменениям.

Разобравшись с перчатками, я представился на камеру, достал скальпель и подвёл его к первому гвоздику. Поддел шляпку и, используя маленькие плоскогубцы, начал медленно вытягивать его из дерева. Гвоздик поддался с тихим скрипом. Я положил его на лист бумаги. Потом второй… третий… каждый гвоздик я клал строго по порядку, чтобы потом можно было собрать их обратно.

Лобанов наблюдал за моими движениями, изредка бросая взгляд на экран планшета. Рубин стоял у края стола и молчал.

— Вы и раньше вскрывали рамы? — спросил реставратор.

— Приходилось, — уклончиво ответил я, не отрываясь от работы.

— Руки у вас не любительские, — заметил он. — Обычно люди ковыряют гвозди ножом и ломают багет. А вы работаете как реставратор.

Я не ответил. Когда последний, восьмой, гвоздик лёг на бумагу, я взялся за края картонной накладки и задержал дыхание. Она отходила мучительно туго, а я просто боялся что-нибудь испортить.

Внутри, между холстом и картоном, в небольшом углублении, вырезанном в дереве рамы, лежали свёрток, обмотанный тонкой плёнкой, и сложенный вчетверо пожелтевший лист бумаги.

— Стоп, — сказал Лобанов. — Делаем крупный план.

Я поднёс свёрток к камере, затем положил его на стол. С помощью пинцета аккуратно разрезал плёнку и улыбнулся… Я не ошибся. И я знал, какая у них цена. Понимал! Точнее, помнил, почём я их брал…

«Спасибо мне… тебе… ему…»

Внутри лежали десять золотых монет. Рядом лежал чек из антикварного магазина, датированный двухтысячным годом. В чеке значилось: «Золотые монеты, 15 рублей, 1897 год, 10 шт., проба 900».

Я развернул лист бумаги… да, чек!

Я отчётливо вспомнил тот день. Тогда, в начале нулевых, после очередного громкого процесса, я опасался ареста активов. Купил золото и спрятал его в раму любимой картины. Потом был развод с Ириной, раздел имущества, и тайник вылетел из головы. Для старого меня это была смешная сумма, пара недель операционных расходов. А сейчас… это был шанс не загнуться под микрозаймами.

Рубин снял очки и протёр их краем рубашки.

— Империалы, — сказал он, разглядывая монеты. — Если подлинные, цена на них сейчас неплохая. Вы понимаете, что с этим делать?

— Понимаю, — кивнул я. — Именно поэтому вы оба здесь. Поможете мне?

— Чего именно вы опасаетесь? — внимательно посмотрел на меня Рубин.

— Опасаюсь, что Ирина Громова знала об этих монетах и ищет их. Если я их продам, а спустя некоторое время начнётся разбирательство, мне это совершенно не нужно.

Лобанов внимательно осмотрел задник и холст.

— Фиксирую: рама не пострадала при вскрытии, холст в сохранности. Признаков недавнего вскрытия до начала нашей процедуры я не обнаружил. Вложение извлечено без повреждений лота, — он кивнул на камеру. — Я подпишу акт. Лев Аркадьевич распишется как свидетель. Но вам необходимо срочно связаться с аукционным домом и продавцом.

Я проводил обоих до двери. На пороге Рубин обернулся и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Мне показалось, что он хотел сказать что-то ещё, но передумал. Потом всё-таки произнёс:

— Вы странный человек, Смирнов. Странный, но правильный. Я передам Вячеславу, чтобы он принял вас в офисе «Аурума». Сегодня же?

— Я буду к обеду.

Я закрыл дверь, тщательно запер замок и сел за стол. План действий был готов ещё до того, как монеты оказались на столе. Теперь предстоял самый неприятный этап — переговоры с продавцом и бывшей женой.

В офис аукционного дома «Аурум» я приехал ровно к двенадцати. Вячеслав был на месте. Меня приняли как положено, отвели в кабинет, где был ещё один человек — юрист фонда. Мужчина… с зачёсом и дорогими часами, который смотрел на меня с тем профессиональным недоверием, какое обычно бывает у людей, привыкших иметь дело с богатыми клиентами. Рубина я тоже встретил, и он пообещал присоединиться к нам позже.

— Видеофиксация вскрытия есть? — спросил он, не представляясь.

— Да, Коль, есть, — ответил за меня Вячеслав. — Андрей Сергеевич прислал. — Он положил на стол флешку, распечатанные фотографии и акт, подписанный Лобановым. Ниже стояла подпись Рубина как свидетеля. — Если не секрет, кем вам приходится Лев Аркадьевич?

Я посмотрел на него и едва заметно улыбнулся.

— Почему вы спрашиваете?

— Чтобы он сам занялся этим, — Вячеслав опустил взгляд. — Да ещё и собрал всех так быстро… Вы его племянник?

— Хороший знакомый, — парировал я. — Итак, начнём?

Ответом был кивок.

— Внутри рамы обнаружены десять золотых монет и чек на их покупку, — я постучал пальцем по акту. — Прежде чем ими распоряжаться, мне нужно документально определить их правовой статус. Продавцом лота выступало ООО «Арт-Депо», а прежним владельцем картины была Ирина Громова.

— Лот продан как «картина в раме», без оговорок о содержимом, — заметил Вячеслав. — Но утверждать, что скрытое вложение автоматически перешло к вам, мы не можем.

Юрист кашлянул, привлекая к себе внимание:

— Именно. Стоимость обнаруженного имущества может существенно превышать цену молотка. Продавец вправе заявить, что не собирался отчуждать его вместе с картиной. Нам нужно уведомить ООО «Арт-Депо», Ирину Громову как прежнего владельца и проверить условия соглашения о разделе имущества. После этого можно оформить дополнительное соглашение и закрыть вопрос.

— Я хочу сделать это прямо сейчас, по видеосвязи, — сказал я. — Мне нужна прозрачность. Вы будете модераторами разговора.

Вячеслав помедлил. Юрист фонда нахмурился, но спорить не стал.

— Послушайте, я мог бы молча отнести монеты в скупку, и никто бы ничего не узнал. Но я хочу оформить всё правильно и спать с чистой совестью.

Вячеслав кивнул и нажал кнопку на телефонной базе. Сначала к разговору подключился Сергей Леонидович Марков, генеральный директор ООО «Арт-Депо», а через несколько минут — Ирина.

— Добрый день, — начал Вячеслав. — У нас на связи Алексей Смирнов, покупатель лота тридцать восемь. При зафиксированном вскрытии задней панели рамы он обнаружил скрытое вложение.

На экране большого телевизора появилось лицо Ирины. Она сидела в своём кабинете и явно не понимала, в чём дело.

— Кто это?

— Покупатель лота, — ответил я. — Дело в том…

— Покупатель? — она приподняла бровь. — Что за срочность? Вы хотите расторгнуть сделку из-за царапины? Нет! Деньги уже…

«Она никогда не умела слушать и слышать… что за женщина, а⁈»

— Я не собираюсь возвращать картину, — строго начал я. — Сделка остаётся в силе. Речь идёт о правовом статусе имущества, обнаруженного внутри рамы.

— Какого имущества?

— Сегодня утром в присутствии реставратора «Аурума» Андрея Лобанова и Льва Рубина я вскрыл заднюю панель и обнаружил тайник.

— Тайник?

— Пожалуйста, — я повернулся к Вячеславу, — включите запись.

Ирина и Марков в течение пяти минут молча смотрели, как я аккуратно извлекал гвозди, а затем разрезал плёнку. Лицо Ирины не выражало эмоций, но я заметил, как она чуть подалась вперёд. На секунду — буквально на секунду — в её глазах мелькнула растерянность. Потом она взяла себя в руки.

— Десять золотых монет и чек, — продолжил я. — Я предлагаю оформить всё по закону. ООО «Арт-Депо» как продавец подписывает дополнительное соглашение о передаче мне прав на обнаруженное вложение без увеличения цены лота. Вы, Ирина Александровна, подтверждаете, что при продаже картины компании не оговаривали отдельную судьбу содержимого рамы и не предъявляете на него личных требований. К документам мы прикладываем акт вскрытия и относящийся к картине пункт соглашения о разделе имущества.

Ирина откинулась на спинку кресла.

— Вы хотите сказать, что вместе с картиной я передала ещё и золото? — она прищурилась. — Вы подбросили эти монеты. Это провокация! Вы пытаетесь…

«Боже мой, да куда тебя понесло⁈»

Вячеслав начал было оправдываться, но я жестом остановил его.

— Ирина Александровна, запись непрерывная. Реставратор подтвердил, что до начала процедуры не обнаружил признаков недавнего вскрытия. Я ничего от вас не скрываю и поэтому сам инициировал этот разговор.

— Они дорогие?

«Да ё-моё…»

— Стоимость ещё предстоит определить, — вмешался юрист фонда. — Сейчас мы не делим деньги, а устраняем неопределённость в документах.

В этот момент в кабинет вошёл Рубин. Он коротко поздоровался со всеми и сел на свободный стул.

— Лев Аркадьевич, — Ирина посмотрела на него с экрана, — я не понимаю, что здесь вообще происходит.

— Алексей Дмитриевич хочет обезопасить покупку и правильно делает, — ответил Рубин. — Спор после продажи ударит и по аукционному дому, и по фонду. Лучше урегулировать всё сейчас.

— Но я не знала, что они там…

— Поэтому мы и оформляем отдельное соглашение, — сказал юрист. — «Арт-Депо» было продавцом лота. Компания вправе передать покупателю права на вложение и отказаться от требований. От вас требуется только подтверждение цепочки происхождения картины и отсутствия личных претензий.

Марков поправил очки.

— Со стороны компании возражений не будет, если в соглашении укажут акт вскрытия, документы аукциона и подтверждение Ирины Александровны. Проект пусть пришлют нашему юристу.

Ирина не сразу ответила.

Фонд существовал: у него были попечительский совет, спонсоры и договоры. Но схема с «Арт-Депо» по-прежнему оставалась непрозрачной. Я подозревал, что благотворительность могла прикрывать коммерческую распродажу, однако доказательств у меня пока не было.

— Хорошо, — наконец процедила она. — Присылайте.

Юрист фонда подготовил короткое дополнительное соглашение. ООО «Арт-Депо» подтверждало передачу покупателю прав на обнаруженное вложение и отсутствие имущественных требований. Ирина отдельным заявлением подтверждала, что картина с рамой перешла ей по нотариальному соглашению о разделе имущества, впоследствии была продана «Арт-Депо» без оговорок о содержимом и личных претензий на монеты она не имеет.

Пока мы ждали документы, Вячеслав говорил с кем-то по телефону, Рубин вышел из кабинета, а юрист фонда листал каталог, делая вид, что занят. Я стоял у окна и смотрел на Пречистенку, где в дневном свете поблёскивали купола храма.

Через двадцать минут пришли подписанное электронной подписью соглашение от «Арт-Депо» и заявление Ирины. Вячеслав протянул мне копии вместе с актом вскрытия.

— Алексей Дмитриевич, вы необычный покупатель, — заметил он. — Большинство на вашем месте просто отнесли бы золото в скупку.

— Я юрист, — ответил я, убирая документы в папку. — Мне нужны чистые документы, а не проблемы с полицией.

Выйдя на Пречистенку, я набрал номер дилера, которого мне порекомендовал Рубин. Предстояло превратить сентиментальную награду в материальный ресурс.

Офис нумизматического дилера располагался в полуподвале старого дома в центре Москвы. Внутри не было витрин с блестящими кружочками. Только сейфовый шкаф, стол с лупой и весами и компьютер с базой данных. Сам дилер, Аркадий Моисеевич, был полным мужчиной с густой бородой и маленькими глазками. Он встретил меня без особого восторга, что говорило об одном: к нему часто заходили люди с сомнительным товаром и не менее сомнительными историями.

Я выложил перед ним контейнер с монетами, чек и документы из аукционного дома.

Аркадий Моисеевич достал из ящика стола лупу, пинцет и электронные весы. Взял первую монету…

— Пятнадцатирублёвый империал, Николай II, 1897 год, — пробормотал он, не отрываясь от лупы. — Проба 900.

Он проверил остальные девять. Затем достал из шкафа толстенный каталог и начал листать страницы, сравнивая изображения.

— Монеты не редкие, тиражные, но состояние хорошее, — сказал он. — Для внутренней продажи специальных разрешений не требуется. Вот при вывозе за границу была бы отдельная история. Редкая разновидность чекана стоила бы заметно дороже, но у вас стандартные экземпляры.

— Меня интересует только цена, — ответил я. — И правильное оформление.

Аркадий Моисеевич назвал сумму. Она была ниже, чем я ожидал, но вполне достаточной для старта. Мы обсудили цену и порядок расчёта. Я согласился.

— Оформляйте договор купли-продажи, — кивнул я. — Указывайте в нём, что монеты приобретены у меня как у физического лица, с приложением копий документов из аукционного дома о вскрытии рамы и подтверждения продавца.

Дилер удивлённо поднял брови.

— Вы юрист?

— Да.

— Понятно. Обычно люди приносят золото в платочке и хотят наличку без бумажек. А вы весь процесс бумажный устраиваете. Мне-то проще, меньше проблем с учётом.

— Мне нужно чистое происхождение денег.

Аркадий Моисеевич пожал плечами и начал заполнять договор.

Через час я вышел из полуподвала с договором на руках. Дилер отправил перевод сразу после подписания, и деньги должны были поступить до конца дня. После всех расчётов мне причиталась очень приятная сумма — около двух миллионов рублей.

Меня не могло это не радовать… новая жизнь точно началась с нуля! Правда, мне всё равно пришлось ехать в метро. Я планировал сегодня навести окончательный порядок в своих финансах.

В офисе было душно и накурено, потому что Семён Борисович, кажется, вообще наплевал на общий комфорт. Из его кабинета тянуло просто ужасно…

Я коротко поздоровался со всеми, сел за свой стол, открыл ноутбук и вошёл в мобильный банк. Сумма пришла быстро, и сейчас, глядя на неё, я понимал: бывшему владельцу тела эти деньги казались недостижимой целью!

Первым делом я погасил задолженность по карте «Озон Банка», которую оформил на аукционе. Затем открыл приложения микрозаймов и… выдохнул окончательно! Я закрывал один долг за другим и с каждым платежом ощущал, как спадает невидимый груз, давивший на плечи этого тела с тех пор, как его прежний владелец впервые занял пять тысяч на похмелье.

Затем я открыл блокнот и начал составлять бюджет. Сначала перевёл деньги Когану, после чего продолжил расчёты. Мне нужно было отложить на будущую аренду около ста тысяч, пятьдесят — на одежду, ещё тысяч тридцать — на водительские права, предусмотреть рабочие расходы и оставить неприкосновенный запас.

И даже после всего этого я оставался при деньгах… чёрт возьми, аж не верилось!

Денис, сидевший за соседним столом, бросил на меня косой взгляд.

— Чего ты там считаешь? — процедил он. — Налоги?

— Бюджет, — ответил я, не поднимая головы.

— Бюджет, — повторил он с нескрываемым сарказмом. — С твоей-то зарплатой? Чё, ботинки новые решил купить?

Я промолчал. Денис искал повод для конфликта, и я не собирался его давать. У меня были свои планы, и в эти планы не входило выяснение отношений с коллегой, который не мог смириться с тем, что стажёр работает лучше него.

В этот момент зазвонил телефон, на экране высветилось имя Когана.

— Смирнов, зайди, — буркнул начальник.

Я прошёл в кабинет, посмотрел на него и понял, деньги дошли.

— Э-э-э, я получил твою платёжку, — он кивнул на экран монитора. — Откуда деньги?

— Продал принадлежавшее мне имущество, — ответил я. — Всё законно, документы есть. Мы же в расчёте, всё верно?

Он кивнул, а затем задумчиво постучал по столу, словно размышляя о чём-то. Через мгновение потянулся к ящику.

— Я не думал, что ты так быстро всё вернёшь, так что… э-э-э, конверт распечатан. В общем, поступил ещё один платёж от Самойлова. Окончательный расчёт по гонорару.

Он протянул мне конверт, где лежало шестьдесят тысяч… на общем фоне, это было просто чудесно! Я поблагодарил его и вышел.

Остаток дня я провёл, занимаясь мелкими делами, и успел найти риелтора, чтобы подобрать съёмную квартиру поближе к офису и библиотеке. К концу рабочего дня мне пришёл вариант:

«Алексей Дмитриевич, есть вариант в новом ЖК „Парковый квартал“. Однокомнатная квартира, свежий ремонт, близко к вашему офису и библиотеке. Но есть нюанс: жильцы уже спорят с застройщиком из-за мелких дефектов в подъездах и на придомовой территории. Арендная ставка из-за этого ниже рынка. Хотите посмотреть?»

Я прочитал сообщение и усмехнулся. Жильцы спорят с застройщиком? Для обычного человека это проблема. Для юриста — возможность.

Я набрал номер риелтора.

— Здравствуйте. Да, я хочу посмотреть этот вариант. Когда можно приехать?

— Завтра в десять утра. Подъезд номер три, квартира сорок семь. Я буду ждать у подъезда.

Я убрал телефон в карман и улыбнулся. Впервые за долгое время я чувствовал, что контролирую ситуацию. У меня были деньги, была крыша над головой, была работа… И теперь у меня будет комфортабельное жильё, которое станет первым шагом в мою новую жизнь!

Первая мысль, которая появилась у меня после… окончательного пробуждения, была простой: если этот пузырь лопнет, квартире — задница! Я бы сказал не «задница», а «жопа», но «жопа» уже для меня было ругательством. Ну… и уж не совсем задница — скорее, конец чистоте в этом местечке…

Пузырь над кроватью продолжал расти, и любоваться им дальше было нельзя.

«Кто там будет? Чужой? Рой насекомых? — и зачем я вообще об этом подумал?»

В общем, моим первым действием было банальное: нужно было срочно обесточить потолок. А точнее — свет. Я бросился к щитку в коридоре и, не зная, какой автомат на что шёл, обрубил сразу всё.

Следующим этапом было спасение всех моих документов. Я нашёл мобильный, включил фонарик, сгрёб в комнате все документы, ноутбук и блокноты — и всё это перекочевало в коридор, на полку шкафа.

А вот итоговым этапом была УК или аварийка. Поглядывая на пузырь, я набрал номер УК, но те, видимо, спали… было ли это нарушением? Я не знал, но дабы не тратить время, набрал следующий номер — аварийной службы. Причём звонил на общую линию, ибо номер районного я не знал.

— Аварийная служба, — ответил мне явно сонный, хриплый женский голос.

— Здравствуйте, у меня потоп! ЖК «Парковый квартал», подъезд три, квартира сорок семь. Прорыв потолка, натяжное полотно может порваться в любой момент!

— А вы в УК звонили? — безразлично спросила диспетчер.

— В управляющую компанию не отвечают, я пытался! Вода идёт сверху, мне нужна аварийка!

— Так это у вас стояк или трубы в стене? — нагло продолжила она. — Если стояк, это наше, а если у вас в квартире труба — это ваш собственник должен сантехника вызывать. Аварийка за свой счёт выезжает, шесть тысяч рублей.

— Да какой собственник⁈ — рявкнул я, теряя терпение. — Я на третьем этаже, вода хлещет с четвёртого! У меня потолок сейчас рухнет!

— А вы не ругайтесь, гражданин, — отрезала она. — Адрес назовите ещё раз, я посмотрю, что там за дом у вас…

Я продиктовал адрес, и на том конце линии послышалось, как кто-то что-то печатал на клавиатуре. Причём, они, сволочи, молчали! Хмыкали, мыкали и ничего мне не говорили. Через пару минут, наконец, ответили:

— Так… ага… ясненько. Ладно, передам бригаде.

— Когда они смогут приехать⁈

— А мне откуда знать? — послышался недовольный ответ. — У нас тут потоп в Чертанове. Авария, знаете ли, похлеще вашей! Так что бригады на перегоне.

И она бросила трубку…

Я уставился на экран телефона… на время… и понял, что это… издевательство! Просто издевательство!

Вода уже просачивалась через шов натяжного потолка и капала на пол! Каждая минута промедления стоила мне квадратных метров ремонта, мебели и, что важнее, нервов.

Я набрал номер снова.

— Аварийная служба, — ответил другой голос. Молодой, мужской, ясный.

— Доброе утро. Я только что звонил по поводу потопа в ЖК «Парковый квартал», квартира сорок семь. Диспетчер бросила трубку.

— Ой, извините, — мужик на том конце не растерялся. — Это Нина Васильевна, она у нас со вчерашнего дежурства… устала.

— А мне-то что делать⁈

— Не переживайте, — тут же затараторил диспетчер. — Бригада выезжает! Так что… они будут у вас минут через двадцать, ну, тридцать — это прям край! Щас четыре утра, так что пробок нет. Подскажите, как у вас обстановка? Может, я могу вам чем-то помочь?

— Натяжной потолок провис, вода капает прямо на пол.

— Вы…

— Я уже обесточил квартиру, — предугадал его вопрос.

— Правильно сделали! Не пытайтесь проколоть потолок! Если проколете, вода фонтаном хлынет на проводку и стены. Дождитесь бригаду, они сделают отвод. Сверху сильно поливает?

— Судя по пузырю… очень сильно!

— Значит, у соседей сверху не просто течь, а прорыв. Поднимайтесь к ним, если можете, просите перекрыть воду. Но сами к кранам не лезьте, если не знаете, где он! А то на вас потом повесят… в общем, ждите, мы уже едем.

Связь оборвалась, но теперь я хотя бы знал, что помощь реальна. Однако ждать двадцать минут, глядя, как пузырь на потолке растёт и вот-вот обрушится мне на голову, было выше моих сил. Нужно было бежать наверх. Четвёртый этаж, квартира прямо над моей.

Я натянул штаны, нацепил кроссовки на босу ногу, накинул куртку и выскочил на лестничную клетку. Лифт показался мне ловушкой, поэтому я рванул по лестнице. На четвёртом этаже было тихо, но из-за двери квартиры, расположенной ровно над моей, доносился отчётливый звук льющейся воды и суетливая возня.

Дверь открыли не сразу, лишь на пятое, а может, и шестое нажатие звонка. На последнем, в общем-то, раздался мат… причём, ругалась девушка, затем топот, новый крик: «ДА ЩАС», и через полминуты замок щёлкнул.

На пороге стояла Софья, та самая. И одета она была гораздо эпичнее меня: на ней была мокрая ночная рубашка до колен, поверх которой небрежно накинут махровый халат, а на ногах тапочки с кроличьими ушами.

— Лёша⁈ — она даже не удивилась, а скорее испугалась. — Ты чего тут?

— А… ну я, как оказалось, живу прямо под тобой, — я шагнул вперёд, нагло, конечно, но надо было. — У меня с потолка вода хлещет! Софья, у тебя трубу прорвало!

— О, капитан очевидность, — она огрызнулась. — А то я не знаю! Я проснулась от шума, пошла в ванную, а там… там потоп! Вода по щиколотку! Что аж жопо…

Я остановился у порога. Вода уже растеклась по всему коридору. В ванной комнате, которая, причём, была больше моей раза в два, пол скрывался под мутной, мыльной водой. За стиральной машиной мощно хлестало из соединения трубы — похоже, перед краном подачи холодной воды.

— Ты электричество отключила⁈ — закричал я.

— Нет, да и как⁈ — крикнула она в ответ, балансируя на мокром полу.

И это была катастрофа. Вода и электричество — любимая комбинация индусов.

— Ни шагу! — рявкнул я. — Стой, где стоишь!

Я отступил на площадку, распахнул этажный щит и нашёл подписанный автомат её квартиры. Щёлкнул рычагом — свет за дверью погас. Только после этого я вернулся, достал телефон и включил фонарик. Луч прорезал мутную воду. Вокруг плавали какие-то коробки, тапочки и пластиковая бутыль.

Софья попыталась показать мне на трубу в углу ванной, шагнула назад и поскользнулась.

— А-а-а! — она взмахнула руками, как мельница, и полетела прямо на меня.

Я едва успел вцепиться ей в плечо, пытаясь удержать. Но инерция была слишком сильной. Мокрый пол превратился в каток, и мои кроссовки потеряли сцепление. Мы рухнули в воду вдвоём. Я успел сгруппироваться, приняв основной удар на бок, а Софья плюхнулась прямо на меня, обдав фонтаном брызг.

— Боже мой! — вскрикнула она, упираясь руками мне в грудь. Халат у неё распахнулся, и я почувствовал многое…

— Софья, — прошипел я, стараясь не обращать внимания на то, что она лежит на мне верхом. — Где технический шкаф?

Она была напугана, но не впала в ступор. Девушка оттолкнулась от меня, поднялась и указала в коридор:

— За дверью санузла. Но он закрыт, там какая-то панель.

Я двинулся вдоль стены и наконец нашёл то, что нужно. У двери санузла стоял узкий технический шкаф, закрытый декоративной панелью из гипсокартона, и на фоне стены он уж очень сильно выделялся. Я попытался поддеть её пальцами, но, как говорится, безрезультатно.

— Соф, у тебя есть отвёртка? Нож? Что угодно острое? — я светил телефоном на панель.

— На кухне, в верхнем ящике, ща! — она прошлёпала мимо меня, брызгая водой, и через полминуты вернулась с набором кухонных ножей.

Я выбрал самый тонкий и загнал его в щель панели. Гипсокартон хрустнул. Я надавил сильнее, и панель отлетела в сторону, показав трубы и счётчики.

В центре этой инженерной паутины находился вводной кран холодной воды в квартиру. Штатная рукоятка — красный барашек — была на месте. Я схватился за неё и попытался повернуть.

Кран не поддавался… прикипел, видимо, зараза. Я даже упёрся ногой в стену и попытался провернуть его изо всех сил. Но ничего не вышло. Тогда я снял пластиковый барашек со штока, однако голыми руками сдвинуть металл не смог.

— Твою же… — я ударил кулаком по стене.

Стоп. У меня же есть инструменты.

— Соф, я щас! — крикнул я и побежал к выходу.

Я пулей рванул на свой этаж, забежал в квартиру. Натяжной потолок в спальне теперь провис так, что почти касался кровати. Но времени созерцать катастрофу не было. Я метнулся в кладовку, где стоял старый, обшарпанный ящик с инструментами отца.

Вернувшись в квартиру Софьи, я поставил ящик на пол, откинул крышку. Среди хлама, отвёрток и мотков изоленты я нашёл то, что нужно: большой разводной ключ и мощные пассатижи.

— Отойди, — бросил я Софье, которая стояла и смотрела на меня.

Я набросил губки пассатижей на шток вводного крана, туго затянул их и упёрся ногой в противоположную стену.

— Ну давай, — пробормотал я.

Металл скрипнул, шток сопротивлялся, но потом вдруг поддался. Я медленно провернул его на четверть оборота.

— Смотри, уменьшается напор или нет, — велел соседке.

— Уменьшается, — отчиталась Софья. — О, вообще перестало!

В общем, ввод я перекрыл и на этом победил потоп… правда, нужно было ещё убрать воду, как здесь, так и у меня.

— Всё? — аккуратно спросила Софья, как будто переживала за что-то большее, чем просто за воду.

— Всё, — я обернулся к ней. — Воду перекрыл, получается… у тебя там как? Ничего не промокло⁈

Как оказалось, её вещи понесли серьёзный урон. В её спальне, на полу, стояли коробки, которые сегодня должны были оказаться в кофейне. Так что мы бросились спасать имущество. Мы работали молча, и… в какой-то момент она потянулась к пакету с кофе одновременно со мной. Наши руки столкнулись…

Я поднял взгляд на неё, она на меня в ответ и…

— Спасибо, — прошептала она.

Я убрал руку.

— Не за что… это, я пошёл к себе, гляну, что там у меня с потолком.

Аварийная бригада приехала через двадцать минут. Трое мужиков в оранжевых жилетах и с огромным баулом инструментов ворвались в квартиру Софьи с таким видом, будто собирались брать штурмом крепость.

— Ну, и где у вас тут потоп? — басом спросил старший, усатый сантехник. — Жалоба поступала на четвёртый этаж.

— Вода перекрыта, — спокойно ответил я. — Хлестало из стыка трубы холодной воды перед краном подключения стиральной машины. Я перекрыл вводной кран квартиры.

Сантехник с недоверием уставился на меня, потом на пассатижи, лежащие у технического шкафа.

— Ты сам перекрыл? — спросил он. — А барашек где?

— Кран прикипел, — ответил я. — Барашек пришлось снять, а шток провернуть пассатижами.

Вместе с ними в квартиру вошёл ещё один человек. Невысокий, в строгом пальто и с кожаной папкой. Это был представитель управляющей компании, который явился, видимо, чтобы зафиксировать аварию.

— Так, — он откашлялся и достал бланк акта. — Кто собственник?

— Я, — Софья подняла руку.

— Фамилия, имя, отчество?

— Миронова Софья Андреевна.

Представитель УК быстро записал данные и вдруг, не поднимая головы, произнёс:

— В акте укажем, что авария произошла на вводном кране после вмешательства жильцов. Со слов сантехника, — эта сволочь улыбалась, — на штоке следы от плоскогубцев, так… короче, всё ясно!

Я стоял рядом и слушал. И… ну, тут… я взорвался. Этот… нехороший человек пытался переложить вину на Софью, а точнее, на нас.

— Ну-ка стоп, — я шагнул вперёд. — Во-первых, не «плоскогубцев», а пассатижей. Во-вторых, я перекрыл вводной кран, чтобы минимизировать ущерб. То, что на штоке остались зазубрины… так они появились потому, что кран прикипел! Если бы я не перекрыл воду, вы бы сейчас по колено… в воде стояли. И в-третьих, составляйте акт правильно! Без ваших предположений!

Представитель посмотрел на меня с явно недовольным выражением лица:

— А вы кто такой?

— Смирнов Алексей Дмитриевич.

— И⁈

— Что и⁈ Я живу этажом ниже! И мой потолок пострадал! Я требую, чтобы акт был составлен правильно, а не через ваши предположения.

Мужик скривился.

— Мужики сказали, что кран уже был с сорванной гранью. Вы его пассатижами додавили, вот и прорвало.

— Это ложь, — отрезал я. — Вода хлестала из стыка трубы перед краном подключения стиральной машины!

— Вы сорвали…

— Я ничего не срывал! Фиксируйте, как положено! Без ваших предположений!

Сантехники переглянулись. Старший, усатый, сказал:

— Ну, вообще-то, пацан прав. Тут в ванной хреначило… вводной кран вообще ни при чём…

Представитель УК нахмурился, но возражать не стал. Он достал телефон, сделал пару фотографий, потом снял на видео общую картину. Я всё это время находился рядом и контролировал каждый его шаг.

Перед уходом представитель УК вручил Софье копию предварительного акта, а аварийщики пообещали вернуться с насосом и ещё раз осмотреть повреждённое соединение. Когда они ушли, мы остались одни посреди разгромленной квартиры. Я посмотрел на часы — было пять утра. Я понимал, что на работу сегодня не выйду.

— У меня, наверное, потолок прорвало, — пробормотал я, осознавая масштаб проблемы. — Пойду посмотрю.

Софья побежала за мной. Мы спустились на третий этаж. В моей спальне натяжной потолок висел… гигантским мешком, не иначе. Вода больше не капала, потому что давление, видимо, спало, но пузырь всё ещё нависал над кроватью.

— Ой, — Софья прижала руку ко рту. — Это всё из-за меня.

— Это всё из-за соединения, — поправил я её. — Не парься, там ещё разбираться надо будет. Может, вообще не в технике дело, а в том, кто прокладывал трубы.

Мы ещё раз всё осмотрели. Аварийщики обещали вернуться с откачивающим насосом, чтобы слить воду с потолка. Оставалось только ждать. Софья ушла к себе переодеваться, а я… сидел на кухне, пил холодную воду и размышлял о превратностях судьбы.

День только начался, а я уже спасал имущество, ругался с УК и лежал в луже с красивой девушкой. Могло быть и хуже.

К восьми я всё-таки вытащил ноутбук из коридора, подключил его к мобильному интернету и отправил иск вместе с заявлением об обеспечительных мерах через электронную систему. Воронину тут же переслал подтверждение подачи, а потом позвонил ему и объяснил, почему к десяти не приеду. Михаил Юрьевич поворчал, но согласился перенести подробное обсуждение на следующее утро, в офис Когана. Самого Семёна Борисовича я тоже предупредил: сегодня работаю из дома, насколько позволят потолок и аварийщики.

К обеду аварийщики вернулись с насосом, слили воду с потолка и осмотрели повреждённый узел. В итоговом акте они указали: разошёлся монтажный стык трубы холодной воды перед краном подключения стиральной машины; сам кран и заливной шланг остались целы.

Получив акт, я сразу отправил его собственнику квартиры, Петрову, и позвонил ему. Узнав о заливе, он выругался, но согласился, чтобы переговоры с застройщиком вёл я, а претензию подписал он сам. Если дело дойдёт до суда, обещал оформить доверенность.

Едва мы закончили разговор, я столкнулся с новой проблемой.

Телефон зазвонил, и звонивший был мне неизвестен:

— Смирнов Алексей Дмитриевич? — раздался в трубке баритон. — Меня зовут Виктор Анатольевич. Я представитель застройщика по ЖК «Парковый квартал».

— Слушаю вас, Виктор Анатольевич.

— Я проинформирован об инциденте в вашей квартире и в квартире над вами. Ситуация неприятная, мы сожалеем. Но для того чтобы начать восстановительные работы по вашему потолку, мне нужно, чтобы вы приехали в наш офис и подписали акт осмотра.

— Какого характера акт? — уточнил я, хотя уже догадывался.

— Стандартный. Фиксация факта и причины, — мужик сделал паузу. — В акте будет указано, что протечка произошла в результате неправильной эксплуатации сантехнического узла жильцами верхней квартиры. Это нужно, чтобы страховая компания не придралась.

Вот оно что. Страховая компания⁈ Ага… щас! Если бы я подписал «неправильную эксплуатацию», застройщик бы просто снял с себя ответственность за халтурный монтаж трубы.

А потом Софья будет выплачивать ущерб моей квартире из своего кармана, или страховая откажется покрывать ремонт.

— Виктор Анатольевич, — я заговорил спокойным тоном. — В таком виде акт я не подпишу.

— Почему? — он изобразил удивление.

— Потому что причина прорыва — некачественное монтажное соединение трубы, которая подавала холодную воду для стиральной машины, что уже зафиксировано аварийной бригадой управляющей компании. И к «неправильной эксплуатации» это не имеет никакого отношения. Если вы попытаетесь протолкнуть такую формулировку, восстановление потолка вы будете производить через суд, а не по гарантии.

На том конце провода воцарилось молчание.

— Смирнов, — голос мужчины стал жёстче. — Если мы не закроем бумаги сегодня, восстановление потолка затянется на месяцы. Вы готовы ждать?

— Я готов судиться, — парировал я. — Восстановление потолка — ваша гарантийная обязанность, учитывая, что дому меньше года. И давайте сразу договоримся: я подпишу только тот акт, в котором причиной указан заводской или монтажный брак. В противном случае завтра утром собственник получит от меня претензию и готовый иск по своему договору, а свой ущерб я заявлю отдельно. И да, мы привлечём СМИ. Авария не моя и не соседки, она — следствие вашей работы.

Мужик нервно закашлялся.

— Ну зачем так резко? Давайте встретимся, обсудим.

— Обсудим только на основе реальных фактов. Жду ваш проект акта на почту.

Я положил трубку и злорадно усмехнулся.

Днём я снова поднялся к Софье.

— Как дела у тебя? — спросила она, увидев меня. — Что там застройщик?

— Пытался повесить вину на нас, — я присел за стол. — Я послал его в суд.

Софья опустила чашку.

— То есть это их вина? Я ничего не сломала?

— Ты ничего не сломала. Аварийка же подтвердила: разошёлся монтажный стык трубы холодной воды перед краном подключения стиральной машины. Сам кран и шланг целы.

Она прикрыла лицо ладонями и выдохнула с таким облегчением, что мне стало её жаль.

— Лёша, я когда проснулась, у меня чуть сердце не остановилось. Так ещё и коробки эти… я бы с тобой не расплатилась!

— Не переживай, — улыбнулся я. — Я вовремя отреагировал, да и мы с тобой справились.

В этот момент она снова посмотрела на меня с тем же выражением, что и в мокром коридоре.

— Я хочу показать тебе кое-что, — вдруг сказала она и достала телефон. — Когда я только переехала, «яжемамки» у подъезда предупреждали меня, что тут проблемы с коммуникациями.

— Интересненько!

Она открыла мессенджер и протянула мне телефон. Я пролистал чат и заулыбался ещё шире.

«Яжемамки», как выразилась Софья, вели учёт дефектов. Там были фотографии трещины в трубе у одной из жительниц пятого этажа. Фото протечки угла в подвале. И ещё куча всего. Но самое главное, я понял, что жильцы постоянно жаловались управляющей компании, но те лишь отмахивались от них.

— Это очень хороший чат, — сказал я, вернув ей телефон. — У нас могут появиться подтверждения того, что застройщик и управляющая компания знают о дефектах, но ничего не делают.

Софья улыбнулась.

— Знаешь, Лёша, я сначала подумала, что ты странный… просто на своей волне… но…

Она не договорила. Замолкла на полуслове и отвела взгляд. Что именно она хотела сказать — я понятия не имел. Но я был уверен, мне бы понравилось услышанное.

Утро следующего дня выдалось не очень. Я стоял в своей квартире, глядя на натяжной потолок. Аварийщики откачали воду, но полотно провисло, и в одном месте, где они делали прокол для слива, была дыра, аккуратно заклеенная скотчем. Картина была печальной…

Я не стал тратить время на сожаления, плюс ко всему, вчерашний звонок от представителя застройщика Виктора Анатольевича был попыткой переложить вину. Так что мне нужно было действовать в ответ.

Перед уходом в офис я подготовил для Петрова проект досудебной претензии, приложил фотографии, акт аварийщиков и распечатанные скрины из чата «яжемамок» с аналогичными дефектами. Всё это сложил в папку. Собственнику оставалось проверить и подписать документы.

По дороге на работу я спустился на первый этаж. Кофейня «В гостях у Принцессы» уже работала. За столиком у окна сидела пара студентов с ноутбуками, Софья уже была за стойкой. Натирала чашки.

— О, Лёша! — она подняла чашку в приветственном жесте. — Как спалось под открытым небом?

— Потолок держится, — я подошёл к стойке. — Хотя с небом звучало интереснее.

— Тебе капучино? За мой счёт, в качестве моральной компенсации.

— Давай. И сэндвич, если можно.

— Всё для спасителя, — она обернулась к кофемашине, и я поймал себя на том, что разглядываю профиль её лица.

— Софья, я тут подумал по поводу твоего договора аренды.

— А чего? Ты про три года… когда ставка ниже рынка?

— Ага.

— И чего?

— Я собираюсь подавать досудебную претензию от собственника, и мне нужны будут твои показания. Ты пойдёшь?

По одному её взгляду было понятно… она не пошла бы. Тут к гадалке не нужно было идти, чтобы понять причину: она боялась, что её выдавят с этого места. Если начнётся суд с застройщиком…

— Ты не переживай за своё дело, — продолжил я. — Если ты мне дашь договор аренды, я гляну, как его составляли, и найду для тебя защиту. И защищу, поверь мне.

— Я боюсь, — честно ответила она. — А ты правда сможешь?

В этот момент дверь кофейни звякнула. На пороге появилась Полина. Она была в сером пальто, в строгом макияже, с папкой в руках и с таким выражением лица, будто пришла на собеседование в прокуратуру.

— О, Алексей Дмитриевич! — она огляделась и с заметным облегчением увидела меня у стойки. — Семён Борисович послал меня найти вас. Вы не отвечаете на телефон.

«Хм, и ты пришла именно сюда? Странно… но ладно.»

— Я завтракаю, Полин, — я указал на стаканчик. — Телефон в беззвучном режиме.

— У вас совещание с Ворониным через сорок минут! — она перешла на полушёпот и покосилась на Софью. — Это срочно.

— Иду. — Я залпом допил кофе. — Софья, спасибо. Полин, пошли.

Выйдя на улицу, я заметил, что Полина как-то странно смотрит на меня.

— Что? — спросил я.

— Вы влюбились? — выпалила она, ничуть не смущаясь.

— Полина! — я остановился. — Я клиент. Она — владелица бизнеса. Это деловые отношения.

— Я просто спросила. Просто… вы так смотрите на неё…

— Полин, у тебя через месяц практика заканчивается. Если не начнёшь мыслить как юрист, а не как кумушка у подъезда, я не дам тебе положительную характеристику.

Она вытянулась по струнке и больше не задавала вопросов.

Всю дорогу до офиса мы обсуждали детали по делу Воронина. Мой план работал! Что было самым главным! Иск о признании недействительным решения собрания я подал вовремя и даже успел направить ходатайство об обеспечительных мерах в суд. Теперь нам предстояло встретиться с самим Михаилом Юрьевичем и утвердить стратегию. И казалось, всё шло как по маслу, но только вот… мысли о Софье и о том самом акте от застройщика не давали мне сосредоточиться на Воронине.

Офис Когана встретил нас привычным гулом. Тамара Петровна что-то яростно печатала, Денис разговаривал по телефону, расхаживая по приёмной, да и Семён Борисович был на месте.

Прежде чем идти на встречу с Ворониным, который, к слову, ещё не пришёл к нам, я заглянул в кабинет начальника. Коган сидел за столом, отпивая чай из кружки с золотой каймой.

— Смирнов, — он поприветствовал меня кивком. — Что там у тебя вчера такое случилось, что ты не вышел на работу? Реально потоп? Или похмелье?

— Я не пью, вообще-то. А так, да, реально потоп… и это, у меня к вам вопрос по поводу… вы же недалеко от меня живёте, в новостройке?

— Ну.

— А кто у вас застройщик?

— ООО «Строй-Инвест».

— Вы с ними сталкивались в суде? Просто они и у меня застройщики… имел честь пообщаться вчера с представителем.

— Пф, ясненько, — Коган заулыбался. — Там одни дебилы работают! Что там тебя не устроило?

— Акт дефектов…

— Можешь не продолжать, — Коган потянулся за сигаретой. — У меня тоже было, когда полыхнул автомат. Так что я с ними быстро вопрос решил, составил досудебку и отправил заказным письмом, так они сразу на задницу сели. Так, а чего ты-то хотел?

— Да в целом вы уже всё сказали, — улыбнулся я. — Так и планировал действовать. Просто хотел узнать у вас, сталкивались ли вы с ними или нет.

— Давай, иди.

Я вышел из кабинета с чувством, что всё под контролем. Воронин пришёл в офис через полчаса.

— Алексей Дмитриевич, суд принял обеспечительные меры? — он плюхнулся на стул.

— Добрый день, Михаил Юрьевич. Судья удовлетворил ходатайство частично. Запретили регистрировать изменения по спорному протоколу и отчуждать перечисленные в ходатайстве помещения и основное оборудование клиник.

— Слава богу! — Воронин обмяк. — А то Кравцов мне вчера звонил, угрожал.

— Вот звонки и записи нам пригодятся. Предварительное почерковедческое исследование мы уже заказали, а в суде отдельно заявим ходатайство об экспертизе.

Денис, сидевший за соседним столом, демонстративно отвернулся. Мои успехи в делах о корпоративном захвате его раздражали.

К обеду я всё-таки отлучился. Мне нужно было проверить, что происходит с моей квартирой.

Проект акта на почту так и не пришёл, зато в ЖК «Парковый квартал» меня ждал сюрприз. У подъезда стоял чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами. Из машины вышел высокий мужчина в дорогом пальто. Это был тот самый Виктор Анатольевич, представитель застройщика.

— Алексей Дмитриевич! — он окликнул меня. — Я приехал посмотреть на ваш потолок. И поговорить.

Я остановился, внимательно посмотрел на него и понял: прямо сейчас лезть в бутылку просто не имело смысла.

— Поднимайтесь, — я кивнул на подъезд.

В лифте мы молчали. Он смотрел на меня сверху вниз и что-то себе там придумывал. Когда я пропустил его в квартиру, он осмотрелся… долго и упорно что-то строчил в своём телефоне, глядя на провисший потолок, на дыру, заклеенную скотчем.

— Признаю, неприятная картина, — он поморщился. — Но ведь вы понимаете, что мы не можем признать вину. Это скажется на репутации.

«Да что ты такое говоришь… ха!»

— Ваша репутация меня не волнует, — я говорил прямо и честно. — Меня волнует мой ремонт.

— А если мы сделаем его за свой счёт? Нам же и акт для этого не нужен! Мы можем, — он улыбался… противно так… — всё сделать без акта!

— Нет. Мне нужен официальный документ, по которому вы признаёте брак. Я снимаю квартиру, и она не моя.

— Мы можем договориться с владельцем…

— Нет! — я нахмурился. — Мне нужен, — я начал дублировать свои же слова, — официальный документ! Иначе завтра потечёт у кого-то ещё, и вы снова скажете, что это «неправильная эксплуатация». Надо честно работать, Виктор Анатольевич. Честно!

Мужчина начал злиться…

— Вы не понимаете… если я подпишу такой акт, страховая не выплатит мне деньги! Какой мне смысл…

— Это ваши проблемы, — я перебил его. — Я дам вам ровно один день. Либо вы присылаете мне проект акта с правильной формулировкой и смету на ремонт от вашей подрядной организации, либо собственник получает от меня готовый иск, и мы идём в суд. И поверьте, я знаю, как это сделать.

Он смотрел на меня, продолжал злиться, но не смел хамить. Хотя по его лицу было видно — очень хотел! И всё же, он подумал, затем медленно кивнул и чуть ли не прошипел:

— Хорошо, но я это запомню.

— Запоминайте, — я вышел в коридор и рукой указал на дверь. — Всего доброго.

Когда он ушёл, я вызвал лифт и спустился в кофейню. Софья была там. Она стояла у окна и смотрела на уезжающий «Мерседес».

— Застройщик же? — спросила она.

— Да, — я сел за стойку. — Он взял сутки на согласование правильного акта и сметы на ремонт.

— Ты шутишь? — она выгнула бровь. — Серьёзно?

— Абсолютно.

Она улыбнулась.

— Хорошо. Сегодня вечером заходи… я… дам тебе пирог, сама испеку! В… в благодарность…

— Договорились.

И в этот момент я осознал, что все мои проблемы начали просто отступать на задний план. Да и разве это проблемы? С квартирой теперь было понятно, что делать, дело Воронина двигалось так, как было нужно мне… но самое главное, Софья… а почему именно: «самое главное»?

— Кабы не было зимы, в городах и сёлах, никогда б не знали мы, этих дней весёлых…

«Это ещё что такое? — я открыл глаза и не понял, откуда шёл звук.»

— Не кружила б малышня возле снежной бабы, не петляла бы лыжня…

И тут начался настоящий ад.

— … КАЗИНО ТОЧКА КОМ.

Я аж вскочил с кровати от резкой смены музыки. Мотая головой в разные стороны, я окончательно пробудился и нашёл причину этого «будильника». Причём, на часах в комнате было шесть утра. Полчаса до моего обычного подъёма.

В общем-то… дело было просто. Каким-то макаром, мой телефон начал жить своей жизнью. А если учесть, что он был уж больно древним, вопрос о том, когда он сойдёт с ума и когда вирусы его поглотят — был лишь вопросом времени.

— Твою же налево… — мне пришлось вскрывать заднюю крышку и доставать аккумулятор, только бы он замолк. — Телефон купить, что ли…

А вот затем, мой взгляд привлёк потолок. Он всё так же висел… был похож на кое-что неприличное и… ждал своего часа. А на полу, прямо под местом, где спускали воду, стояло пластиковое ведро. За ночь, в него накапало чуть больше двух сантиметров мутной воды. Не критично, но всё же…

— Скоро это закончится, — улыбнулся я, запуская телефон обратно.

До Софьи на обещанный пирог я накануне так и не дошёл: весь вечер ушёл на звонки эксперту и представителю застройщика, поэтому мы перенесли посиделки на вечер после переговоров. Заодно я позвонил в автошколу и перенёс пропущенное из-за потопа оформление на следующую неделю.

Тогда же я позвонил знакомому инженеру-строителю, чьи координаты мне дал Кравченко. Мужика звали Геннадий Петрович, он работал в независимой экспертизе и брал частные заказы. Кравченко клялся, что Геннадий — «золотые руки и стальные глаза» и что он за всю свою жизнь не подписал ни одного липового заключения. Мне именно такой и был нужен.

Я также позвонил Виктору Анатольевичу, представителю застройщика, и сообщил, что утром планирую совместный осмотр повреждённого узла. Он попытался отговориться — мол, незачем устраивать шоу, мы и так всё видим. Но я стоял на своём: либо его люди присутствуют при осмотре, либо я составляю акт без них, и тогда их позиция в любом будущем споре будет выглядеть так, будто они просто отказались участвовать. Виктор Анатольевич пообещал прислать инженера технадзора.

Ровно в восемь тридцать, когда я уже позавтракал и сделал предзаказ нового телефона, который нужно было забрать сегодня в течение дня, послышался звонок в дверь. Понимая, кто пришёл, я чуть ли не вприпрыжку дошёл до двери и открыл её. На пороге стоял невысокий полноватый мужчина лет пятидесяти пяти, в рабочей куртке с накладными карманами и с металлическим чемоданчиком в руке. Типичный работяга! Коротко стриженные седые волосы, обветренное лицо, взгляд из-под густых бровей и недельная щетина.

— Смирнов? — спросил он басом.

— Да, проходите. Вы Геннадий Петрович?

— Он самый. Кравченко звонил. Показывайте, где прорвало.

Первым делом, я провёл его наверх, в квартиру к Софье. Она уже была на ногах — в джинсах и футболке, с мокрыми волосами, собранными в хвост. На кухонном столе стояли два стаканчика кофе из её же кофейни. Она молча протянула мне один. Я взял, кивнул благодарно.

— Это Геннадий Петрович, независимый специалист, — представил я. — Он осмотрит узел и составит заключение.

— Здравствуйте, — Софья чуть наклонила голову. — Проходите на кухню, потом в ванную.

Геннадий Петрович кивнул, поставил чемоданчик на пол и первым делом прошёл в ванную. Я шёл за ним. В ванной уже была рассыпана сухая смесь — Софья, видимо, пыталась впитать остатки воды. Пол ещё был влажным, но луж не осталось. За стиральной машиной, в том самом стыке трубы, который ночью хлестал как из пожарного гидранта, сейчас было сухо. Но следы аварии читались отчётливо: на стене за машиной — ржавый потёк, на трубе — белёсый налёт от высохшей воды, а на самом стыке — видимый зазор между фитингом и трубой.

Геннадий Петрович достал из чемоданчика фонарь, посветил на стык, потом достал лупу. Наклонился, почти вплотную прижавшись лицом к стене. Потом выпрямился и другим, тонким щупом проверил влажность стены выше стыка. Щуп пищал — значит, вода проникла глубоко в конструкцию.

— Покажите технический шкаф, — попросил он.

Софья открыла панель, которую я вчера выломал. Геннадий Петрович осмотрел вводной кран, трубы, счётчики. Достал из чемоданчика маленькую камеру на гибком шланге — эндоскоп и завёл её за трубы, в места, которых не было видно глазом. На маленьком экране, который он держал в другой руке, поползли мутные изображения труб, фитингов, соединений.

— Вот, — он ткнул пальцем в экран. — Видите? Фитинг посажен на трубу с нарушением.

— Каким именно?

— Банальным, — усмехнулся Геннадий. — Обжимное соединение выполнено с нарушением. Либо кольцо не дожали при монтаже, либо сам фитинг деформировался. Собственно… результат налицо.

— То есть это не эксплуатация? Верно? — оживился я.

— Верно. Либо монтаж, либо дефект самого фитинга. Здесь тоже покапывает… вон… поглядите!

Он опустил «камеру» ниже и показал на мокрое пятно размером с кулак. И сколько оно так сочилось — одному богу известно.

«Хм, значит, со стиралкой ещё повезло.»

— Можете это зафиксировать? — спросил я.

— Сейчас всё зафиксирую.

Он начал фотографировать. Каждый снимок делал вместе с рулеткой, чтобы можно было понять размеры и масштаб. Потом Геннадий измерил температуру трубы, стен и пола тепловизором, поинтересовался, есть ли здесь тёплые полы, и сверился с показаниями датчиков температуры. И всё это он записывал в блокнот.

Но самое главное, когда он закончил с «косяками», он достал маленький маркер и написал на бирке дату, время и свой идентификационный номер. Закрепил бирку на фитинге.

— Это чтобы потом никто не сказал, что узел был заменён после осмотра, — пояснил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

В этот момент позвонили в дверь. Мы с Софьей переглянулись, я ей кивнул, и она пошла открыть дверь. Через мгновение, на пороге появился парень в каске и с планшетом, видимо, тот самый инженер технадзора от застройщика. А за ним маячил представитель управляющей компании, тот самый, что пытался вписать в акт «неправильную эксплуатацию». И последний меня, откровенно говоря, раздражал.

— Доброе утро, — первым поздоровался именно инженер. Вполне себе дружелюбным тоном. — Я — Николай Климкин, инженер…

— Проходите, — я посторонился. — Только учтите: здесь уже работает независимый специалист. Все замеры делаете совместно.

Парень переглянулся с представителем УК, тот скривился, но возражать не стал.

Геннадий Петрович повторил для них всю процедуру: фонарь, лупа, эндоскоп, фото с рулеткой. Инженер технадзора молча смотрел, иногда делал пометки в планшете. Представитель УК стоял у стены и демонстративно зевал. Когда дошли до температуры пола, инженер заметно хмурился. Он видел показания датчика и тепловизора Геннадия. Разница была в пять градусов.

Они около десяти минут сверяли погрешность, а затем проверили свидетельство о поверке и убедились, что тепловизор Геннадия исправен и имеет минимальное отклонение.

— Здесь закончили? — спросил я, ответом был кивок. — Тогда, пошли до меня, там тоже повреждения.

Мы спустились на третий этаж, я впустил их в свою квартиру и проводил в спальню. При дневном свете, точнее, утреннем, потолок выглядел ещё паршивее, чем по темноте.

Геннадий Петрович осмотрел потолок, стену, замерил влажность перекрытия.

— Влажность перекрытия — семнадцать процентов, — сказал он. — Норма… хм, не более пяти. Протечка проникла в плиту. Если не просушить, через пару месяцев получите грибок.

— Фиксируйте, — сказал я.

Он фотографировал, измерял, записывал. Сделал несколько тепловизионных снимков перекрытия. Потом я достал из папки акт приёма-передачи квартиры, который мне дал собственник Петров, и документы на установленное застройщиком оборудование. Среди бумаг был и акт ввода в эксплуатацию сантехнической системы, подписанный подрядчиком.

— Вот, — я протянул документы Геннадию Петровичу. — Срок гарантии на инженерные системы — пять лет. Дом сдан восемь месяцев назад.

Геннадий Петрович изучил бумаги, сравнил маркировку на трубах с указанной в документации. Совпадение. Потом он показал мне серийный номер на фитинге — тот самый, что разошёлся.

— Это серийная маркировка. По ней можно определить партию, дату производства и поставщика. Если такие же фитинги ставили по всему дому — а так обычно и бывает — то аналогичные дефекты могут проявиться и в других квартирах.

Инженер технадзора, стоявший рядом, перестал писать в планшет и посмотрел на Геннадия Петровича. По его лицу было понятно: он пронюхал, к чему идёт дело.

— Я не готов сейчас подтвердить, что это системная проблема, — осторожно сказал он. — Нужно проверить.

— Вот именно, — я повернулся к нему. — Нужно проверять, а точнее, нужно было делать качественно, но это ещё доказать надо. Так что, проверяем, но с участием независимого специалиста. И пока проверка не завершена, никто не трогает этот узел, не заменяет его и не «ремонтирует». Он опечатан.

Мы вернулись в квартиру Софьи, я указал им на бирку с маркировкой и пояснил:

— Если кто-то снимет эту пломбу без акта передачи на хранение — я рассматриваю это как уничтожение доказательств. И напомню: у нас есть фотографии, видео с эндоскопа и тепловизионные снимки. Даже если вы замените узел, когда я не смогу это проконтролировать, у нас останется полная фиксация.

Представитель УК открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Инженер технадзора кивнул и произнёс:

— Я передам Виктору Анатольевичу.

— Передавайте, — ответил я. — И напомните ему: я жду проект акта с правильной формулировкой до конца дня.

Они ушли. Геннадий Петрович собрал чемоданчик, снял перчатки и повернулся ко мне:

— Заключение будет готово послезавтра. Фотографии и видеоматериалы я передам вам на флешке. Но могу уже сейчас сказать: причина в обжимном соединении. Либо кольцо не дожали при монтаже, либо деформировался сам фитинг. Эта труба не должна была протечь ни через восемь месяцев, ни через восемь лет. Окончательный вывод дам после проверки партии. Если хотите, я пробью серийный номер по базе поставщика.

— Хочу, — кивнул я. — И спасибо.

Геннадий Петрович ушёл, а я остался стоять в коридоре Софьиной квартиры. Она сидела на кухне, обхватив руками стаканчик с уже остывшим кофе, и смотрела на меня.

— Лёш, — она подняла на меня глаза. — Я ведь правильно поняла, дело может быть не в монтаже?

— В целом… — протянул я. — Да. Либо ошибка монтажа, либо дефект самого фитинга. Но ни один из этих вариантов не делает виноватой тебя.

— А если выяснится, что это всё-таки я виновата?

— Пока ничто на это не указывает. И поверь, я не позволю бездоказательно повесить всё на тебя.

— Какие варианты? Если дело не во мне?

— Ошибка монтажа или дефект самого фитинга, — быстро ответил я.

Она молчала с минуту, потом кивнула и сказала:

— У меня есть акт передачи квартиры. И документы на всё, что застройщик ставил. Срок гарантии не истёк.

— Я знаю. Поэтому мы и стоим на том, что проверяем узел, а не просто подписываем бумагу.

Она допила кофе, встала и пошла переодеваться. А я спустился к себе, сел на кухне и начал составлять черновик всего, что мы зафиксировали.

К полудню я вышел во двор на разведку. После того как Софья показала мне чат жильцов «яжемамок», я понимал: протечка в её квартире — это не единичный случай. Проблема куда глобальнее! Так что для этого требовались факты.

На скамейках у детской площадки сидели несколько матерей с колясками, также были дети, старики…

Я сел на скамейку рядом с женщиной лет тридцати в спортивном костюме. Она листала телефон, покачивая коляску ногой.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я Алексей, живу в третьем подъезде. Юрист, — последнее, я в целом, не собирался говорить, но она никак не реагировала.

Она посмотрела на меня с лёгким недоверием, но не отодвинулась.

— Юрист? Это из-за Коли? — она сощурилась. — Я ничего не буду говорить! Пускай он снимает побои…

— Не-не… — я помахал руками. — Я понятия не имею, что за Коля, и что за побои. И если честно — мне не интересно. Я по другому поводу.

— По какому другому? — её прищур стал ещё сильнее, а если учесть, что в ней были восточные нотки… ладно, не буду я про это писать.

— Собираю информацию о дефектах в доме. У вас есть какие-то проблемы с квартирой?

Она фыркнула.

— Какие дефекты? У меня полы скрипят. В ванной плитка отошла через неделю после заселения. А в спальне окно не закрывается до конца, дует. Но я уже устала жаловаться — управляйка отмахивается, застройщик говорит «усадка».

— А в чат жильцов вы пишете?

— Писала. Три раза. Мне отвечают: «Передано подрядчику». А подрядчик не приходит.

Я достал блокнот и записал: квартира, этаж, подъезд, тип дефекта. Потом подошёл к другой скамейке. Там сидела бабушка с внуком.

— У меня в ванной труба гудит, — пожаловалась она. — Как кран открываешь — воет…

— И воду пьёт! — жизнерадостно ответил мальчишка лет семи. — Я ему стакан воды подношу, а он её пьёт! Вот же ж…

Он настолько лучезарно смеялся от этой маленькой шалости, что я невольно заулыбался. Но бабушка не разделяла веселья. Она осадила его и продолжила:

— И ещё батарея в комнате холодная наполовину. Верх горячий, низ… как ноги Ильича!

Я записал. Потом, под «запись» попала ещё одна женщина, лет тридцати пяти, с двойняшками на качелях:

— У нас стык между ванной и стеной раскрылся. Пена вываливается. И в коридоре трещина по стене идёт от потолка до пола.

— Давно?

— Да уж, с месяц, не меньше, — она нахмурила лоб. — Да точно! Как муж на вахту уехал, я и начала трещать подрядчику, чтобы эта сволочь пришла и глянула!

— А эта сволочь что делала? Приходила?

— Пф, а то! — она заулыбалась и хлопнула в ладони. — Я баба-огонь. Попробуй тут мне, не прийти! В общем, сказали усадка и нужно шпаклевать. Я зашпаклевала, а трещина один хрен появилась.

Я записал всё. За полчаса разговора у меня набралось четырнадцать жалоб от жителей разных подъездов. Но я не торопился делать выводы, ибо…

Ну а что, а вдруг это реально была та самая усадка, о которой так любят говорить застройщики?

В общем, для начала, мне нужно было отделить повторяющиеся дефекты одного типа от разнородных проблем, которые могли быть вызваны чужими ремонтами или неправильной эксплуатацией.

До банального, можно было взять ту же трещину в стене. Это ведь могла быть как усадка, так и брак кладки или же неправильная установка перегородок. Но вот взять те же протечки в санузлах, гудящие трубы и холодные батареи… это другое! Это уже инженерная тема и то, что проблема повторялась, уже говорило о многом.

Я вернулся в квартиру, вызвал Полину по телефону, хоть сегодня и был выходной, и попросил её приехать с ноутбуком. Она примчалась через двадцать минут, с рюкзаком и термосом.

— Полин, — я разложил на кухонном столе записи. — Мне нужно, чтобы ты составила таблицы.

— Что в колонках писать?

— Номера квартир, подъездов, этажей… дата приёма квартиры, тип дефекта, обращались ли в УК, результат. Можешь?

— Конечно, — она открыла ноутбук и начала набирать. — А откуда данные?

— Из опроса. Я только что прошёлся по двору.

— По двору? — она подняла брови. — Вы что, как соцработник?

— Как юрист, который собирает факты. Не больше, не меньше.

Она работала быстро. Через полчаса у нас была таблица из четырнадцати строк. Я попросил её отсортировать по типу дефекта. Получилась картина, которую я и ожидал: пять случаев протечек или проблем с сантехникой, три — с отоплением, четыре — трещины в стенах или стыках, два — с окнами.

— Так, обучение… — пробормотал я. — Смотри, чисто… это тебе на будущее, если будешь решать споры с чем-то подобным.

Она повернулась, посмотрела в мои глаза и протянула:

— Ась?

— Смотри, — повторил я, — у нас есть пять квартир в разных подъездах, на разных этажах. Общее у них только одно: проблемы с соединениями или фитингами.

— И что? Случайность же, рандом.

— Рандом? Что за сленг? — нахмурился я. — Ладно, смотри, — я начал повторяться. — Пока, здесь — ничего нет. Но если выяснится, что во всех квартирах стоят фитинги из одной партии, то… это… поняла, к чему я?

Полина кивнула и добавила в таблицу колонку: «серийный номер узла». Но её мы не заполняли.

В этот момент зазвонил мой телефон. На экране высветилось имя Дениса. Я взял трубку.

— Смирнов, — голос Дениса был возбуждённым. — Я слышал, ты затеял какую-то акцию по дому? Собираешь жалобы?

«Какого лешего тут происходит? Выходной же, откуда он… — я покосился на Полину, та безразлично рассматривала кухню. — Да блин!»

— Кто тебе сказал?

Полина никак не отреагировала.

— Неважно. Слушай, а ведь это же ваше дело! Потоп, застройщик, дефектные трубы… Мы можем раздуть это в полноценный коллективный иск! Представляешь — жильцы нового ЖК против застройщика! Это же шумиха, пресса, социальные сети! Мы можем…

— Стоп, — я оборвал его. — Денис, никаких соцсетей. Никакой прессы. Никаких коллективных исков на фантастические суммы. Пока.

— Но почему⁈ Это же золотая жила!

— Потому что у нас нет ещё ничего, кроме опроса.

Денис замолчал. Потом буркнул:

— Ладно. Но когда будет готово — я первый, кто будет вести это дело. Тебе-то смысла нет, верно? Тебе там ещё жить, а мне — пофигу.

«Что-то странное происходит, — пронеслось в голове. — Несомненно, мне здесь ещё жить, но с чего бы вдруг Денис решил, что я отдам ему это?»

Тем не менее…

— Посмотрим. Пока твоя задача — молчать. Ни слова никому. Даже Когану, пока я сам ему не доложу.

— Но Коган — наш начальник!

— Коган узнает первым. Но от меня, а не от тебя. Понял?

— Понял, — процедил он и бросил трубку.

Я повернулся к Полине.

— Полин, ты всё записала?

— Да, — она показала мне экран. Таблица была готова.

— Хорошо. Теперь мне нужно сформировать группу из тех, у кого повторяющиеся дефекты. Пять квартир с сантехникой и три с отоплением. Восемь квартир. Я хочу предложить их жильцам совместное обследование однотипных узлов. Если подтвердится, что причина одна и та же — тогда будем думать дальше.

— А если они не захотят?

— Ну, это их право, я же не могу их заставить. Тогда… будет печально, но не более.

Полина сохранила файл и закрыла ноутбук.

— Алексей Дмитриевич, — она посмотрела на меня. — Почему вы вообще взялись за это? Только из-за вашей квартиры, или… из-за кого-то другого?

— Чтобы добиться правды, — сухо ответил я. Хотя… кажется, я начал понимать, про кого она думала.

До вечера мы связались со всеми восемью жильцами. Пятеро подтвердили, что являются собственниками, и прислали письменное согласие на осмотр. Трое приложили к сообщениям копии прежних обращений в управляющую компанию.

На следующий день, в свой последний выходной, после обеда, я и Софья стояли у входа в офис застройщика. Офис располагался в том же ЖК, в коммерческом помещении первого дома. В общем, совсем недалеко.

Я стоял, пялился на стеклянную дверь с логотипом «Строй-Инвест» и гадал:

«Ну и до чего мы сегодня дойдём?»

— Волнуешься? — спросил я, прежде чем войти.

— Нет, — она покачала головой. — Злюсь.

На это, я ничего не ответил. Через пять минут нас принял Виктор Анатольевич в переговорной. Сам он сидел во главе длинного стола, перед ним — стакан с водой и открытый ноутбук. Рядом, точнее, по правую руку от него, сидел молодой человек с зачёсанными назад волосами. Видимо, это и был юрист фирмы.

Как только мы появились в переговорной, Виктор Анатольевич встал и улыбнулся. Но по улыбке было понятно… он явно не рад был нас видеть, уж больно сильно она была натянутой.

— Алексей Дмитриевич, Софья Андреевна, присаживайтесь.

Мы сели, я положил папку на стол и тут же начал:

— Виктор Анатольевич, я буду краток. У нас есть следующее: акт аварийной бригады, фотографии повреждённого узла, теплограмма перекрытия моей квартиры. Также акт приёма-передачи квартиры с указанием гарантийного срока на инженерные системы и предварительные выводы независимого специалиста, указывающие на дефект обжимного соединения.

Виктор Анатольевич слушал, не перебивая, юрист же, в это время, что-то очень быстро записывал в свой блокнот. Готовился, в общем.

— Помимо этих проблем, — продолжил я, — у нас есть предварительные данные об аналогичных дефектах в других квартирах дома. Не все подтверждены, но паттерн повторяется: фитинги, соединения, протечки.

Я достал из папки лист, на котором была распечатана таблица. Виктор Анатольевич взял её, внимательно посмотрел и вернул обратно. Лицо при этом у него никак не изменилось, но вот пальцы заметно дёрнулись. Это, конечно, не было тиком, как у Когана, но уже о многом говорило.

— Хорошая подготовка, — спокойно сказал он. — И я скажу так: я готов признать, что в квартире Софьи Андреевны произошла неприятность. Мы готовы оперативно отремонтировать её квартиру: заменить фитинг, восстановить отделку, просушить перекрытие. За наш счёт. Без суда.

— Это разумно, — кивнул я. — Но есть условие.

— Какое?

— Я также требую обследования подобных узлов в других квартирах, где зафиксированы аналогичные проблемы.

— Зачем?

— Пять собственников уже письменно согласились допустить специалистов. Если дело в партии фитингов или нарушении технологии монтажа, другие квартиры нужно проверить до новой аварии!

Виктор Анатольевич покачал головой и, как мне казалось, начал раздражаться.

— Алексей, мы не можем… сделать это в данный момент. Нужно проверить, а не менять сразу.

— Об этом и речь, — я чуть подался вперёд. — Нужно проверить! С участием независимого специалиста и инженера технадзора.

— А если я откажусь?

— Тогда я составляю претензию от имени собственника моей квартиры и отдельную претензию от Софьи Андреевны. К обеим претензиям я смогу приложить фотографии, предварительные материалы специалиста, таблицу аналогичных случаев и письменные согласия собственников на обследование.

— А дальше?

— Суд, — я пожал плечами.

Виктор Анатольевич посмотрел на своего юриста, и тот едва заметно покачал головой.

— Хорошо, я вас услышал, — Виктор Анатольевич недовольно выдохнул, затем повернулся к Софье. — Софья Андреевна, позвольте мне предложить вам вариант: мы ремонтируем вашу квартиру за наш счёт, в течение недели.

«Я понял, что ты хочешь… мда, видимо, нам придётся повоевать.»

— … меняем фитинг, восстанавливаем отделку, и всё такое. Взамен — никакого суда, никакой нервотрёпки. Смею напомнить, у вас же на все эти суды — просто нет времени, верно?

— Есть!

— Ну как же… а ваша кофейня? У вас же столько сил и нервов уходит на свой бизнес…

Прямо сейчас он сделал классический ход: перешёл к угрозам. Самым банальным. Мол, соглашайся, и бизнес не пострадает. Урод, одним словом.

Софья молчала. Она смотрела на стол, на свои руки, на таблицу и на меня. Я тоже молчал. Это был её выбор, я не имел права давить.

Через паузу она подняла голову и посмотрела на Виктора Анатольевича.

— У меня есть на всё это время! И дело же не только в моей проблеме! — она отчётливо злилась. — Есть и другие пострадавшие! А как же они⁈

Виктор Анатольевич открыл рот, но Софья не дала ему вставить ни слова:

— Да, ремонт моей квартиры — это само собой. Но я хочу, чтобы вы проверили другие квартиры!

Виктор Анатольевич театрально выдохнул и покачал головой, юрист же, цокнул и закрыл блокнот. И вот мне было пофигу, что там они себе придумали, ибо я поражался смелости Софы.

Она только что сделала то, чего не делают девяносто процентов людей в её ситуации! Она отказалась от личной выгоды ради чужой безопасности.

— Хорошо, — Виктор Анатольевич произнёс это слово так, будто оно стоило ему зуба. — Мы назначим совместное техническое обследование указанных квартир. Инженер технадзора, ваш специалист и представитель УК. Узел в квартире Софьи Андреевны остаётся опечатанным до передачи на хранение по отдельному акту. Мы начинаем просушку перекрытия и временное восстановление — без признания окончательной вины. Ремонт квартиры Софьи Андреевны начнём завтра.

— А моя квартира? — спросил я.

— Вашу — тоже. Натяжной потолок заменим, перекрытие просушим. По гарантии.

— С актом?

— С актом, — он почти процедил это. — С правильной формулировкой.

— И отдельный акт — по узлу. С указанием серийной маркировки, причины и передачи на хранение.

— Я понял, — Виктор Анатольевич встал. Его улыбка окончательно испарилась.

Мы с Софьей вышли из офиса. Она молчала до самого подъезда. Потом остановилась и повернулась ко мне:

— Лёш, я правильно сделала?

— Ты сделала отлично, — ответил я. — Ты выбрала не самый лёгкий путь, но единственно верный.

Кофейня закрылась в десять вечера. Последним посетителем была компания из двух девушек, которая ушла за пять минут до закрытия. Ровно в десять, Софья заперла дверь, перевернула табличку с «Открыто» на «Закрыто» и повернулась ко мне.

— Так, сиди!

После она исчезла за стойкой, и оттуда донеслись звуки: хлопок дверцы духовки, звон посуды, шорох пергамента. Через пять минут она вынесла тарелку и поставила её на стол. На тарелке лежало что-то круглое, посыпанное сахарной пудрой.

Запах… о, он был безумно приятным! Когда я отломил кусочек и положил его в рот… меня просто «разорвало» чувство дежавю. Я вновь вспомнил своё детство!

Тогда… мне было семь лет. Мы с мамой были на даче — не на той, что под Чеховом, а на другой, старой, которую мы продали, когда мне исполнилось девять.

Мама стояла у плиты в кухне и смотрела в окно, за которым виднелась яблоня. Она… она не раз пекла что-то похожее — может, не точно такое же, но запах… запах был тем же. Я тогда у неё спрашивал, почему она не добавляла яблоки, а мама отвечала, мол, боялась испортить вкус…

В этом воспоминании я стоял рядом с мамой, на табуретке, и смотрел, как она замешивает тесто, и я знал, что через полчаса будет готово что-то вкусное, и что мама никуда не уйдёт, и что всё хорошо. Что мама… будет рядом…

Я проглотил кусок и посмотрел на Софью. Она ела свой кусок, аккуратно отламывая по маленькому кусочку.

— Вкусно, — сказал я. — Очень.

— Я знаю, — она улыбнулась. — Бабушкин рецепт не подводит.

Мы ели молча. Я смотрел на Софью и понимал… что она меня зацепила.

Я впервые позволил себе такую мысль. И если раньше, ну… с момента моего появления в этом теле, я вовсе не думал о девушках, сейчас… я понимал одну весьма важную вещь — мне хотелось находиться с ней рядом. Взять на абордаж, как сказал бы Витёк…

Но пока я не мог себе этого позволить. До тех пор, пока юридическая сторона дела не закрыта, мне нужно было выдерживать эту границу. Ибо я по опыту знал: если смешать профессиональное и личное… можно потерять и то, и другое.

Поэтому я просто доел свой кусок, отряхнул сахарную пудру с брюк и сказал:

— Спасибо. Это было… очень вкусно. Мне давно не доводилось есть что-то подобное.

В этот момент мой телефон завибрировал. Я посмотрел на экран, где было сообщение от Когана и чуть было не хлопнул себя по лбу, ибо совсем забыл про магазин, где меня дожидался новый смартфон.

«Смирнов, — гласило сообщение. — Походу, твои картонки работают. Два звонка за день. Завтра разберись».

Я убрал телефон и уже хотел было попрощаться с Софьей, когда она вдруг сказала:

— Лёша, у меня к тебе есть ещё один вопрос.

— Слушаю.

— У меня договор аренды этого помещения. На три года, ставка ниже рынка. Но сегодня, пока мы были у застройщика, мне позвонил представитель арендодателя, компании-застройщика. Он сказал, что они хотят обсудить расторжение…

— Договор при тебе?

Она достала из сумки папку с договором. Я раскрыл его и начал читать. На первый взгляд, договор был стандартным… и ничего сверхъестественного там я не обнаружил. Видимо, застройщик просто решил надавить на Софью через договор аренды.

— Софья, — я поднял на неё глаза. — По тексту договора оснований для одностороннего расторжения я пока не вижу.

— Я знаю, — она опустила взгляд. — Но он уже начал давить. Говорит, что если я не соглашусь добровольно, он подаст в суд.

— Пусть подаёт. Но сначала мне понадобятся платёжные документы, переписка и сведения о регистрации аренды. Если задолженности и нарушений нет, позиция у них слабая.

Мы попрощались, я встал, забрал папку с договором и направился к двери. На пороге обернулся. Софья сидела за столиком, допивая чай, и смотрела мне вслед. Тёплый свет лампы падал на её лицо, на тарелку с остатками творожного пирога, на сахарную пудру, которая осыпалась на стол…

Вечер выдался тихим. Настолько, что я даже успел этому удивиться.

По Воронину всё срочное на сегодня было сделано: ходатайство подано, документы разосланы. Суд должен был рассмотреть его сегодня, но к вечеру определение так и не появилось.

Я сидел на кухне и разбирал расчёты по делу Самойлова: график платежей, акт сверки выполненных этапов и спорные пять миллионов, которые банк пока держал под мораторием. Уголовное дело находилось у следователя, а материалы сопровождал Корнеев, и лезть туда мне запретили дважды — сначала Коган, потом сам Корнеев. Я старался не лезть. Но получалось… через раз.

Цифры сходились. А ощущение оставалось прежним: это ещё не финал. Дело мутное и запутанное. И кто знает, чем закончится расследование, которое теперь вёл не я.

Новый телефон, который я всё-таки забрал из магазина, лежал рядом с блокнотом и вёл себя прилично — ни музыки, ни рекламы казино, ни тайной ночной жизни. Уже прогресс.

В половине десятого он всё-таки ожил. Звонил Витёк.

— Лёха, ты занят? — голос был напряжённый, быстрый и, что самое непривычное, абсолютно трезвый. — Тут не обычный кипиш. Гаражи режут. Прямо сейчас. На Трубах.

Я отложил ручку.

— Так, стоп. Кто режет?

— Да мужики какие-то! Кран пригнали, платформы, прожекторы врубили — светло как днём! Кузьмич орёт, Санёк сейчас кому-нибудь втащит. Ты либо приезжай, либо потом уже в отдел к нам поедешь.

«Трубы».

Гаражная полоса у промзоны, куда мы — точнее, прежний Смирнов и его компания — таскались лет с пятнадцати. Через пустырь там идёт надземная теплотрасса на бетонных опорах, и боксы стоят по обе стороны от неё: к северу — ржавые «ракушки», к югу — старые железные боксы и несколько кирпичных. Под этими трубами мы когда-то прятались от дождя, пили дешёвое пиво и считали себя хозяевами района. Судя по всему, теперь хозяином там возомнил себя тот, у кого нашлись манипулятор и бумага с печатью.

— Витя, по порядку. Полиция есть?

— Не-а.

— Документы кто-нибудь показывал?

— Показывали. Кузьмичу в нос сунули какую-то бумажку и говорят: отойди, дед.

— Гаражи уже вскрывали?

— Один железный краном сняли, целиком. И это… они уже на нашу сторону перешли, с болгарками ходят. Кресты на воротах малюют.

Я встал.

— И последний вопрос. Ты трезвый?

— Трезвый я, Лёх! — обиделся он так искренне, что я едва не улыбнулся. — Я вообще со смены. Мне в шесть утра снова на работу. Тут без меня все остальные пьяные от злости.

— Понял. Слушай внимательно. Под технику не лезешь. Рабочих не трогаешь. Санька держишь за куртку и никуда не отпускаешь. Включи запись на телефоне и не выключай. И найди Кузьмича вместе со всеми его бумагами, какие только есть. Всё, я еду.

Такси я вызвал сразу. За руль самому сесть не вариант: в автошколу я записался, но прав пока нет, а получать протокол за управление без прав в мои планы не входило.

Дорога заняла двадцать минут. Всё это время я смотрел в окно и раскладывал по полкам то немногое, что знал. Ночная смена. Тяжёлая техника. Бумага с печатью. Значит, работают не бандиты, а подрядчик на основании чьего-то распоряжения. С бандитами проще: они неправы по умолчанию. С подрядчиком сложнее — у того на руках бывает законное основание процентов на восемьдесят, и вся борьба идёт за оставшиеся двадцать.

Сначала над пустырём показалось белое зарево прожекторов. Затем из темноты проступили бетонные опоры и сами Трубы.

Северный ряд уже разбирали. Манипулятор держал на тросе ржавую «ракушку» без ворот. Она медленно раскачивалась над кузовом, а водитель платформы махал стропальщику: левее, ещё левее! В лужах мигали красные габариты. У оградительной ленты тарахтел уазик ЧОПа. Болгарка то взвывала, то захлёбывалась.

На южной стороне стояли старые железные и кирпичные гаражи. К их воротам были приклеены уведомления, а поверх бумаги намалеваны оранжевые кресты.

За лентой собралось человек пятнадцать. Кто-то успел накинуть куртку, кто-то выскочил прямо в трениках.

Я расплатился с водителем и пошёл к своим.

Витёк нашёлся сразу — в рабочей спецовке, со свежей эмблемой на груди. Злой, но совершенно трезвый. Санёк уже упирался плечом в охранника; ещё полшага — и в ход пошла бы привычная для него кулачная дипломатия. Кузьмич стоял у ворот, прижимал к груди растрёпанную папку в дешёвых файлах и повторял как заведённый:

— Он оформленный! Он у меня оформленный, слышите⁈

— Санёк, — сказал я, подходя сзади, и мягко потянул его за плечо. — Два шага назад. Быстро.

— Лёха, они замок срезают! — он мотнул головой в сторону южного ряда. — Я ему сейчас эту болгарку плашмя…

— Ударишь — и они из нарушителей превратятся в потерпевших. Понимаешь, чем пахнет? Все, кто здесь стоит, из пострадавших станут толпой, которая сорвала работы. Телефон достал.

— Чего?

— Достал телефон. Снимай ворота с крестами, номера машин, манипулятор и руки рабочих. Молча. Это твоя задача на сегодня, и она поважнее драки.

Санёк шумно выдохнул, но телефон вытащил.

— Снимаю, снимаю, — буркнул он. — Но если он дёрнется, телефон первым полетит.

— Не полетит. Витя, встань рядом и следи.

В этот момент визг болгарки взвился на пределе.

Я обернулся: рабочий примеривался к навесному замку крайнего кирпичного гаража — как раз того, у которого стоял Кузьмич. Диск уже коснулся дужки, снопом брызнули искры, осыпая створки.

— Стоп! — крикнул я громко и резко. — Инструмент убрать! Вы содержимое проверили? Там может быть горючее!

— Мотоцикл там! — заголосил Кузьмич. — «Иж» мой, с полным баком, я его вчера под пробку залил!

Рабочий испуганно отдёрнул болгарку и оглянулся. От ограждения к нам быстрым шагом направился мужчина лет сорока с небольшим, в каске и сигнальном жилете поверх куртки, с планшетом под мышкой. Лицо уставшее, без злобы. Так выглядит человек, которому к полуночи кровь из носу нужно закрыть наряд, а он уже понимает, что не закроет.

Он окинул взглядом рабочего, ворота и коротко махнул рукой:

— Выключи. Пока не режем.

Первая маленькая победа. Причём не столько юридическая, сколько элементарно противопожарная.

— Мельников. Игорь, начальник смены, — представился он, остановившись в двух шагах. — А вы кто будете?

— Смирнов Алексей Дмитриевич, юрист. Приехал по просьбе владельцев боксов южного ряда, — я кивнул на Кузьмича. — Помогаю вот этому гражданину разобраться в ситуации.

— Юрист… — Мельников невесело усмехнулся. — Замечательно. У меня восемнадцать объектов под вывоз и две платформы в простое. Чужие просьбы в наряд-заказ не входят.

— В наряд входит адресный перечень объектов. Покажите его, пожалуйста.

— Уведомления висели на воротах две недели.

— Покажите перечень, — спокойно повторил я. — Я не забираю у вас документы, не срываю работы. Подержите под светом, этого достаточно.

Он колебался пару секунд, затем раскрыл папку и подставил лист под свет прожектора. Я не стал касаться бумаг — просто внимательно вчитался.

И тут всё встало на свои места.

В шапке наряда значилось: «освобождение земельной полосы севернее теплотрассы под устройство временного строительного проезда». В приложении шёл список из восемнадцати позиций, и в графе «тип строения» у каждой значилось: «бокс металлический некапитальный». Ни слова о кирпичных постройках. На ситуационной схеме жирной чертой была нанесена граница, подписанная предельно ясно: теплотрасса.

Я поднял глаза на трубы. Громадные, ржаво-серые, в человеческий рост. Промахнуться мимо такого ориентира на местности было физически невозможно.

— Игорь, вопрос на засыпку, — я указал пальцем сначала на схему, затем себе за спину. — Север у вас там. А работаете вы здесь. Либо проектировщик перевернул стороны света, либо ваша бригада зашла не в тот ряд.

— У нас внутренняя нумерация, — Мельников нахмурился. — Номера совпали: первый, второй, третий…

— Потому что в каждом ряду отсчёт идёт с первого номера. Этой нумерации лет сорок. Но у вас в таблице указаны не только цифры, там чётко прописан материал. Покажите мне в наряде хотя бы одно кирпичное строение.

Мельников снова уткнулся в схему. Посмотрел на теплотрассу, перепроверил таблицу. Спешить он вдруг перестал. Я отлично знал этот момент: исполнитель ещё спорит по инерции, но в голове уже лихорадочно прикидывает, чья фамилия окажется крайней под актом о самоуправстве.

— Кузьмич, папку сюда.

Старик торопливо протянул документы обеими руками.

Внутри лежало старое свидетельство о государственной регистрации права, за ним — кадастровый паспорт и экспликация с выделенным контуром бокса. Бумаги были ветхими, файлики замялись на углах. Но адрес, площадь, номер бокса и фамилия владельца читались без труда.

— Бумаги давнишние, — сипло проговорил Кузьмич. — Как и я сам. А право-то на гараж никуда не делось!

Я быстро сверил реквизиты в свете прожектора и развернул папку к Мельникову:

— Смотрите. Это зарегистрированный объект недвижимости. Вы можете считать эту регистрацию недействительной — ваше право. Но ваш наряд выдан исключительно на перемещение некапитальных металлических боксов. Он не даёт вам права разрешать спор о правах на недвижимое имущество. Такие вопросы решаются в судебном порядке.

— Я не могу из-за одного спорного свидетельства разворачивать технику, — глухо отозвался он.

— А всю технику разворачивать и не требуется, — я пожал плечами. — Я не препятствую исполнению законного наряда. Я удерживаю вас от превышения полномочий. По северному ряду я сейчас возражений не заявляю. Южный ряд вы не трогаете до официальной сверки с администрацией. Иначе вы лично превращаете демонтаж в умышленное повреждение чужого имущества со всеми вытекающими последствиями.

Тут взгляд зацепился ещё за одну существенную деталь. Я шагнул к створке и подсветил телефоном приклеенный бланк.

Уведомление было адресовано владельцам боксов южного ряда, а срок добровольного освобождения истекал только через три дня.

— Игорь, а с датой в вашем же предписании что делать будем?

Он пробежал глазами текст уведомления до нижней строчки. Аргументов не осталось.

В этот момент к нам подошёл водитель тягача — плечистый парень в вязаной шапке:

— Игорь Валерьич, у меня простой поминутно тикает. Мы цепляем или как?

У Мельникова зазвонил мобильный. Он отошёл к ограждению. До меня долетали обрывки фраз: «график», «не тот сектор», «накладка». Охранники ЧОПа тем временем принялись оттеснять собравшихся за сигнальную ленту. Без рукоприкладства — просто наваливаясь живой цепью. Санёк снова подался вперёд, сжав кулаки.

— Витя, в сто двенадцать звонил?

— Звонил, ещё до твоего приезда.

— Отлично.

Экипаж патрульно-постовой службы прибыл минут через пятнадцать. Двое сотрудников. Старший лейтенант окинул цепким взглядом гаражи, технику, взбудораженных жильцов и сразу обозначил позицию:

— Учтите, здесь гражданско-правовой спор. Устанавливать право собственности на месте наряд полиции не будет. Для этого есть суд.

— Мы и не просим ничего устанавливать, — ответил я спокойно. — Мы просим зафиксировать фактические обстоятельства. Наряд-заказ выдан на северную сторону, а работы ведутся с южной. У собственника на руках свидетельство о праве на капитальное строение, которого в перечне на снос нет вовсе. Кроме того, срок добровольного демонтажа, указанный в официальном уведомлении, истекает лишь через три дня. Просто зафиксируйте эти сведения.

Полицейский посмотрел на меня с профессиональным интересом и достал планшет:

— Давайте документы.

Началась фиксация. Они переписали данные Мельникова, Кузьмича и мои, сличили границы на схеме с ориентирами на местности, проверили свидетельство о собственности и номер бокса. Никаких предписаний полиция не выносила, но юридический расклад изменился бесповоротно: продолжать снос южного ряда прямо сейчас для подрядчика стало неоправданно опасным риском.

Начальник смены, поговорив с кем-то из руководства, предпринял последнюю попытку:

— Давайте хотя бы срежем замки и проведём внутреннюю опись.

— Игорь, а кто уполномочен составлять опись? — парировал я. — Куда и на каком основании будут вывезены вещи? На объекте нет ни ответственного хранителя, ни судебных приставов, ни представителей префектуры. Вы ночью вскроете капитальный объект, не включённый в наряд, а завтра мы заявим о пропаже ценного имущества. Причём факт того, как возле бака с бензином летели искры от болгарки, уже зафиксирован на видео. Санёк, покажи запись.

Санёк моментально вывел видеозапись на экран: сноп искр, бьющий в створку, и крики Кузьмича о полном баке бензина. Картинка выглядела устрашающе убедительно.

Мельников досмотрел ролик и снова набрал номер руководства. На этот раз говорил жёстко и по существу: указал, что ряд перепутан, объект капитальный, документы о регистрации права предъявлены, срок уведомления не истёк, полиция на месте и ведётся видеосъёмка. Про искры рядом с бензобаком подчеркнул отдельно. Этот довод на том конце провода подействовал отрезвляюще.

Минут через пять он убрал телефон в карман.

— До десяти утра южный ряд не трогаем, — громко объявил Мельников бригаде. — На спорные боксы накладываем контрольную ленту. Фиксируем паузу в журнале производства работ. Утром вопрос будет решать комиссия префектуры. По северному ряду продолжаем вывоз строго по номерам из наряда.

— Разумное решение, — кивнул я. — Позвольте сфотографировать запись в журнале и опечатанные ворота.

— Снимайте.

Он расписался в журнале, указав точное время остановки. Я снял страницу крупным планом, зафиксировал номерную пломбировочную ленту на воротах Кузьмича и сделал панорамные снимки площадки с привязкой к технике. Старший патруля продиктовал номер КУСП, и я записал его в блокнот.

Манипулятор опустил стрелу. Тяжёлая техника начала сдавать задом к выезду, прожекторы один за другим погасли, и стройплощадка вновь погрузилась в полутьму промозглого пустыря.

Кузьмич опустился на бетонный блок и долго не мог нацепить очки на переносицу — пальцы ходили ходуном.

— Мы его с Колей… по винтику собирали, — пробормотал он и достал старенький кнопочный телефон. — Гляди, Лёша.

На маленьком экране светилась фотография «Иж Планета-5». Тёмно-вишнёвый, начищенный до блеска мотоцикл.

— Я думал — с концами. Думал, сгребут и не пикнут. Там ведь не хлам никакой. Там вся жизнь моя: микрометры лекальные, сварочник инверторный, фотографии заводские…

— До десяти утра к гаражу не подходите, — твёрдо сказал я. — Ленту не срывать, замки не менять, вещи под покровом ночи не перетаскивать. Утром принесёте оригиналы документов, а после допуска комиссии составим опись имущества и подадим заявление в управу. И сразу предупреждаю без иллюзий: это не окончательная победа. Мы просто выиграли время. Северный ряд они вывезут на законных основаниях — там земля оформлена под проезд, и сроки вышли. А по вашему боксу предстоит долгая бумажная волокита.

— Понял, — кивнул старик. — Время — это уже хлеб.

Витёк подошёл ближе, помялся и сказал:

— Лёх, я утром отпрошусь на пару часов. Бензин помогу слить. Ну и ящики с инструментом перетаскаем, если дадут добро.

Он не заикнулся о выпивке. Ни разу за весь вечер. И, похоже, сам даже не обратил на это внимания.

Я направился к выходу с пустыря и у ворот притормозил.

Там стоял информационный щит: паспорт объекта, сроки, QR-код, наименование подрядчика — какое-то свежее ООО с уставным капиталом в десять тысяч. Технический заказчик проезда — проектное бюро без внятной репутации. А в самом низу, мелким шрифтом под строгим логотипом, шла приписка: «Объект реализуется в интересах инвестиционной программы строительного холдинга».

Группа Аверьянова.

Я замер, вглядываясь в знакомые очертания логотипа.

«Случайность? Вряд ли. В таких масштабах случайностей не бывает».

Самостоятельно распутывать эту цепочку я не собирался. С меня хватило одного заказного убийства — моего собственного, в прошлой жизни. Поэтому я поступил строго по протоколу: сфотографировал щит, отдельно снял реквизиты, QR-код и номера строительной техники.

Сев в такси, я сразу набрал сообщение Корнееву:

«Случайно пересёкся с ситуацией при ночной попытке сноса гаражей на Трубах. В оперативную часть не лезу. Проверьте заказчика проезда и цепочку субподряда: на щите снова всплыла группа Аверьянова. Фотографии реквизитов высылаю следом».

Ответ завибрировал меньше чем через минуту:

«Информацию принял. Сам в контакт не вступай и инициативу не проявляй».

«И не планировал», — отбил я.

Домой я добрался глубокой ночью. Поставил телефон на зарядку и несколько минут молча смотрел в окно на пустой, мокрый двор.

До будильника оставалось от силы часа четыре.

Без трёх семь новый телефон разбудил меня знакомым воплем:

— Кабы не было зимы…

— Так, нет-нет-нет! — я быстро свернул вкладку, и спас свой слух от рекламы казино. — Какого лешего?

В данном случае, можно было сказать более грубо, но, я не изменял своим привычкам. Не матерился, хотя порою, что-то на букву «Х», так и хотелось ввернуть.

Оборвав рекламу я уставился на новый смартфон с таким чувством, будто он лично меня предал.

В общем, выяснилось: когда я перезаливал на него данные со старого телефона, браузер услужливо восстановил все открытые вкладки. Вместе с рабочими базами, почтой и полезными закладками на новый аппарат прицепилась та самая страница с казино. Телефон был новый. Проклятие — старое.

Я закрыл вкладку, потом подумал и удалил её окончательно — вместе с историей, данными сайта и всем, до чего смог добраться. Заснуть за оставшиеся три минуты всё равно было невозможно.

Ровно в семь телефон зазвонил снова.

Я дёрнулся, готовый услышать очередную песню, но на экране высветился Николай Николаевич — отец Витька.

— Лёша, — произнёс он вместо приветствия, — подъедь к проходной. Закончить начатое надо.

Голос у него был такой, что я окончательно забыл про сон. Быстро собрался и поехал к «Калибру», ожидая очередного боя. Но ситуация развернулась совершенно в другом русле.

— Лёша! — он бросился ко мне, едва я успел вылезти из маршрутки. — Вы представляете? Они всё выплатили!

— Как — всё? — я нахмурился. — В полном объёме?

— Сегодня расчётный лист получил! Выплатили всё, до копейки! — он потряс в воздухе бумажкой. — Сто двадцать тысяч долга и ещё восемь тысяч премии за последний месяц!

Я взял у него листок, внимательно изучил. Действительно, ООО «Калибр-М» сделало перевод на сумму ста двадцати восьми тысяч рублей. Работодатель молча вернул деньги, не дожидаясь суда. Это значило, что Захаров, заместитель директора, понял: если дело дойдёт до инспекции труда, всплывёт не только история Николая Николаевича, но и подделка подписей на заявлениях других сокращённых рабочих. Они решили откупиться малой кровью.

— Николай Николаевич, это отличная новость, — я вернул ему листок. — Всё, я могу считать вопрос закрытым?

— Лёша! — Николай Николаевич схватил меня за руку. — Конечно! Да ты… вообще мне жизнь спас, получается!

«Чего-чего?»

— Я тут… в общем, это…

Он засуетился, затем сделал пару шагов в сторону и поднял с земли чёрный пакет. После протянул его мне… там была бутылка коньяка с потёртой этикеткой.

— Это тебе, — он протянул пакет. — От чистого сердца!

Я… посмотрел на бутылку, и тут кое-что произошло. Сознание словно разделилось на две части. Где была память Громова… дегустационные залы, коллекционные вина… и…

Смирнова. Где была грязная кухня, пустые бутылки из-под пива, перегар, тремор в руках. Я не мог это взять. Вообще никак. Так что я сделал шаг назад и мотнул головой.

— Спасибо большое, Николай Николаевич, но я не могу это взять, — я старался говорить мягко. — Я не пью… вообще не пью!

Он опешил.

— Как… не пьёшь? Ты же раньше с Витьком…

— Раньше — это раньше, — я улыбнулся. — Я изменился. Оставьте коньяк себе. Или выпейте с Кузьмичом, он же вам верным товарищем оказался. А мне лучше купите хорошего чая, если хотите сделать подарок.

Николай Николаевич постоял, подумал, потом убрал бутылку и поставил меня в неловкое положение. Обнял, как старого друга, и… мы простояли так достаточно долго.

Когда, наконец, он отпустил меня, я увидел, что на его лице были слёзы. Мы поговорили ещё минут пять, просто о жизни, и, когда простились, мне позвонили. Номер был неизвестным, но как только я взял трубку, понял, кто звонил.

— Алексей Дмитриевич?

— Вера Дмитриевна?

— Верно, — в её тоне звучала какая-то непонятная мне нотка. — У меня есть кое-какие новости по банку и делу Самойлова. Кое-что, что я не могу сказать по телефону. Нужно встретиться. Сегодня вечером.

— В офисе Когана?

— Нет, — она сделала паузу. — Это неофициальная встреча. Ресторан «Астра». Знаете, где это?

Я знал. «Астра» располагался в высотке на Кутузовском, на последнем этаже. Это было место для тех, кто привык к виду на ночной город и ценам с тремя нулями за салат. Моё финансовое положение позволяло мне войти туда, но сильно тратиться не хотелось.

— Вера Дмитриевна, я не уверен, что…

— Надо, — перебила она. — Буду ждать вас в восемь. Не опаздывайте.

Она сбросила вызов. Я стоял у заводской проходной, глядя на экран телефона. Левина, юрист банка, которая представляла сторону противника по делу Самойлова, приглашала меня в элитный ресторан…

«Что вообще происходит?»

Но до вечера было ещё далеко. К десяти я вернулся на Трубы. Комиссия префектуры сверила схему с нарядом и зафиксировала, что южный ряд в перечень работ не входит. Демонтаж приостановили до отдельного решения, у Кузьмича приняли заявление и копии документов. К гаражу нас пока не допустили, поэтому опись имущества пришлось отложить.

До ресторана я добрался на метро и остаток пути прошёл пешком. Кутузовский проспект встретил меня шумом магистрали и светом вывесок. Ну а нужная мне высотка сияла огнями. Я поднялся на лифте на последний этаж, и, когда двери разъехались, у меня перехватило дыхание. Нет, я не волновался. Но воспоминания Громова нахлынули волной.

Здесь всё было иначе. Другая жизнь!

Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на ночную Москву. Отсюда были видны огни Сити, мерцавшие вдалеке. Что уж говорить про оформление?

Ладно роскошь вокруг, но вот музыка…

«Да…»

Я обожал джаз и бывал здесь раньше, в прошлой жизни. Сидел за столиком у окна, обсуждая с губернатором контракты на строительство моста. Тогда я был хозяином этого мира. А сейчас… у меня было ощущение, словно я заблудился. Не иначе.

— Добрый вечер, — я поздоровался с администратором. — У меня встреча. Левина.

— Да, конечно, — парнишка сдержанно улыбнулся. — Прошу за мной.

Он провёл меня через зал к столику у панорамного окна, где была Вера. Она сидела полубоком и… выглядела… красивой. И это было слабо сказано!

На ней было тёмно-вишнёвое платье с открытыми плечами, которое подчёркивало линию шеи и ключиц. Волосы были уложены волнами и… если честно, она не выглядела как юрист банка или жёсткая соперница в суде, а как женщина, которая пришла на свидание.

— Добрый вечер, Вера Дмитриевна, — я подошёл и остановился, не зная, целовать ли руку или просто сесть.

— Проходите, Алексей, — она убрала меню. — И давайте без отчеств сегодня. Просто Вера.

Я вспомнил утро в своей старой квартире и одну деталь, которую до сих пор старательно обходил.

— А муж? — спросил я, прежде чем сесть.

— Мы больше не живём вместе. Документы на развод поданы, — коротко ответила она. — Не хочу сегодня о нём.

Я сел напротив. Официант тут же материализовался у стола, налил мне воды и протянул меню. Я открыл его. Цены вызвали у меня нервный смешок. Громов тратил такие суммы на такси. Но сейчас это была целая зарплата Смирнова. Правда, деньги у меня были, и, соглашаясь на встречу, я понимал, что придётся потратиться.

— Я закажу, — Вера перехватила мой взгляд. — Если не против.

— Закажите, — я кивнул. — Я в этом деле доверяю вашему вкусу.

Она сделала заказ: устрицы, стейк рибай средней прожарки, овощи гриль и бутылку вина — испанского, Риоха. Официант кивнул и исчез.

— Итак, — я сложил руки на столе. — Вы хотели поговорить о деле Самойлова.

— Я хотела поговорить о деле Самойлова, — она отпила воды. — Но не только. Ладно… в общем, банк готов пересмотреть действующую реструктуризацию и пойти на мировую. Вместо девяти миллионов четырёхсот тысяч по графику и пяти миллионов под мораторием — окончательно зафиксировать долг на отметке в семь миллионов. Остальное списать. И отозвать требование об обращении взыскания на квартиру.

— Что взамен? — я напрягся.

— Взамен вы лично прекращаете копать в сторону «СтройИнвестПлюса» и человека, который за ним стоял. И не передаёте Корнееву ничего нового, — её голос стал жёстче. — В текст мирового это, разумеется, не войдёт. Банк не хочет ввязываться в непонятную войну.

— Вера, — я подался вперёд. — Вы знаете, что строительные материалы Самойлова украли! Вы знаете, кто их получил. Как банк может закрывать на это глаза? Плюс ко всему, уголовное дело уже у следователя, а материалы сопровождает Корнеев. Я веду только гражданскую часть и остановить расследование не могу.

— Банк смотрит на цифры, — она откинулась на спинку кресла. — Если мы получаем семь миллионов и гарантии платежей, нас не интересует, куда уехали стройматериалы. А Корнеев не хочет с нами разговаривать. Поэтому предложение передаю вам.

— А меня интересует, — отрезал я. — Потому что за этими стройматериалами стоит человек, который… — я замолчал. Я чуть не сказал «который убил меня». — Который стоит за серией мошенничеств. И даже если бы меня это не интересовало: принимать или отклонять мировое за Самойлова я не уполномочен. Направьте официальные условия Когану и клиенту. А ваше неофициальное требование к гражданскому соглашению отношения не имеет.

Официант принёс устрицы. Они лежали на колотом льду, с дольками лимона. Вера взяла одну, сбрызнула лимоном и поднесла к моим губам.

— Попробуйте, — её голос стал мягким. — И давайте на пять минут забудем о стройматериалах.

«Тогда какого чёрта я здесь?»

Я на мгновение растерялся… но съел. Не сказать, что я сильно любил устрицы и прочие морепродукты, но… Смирнов-то явно такое не ел, а вот я… ой, как же всё это запутанно!

— Вкусно? — она улыбнулась.

— Очень, — я кивнул. — Но официальную часть предложения я всё равно передам Когану и Самойлову. Без вашего неофициального условия.

— Я так и думала, — она взяла бокал вина, покрутила его в пальцах. — Алексей, вы играете по правилам, которых не понимаете. Вы столкнулись с людьми, у которых нет ограничений. Знаете, к чему это может привести?

— Я понимаю правила лучше, чем вы думаете. — Я посмотрел ей прямо в глаза. — Итак, для чего эта встреча?

Она не ответила мне на этот вопрос, но вечер перетёк в другое русло. Мы говорили… как старые друзья: о законе, о Москве, о том, как город меняется и как люди в нём выживают. Вера рассказывала о своей работе в банке, о том, как устала быть жёсткой стервой в зале суда. Я слушал её голос, который с каждым бокалом вина становился всё мягче, но сам к вину не притронулся. И то и дело смотрел на виды за окном…

Понимал, что вечер, в некотором роде, просто приятный и идеальный: красивое место, интересный собеседник. И… мне всё равно становилось не по себе. Потому что я знал — в таких «любопытных» ситуациях всегда есть подвох.

Подвоха я по-прежнему не видел. Это раздражало. Джаз играл, вокруг звенели приборы, а Вера всё откровеннее забывала о деловой дистанции.

Салфетку можно было положить рядом с тарелкой, но она передала её мне в руку и не сразу разжала пальцы. Потом рассмеялась над довольно посредственной шуткой. Всё было понятно и без юридической экспертизы.

Она допила вино, повертела пустой бокал за ножку.

— Алексей, откуда вы такой взялись? Районная консультация, старый костюм, а разговариваете с банкирами так, будто всю жизнь ими командовали. Иногда мне кажется, что за вашей спиной сидит целый юридический департамент.

— Никакого департамента. Я обычный юрист, который однажды оказался на самом дне и решил там не задерживаться.

Вера подалась ближе. Я уловил запах её духов — сладковатый, терпкий. Слишком близко, чтобы продолжать делать вид, будто это деловой ужин.

— Вот поэтому ты и опасный, Лёша. Не только для банка. Для всех, кто привык, что люди снизу молчат.

— Я никому не объявлял войну. Просто делаю то, за что мне платят.

— Нет. За такое обычно не платят.

Вера подозвала официанта и достала карту, но счёт оплатил я. Цифры кусались, хотя разорить меня уже не могли. Мы забрали вещи и вышли к лифтам. В лифте Вера взяла меня под локоть.

— До такси проводишь?

На улице оказалось холоднее, чем я ожидал. Палантин у неё был скорее для красоты; Вера сразу втянула голову в плечи. Я снял пальто и набросил ей на спину. Она поправила воротник, будто вещь давно принадлежала ей.

Такси подкатило быстро. Я открыл заднюю дверь, однако Вера задержалась на тротуаре. Смотрела секунду, не больше. Потом взяла меня ладонями за щёки и потянулась к губам.

Я успел чуть повернуть голову, и её поцелуй пришёлся в щёку. Со стороны — случайность. На деле — ровно туда, куда я позволил.

Вера замерла на долю секунды. Поняла? Наверняка. Но ничего не сказала. Только провела пальцем по моей щеке на прощание, села в машину и захлопнула дверь.

Такси уехало, а я остался у подъезда без пальто. Стоял и смотрел не вслед машине, а на своё отражение в тёмном стекле дверей.

Тут вспомнилась Софья и её: «Я уважаю твою границу» — и тот самый кофе, который мы ещё даже не выпили.

Границу я удержал. Но позволил Вере подойти к ней слишком близко. Я чувствовал, как медовая ловушку вокруг меня сходится и рано или поздно придётся сделать выбор. И теперь оставалось понять, чем для меня станет этот вечер: точкой, запятой или многоточием…

В субботу я приехал в консультацию к восьми. После вчерашнего сообщения Зинаиды Павловны мы знали, где искать документы, но что именно произойдёт при встрече с Гурьевым…

— Алексей Дмитриевич, — в кабинет заглянула Полина. — Воронин опаздывает?

— Нет, — я повернулся к помощнице. — Он должен подъехать через двадцать минут.

— У меня есть очень плохое предчувствие, — честно сказала она. — После того, что вчера мы увидели…

И я понимал, о чём речь. Вчера этот человек показал, что для него приоритетнее: день рождения сестры, или бизнес, который горел синим пламенем. К тому же, у меня тоже было ощущение, что сегодня мне явно пришлось бы силком тащить его в клинику на Профсоюзную. Да и там… тоже явно были бы проблемы.

Но, на удивление, он не опоздал. В восемь двадцать, когда мы вышли из офиса, Воронин уже был здесь, сидел за рулём своего «Лексуса». И… выглядел он скверно: мешки под глазами, мятый воротник рубашки, взгляд бегал так, словно он что-то натворил и ему стыдно в этом, признаться.

— Михаил Юрьевич, — я сел на переднее пассажирское, а Полина устроилась сзади, — вы как, в состоянии вести машину?

— Я трезв, Алексей Дмитриевич, — его голос был севшим. — Поехали.

Дорога до офиса Михаила Юрьевича заняла полчаса. Воронин сначала гнал как бешеный, и я попросил его сбавить скорость. Нам хотелось попасть туда до начала сверки, хотя нашего участия никто не согласовал. Но не доехать вообще было бы куда хуже. Он послушался, хотя руль всё ещё сжимал так, что побелели пальцы.

При этом, мне было о чём подумать… мой мозг анализировал предстоящую стычку, и я почти не отвлекался на стиль вождения Воронина.

Уже на подъезде к бизнес-центру, где располагался офис клиники, я увидел первые признаки того, что… Гурьев не собирался сидеть на жопе смирно. У входа стоял микроавтобус с тонированными стёклами, а рядом курили двое крепких парней в чёрных куртках. Охрана? Или люди Гурьева?

— Паркуйтесь вон там, — указал я на свободное место у бордюра. — Идёмте вместе. Я буду говорить. Вы подтвердите требование об ознакомлении, которое вчера направили, и без крика, пожалуйста.

— А если Гурьев там? — Воронин вцепился в руль.

— Тем лучше. Пусть сам ответит на наше требование. Пошли.

Мы вошли в здание. Лифт доставил нас на четвёртый этаж. Двери приёмной клиники были открыты, но за стойкой администратора сидела незнакомая девушка, которая, увидев Воронина, тут же схватилась за телефон.

— Доброе утро, — я опередил её звонок. — Мы к Зинаиде Павловне.

— Она… она на совещании, — пролепетала девушка, бросая взгляд на коридор, ведущий к бухгалтерии.

— Тогда сообщите, что участник общества приехал по вчерашнему требованию об ознакомлении с документами, — сказал я.

Девушка всё-таки позвонила, выслушала ответ и указала на бухгалтерию. Мы прошли по коридору; Воронин семенил следом.

Дверь в бухгалтерию оказалось закрытой. Я несколько раз толкнул её, но безрезультатно… но, самое главное… внутри были люди! Из-за двери доносились голоса: один женский и мужской.

— Он уже всё… — только было начал Воронин, но я начал действовать.

Трижды постучал по двери, голоса стихли, и я повторил. После третьего раза, послышались шаги, после, щёлкнул замок и дверь приоткрылась… ровно настолько, чтобы я мог увидеть этого самого бухгалтера. Ею была полноватая женщина в очках на цепочке.

— Михаил Юрьевич? — она быстро заморгала. — Я сейчас не могу…

— Доброе утро, Зинаида Павловна, — Воронин попытался придать голосу твёрдости, но вышел лишь жалкий писк. — Я с юристом, нам нужны документы из сейфа.

За спиной бухгалтера раздался шорох, и дверь резко распахнулась, после, появился мужчина, который оттеснил женщину в сторону. Это был… тот самый Гурьев, новый генеральный директор. Мужчина лет тридцати пяти, с короткой стрижкой и недовольным лицом. Он смотрел на меня без малейшего удивления.

— Совещание закрытое, — заявил Гурьев, и скрестил руки на груди. — Учредители без предупреждения не допускаются. А тем более со сторонними лицами.

— Я представитель Михаила Юрьевича, — я протянул ему визитку и копию доверенности. — Вчера вам направили требование об ознакомлении с документами. Мы пришли проверить комплектность и снять копии. И заодно получить ответ: зачем оригиналы клиники потребовали вывезти в «МедСервис-Фарм»?

Гурьев даже не взглянул на бумагу. Он смотрел мне прямо в лицо.

— Я генеральный директор. Моё назначение зарегистрировано в ЕГРЮЛ. А вы, адвокатишка, пытаетесь сорвать работу компании. Зинаида Павловна проводит инвентаризацию первичной документации по моему приказу.

— Инвентаризацию? — я усмехнулся. — В субботу, ещё до девяти? Прекрасная оперативность. Зинаида Павловна вчера подтвердила, что папки здесь. Давайте сверим их, не вывозя в другую компанию.

Я сделал шаг вперёд, но Гурьев не отступил. В общем, мы стояли почти вплотную.

— Отойдите от двери, — его голос был спокойным. — Или я вызову охрану и напишу заявление о самоуправстве.

— Силой проходить я не собираюсь, — я отступил на полшага. — Но отказ в ознакомлении мы зафиксируем. Вместе с вашим требованием вывезти оригиналы в другую компанию и отсутствием ответа на вопросы о получателе и сроке возврата. Эти материалы пойдут в суд.

— Да как ты смеешь? — оскалился он. — Вышел вон отсюда!

— Ага, бегу и спотыкаюсь. Вы можете спорить со мной сколько угодно. Но Михаил Юрьевич остаётся участником общества, а документы мы просим не для коллекции. По «ФармКор» уже идёт спор. Хотите добавить к нему ещё и отказ показать рабочий комплект?

Гурьев замялся. Я не приписывал судебному определению запретов, которых там не было. Регистрационные изменения и исполнение соглашения о передаче договора — вот что мы пока остановили. Теперь требовалось сохранить доказательства, не устроив самоуправство собственными руками.

— Документы остаются в сейфе, — процедил Гурьев. — Это собственность компании.

Значит, вчерашнее изменение распоряжения он подтверждал. Но зачем сначала требовал вывезти оригиналы в «МедСервис-Фарм», объяснять не собирался.

— Вот именно, — я кивнул. — Собственность компании, которая управляется в интересах всех учредителей. Зинаида Павловна, — я перевёл взгляд на побледневшую женщину, — откройте сейф. Мне нужны оригиналы трёх договоров: договор с «ФармКор», договор на обслуживание медицинской информационной системы и договор о консультационных услугах с ООО «МедСервис-Фарм».

Бухгалтер перевела взгляд на Гурьева, потом на Воронина. Она замерла, как буриданов осёл.

— Зинаида, — Воронин повысил голос, но тут же спохватился. — Я прошу показать документы. Не забрать. Мы пять лет вместе работаем, неужели теперь и договор посмотреть нельзя?

Гурьев скрипнул зубами. Его правая рука дрогнула, он едва заметно сжал пальцы в кулак. Но драться в офисе с юристом при свидетелях он не стал. Это было бы самоубийством.

— Только здесь, — бросил Гурьев, отступая вглубь кабинета. — Ничего не уносить. Зинаида Павловна, покажите им эти три договора.

— Здесь, — согласился я и достал бланк описи, который Полина подготовила вчера. — Зафиксируем, что нам предъявлено, с номерами приложений и количеством листов.

Под пристальными взглядами двух мужчин бухгалтер дрожащими руками отперла сейф. Внутри лежали папки. Она сама достала нужные тома и положила на стол. Три папки. По реестру договоры совпадали с нашим перечнем. Теперь оставалось проверить, что внутри.

Дальше я разложил документы на столе бухгалтера и сфотографировал каждый лист, начиная с титульного и заканчивая последним приложением. Полина сверяла номера и заносила их в опись. Одно приложение к договору обслуживания системы, которого не было среди наших прежних сканов, нашлось под разделителем. Я переснял его дважды — чтобы точно читалось.

— Алексей Дмитриевич, — подал голос Гурьев, наблюдавший за мной из угла кабинета. — Вы понимаете, что задерживаете работу? У нас акты за месяц не закрыты, а бухгалтер занята вашей фотосессией.

— В том числе по консультационным услугам на триста тысяч? — я не отрывался от камеры телефона. — Что именно собираетесь подтверждать актом, господин Гурьев? Где отчёт о работе?

Гурьев промолчал, но желваки на его скулах напряглись до предела.

Через сорок минут опись была составлена. Мы указали номера предъявленных договоров, приложения и количество отснятых листов. Отдельно записали: акты исполнения в осмотренном комплекте отсутствуют; другие папки и электронный архив нам не предъявлялись. Воронин расписался дрожащей рукой. Бухгалтер подтвердила подписью, какие документы показала. Гурьев подписывать отказался, что я тут же отметил.

Зинаида Павловна вернула оригиналы в сейф. Я убрал в кожаный кейс только наш экземпляр описи, проверил снимки и кивнул Полине и Воронину:

— Поехали.

Мы вышли из офиса, и в это время Михаил ещё держался. Но стоило нам зайти в лифт, как он тяжело привалился к стенке.

— Хоть показали, — выдохнул он. — Что теперь?

— Теперь вы везёте меня в копировальный центр. Распечатаем снимки для работы. У вас будет отдельная копия описи и всего комплекта. Оригиналы остаются в клинике, но теперь мы знаем, что именно сегодня лежало в этих папках.

Воронин кивнул, и начал вытирать лоб платком.

Мы нашли небольшую конторку в торговом центре по пути. Я провёл там ещё час, распечатывая снимки и проверяя, не пропустили ли мы страницы. Электронный комплект сохранили отдельно, рабочие распечатки разделили. Воронин получил свою копию и обещал вечером быть на связи.

— Я позвоню вам вечером, — сказал я ему, выходя из машины. — И держите телефон рядом. По этим приложениям наверняка появятся вопросы.

Воронин кивнул, пожал мне руку и уехал.

Вернувшись в контору Когана, я сразу заперся в своём кабинете и разложил перед собой копии. Полина явилась через пол часа, и принесла кофе из «Принцессы», с короной на стаканчике. Посмотрела на всё это дело и села напротив с блокнотом.

— Что там, Алексей Дмитриевич? — спросила она, пока я сортировал листы.

— Пока ничего, — я разложил три договора веером. — Звонили по ещё одному делу, но это к Воронину никак не относится. Так что, я не успел ещё подумать…

Первый договор, за который я взялся, был с фармацевтической компанией «ФармКор». Это был основной источник дохода клиники. Там… было мало чего интересного. Так что, изучив его «от» и «до», я отложил его в сторону и взялся за второй — договор на обслуживание медицинской информационной системы. В основном тексте тоже было мало чего интересного. Приложение с техническим порядком доступа я пока отложил рядом — к нему нужно было вернуться отдельно.

В третьем договоре я задержался на условиях оплаты. Это был договор оказания консультационных услуг между клиникой и ООО «МедСервис-Фарм» — структурой Кравцова. Про аванс мы уже знали. Теперь нужно было понять, чем обязательства клиники ограничивались… и ограничивались ли вообще.

Я вчитался в текст. Полина нависла над столом, пытаясь прочитать вверх ногами.

— Взгляни на раздел «Предмет договора», — я ткнул ручкой в лист. — Что там написано?

— Так… — Полина начала искать, и вскоре, начала зачитывать вслух. — Исполнитель обязуется оказывать «Заказчику» консультационные услуги по вопросам налоговой оптимизации… — прочитала Полина. — И… что?

— А теперь посмотри на раздел: «стоимость услуг».

— Триста тысяч рублей в месяц, — прочитала она. — Но это же…

— Это тот самый договор, по которому ушёл аванс, — я откинулся на спинку стула. — Но дело не только в нём…

— Я не понимаю… — Полина нахмурилась. — А в чём тогда?

— Те триста тысяч уже ушли авансом, мы видели выписку. Теперь актом могут попытаться подтвердить, что услуги действительно оказаны. А здесь, видишь, ежемесячная плата. Значит, нужно проверить ещё и следующий платёж, а не только спорить о старом.

Я встал и подошёл к окну. Во дворе консультации кто-то парковался, посигналил. И я… понимал:

«В этой папке, по сути, ничего особо криминального не было».

Сам по себе договор ещё не доказывал, что услуги выдуманы. Нужны были отчёты, переписка, подтверждение работы. Триста тысяч мы уже нашли, но за ними могло стоять что-то ещё.

— Дело вот в чём, — сказал я, не оборачиваясь. — Не думаю, что Кравцов устроил весь этот цирк с ложными сведениями в протоколе, назначением Гурьева и давлением на бухгалтера ради трёхсот тысяч в месяц. Здесь иная суть.

— А какая?

— Другие деньги, и большие… контракт с «ФармКор» приносит сети миллионы. Но из-за наших действий, суд приостановил его переоформление. Теперь, им нужно обойти обеспечительные меры. И я думаю, дело — вот в этом втором договоре, на обслуживание медицинской информационной системы. Точнее, в его приложении о предоставлении доступа.

Полина открыла блокнот.

— В приложении что-то есть?

— Вот здесь, — я придвинул лист. — Полный доступ к системе, включая выгрузку данных. Для обслуживания это объясняют технической необходимостью. Но нужно выяснить, кому именно выдаются права и кто сможет ими пользоваться.

— «МедСервис-Фарм»?

— Пока не знаем. Не будем вписывать Кравцова туда, где его фамилии нет. Но если доступ окажется у его людей, одних регистрационных запретов нам не хватит. Получить базу — не то же самое, что автоматически забрать всех клиентов. Однако копировать сведения и работать с ними в интересах другой компании — уже вполне реальная угроза.

Полина наклонилась над приложением.

— Значит, надо проверить не только акты за месяц, но и кому уже выдали доступ?

— Именно. Акты в папках нам не показали. Это не значит, что их вообще нет. Они могут лежать отдельно или быть подписаны электронно.

Я снова взял опись. Утренний результат был полезным, но куда скромнее окончательной победы: теперь у нас имелся полный текст предъявленных договоров, а не обрывочные сканы.

— Полин, набирай Михаила Юрьевича. Подготовим от него запрос: акты исполнения, распоряжения о доступе и сведения о том, кому он предоставлен. Отдельно попросим сохранить электронную переписку и журналы действий в системе.

— А в суд?

— По риску утраты документов подготовим ходатайство об обеспечении доказательств. И проверим, чем можно обосновать дополнительные меры именно по передаче доступа. Не остановку всей клиники — конкретное действие, которое может причинить ей вред.

В тот же вечер запросы ушли адресатам, а ходатайство об обеспечении доказательств — в суд через электронную систему. Получение ещё не означало, что суд всё удовлетворит. Но оставлять пакет на столе до понедельника я не собирался.

В воскресенье я работал из дома: проверял подготовленные документы по кредитному договору и материалы Синицына. Заодно связался с Геннадием Петровичем: обещанный срок лабораторного заключения по фитингу уже прошёл. Испытательный центр задерживал выдачу документа; я попросил прислать письменное подтверждение нового срока. Софье написал сам — про дом и наш кофе я не забыл. Нового ответа по клинике не было. Воронин подтвердил только, что связался с бухгалтером и напомнил о запросе. Я ещё раз потребовал присылать нам письма целиком, с приложениями, а не успокаивающие пересказы.

Утро понедельника было тяжёлым. Документы по кредитному договору были готовы к согласованному сроку. Синицыну к одиннадцати предстояло явиться в суд с подготовленной нами позицией; на пятничном приёме мы отдельно оговорили, что в этот раз он участвует сам. Я проверил, что он получил весь комплект и помнит, что нужно заявить.

Подписанное Самойловым и банком мировое мы направили в суд электронно. Семь миллионов окончательного долга, списание остатка и отказ от требования обратить взыскание на квартиру — без моей подписи под обещанием молчать. Утверждение соглашения ещё предстояло, но пятничный срок ответа мы не сорвали.

По Воронину я решил лично подать дополнение к отправленному в субботу ходатайству — с описью и материалами переписки. До арбитражного суда добрался на метро: такси застряло в пробке. С ночи лил ливень, и мне пришлось бежать по мокрым ступеням, пряча папку под пальто.

Сам суд, внутри, был похож на человейник. Здесь были все, от адвокатов, юристов, и курьеры, до обычных граждан, которые толпились у кабинетов, переговариваясь вполголоса. Я сдал документы в экспедицию, получил штамп о принятии на своей копии и направился к выходу. В целом, по планам всё было сделано. И, когда я остановился на лестнице, чтобы разложить бумаги и убедиться, что всё в порядке, зазвонил телефон. И звонила — Вера.

— Доброе утро, — поздоровалась она спокойным тоном.

— И вам, — я прижал трубку плечом, убирая документы в папку. — Мировое Самойлова сегодня отправили электронно. А я сейчас в арбитраже, подавал дополнение по другому делу.

— Я знаю, мне пришло уведомление, — Вера не тратила время на любезности. — Я звоню по другому вопросу. Алексей, у нас тут возникла проблема с вашим новым делом.

— С каким? — я напрягся.

— С клиникой. Воронин.

— Откуда у банка интерес к Ворониным? — я нахмурился.

— Прямого интереса нет. Но банк получил запрос от налоговой о движении денежных средств по спорному контуру. Налоговая проверяет цепочку компаний, связанных с «МедСервис-Фарм». И в этом запросе мелькнуло название клиники Воронина. Банк обязан предоставить выписку.

Я стоял на лестнице, смотрел, как мимо проходили люди и пытался понять… а что меня в этом смутило⁈

— Вера, это стандартная процедура. Что вас смущает?

— Сам запрос ничего не доказывает, — она тяжело вздохнула. — Но не ограничивайтесь банковскими выписками. Действующие договоры они могут использовать и без нового движения денег.

— Этот риск мы уже проверяем. Акты и распоряжения запросили.

— Тогда посмотрите, кому поручают оформлять исполнение. Не обязательно всё подписывает директор. Технический акт может подписать уполномоченный сотрудник — системный администратор, например. В таком акте может вообще не быть сумм, только отметки о выдаче учётной записи и предоставленных правах.

Я перехватил папку поудобнее.

— То есть искать не только его подпись, но и отдельное поручение сотруднику?

— Именно. Это не сведения о вашей клинике, Алексей. Это то, что я бы проверила на вашем месте.

Вот это уже было конкретнее. Сам риск передачи доступа мы нашли в субботу. Теперь Вера подсказала, где ещё искать: не только среди подписанных директором бумаг, но и в поручениях сотрудникам.

— Вера, спасибо. Ты мне очень помогла.

— Я ничего не говорила, — её голос снова стал сухим. — Удачи в суде.

Она сбросила вызов. Я стоял на лестнице арбитража и думал: Гурьев мог не подписывать технический акт лично. Достаточно поручить это сотруднику, а самому остаться за распоряжением. Не в обход директора — по его указанию, но чужими руками.

Но эта гипотеза была страшна только тогда, когда подтверждалась документом. А документа у меня не было. Пока не было.

Вернувшись в офис, я застал Полину за её столом. Она разговаривала по телефону, но, увидев меня, коротко закончила разговор и положила трубку.

— Поднимай все материалы по делу Воронина. Особенно распоряжения сотрудникам. Нам нужно установить не только получателя доступа, но и того, кто уполномочен его передать.

Я зашёл в свой кабинет, повесил влажное пальто на крючок и сел за стол. Гипотеза Веры и мои собственные размышления должны были подтвердиться конкретными бумагами. До вечера мы уточняли запросы через Воронина и его секретаря, но полного ответа так и не получили.

В семь вечера, когда офис уже пустел и большинство сотрудников разошлись по домам, секретарь Воронина переслала на почту консультации новую цепочку писем. Полина, которая ещё не ушла, распечатала её и принесла мне.

— Это сегодняшнее, от Гурьева, — сказала она, кладя листы передо мной. — На этот раз вместе с пересылкой и приложением.

Я взял бумагу. Исходное письмо было отправлено в четырнадцать ноль-ноль. Следом шла пересылка Гурьева от шестнадцати ноль-ноль. Я сначала пробежал глазами текст, оставив поля адресатов на потом. До нас цепочка добралась только сейчас.

«О сверке оригиналов договоров и оформлении исполнения».

Я перечитал письмо дважды.

В первых абзацах Гурьев требовал подготовить к повторной сверке те же три договора, которые мы осматривали в субботу. Но теперь к письму прилагался проект технического акта, а в самом конце стояла приписка:

«…а также просим указать, кто из сотрудников клиники уполномочен подписать акт передачи доступа к внутренней системе учёта и базе данных пациентов от лица Заказчика».

Я положил лист на стол. По крайней мере, одну гипотезу письмо подтверждало: они действительно искали сотрудника, который подпишет технический акт. Но подпись ещё не равнялась передаче контроля над всей клиникой. Нужно было выяснить, какие права выдадут, кому и когда. В проекте акта поле с именем получателя доступа оставалось пустым.

— Полина, — я поднял голову. — Немедленно звони Воронину.

— Может, сначала посмотрим, кому они это отправили? — Полина, видимо, переняла от меня привычку проверять метаданные.

— Давай.

Она взяла распечатку и показала мне поле «Копия». Там значилось два адреса. Первый — электронная почта Воронина. Второй — электронная почта главного бухгалтера клиники, Зинаиды Павловны.

Вот оно что.

Зинаида Павловна была в копии. Это ещё не делало её подписантом, но теперь нам требовался разговор именно с ней. Не очередное «всё спокойно» от Воронина.

— Алексей Дмитриевич, что будем делать? — Полина уже набирала номер клиента. — Надо запретить ей подписывать!

— Приказывать бухгалтеру мы не можем. Сначала выясним, что ей поручили и есть ли у неё полномочия. Пусть Михаил Юрьевич соединит нас с ней.

Я ещё раз посмотрел на время пересылки. Шестнадцать ноль-ноль. Письмо ушло бухгалтеру три часа назад. Прочла ли она его, мы пока не знали.

Полина не дозвонилась и протянула телефон мне.

Я взял телефон и набрал номер Воронина. Он ответил после долгих гудков, голос был заспанный.

— Михаил Юрьевич, — я говорил тихо, но твёрдо. — Нам переслали новое письмо Гурьева. Вы с Зинаидой Павловной сегодня говорили?

— Только утром. А что там?

— Проект акта передачи доступа. Сейчас, пожалуйста, свяжитесь с ней. Мне нужно выяснить, получила ли она отдельное распоряжение и подписывалось ли уже что-нибудь. Не завтра. Сейчас.

Воронин замялся, но спорить не стал. Через десять минут он организовал общий звонок.

Зинаида Павловна говорила тихо, будто рядом с ней кто-то спал. Письмо она прочла. Следом Гурьев прислал ей отдельное поручение: к девяти утра вторника подготовить технический акт к подписанию и согласовать с системным администратором выдачу доступа. Подписывать самой или найти другого уполномоченного сотрудника — из поручения однозначно не следовало.

— Вы что-нибудь подписали? — спросил я.

— Нет. Я вообще не понимаю, что должна подтверждать. Логины я не выдаю.

— Тогда пришлите поручение целиком. И не подтверждайте в акте то, чего лично не проверяли. Мы не просим вас срывать работу. Нам нужно установить получателя доступа, объём прав и основание их передачи.

— Я пришлю, — после паузы сказала она. — Только не делайте из меня виноватую. Я тут бухгалтер, а не хозяин.

— Поэтому и разбираемся с документами, а не назначаем виноватых по телефону.

Она согласилась утром встретиться с нами перед работой. Я попросил Воронина быть готовым к семи.

Я повесил трубку. Полина уже открывала ноутбук.

— А если акт подпишет кто-то другой? Дистанционно?

— Поэтому встречей с бухгалтером не ограничиваемся. Сегодня уведомим Гурьева и исполнителя по договору о споре, потребуем сохранить документы и журналы действий. Поручение приложим к срочному ходатайству о дополнительных мерах. Теперь у нас есть не просто подозрение, а распоряжение подготовить передачу доступа.

— Значит, Зинаиду не пугаем?

— Она и без нас испугана. Нам нужны её сведения, а не обещание любой ценой сорвать подписание.

Поручение пришло через несколько минут. Слова бухгалтера совпали с текстом: подготовить акт и согласовать выдачу доступа к девяти утра. Я включил письмо в пакет, проверил формулировки и отправил ходатайство. Копии уведомлений ушли адресатам. Это ещё не останавливало передачу — но теперь мы хотя бы не просто собирались бороться завтра.

Я посмотрел на часы, а там было уже половина девятого вечера.

— Полин, иди домой. Выспись. Завтра будет тяжёлый день.

Она кивнула, собрала вещи и вышла. Я остался в кабинете один. Достал из ящика чистый лист бумаги и начал выписывать вопросы, на которые должен был получить ответы до утра.

Кто получил распоряжение Гурьева? Зинаида Павловна — подтверждено письмом.

Кто вправе подписать технический акт? Ещё нужно установить.

Кому выдадут доступ и с какими правами? Поле получателя в проекте пустое.

Не успели ли уже создать учётную запись? Нужен ответ системного администратора и журнал действий.

Я потёр переносицу. Глаза начинали слипаться и… меня уже просто колбасило от усталости, но мозг всё равно работал. Я снова перечитал техническое приложение. Доступ предоставлялся в течение трёх рабочих дней после подписания заявки на подключение. Самой заявки нам не показали. Когда её подписали и подписали ли вообще — мы пока не знали.

И три дня были сроком исполнения, а не обещанием подождать, пока я высплюсь. К девяти утра вторника Гурьев требовал подготовить акт и согласовать выдачу доступа. Не обязательно выдать его ровно в девять — подготовить всё, чтобы можно было выдать. А если заявку подписали раньше, учётная запись уже могла существовать.

Я взял ручку и обвёл время в поручении. Это был ближайший известный нам срок, а не гарантия, что до него ничего не случится.

— Разберёмся, — произнёс я вслух.

В этот раз передо мной лежало поручение, которое утром должны были исполнить…

Следующий том читать ТУТ: https://author.today/reader/650649/6230953

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.