Лондон, апрель 1720 год.

Влюбиться в ту, о ком поклялся заботиться, как о дочери, — страшнее проклятия не придумаешь.

Оливер Вентворт, губернатор Ямайки, спускался по трапу в лондонском порту. Он желал одного: чтобы любовное наваждение исчезло. Чтобы он снова мог смотреть на Изабеллу и видеть не женщину, а дитя, а кровь не закипала при мысли о ней. Тогда бы он смог исполнить обещание, данное ее умирающей матери.

Туман опустился на Темзу. Лондон утопал в сырой, холодной пелене гари тысяч каминов. Оливер плотнее запахнул тяжелый камзол, окинул взглядом чугунные фонари, едва мерцающие сквозь пелену.

Воспоминания, как туман, набрасывались и укутывали все плотнее.

Он встретил Марию, когда та осталась с шестилетней Изой на руках. Они жили как муж и жена, но без венчания — на Ямайке подобный союз называли грубо «законом садовника». Но Мария не была наложницей. Она была его сердцем.

Год спустя Мария умерла от родильной горячки. А их мальчик чуть позже.

Перед смертью она взяла с него клятву, что ее дочка останется свободной, что он даст ей образование и лучшее будущее. Что никто не назовет ее рабыней, сколько бы чёрной крови ни текло в её жилах.

Он посадил Изу на корабль в порту Ямайки, и отправил в дальнее плавание в компании гувернантки прямиком в Лондон, в пансион для «леди с неопределённым статусом». Он заплатил золотом, заработанным на сахарных полях. Отослал учиться жить среди чопорных англичан, терпеливо снося возможные уколы по поводу цвета кожи.

Изабелла была квартеронкой. На Ямайке цветная девочка, будь она хоть трижды дочерью губернатора, не могла наследовать землю, выйти замуж за джентльмена. Ее судьба была определена кровью: ее ждала доля служанки. Брак в лучшем случае. В худшем — роль наложницы господина.

Он поклялся из любви к Марии, не ведая, что ее призрак еще вернется и станет мучить его уже другой болезненной страстью.

Он исполнял долг исправно вплоть до прошлого лета, когда он приплыл навестить ее в преддверии последнего года обучения.

Изабелла вошла в гостиную, залитую августовским солнцем, и Оливер внезапно увидел женщину. Теперь ей исполнилось восемнадцать. Она была вылитая Мария: те же скулы, тот же изгиб губ, кожа цвета кофе с молоком, бледно-зеленые глаза. На плечах тяжелой массой лежали густые вьющиеся волосы глубокого темного оттенка шоколада. Платье облегало созревшую фигуру.

— Мистер Вентворт, сэр, — сказала она.

Теперь он стал губернатором, и ее чинная манера соответствовала обстановке, но ему почему-то стало не по себе, как будто даже обидно. Он словно окаменел, пораженный разрывом между прошлым и настоящим: как далеки они друг от друга! Он и она теперешние.

Возраст, положение и обещание — целая пропасть.

Иза сделала шаг к нему. Он резко поклонился, как подобало джентльмену, и она остановилась, будто сбитая с толку.

— Вы меня не обнимете? — спросила она.

— Теперь ты выросла.

И не только, как оказалось. Изабелла двигалась и говорила, как истинная леди. Её английский был безупречен. Она держала спину прямо, руки сложены на коленях, взгляд опущен. Когда её пальцы случайно коснулась его костяшек — кровь закипела, как во время абордажного боя.

Он смотрел на нее такую странно темную для муслинового платья цвета абрикоса, и все сильнее впадал в отчаяние. Потому что было в этом что-то натужное, даже отталкивающее.

Она выучила урок и стала благовоспитанной девицей. И эта правильность теперь разбивала ему сердце.

Потому что на самом деле он не терпел обычаи англичан. Эту напыщенность, под которой скрывается холод. Он любил Ямайку, ее жару, джунгли и грозы над горами Блю-Маунтинс. Мария была для него живой Ямайкой. Если бы он мог, то плюнул бы на правила и стал пиратом. Но он похоронил свою дикую натуру под слоями долга и чести.

И вот Изабелла, так похожая на мать, теперь тоже втиснута в рамки, как он втискивал себя.

Что он наделал! Он своими руками взял её дикую натуру и запихнул в чопорную коробку.

Но он лишь исполнял клятву...

Он шёл по пристани, и каждый шаг отдавался гулом. Раскол в душе был более чем очевиден.

Он получил воспитанницу и сделал из нее леди. Как опекун он справился.

Но воспитанница стала прелестной женщиной, воплощающей все, что он так любит. Женщиной, втиснутой в рамки, чуждые ей, и это убивало его.

Да. В тот августовский день он испытал вожделение к Изабелле.

Правда обожгла, и ожог до сих пор зудел на сердце.

Из тумана вышел человек.

— Ваш экипаж, сэр, — кучер открыл перед ним дверь. — Чемоданы уже погрузили.

Оливер сел. Свистнула плеть, карета дернулась.

Под стук колес он закрыл глаза и представил, как забирает её на остров, делает своей. На Ямайке никого не удивила бы связь губернатора с красавицей-квартеронкой.

Сдавленный вздох вырвался сам собой.

Он не пират. Он — закон. Он дал клятву. Если он коснётся её как мужчина, его репутация, её достоинство — всё превратится в пепел. Даже если бы закон позволил жениться, враги раструбили бы, что он растлил собственную воспитанницу.

Он сжал кулак.

Потому он избавится от неё. Он уже нашёл жениха: молодой плантатор, достаточно состоятельный и скучный возьмет Изабеллу за себя за покровительство Оливера и больше приданое в несколько акров плантаций. Оливер сам поведёт её к алтарю.

— Подъезжаем! — крикнул кучер.

Сквозь туман проступили высокие стены и чугунные ворота пансиона. Сердце ускорилось.

Оливер поправил шейный платок, надел маску губернатора. Его рука дрожала, когда он поднял дверной молоток.

Он пришёл забрать свою Изабеллу. Самую большую победу опекуна и самое страшное поражение мужчины. Он увидит ее совсем скоро. Он будет холоден, и ничто не нарушит его планов. Это станет его последней битвой с собственной натурой.

Потому что теперь самой большой опасностью для неё был он сам.

Пансион миссис Холлоуэй

Изабелла всматривалась в свое отражение, пытаясь отыскать в нем тринадцатилетнюю девочку, которую Оливер когда-то отослал прочь.

Девочка исчезла. На ее месте стояла молодая женщина. Именно ей предстоит проститься с серыми туманами и угольной гарью и вернуться на Ямайку. Она не была там шесть лет, показавшихся вечностью. Уже и дом забыла. Хотя, Оливер писал, что давно переехал в губернаторскую резиденцию. В пансионе, где она провела эти годы, был серым и холодным даже коротким летом. Она точно не станет скучать по снегу.

Как и по косым взглядам, обращенным к ней, когда она входила в общую гостиную. По замечаниям, сказанным в спину: «Квартеронка… Это негр?.. Её дед был работорговцем…, а бабка… неприлично говорить… рабыней».

Как-то раз на уроке вышивания, мисс Гринвич подошла к столу, за которым она сидела, и как бы вскользь, но достаточно громко, заметила, глядя на ее руки: «Удивительно, как старательно природа порой прячет знаки истинного происхождения, но стоит присмотреться к лункам ногтей…»

В тот день Изабелла осознала, что для этих людей она обезьянка, которую можно выучить играть на клавесине. Что даже ее ногти они ненавидят.

Ей понадобилось немало времени научиться вовремя отворачиваться и уходить.

Да. Горечи хватало…

...и все же…

Все же было и приятное. Да, позади останется жизнь наполовину горькая, но и наполовину радостная. Здесь останутся ее враги, но и подруги. Взять хотя бы Элизу, дочь обедневшего баронета. Она делилась с ней последним кусочком засахаренного имбиря. Они любили лежать под одеялом, мечтая вслух о балах. Этобыла радость — найти родную душу в холодном месте. Или Талурия, эта «голодранка», как ее прозвали. Ее тоже не любили за происхождение. Драчливая ирландка вступилась за нее и оттаскала за волосы особо язвительную Эллу.

А как хороши были прогулки в саду, когда она смотрела на небо и представляла, что оно так же синеет и над Ямайкой. А ветер, который треплет её чепец, прилетел оттуда. И где-то там Оливер смотрит на то же самое солнце и думает о ней.

Изабелла вернулась к секретеру. Взяла тонкий лист бумаги и медленно сложила, проведя затем по сгибу ногтем с такой силой, будто надеялась выдавить из него хотя бы каплю живых чувств. Перед ней лежала перевязанная лентой стопка — отчеты губернатора Ямайки о проделанной работе, которые он по какому-то недоразумению называл личными письмами.

Она давно выучила тексты наизусть.

«Погода стоит сухая, сахарный тростник в этом году хорош». «Пираты у берегов Кингстона снова буйствуют, на прошлой неделе мы вздернули троих на реях Порт-Ройала». «Твоя рыжая кобыла жива, ест вдоволь».

Всё. Короткие, рубленые фразы на пол-листа в сравнении с тем, как много он писал ей в самом начале. Порой ей чудилось, будто он издевается над ней. Или экономит бумагу и чернила. Он не мог не понимать, что кроме него у нее больше никого нет. Он заботился о ней вполне сносно целых шесть лет, и получать теперь такие сухие отчеты было не то чтобы странно. Но даже пугало!

А после последней встречи и подавно. Письма стали еще суше и вконец скупыми. Сначала было полторы страницы, потом одна, потом половина. Ни единого вопроса о её мыслях, ни словечка о том, как он прожил эти годы без нее, что ждет возвращения и скучает. Ни слова о нём самом.

Три абзаца, ровно половина листа. Больше он себе не позволял.

С каждым письмом казалось, что ниточка, связывающая их, становится тоньше. Ещё немного, и порвется совсем. Словно Оливер устал притворяться будто ему есть до нее дело.

Она до сих пор не могла простить ему, как резко он отослал ее за океан под предлогом «лучшего образования» и «во имя будущего, полного возможностей». Хотя она не помнила, чтобы мать просила о подобном. Словно он не смог бы обеспечить всего этого на Ямайке.

Ей чудилось предательство, что он вымарывает ее из своей жизни, как ругательное слово из книги.

Был ли стыд тому причиной? Уж не боялся ли он, что все считают ее его незаконнорожденной дочерью?

Изабелла посмотрела на портрет над каминной полкой. Миссис Холлоуэй, основательница пансиона, суровая женщина в кружевном чепце, смотрела на неё с высоты своего происхождения.

Она зябко поежилась. Потирая руки, встала из-за стола и подошла к камину. Огонь догорал, оставляя после себя ворох серого пепла, также тлели надежды, что Оливер не изменил своего отношения к ней.

Взять хотя бы прошлую встречу. Он прибыл в хорошем настроении. Он казался ей прежним, опекуном, который обещал защищать ее. Пусть даже был как всегда холодный, сдержанный — англичане все такие. В первый день он расспрашивал её об успехах в музыке и французском, посмотрел её рисунки, кивнул с удовлетворением.

Но на второй день его словно подменили.

Он стал угрюм, в его движениях появилась странная, пугающая резкость, словно на докучает ему. Он то смотрел на нее так, будто видел впервые, то подолгу молчал, уставившись в одну точку. Притом она все же нет-нет, но ловила на себе его взгляд, и тогда он быстро отводил глаза, будто сам ее вид оскорблял его. Будто он не нашел того, что ожидал найти.

Она гадала — что случилось? В голову лезли худшие догадки.

Она не оправдала его надежд, думала она тогда, сжимаясь от холода, который не имел отношения к погоде. Недостаточно старалась. Ее французский недостаточно чист, походка недостаточно плавная. Может быть, её манеры леди казались ему лишь жалкой пародией на женщин, с которыми он общался в свете?

Она так старалась быть «английской англичанкой». Что для этого требовалось? Вроде бы немного. Она выучила, какой вилкой брать устриц. Разбиралась в светской беседе, ей не надо было объяснять дважды, когда молчать, когда говорить, когда опустить глаза в присутствии мужчин. Она выучила наизусть имена правителей Англии и Шотландии, и могла процитировать любой псалом, если бы ее попросили.

Думать, что дело в ее происхождении ей не хотелось. Ведь она не может не быть черной.

И при всем она ловила себя на мысли, что ей обидно не просто как воспитаннице.

Его поведение оскорбляет ее уже и как женщину!

Детская привязанность за годы разлуки превратилась в нечто новое и глубокое, неведомое ей. Запах табака и морской соли, исходивший от его камзола, напоминал ей, что он подвергает свою жизнь опасности, пока гоняется за пиратами. Мысль, что она может потерять его, несла в себе некую двоякость. Словно она не только приемного отца потеряет, но кого-то больше…

Она вспоминала тепло его рук и испытывала незнакомый трепет в груди. Ей хотелось коснуться его, но уже не за тем, чтобы получить поддержку. Новое и незнакомое чувство двигало ею, но она не решалась назвать вслух догадку.

Неуловимое изменение в отношении к нему терзало ее. Наконец он приедет, и она выяснит, что ее мучает.

Она выпрямила спину, набираясь решимости. Она едет домой не как воспитанница к опекуну, а как женщина, жаждущая узнать, осталось ли в его сердце место для нее, или же оно у него окончательно окаменело.

Шаги за дверью прервали её мысли. В дверь решительно постучали.

Экономка замерла на пороге, поджав губы. Высокая, сухая, в сером платье, застегнутом под самое горло.

— Мисс Сантуш, ваш опекун ожидает внизу, в приемной.

Сердце тяжело стукнуло и словно провалилось в низ живота. Еще немного, и она увидит его! Изабелла собралась ответить, но от волнения слова вылетели из головы.

Экономка нахмурилась.

— Вы слышите?

Изабелла вскочила со стула.

— Иду, — выдохнула она.

Экономка вышла, оставив дверь приоткрытой, как напоминание о том, что леди не заставляют ждать.

Изабелла кинулась к зеркалу, на ходу поправляя воротничок дорожного платья из серой шерсти. У отражения были круглые глаза, в движениях много суеты. Она выдохнула, стараясь унять волнение. Хотелось выглядеть безупречно и по возможности привлекательно. Так что она пощипала щеки для румянца, заткнула прядку у виска в прическу.

И только у двери, когда уже положила руку на косяк, ее вдруг словно ударили указкой по ладоням — перчатки!

Она забыла перчатки.

Леди не показываются перед мужчинами с голыми руками. Это неприлично и вульгарно, и миссис Холлоуэй вбила правило в голову всех воспитанниц так глубоко, что они просыпались по ночам и проверяли, не обнажены ли их запястья.

Она бросилась к секретеру за белыми перчатками. Торопливо натянула тонкую лайку и схватила письма, которые спрятала в кармане.

В спешке Изабелла спускалась в гостиную. Доски скрипели под её ногами. С каждым шагом в животе все туже стягивался узел. Снизу донесся голос директриссы. Миссис Холлоуэй что-то монотонно бубнила. Ей ответил мужчина… Изабелла узнала его голос. Низкий, с лёгкой хрипотцой, которая осталась у него после лихорадки много лет назад. Он отвечал коротко, односложно, как в своих письмах.

Перегнувшись через перила, она увидела край его тяжелого дорожного плаща на меховой подкладке, слишком теплый для апреля, но Оливер всегда мерз в Англии.

Ступая почти бесшумно, она подошла к вдерям и замерла на пороге, чтобы рассмотреть Оливера. Он стоял у камина, опершись на полку одной рукой и понурив голову. Как будто Холлоуэй отчитывала его. Вторая рука покоилась на эфесе шпаги, как всегда: он даже в доме будто бы готовился к бою.

Когда он поднял голову на звук её шагов, Изабелла окончательно растеряла присутствие духа.

Его лицо. Боже, его лицо.

Ямайское солнце выжгло его кожу до бронзового оттенка. Высокий лоб, прямой нос, волевой подбородок с легкой щетиной — не успел побриться с дороги. Глубокие складки у рта, жесткая линия челюсти придавали вид камня, по которому прошелся резцом скульптор. Темные волосы чуть тронула седина. Они не виделись год, в целом недолго, но она поняла, что отвыкла.

И теперь рада его видеть.

Темно-карие, почти черные глаза Оливера с привычным жестким блеском изучали ее. Ей почудилось нечто странное — не то гнев, не то ослепляющая боль, которую он тут же подавил. Кровь прилила к щекам, горло перехватило.

Она стояла безмолвно уже непозволительно долго. Большим усилием она заставила себя говорить.

— Мистер Вентворт. Сэр… — Она сделала глубокий, безупречный книксен, удерживая равновесие из последних сил. — Как вы добрались?

— Благодарю, мисс Сантуш.

Она жадно ловила малейшую перемену в его лице. Доволен ли он? Видит ли он в ней леди, которой он хотел ее сделать? Ей почудилось удивление — будто он не ожидал увидеть её такой. Потом вспышка чего-то теплого, быстрого, как молния. Но сразу же холод.

— Рада вас видеть.

Изабелла хотела бы сказать ему: «Я скучала по тебе каждую ночь, я перечитывала твои сухие письма по десять раз, я танцевала для духов, чтобы ты вернулся за мной. Ты нужен мне, Оливер. Ты единственный, кто у меня есть.»

А он лишь коротко кивнул и тут же повернулся к Холлоуэй, стоявшей в дверях.

— Все ли чемоданы мисс Сантуш упакованы и вынесены к экипажу? — Его голос звучал монотонно, как у счетовода, проверяющего складские книги.

— Все до единого, мистер Вентворт, — ответила та. — Слуги уже выносят их к карете.

— Проследите, пожалуйста.

Женщина ушла. Изабелла сделала к нему пару шагов. Оливер обратил взгляд на лестницу, на камин, куда угодно, только не на нее.

— Мы остановимся в гостинице «Корона» до отплытия, — сказал он, всё так же ровно, будто читал вслух счет из лавки. — Ваши вещи доставят туда. Корабль отходит через два дня. Мы будем жить в отдельных номерах, разумеется, чтобы не давать повода для сплетен.

Оливер начал излагать маршрут. Гостиница у порта, завтрак в четыре утра, погрузка. Перед этим их ждут в гостях. Он говорил о ней в третьем лице, будто она была неодушевленным грузом, тюком хлопка, который нужно доставить из пункта А в пункт Б.

— На улице туман и сыро. Где ваш плащ?

— В холле.

Он помог ей набросить плащ-манто на плечи. Он держал пелисс, ожидая, пока она вставит руки в рукава. Она повернулась к нему спиной, ощутив его дыхание на своей шее совсем близко. От него пахло кофе и табаком. Запах Ямайки. Запах дома.

На мгновение его руки оказались в опасной близости от ее шеи. Изабелла затаила дыхание, она резко обернулась, пытаясь поймать его взгляд, заставить его посмотреть ей в глаза, но он моментально отступил, увлеченно разглаживая складку на собственной манжете узловатыми пальцами. Руки человека, который держал шпагу не для виду, а в настоящих боях.

Она все же успела поймать его взгляд. На короткий миг их глаза встретились.

Оливер первым разорвал контакт.

— Карета ждет. — Он открыл дверь, пропуская её вперед.

Воздух показался студеным. Ей хотелось думать, что легкая дрожь, охватившая ее, именно из-за сырости, а не из-за холодной встречи.

Кучер помог ей подняться в карету. Оливер сел напротив. Ожидать, что он заведет беседу было бесполезно, она уже догадалась. И сама заговорить не решилась. В карете воцарилось тяжелое молчание. Оливер смотрел в окно, на город, который, казалось, интересовал его больше, чем она. Его профиль был резок и неподвижен. Только желваки на скулах иногда двигались — он сжимал зубы.

Что она сделала не так? Даже не спросит, как она жила?

Она вела себя по правилам. Так почему же он вёл себя так, будто она провинилась?

Изабелла сцепила пальцы, храбрясь, хотя пришла в тихий ужас. Вот он, единственный близкий ей человек, но между ними стояла физически ощутимая стена, которую она не знала как разрушить. Да что уж. Она даже не догадывалась о причинах возведения баррикад.

Поездка оказалась недолгой. Но словно вечность ехали. Да еще и гостиница «Корона» выглядела мрачным зданием с узкими окнами и тяжёлыми дубовыми дверями. Чтобы уж окончательно разрушить всякий намек на радость от возвращения домой.

Номер Оливера был в конце коридора, ее — двумя дверями раньше.

Он проверил её комнату. Походил, проверяя запоры на окнах и чистоту белья, все в той же сухой и деловой манере.

— Здесь тепло, — подытожил он.

— Да. Уютно. — Она не придумала ничего лучше.

— Обедать будем через четверть часа, — произнес он, глядя куда-то поверх её головы.

Её ранила его деловитая интонация. Раньше он мог потрепать её по щеке, он смеялся вместе с ней, что-то рассказывал о делах на Ямайке. Теперь же он вел себя так, будто само её присутствие ему в тягость.

Ей до боли хотелось тепла. Человеческого, родного. ЕГО тепла.

Она сделала шаг к нему, повинуясь порыву, который копился в ней все годы разлуки, и попыталась обнять.

— Мистер Вентворт, я так скучала…

Она смогла прижаться всего на мгновение, как он перехватил её руки и с силой, почти грубо, оттолкнул. Она в изумлении уставилась на него, заметив, что его лицо исказилось.

— Перестань, Изабелла. Ты больше не ребенок, — отрезал он. — И раз уж выдалась минута, скажу сейчас. Я нашел тебе жениха.

Земля ушла у нее из-под ног. Пришлось моргнуть, чтобы прийти в себя.

— Жених?

Он собрался отдать ее замуж? Как это так?

— О чем вы…

— Сэр Томас Пакстон, — Он прочистил горло, уставившись на свои перчатки. — Молодой плантатор, честный человек. Он тебе понравится.

Имя ей ни о чем не сообщило.

— Я его даже не знаю!

— Зато знаю я. Он не будет против твоего происхождения. Я всё уладил. — Он сказал это так, словно договорился списать промокший тростниковый сахар.

— Происхождения? Вы выдаете меня за белого мужчину?

— Да.

Новость ошеломила окончательно. Ладно бы за португальца какого.

Оливер подошел к двери.

— Отдыхай. И еще… Мы приглашены на бал к герцогу Честворту. Подбери платье к завтрашнему выезду в свет. Если нет ничего, купим.

Он вышел из комнаты, хлопнув дверью, хотя, может, ей показалось из-за нервов.

Первая горячая слеза покатилась по щеке. Осознание медленно подступало, утверждаясь в уме.

Он не просто оттолкнул её.

Он решил избавиться от неё навсегда.

Оливер проснулся задолго до того, как лондонское солнце пробилось сквозь плотную завесу смога. Он лежал на жесткой кровати, глядя в потолок, и считал балки, и каждый раз сбивался. Мысли ворочались в голове, как змеи в мешке, пойманные на болоте, кусали друг друга за хвосты. Единственная жалила сильнее остальных: как она похорошела!

Он до сих пор чувствовал мимолетное тепло рук Изабеллы, когда она попыталась обнять его. В том году она еще сохраняла юношескую угловатость, теперь совсем округлилась. Природная гибкость вкупе с привитыми манерами дала впечатляющую грацию. Платье туго стягивало тонкую талию, подчеркивая каждый изгиб ее повзрослевшего тела. Серый цвет совсем не красил ее оттенок кожи — цвета густых сливок с каплей темного меда, — зато бледно-зеленые глаза сверкали ярче.

А лицо!

Оно преследовало его.

Высокие скулы матери и этот изящно вылепленный подбородок свидетельствовали о породе, которую не смог бы стереть ни один пансион. Шоколадные волосы, плотные и густые, были усмирены искусной прической, но несколько непокорных завитков выбились у висков, напоминая о ее истинной, необузданной натуре.

Изабелла походила на яркую птицу из джунглей случайно залетела в серый лондонский склеп.

Она стала почти женщиной — манящей, но запретной.

Он пока еще опекает ее. И должен был видеть в ней дочь, долг, память о Марии. Но отеческих чувств не осталось и в помине.

Он сел на кровати, запустил пальцы в волосы и замер, вспоминая, как она прижалась к нему вчера. Как её щека коснулась его груди. Аромат помадки, исходивший от волос, будоражил обоняние.

Если бы он потерял контроль хоть на мгновение, если бы обнял в ответ, то уже не смог бы остановиться. Важно сосредоточиться, дабы не выдать чувств и эмоций.

Судьба его была ясна: он будет вынужден тайно страдать, запертый в клетке собственной благопристойности. Терзаться тем, как больно ее ранит его холодность и отстранённость. Но иначе нельзя! Каждое резкое слово, брошенное ей вчера, было лишь попыткой возвести баррикаду между его вожделением и её чистотой.

В дверь постучали. Это был служащий гостиницы — принес таз с водой умыться.

— Моя спутница уже встала? — поинтересовался Оливер.

— Мисс приводит себя в порядок. Ей помогает служанка.

— Хорошо. Принесите завтрак для двоих в моей номер.

Когда Изабелла пришла к нему, она с улыбкой приветствовала его.

— Доброе. Как спалось?

Он даже не попытался натянуть улыбку. Казалось, что единственный теплый порыв в ее сторону — и он уже не сможет вернуться в деловое состояние, призванное держать ее на расстоянии.

— Спасибо, хорошо. — Он увидел на её лице смесь страха и надежды. — А вы?

Он пропустил вопрос мимо ушей.

— Еда стынет.

Сидеть в молчании, когда только столовые приборы стукают о фарфор оказалось ужасно. Как будто он тюремщик, который потчует приговоренного последним обедом.

Надо было сказать хоть что-нибудь. Он принялся перебирать варианты, а потом вспомнил.

— Выбрали платье для бала?

— Там будет много знати? — Она, конечно, боялась. Её первый выход в свет. Первая возможность доказать, что она достойна сидеть за одним столом с теми, чья кожа белее, чем ее.

— Думаю, предостаточно. Так что с платьем?

— Выбрала. Хотите взглянуть?

Он подумал и решил, что не хочет даже отдаленно прикидывать, как она будет выглядеть в бальном платье, и поморщился.

— Если оно не сильно… отстало от моды, то сгодится. Сейчас мне надо уехать. Дела в Адмиралтействе и Уайтхолле. — Он встал, одергивая камзол. — Обсуждение торгового законодательства и усиления морской охраны. Пираты совсем обнаглели в последние месяцы.

Зачем ей это знать? Тщетная попытка заполнить неловкие паузы и к тому же, очень явная.

— Да, сэр, — тихо ответила она, и это «сэр» полоснуло его по сердцу. — Чай допивать не будете?

— Я не любитель.

В Палате лордов обсуждали положение в Карибском море. Отчеты, которые Оливер отправлял с Ямайки в Адмиралтейство, привели всех в возбуждение. Пират Чарльз Вейн недавно бежал с Багамских островов и, по слухам, набирал новую команду у берегов Кубы. А его протеже, некий Джек Рэкхем, прозванный Калико Джеком, вообще чувствовал себя безнаказанным, хозяйничая в водах между Ямайкой и Тортугой.

И хотя Оливер лично отправил на виселицу по меньшей мере дюжину пиратов за последние три года — прошлые заслуги меркли в сравнении с тем, что творилось сейчас на торговых путях. Угрозы от сообщников упомянутых пиратов поквитаться с ним лично приходили регулярно, и он не был дураком — он знал, что это не просто слова. Как Оливер охотился за головами Вейна и Калико, так они мечтали раздобыть его голову.

Так что он был зажат между Адмиралтейством, требовавшим навести порядки, и постоянной угрозой от пиратов.

— Губернатор, ваши методы вызывают… неоднозначную реакцию, — заметил лорд-секретарь, разглядывая отчеты. — Сэр Николас Лоуз жалуется, что вы слишком усердствуете. Казни девок Калико Джека, этих Мэри Рид и Энн Бонни, настроили против нас всё пиратское братство Нассау. Ну ограбили они пару кораблей. Навели страху, чтобы затем отдавали добро без боя. Черт бы с ними. Но из-за вас пираты на взводе и лютует сильнее обычного.

— Я разозлил их? Прекрасно. Пусть знают, что на Ямайке их ждет только пеньковая верёвка, — отрезал Оливер.

— Поговаривают, что за вашу голову назначена цена. Будьте осторожны на обратном пути.

Оливер лишь усмехнулся.

По пути в гостиницу Оливер перебирал все услышанное в Палате. Крепла мысль, что нужно нанять капера, который добудет ему головы врагов. Такой человек неприметный в противовес кораблю из флота королевы, легкий на подъем — каперы часто плавают на судах малого тоннажа, — и знает острова, как свои пять пальцев. В конце он решил, что выдаст лицензию первому достаточно удачливому приватиру.

Часы показали половину седьмого, когда он поднялся на второй этаж. За дверью комнаты Изабеллы слышались голоса. Он постучал. Открыла служанка.

— Мисс Сантуш готовится к выезду?

— Да, сэр. Она одета. Хотите войти?

Деваться было некуда — не станет же он глядеть все время под ноги.

Он шагнул за порог.

Изабелла стояла у зеркала. Она смотрела прямиком на него, и ему почудилось, что он видит вместо нее Марию. Чтобы прогнать наваждение, он отвел взгляд от ее лица. Платье из нежно-кремового атласа выгодно оттеняло её кожу, которая при свете лампы казалась отлитой из матового золота.

— Достаточно приличное? — спросила Изабелла.

— Приличное? — не понял он.

— Не засмеют меня? Платье прошлогоднее.

Он пожал плечами, строя как можно более безразличный вид, хотя сердце неслось галопом.

— Я не слежу за модой, Иза. И потом. Мы после уплывем и уже не вернемся. Не обращай внимания, если кто-то сделает замечание. — Он сказал и подумал, что все будут заняты не ее платьем, а цветом кожи, и поморщился. — Скорей бы домой, — пробурчал он себе самому. — Я переоденусь и поедем.

По дороге ему все мешал шейный платок. Он поправлял его без конца, пока вдруг до него не дошло дело в другом — его беспокоили духи Изабеллы. Благо мучиться пришлось всего то чуть меньше получаса. Карета остановилась у дома Честворта. Он вышел первый, затем лакей помог Изабелле спуститься на мокрую от вечерней сырости брусчатку. Оливер подставил ей локоть и почувствовал, как дрожат её пальцы. Было отчего: бал у герцога Честворта был сосредоточением лондонского блеска. Осознавала ли она как могут ее принять из-за происхождения?

— Не волнуйся, — сказал он тихо, наклоняясь к её уху. — Ты прекрасно выглядишь.

Беспокоиться о виде следовало в последнюю очередь. Но ничего. Он будет внимателен и быстро пресечет любые неприятные разговоры.

Изабелла подняла на него глаза, полные благодарности, и улыбнулась.

— Вы выглядите статно. Видно, что вы губернатор.

Оливер невесело посмеялся.

Блеск залы ослепил, когда они вошли. Люстры из венецианского стекла искрились от обилия свечей. Свет вдобавок отражали позолоченные зеркала, в которых рябили наряды джентльменов и дам: камзолы, напудренные парики, драгоценности, кружева и атлас, шёлк и бархат. В нос ударил запах духов, расплавленного воска и дорогих сигар, привезенных из дальних колоний.

Все это великолепие обеспечивали плантаторы и рабы. Оливер не имел определенного мнения о черных на плантациях белых. Но достаточно видел людей своего уровня, проданных в рабство по политическим преступлениям. И белым отнюдь не нравилось гнуть спину с утра до ночи. Вряд ли и черные получали удовольствие от того, что клали жизнь вот на такие сверкающие балы господ, которые в глаза не видели батраков.

Он вел ведя под руку Изабеллу мимо гостей. Те оборачивались, разговоры на мгновение стихли. Любопытные взгляды смеривали их, кто-то умудрялся поднести к глазам монокль или лорнет. Был тому причиной цвет ее кожи? Ему хотелось верить, что дело в ее красоте. Ведь она и правда была ослепительна. Оливер видел, как оценивающие, завистливые и любопытные взгляды впиваются в его воспитанницу. Он ощущал, как Изабелла напряглась, как её пальцы чуть сильнее сжали его локоть.

Он потрепал ее по тыльной стороне ладони.

— Держись гордо.

Она склонялась в безупречных реверансах, отвечала на пустые любезности вежливо, но Оливер видел, как она стискивает веер. Захотелось укутать ее в свой плащ и увести прочь от напыщенных болванов в напудренных париках.

Вместо этого пришлось танцевать контраданс.

Пары одна за другой начинали движение. Дамы в атласных туфельках скользили по паркету, кавалеры кланялись. Оливер повел Изабеллу в фигуре контраданса: шаг, поворот, поклон, шаг в сторону. Всё это он проделывал сотни раз на скучных балах еще до службы на Ямайке.

Он держал в руке ее тонкие пальцы и вдруг остро ощутил, насколько она хрупка. Сквозь ткань её перчатки он чувствовал частое биение её пульса. Она сосредоточенно следила за танцующими, и чуть прикусив губу от старания. Оливер вдруг осознал, что боится за неё больше, чем за себя. Боится, что она споткнется или уронит веер. Или того хуже: какая-нибудь графиня отпустит слишком громкое замечание о цвете её кожи.

Он положил руку ей на талию на очередной фигуре: танец требовал, чтобы он поддержал её за спину, разворачивая вокруг себя. Оливер через атлас он почувствовал, как под его пальцами Изабеллы вздрогнула. Или это он вздрогнул? Чёрт его знает. Ее тепло проступало сквозь материю прямо в его ладонь, и собственные пальцы вдруг показались ему огромными, грубыми и неуклюжими.

Очередная фигура сблизила их. Они очутились лицом к лицу, почти касаясь друг друга грудью. Изабелла подняла голову. Ах эти зеленые глаза! Такие большие, с длинными ресницами, которые отбрасывали тени на скулы. В этом свете, так близко, кожа светилась. Его дыхание перехватило и сердце забилось чаще.

Вот бы ему иметь ее при себе как возлюбленную.

Так нельзя. Это неправильно. Не следует так думать и даже допускать мысли об этом и чем-то подобном. Он ведь ее опекун. Она воспитанница на его попечении. Между ними клятва, долг, приличия. Между ними разница в положении. Он всё это знал и держал в голове.

Но почему же когда они кружились в танце эти обещания забывались. Пока скрипка вела свою партию, барабаны отбивали ритм, каблуки стучали в такт, всё внимание Оливера сосредоточилось на ней, на ее влажных манящих губах, на глазах, в которых отражались огоньки люстры. Она то и дело приоткрывала свои манящие губы, словно хотела что-то сказать, но не решалась.

Оторваться от этих глаз было самым сложным. Он понял, что готов смотреть в них вечность. Каждый раз, когда их взгляды встречались, в нем просыпалось чувство, которого не должно быть между опекуном и подопечной. Эти чувства пугали своей силой и интенсивностью. Оно поднималось вопреки здравому смыслу, смывало стыд и заставляло забыть о клятве, которую он дал не только себе, но и ее покойной матери.

Оливер хотел протянуть руку и коснуться ее нежной щеки. Провести пальцами по волосам. И увести ее с этого бала, подальше от блеска зеркал и напудренных париков. Подальше от богатства, нажитого чужим потом и кровью. Он мечтал оказаться там, где всё это перестанет иметь значение, где останется только её ладонь в его руке, её тонкая талия под его пальцами и этот взгляд, от которого он терял способность думать.

Он резко прекратил вести, потому что иначе бы поцеловал её.

— Хватит с меня.

Он отвел ее к диванам, усадил, отдернул камзол. Она часто дышала, хлопая ресницами, явно не понимая причины его резкого поведения. Ну и пусть. Плевал он.

— Я приведу вам компаньонку. Развлекайтесь сами.

Он не смог смягчить тон и явно обидел Изабеллу, потому что она как-то разом поникла. Но утешать ее он не собирался. Он скорее отвернулся, чтобы не видеть немого вопроса в ее глазах.

Оставив Изабеллу под присмотром пожилой графини, Оливер удалился в курительную комнату.

Оливер повернул голову. Лорд Периш стоял у камина в окружении трёх джентльменов. Он недолюбливал его. Периш, известный повеса и любитель женщин, — худшая компания на вечер.

— Губернатор собственной персоной! А мы уж думали, вы там, на ваших островах, совсем одичали и забыли, как пахнет цивилизация.

Оливер силой воли не дал выражению усталости вылезти ему на лицо, когда Периш тронулся в его сторону. Он пожал протянутую руку, чувствуя, как от влажного, липкого пожатия Периша его передёргивает.

— Не забыл, милорд. Увы, — холодно ответил Оливер, прикуривая сигару.

Периш хохотнул и повернулся к своим друзьям.

— Джентльмены, это тот самый человек, который вешает пиратов как цыплят. Говорят, на Ямайке его называют Железный Оливер.

— Лестно, — сухо ответил Оливер, затягиваясь сигарой.

— Видел вашу спутницу. — Глаза Периша масляно блестели. — Боже правый, Вентворт, где вы отловили сей редкий экземпляр? Кто она вам?

Оливер решил на первый раз проглотить замечание об Изе, как о дичи.

— Моя воспитанница, мисс Сантуш,

— Воспитанница? Какое изящное слово. — Периш прищурился, сально ухмыляясь. — Квартеронка? — растянув слово и понизив голос, поинтересовался Периш.

Оливер знал этот тон. Тон мужчины, который видит в беспомощной женщине ниже по положению только развлечение определенного толка.

— Да.

— Рабыня? — Периш сделал глоток бренди и облизнулся.

— Её покойный отец был португальским торговцем. Так что нет.

— Какая прелесть. Она буквально находится на границе двух миров, не так ли? — Периш сделал паузу, видимо, дожидаясь реакции. — В какой именно из них вы её определили? Для гостиной она слишком… пряная, а для кухни — слишком изящна.

— Я понятия не имею, о каких мирах вы бредите, Периш, — Оливер почувствовал, как внутри закипает глухая ярость.

— Хорошо. Выражусь иначе. Когда вернетесь на Ямайку, вы ее поселите в доме или… в саду? — Ещё одна весомая пауза. — Очень уж красивый цветок вы вырастили. Да и вам не впервой… окучивать дикие цветочки.

Все знали, как живут плантаторы на Ямайке, прибегая к «закону садовника». Периш только что грязно намекнул на его сожительство с матерью Изабеллы.

— Я слышал, квартеронки очень… темпераментны, — не унимался лорд. — Она уже знает вкус господской спальни?

Бренди выплеснулось на пол, когда Оливер с силой поставил бокал на каминную полку. Звук удара заставил остальных мужчин обернуться.

Оливер подступил к Перишу. Тот, почувствовав исходящую от губернатора физическую угрозу, непроизвольно сделал шаг назад, едва не споткнувшись о край ковра.

— Я начищу вам морду, сэр, — сказал Оливер тихо, почти ласково. — И не посмотрю, что она у вас белее белого. Ещё одно слово о моей воспитаннице, и клянусь Богом, вы забудете, как окучивать лондонских шлюх.

Периш открыл рот. В этот момент Оливер был не губернатором в расшитом камзоле — он был тем, кто лично пинком выбивал табурет из-под ног осужденных пиратов.

— Выйдите, — сказал Оливер, шагнув вперёд. — Пока я не забыл, где нахожусь.

Периш, белый как мел, быстро ушёл. Оливер перевёл дыхание, руки всё ещё дрожали. Он повернулся, чтобы выйти на балкон, и остановился.

В дверях, за портьерой, стояла Изабелла.

Она была бледной. Она всё слышала, это было очевидно. И про то, для чего её держат, и про то, что о них говорят.

— Изабелла… — голос у него сорвался.

Она ничего не сказала. Только посмотрела на него — тяжело и долго — и, отвернувшись, ушла.

Нашлась пожилая леди в напудренном парике, чтобы составить ей компанию. Графиня с приторной вежливостью спросила, откуда мисс Сантуш родом. Оливер ответил, что Изабелла выросла на Ямайке и что её покойный отец был португальским торговцем.

— Так и не скажешь. Такая воспитанная особа, — отвесила комплимент графиня.

— Благодарю вас, леди Эссекс, — ответил Оливер с каменным лицом.

— Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду, — продолжала графиня, понижая голос. — В нашем обществе такие… оттенки… редкость.

Изабелла держалась. Она не опускала глаза, не краснела, не запиналась. Она отвечала на вопросы с вежливой улыбкой, делала правильные реверансы, говорила с идеальным английским акцентом, будто родилась в Гринвиче, а не в тропической колонии с сомнительной репутацией. Никто не мог придраться к её манерам. Но все цеплялись к цвету её кожи.

— Ваша воспитанница просто прелесть, мистер Вентворт, — заключила графиня.

Под присмотром старой леди Оливер оставил её. Заискивающий тон графини вскоре надоел — жалость этой женщины ей была ни к чему и раздражала. Извинившись, Изабелла пошла искать Оливера.

Пока она шла до кабинета, ловила на себе взгляды гостей: очень явно в полутемной гостиной блестели их напудренные лица и белые парики, когда они поворачивали головы ей вслед.

Она приоткрыла дверь в мужскую святая святых и едва не задохнулась от густого дыма сигар. Оливер беседовал с лордом. Она решила подождать, не отвлекать его.

И пожалела об этом.

Услышав об унизительном праве плантатора, о матери и о себе. Внезапно она осознала. Вот причина его бухгалтерского тона, стены вставшей между ними.

Все видят в ней его игрушку, рабыню для плотских утех.

Изабелла буквально оцепенела.

— Вы… вы не в себе, Вентворт, — пробормотал лорд и, развернувшись, быстро зашагал прочь.

Оливер заметил ее и тоже застыл. Она хотела бы скрыться, но ноги точно приколотили к полу. Затем он моргнул, точно опомнился.

— Изабелла, — начал Оливер, делая шаг к ней.

Боясь расплакаться, она как во сне побрела в залу, и только прикосновение его руки вывело ее из помутнения.

— Иза. — Он назвал ее ласково, как звал обычно. — Устала? Давай, выйдем на воздух.

Он вывел ее под руку, и она шла, не чувствуя ног. Всё расплывалось, и только его ладонь, твёрдая и горячая, не давала ей заплакать.

Дверь на балкон скрипнула, и на неё пахнуло сырым ночным воздухом. Изабелла поёжилась. Оливер убрал руку и отошёл к перилам. Она осталась у двери, не решаясь подойти.

Он молчал. Она тоже молчала, потому что слова застревали в горле. Что она могла сказать? Слова «вкус господской спальни» прилипли к ней, точно грязь.

Оливер наконец повернулся к ней.

— Замёрзла? — Его голос прозвучал глухо, почти виновато.

— Нет.

Оливер снял камзол, подошёл и набросил ей на плечи. Ткань, нагретая его телом, пахла табаком и шампанским. Она вцепилась пальцами в края камзола, прижимая к себе.

— Давно ты вошла в кабинет?

— Что вы хотите узнать, сэр?

Они замерли, глядя друг другу в глаза. Затем она выпрямилась.

— Ничего такого, чего бы я не знала, я не услышала.

Он вздохнул, пряча от нее глаза. Затем отошёл. Два шага к перилам, один обратно. Она никогда не видела Оливера таким потерянным. Губернатор, который вешает пиратов без разбирательства, сейчас не знал, куда деть руки.

— Периш — болван, — сказал он наконец. — Пустоголовый повеса с родословной, которая давно проигрывает его репутации.

— Потому вы хотите скорее выдать меня замуж?

Он остановился.

— Да, Иза.

Он пытается заботиться, поняла она: ярость, с которой ее защитил свидетельствовала об этом. Но только больше запутала ее. Отчего же он вел себя с ней как… как каменное изваяние, если заботится? Боялся того, о чем сказал лорд? Что их… его и ее… сочтут любовниками?

Теперь она услышала это со стороны, когда увидела сальный взгляд Периша и поняла, какой грязной выглядит её собственная история в глазах этих людей.

Так вот как они видят ее место подле Оливера. Очередную квартеронку, которую белый мужчина поселит в саду. Которая будет греть его постель, рожать ему светлокожих детей и никогда не выйдет за него замуж.

Но внезапно она ощутила равнодушие ко всему этому. Она распахнула глаза от удивления, и чтобы скрыть это, отвернулась.

Здесь в Лондоне на нее косятся. Они ее не примут, выучись она хоть в десяти пансионах. Она едет на Ямайку и там и останется, там где мулатки живут с плантаторами и не стыдятся.

Но Оливер… Ему вдруг отчего-то стало стыдно и он решил скорее выдать ее за незнакомца.

Почему?

Ей показалось, она поймала объяснение, как ящерицу за хвост, и не решалась потянуть, чтобы та не убежала.

Ей нужно время.

Она повернулась к Оливеру.

— Мама просила вас сделать меня леди, — сказала она. — Но она не просила отдавать меня первому встречному.

По его лицу мелькнула гримаса, значение которой она не уловила, и тут же исчезла.

— Пакстон не первый встречный. Он честный человек. Он…

— Это вы его знаете. А я нет.

— Он хороший… мужчина.

— Правда? Вы сжимаете кулак, когда произносите его имя. Я заметила.

На его лице дрогнул мускул, и он сжал кулак, и точно опомнившись, тут же разжал.

— Это ничего не значит.

— Вы так сжимаете кулаки всякий раз, когда вам сообщают о пиратах. Вы не хотите отдавать меня ему, — продолжала она, чувствуя, как где-то глубоко в груди разгорается странная, опасная надежда.

Он натянуто, принужденно засмеялся, а успокоившись ничего не ответил на это.

— Мистер Вентворт, сэр. Могу я сама выбрать себе мужа?

— Ты же понимаешь, как непросто устроить для тебя брак, — сердито сказал Оливер.

— Но вы же как-то устроили с этим… Как его имя?

— Томас Пакстон.

— Хорошо. С ним вы как-то уладили. Неужели никто другой не соблазнится? Мой опекун — губернатор. Вы, видимо, назначили мне хорошее содержание. Раз вы так печетесь, мне будет приятней оказаться в браке с человеком, который мне хоть сколько-то симпатичен.

Она сделала паузу, и затем твердо отчеканила:

— Вы же не хотите, чтобы меня насильно уложили в постель? Чтобы я терпела?

Он резко втянул воздух, потом сжал губы, сжимая челюсти и отвернулся.

— Что скажете, сэр? Заставите меня терпеть нелюбимого мужчину всю оставшуюся жизнь? Я тогда лучше поселюсь в чьем-нибудь саду, зная, что так у меня будет больше свободы.

— Изабелла! — прорычал Оливер. — Я не за тем опекал тебя!

— А для чего тогда? Чтобы я мучилась?

— Ты не вещь, Иза. Ты — единственное, что осталось у меня святого.

Сердце пропустило удар. Он опять назвал ее «Иза».

— Тогда почему вы отталкиваете меня? — Она стала идеальной леди, но это не приблизило её к Оливеру. — Почему не обнимаете? Почему смотрите сквозь, как будто… как на грязнокровку. Раньше я не вызывала в вас такого отвращения.

— Ты не вызываешь во мне отвращения!

Воздух стал плотным, как перед грозой на Ямайке. Она слышала его прерывистое, неровное дыхание. Его грудь вздымалась под рубашкой.

— У тебя есть выбор, — сказал он ровно. — Выйти замуж. Быть счастливой. Жить в своём доме, рожать своих детей, не оглядываясь на то, что скажут…

— А у вас? — перебила она.

— У меня, Изабелла, выбора не осталось давно. Ещё на том причале, когда я отправил тебя в Лондон.

— Что это значит?

— Возвращайся в залу, — сказал он, и в голосе прозвучал приказ. — Потанцуй с кем-нибудь.

— Но я не хочу танцевать.

— Изабелла. — Его голос стал мягче, но твёрже одновременно. — Пожалуйста.

Это «пожалуйста» сломило ее больше, чем любой приказ.

Она медленно сняла его камзол и не без сожаления, — будто расставалась с чем-то важным — и протянула ему. Он взял, но не надел.

— Иди, — сказал он. — Я догоню.

Она сделала шаг к двери. Он не может ненавидеть ее за цвет кожи. И не стал бы стесняться. Иначе бы не жил с ее матерью. Так в чем же дело?

Она остановилась и обернулась.

Он стоял, освещённый тусклым фонарём, без камзола, с растрёпанными волосами.

— Оливер, — позвала она.

Он поднял глаза.

— Я ни за кого не выйду, пока вы сами не скажете мне правду.

Он поднял подбородок, обжигая темным взглядом.

— Нет никакой правды.

Но ей уже было ясно, что это ложь. И у нее еще есть время выяснить, что же происходит на самом деле.

Она сделала реверанс и пошла в шумную залу.

В ночь после бала он не спал. Гнев клокотал в груди — как она смеет ставить ему условия? И тут же на поверхность пробивался испуг. Он не ожидал от нее такой проницательности…

Оливер унизительно осознавал, что она догадалась верно. Пакстон — хороший человек. Но кулаки сами сжимаются при звуке имени жениха. Потому что сам-то он ненавидит этого Пакстона. Ненавидит за то, что тот получит то, что сам он себе запретил. Он ведет себя как собственник, который из ревности толкает девушку в объятия другого. Это безумие.

«Я — безумец», — подытожил Оливер.

Со страхом он вспоминал силу, которую она ему показала.

Она перевернула его же защиту против него. «Раньше я не вызывала в вас отвращения». Если он скажет, что она не отвратительна, то должен объяснить — почему тогда отталкивает. А если отталкивает, потому что желает — он пал. Она заставила его выбирать между ложью и признанием.

Она может догадаться обо всем. Что он защищает ее от себя самого. Если она узнает правду, если он скажет: «Я хочу тебя, и это меня убивает» — что тогда? Она будет презирать его? Или, хуже того — согласится на связь с ним?

За завтраком он сказал ей, старательно избегая ее взгляда:

— Я подумал над вашими словами, мисс Сантуш. Вы имеете право на мнение, но не на ультиматумы. Свадьбе с сэром Томасом быть. Познакомитесь с ним перед церемонией. Это всё, что я могу предложить.

Изабелла молча кивнула. Она была бледной, под глазами залегли тени. Тоже не спала, — понял он.

Он отпил кофе, стараясь не выдать себя, что тревожится за ее состояние.

Потребность объясниться толкнула его продолжать:

— Вы спросили, почему я вас отталкиваю. Я дал слово вашей матери. Если я хоть на минуту перестану быть вашим опекуном, я поломаю всё, что для вас сделал. Люди ополчатся на вас, не на меня. Вы станете «падшей». Я этого не вынесу. Потому что… вы для меня слишком много значите.

Она открыла рот, но он не дал ей сказать.

— Собирайтесь. Едем за приданым.

Он быстро встал и вышел, дабы не продолжать неприятный разговор.

Утро в Лондоне было серым и сырым, туман висел над мостовой. Оливер подал Изабелле руку, чтобы помочь выйти из кареты. Она взяла его под локоть почти не касаясь, но его сердце всё равно забилось быстрее.

Из распахнутых дверей швейной мастерской с вывеской «Madame Dubois — Modes et Toilettes» тянуло запахами пчелиного воска, сушёной лаванды и дорогой ткани — тем особенным, сладковато-приторным ароматом, к которому он привык ещё на Ямайке. Точно так же пахли платья для Марии из Китая и Индии. Раньше этот запах означал радость. Сейчас он душил его.

— Вы уверены, что хотите пойти со мной, сэр? — спросила Изабелла, когда они поднялись на крыльцо. Голос был тихим, спокойным — она тоже научилась скрывать чувства. — Примерка долгая и скучная. Я сама справлюсь.

Он задумался, борясь с собой. Смотреть на подвенечное платье или нет? Конечно, не хотелось бы. Но тогда он лишь подтвердит ее домыслы.

— Я найду, чем заняться.

Они вошли. Помощница модистки тут же отправилась за мадам дюбуа. Ты выскочила из-за портьеры и сразу засуетилась, лебезя.

— Месье Вентворт! Мадемуазель! Вы припозднились. Давно пора приниматься за работу! Платье для невесты, правильно? О, мадемуазель, какая радость! Поздравляю! Жених, должно быть, самый счастливый человек в Лондоне. Такая красавица!

Какое-то издевательство, — подумал Оливер. — Какого черта так нахваливать. Зачем?

— Свадьба будет на Ямайке, мадам Дюбуа, — поправил он, цедя сквозь зубы. — Не нужно слишком теплых платьев.

— Какой фасон предпочитаете? Французский? Итальянский? — Портниха разглядывала Изабеллу во все глаза. — Ах, какой у вас цвет кожи — я такого не видела со времён, когда шила для мадам ла Маркизы, которая была с Мартиники. Вам пойдёт всё, абсолютно всё! Жемчужно-серый? Нет, бледно-голубой — он сделает ваши глаза ещё зеленее. А может, цвет слоновой кости? Прошу, проходите.

Она говорила быстро, пересыпая французскими словечками, и Оливер осознал, насколько Изабелла сейчас была похожа на Марию. Та тоже терялась от такого напора, опускала глаза и краснела, когда речь заходила о нарядах. Мария не любила быть в центре внимания. Изабелла, кажется, тоже.

— Благодарю вас, мадам, — сказала она, и в её голосе не было ни застенчивости, ни радости. Только усталая вежливость. — Я буду рада посмотреть, что вы предложите.

Мадам указала на кресло с высокой спинкой, обитое потёртым бархатом, стоявшее у зеркала.

— Прошу вас, месье, присаживайтесь. Я пришлю вам чаю или кофе?

— Кофе, — бросил Оливер, опускаясь в кресло. — Чёрный.

— Сию минуту.

Мадам Дюбуа исчезла за портьерой, и Оливер остался один в тишине примерочной. За стенкой слышался голос Изабеллы — она отвечала на вопросы модистки. Оливер не разбирал слов, только интонации: ровные, вежливые, правильно воспитанные.

Вид у нее был смиренный, но ему мерещился подвох. Как будто она напустила на себя вид удобной воспитанницы. Постоянная необходимость «быть начеку» порядком достала.

Изабелла была в двух шагах от него — за шёлковой ширмой с вышитыми павлинами, и он слышал, как шуршат её юбки, когда она раздевается.

Он закрыл глаза и тут же проклял себя за это, потому что в темноте под веками его воображение дорисовало то, что скрывала ширма. Её плечи. Линия спины, которую он однажды мельком видел, когда она наклонилась подобрать упавший веер. Изгиб талии, который он чувствовал под ладонью во время танца.

— Ваш кофе, месье.

Оливер открыл глаза. В дверях стояла служанка с подносом.

— Сколько времени займут все эти примерки? — Он взял чашку и сделал глоток.

— Немало, месье.

За ширмой всё шелестела ткань, мадам Дюбую командовала:

— Поднимите руки, мадемуазель… Нет, левую выше… Дышите — сейчас будет туго… Вот так. Ах, какая тонкая талия! Вы счастливица.

Оливер поставил чашку на столик и уставился в окно. На улице Сент-Джеймс катились экипажи, кричали разносчики газет, дамы в ярких платьях входили в лавки и выходили из них. Жизнь кипела, и только у него внутри было мертвецки холодно.

Ширма раздвинулась.

— Месье! — голос мадам Дюбуа звучал довольно. — Вы только посмотрите!

Оливер медленно повернул голову.

Изабелла вышла на середину комнаты. На ней было платье из бледно-голубого шёлка. Серебряная вышивка вилась по подолу, поблёскивая при свете.

Перед ним стояла настоящая леди. Но он смотрел не на ткань. Взгляд сам собой скользнул по шее к ключицам, острым и тонким. У самого плеча виднелась маленькая родинка — тёмная точка на светлой коже, которую ему хотелось коснуться губами.

Да только целовать там будет другой.

В груди поднялась глухая ревность…

— Это «роб, а ля франсез», месье, — затараторила мадам Дюбуа, поправляя складки и ленты. — Фасон из Парижа, в этом году вошёл в моду. Складки на спине идут от плеч, дают объём. Юбки на панье, из китового уса, так что мадемуазель не устанет.

Изабелла стояла неподвижно под его взглядом, как приколоченная к месту. Под тонкой тканью часто вздымалась и опадала её грудь. Она волновалась.

— Для венчания добавим фламандского кружева. Оно лучше ложится на шёлк. Для выездов я подготовлю ещё три платья: для утренних визитов, для обедов и для балов, с более открытым декольте.

— Обойдемся без него, — буркнул Оливер.

Мадам Дюбуа мельком глянула на него.

— Как скажете, месье.

— Хорошо, — ответил он сухо. — Дальше.

Но тут помощница мадам вошла и шепнула что-то хозяйке на ухо. Та всплеснула руками, запричитала о «капризах герцогини», и, рассыпавшись в извинениях, выскочила из комнаты.

Изабелла стояла у трюмо, разглядывая себя. В отражении её взгляд встретился с его глазами. Она не отвела взгляд, лишь чуть повела плечом, отчего голубой шёлк призывно зашуршал. Пытка продолжалась.

Но ведь же сам себя на неё обрёк.

— Здесь лента на спине перекрутилась, — сказала она. — Я не достану. Поправьте, пожалуйста.

Он замер в кресле: ведь придется прикоснуться к ней. И пока он думал, она повернулась, вскинув брови в удивлении.

— Не поможете?

Оливер нехотя поднялся и подошёл к ней со спины.

— Покажите как надо, — попросил он глухо. Волнение все подымалось в нем, во рту вконец пересохло.

Она чуть наклонила голову, открывая вид на затылок — там, где шпильки удерживали тяжёлую массу волос.

— Вот здесь, — она указала пальцем.

Широкая атласная лента действительно перекрутилась, съехав набок. Оливер поднял руки. Пальцы, привыкшие к эфесу шпаги и грубым поводьям, казались ему огромными и неуклюжими, когда он коснулся ленты на её пояснице.

Кончики пальцев случайно задевали обнаженную полоску кожи там, где платье было открыто. Он расправлял узел медленно, ладонями чувствуя жар её тела, пробивающийся сквозь слои дорогой ткани. Его тянуло прижаться лбом к её затылку, зарыться лицом в эти темные кольца волос. Один вдох. Ему нужно было сделать всего один вдох, чтобы окончательно утонуть в аромате её кожи, мускуса и пудры.

Он скользнул по позвоночнику и услышал, как её дыхание на мгновение прервалось.

Он поднял взгляд на её отражение в зеркале — она смотрела на него.

— Ты прекрасна, — произнес он сдавленным, почти чужим голосом. И добавил: — Пакстон будет счастлив.

Получилось мрачно. Имя жениха должно было отрезвить. Он напомнил себе: она — чужая невеста.

Изабелла не обернулась. Смотрела на него в зеркало, глаза блестели.

— А вы, Оливер? Вы будете счастливы, видя меня в его доме?

Она не сказала «сэр». Сняла последнюю преграду, говоря с ним не как с опекуном.

Вопрос повис в воздухе. Он бросил ленту, чувствуя, как поднимается злость, и отступил назад. Она резко повернулась, но запуталась в длинном подоле.

— Осторожно! — крикнул он, но поздно.

Она вскрикнула, теряя равновесие. Оливер среагировал — перехватил её за талию и притянул к себе. Она оказалась прямо у его груди. Они замерли. Одна её рука лежала у него на плече, другой она вцепилась в камзол. Его ладонь легла на её голый верх спины.

Их лица разделяли считанные сантиметры. Изабелла смотрела на него широко открытыми глазами. В них были страх — и торжество. Она знала, что делает. Знала с того самого момента, как сказала про перекрученную ленту.

Она хотела этого. Она заставила его забыть о роли опекуна и коснуться её так, как мужчина касается женщины, которую хочет.

Господи, помоги мне, — взмолился Оливер. — Она хочет этого.

Он провёл ладонью к основанию её шеи и сжал сильнее, чем нужно было для поддержки. Это движение длилось всего секунду, но оно полностью выдало его.

Её губы приоткрылись. Влажные, чуть припухшие, с коричневатым контуром, который делал их ещё более чувственными.

— Отпустите меня, Оливер, — прошептала она, и её дыхание коснулось его губ. — Или поцелуйте. Третьего не дано.

Она сказала это. Сказала то, что он боялся услышать. То, о чём молил Бога по ночам и проклинал себя за эти молитвы.

Третьего не дано. Она поставила его перед выбором, лишив возможности уйти от ответа.

Он мог отпустить и сохранить дистанцию.

Или мог поцеловать.

Её губы были так близко. Он чувствовал их тепло, слышал, что она затаила дыхание. Ее ресницы дрогнули, готовые опуститься. Значит, ей хотелось того же.

Оливер сдался.

Это был короткий, грубый и пугающе жадный поцелуй отчаяния человека, который слишком долго запрещал себе хотеть. Он впился в её губы жестко, почти грубо, стиснул её талию. Пальцами вцепился в ткань на её спине, сминая дорогой шёлк.

Она не отстранилась. На секунду она замерла, удивлённая его напором. А потом её рука скользнула с его плеча на затылок, пальцы запутались в его волосах. Его грудь тяжело вздымалась, в висках стучала кровь. Её губы раскрылись под его напором. Она ответила. Сначала робко, а потом с той же жадной, голодной отчаянностью.

И в тот же миг его словно ударило током.

Что он делает?

Он резко отстранился, разрывая поцелуй так же внезапно, как начал. Отпустил её резко, отчего она едва не покачнулась. Сделал шаг назад.

Изабелла прижала пальцы к губам, глядя на него в изумлении.

— Оливер… — выдохнула она.

— Молчи, — его голос сорвался на хрип. — Молчи, ради Бога.

Она не послушалась.

— Ты поцеловал меня. Ты хотел этого. И ты не можешь этого отрицать.

— Ты выйдешь за Пакстона. В назначенное время, в назначенном месте. Этого не было, — произнёс он, чеканя каждое слово. — Ты поняла меня?

Она покачала головой, и на её губах появилась странная, горькая улыбка.

В дверях послышались шаги — мадам Дюбуа возвращалась.

Оливер схватил свой камзол со спинки кресла.

— Переоденься, — бросил он ледяным тоном. — Мы уезжаем.

Мысль, что теперь он будет заперт с ней на корабле целых два месяца, повергла его в адское отчаяние.

В порту дул влажный ветер с Темзы. Над водой кружили чайки. Изабелла вышла из кареты и замерла, когда узнала корабль — у пирса покачивался «Вест-Индеец». Именно на нем шесть лет назад она будучи ребенком покинула Ямайку. Теперь она возвращается домой взрослой.

— Осторожнее, — предупредил Оливер, когда она поставила ногу на мокрую доску сходней. — Здесь скользко.

Он придержал её под локоть, а затем резко убрал руку, будто испугался прикосновения к ней.

Они поднялись на борт, к ним сразу подошел капитан. Джим Харгривз, коренастый мужчина с лицом, обветренным до состояния дублёной кожи, держал в руках корабельный журнал.

— Рад видеть вас снова, мистер Вентворт. Каюты готовы. Ваша справа от капитанской. Мисс Сантуш рядом.

Оливер коротко кивнул.

— Хорошо.

Капитан кашлянул.

— С нами плывет Леди Хардинг. Она уже выразила беспокойство относительно… соседства.

— Мисс Сантуш путешествует под моей защитой.

— Разумеется, сэр. Я только…

— Тогда не вижу проблемы.

Капитан кивнул и молча откланялся.

Изабелла опустила взгляд на мокрые доски причала. Даже здесь, среди чужих людей, между ними продолжали искать что-то грязное. Знать про себя правду одно, но когда тебе каждый раз тычут ее в лицо — уже совсем другое.

Они остались, дожидаясь погрузки вещей. Носильщики вытаскивали из кареты сундуки. Четыре огромных кожаных кофра с её приданым, два поменьше с платьями на дорогу, и один, старый, поцарапанный, с детскими книгами.

Оливер следил за ходом дела.

— Этот в каюту мисс Сантуш. Нет, не туда. Ближе к корме. Там меньше качает.

— Да, сэр.

— Зелёный баул поставьте отдельно. Там стекло.

Матросы перекрикивались у причала, грузчики катили бочки по скрипучим доскам. От гула у Изабеллы заболела голова. Оливер будто почувствовал её настроение.

— Идём. Ты явно устала.

Каюта показалась тесной. Она шесть лет назад плавала, уже и забыла, как это. Деревянные панели из красного дерева, полированные до блеска. Тусклое стекло на иллюминаторе. Узкая койка с матрасом, набитым кокосовой стружкой. Изабелла стояла в дверях, не решаясь войти. Оливер вошёл первым.

Он осмотрелся в каюте, проверил щеколду на двери, нахмурился.

— Щеколда слабая. Я скажу капитану, пусть пришлет кого-нибудь поправить.

Затем подошёл к койке, провёл ладонью по простыням. Она смотрела на его спину, на то, как напряжены его плечи.

— Сыро, — сказал он. — Велю сменить. — Он помолчал, и добавил, словно оправдываясь: — В море влажность. Стены потеют. Утром будешь просыпаться с мокрой подушкой, если не просушивать.

— Я помню, мистер Вентворт, сэр.

Изабелла молча наблюдала, как он поправляет подушку. Его пальцы задержались на ткани чуть дольше нужного. Потом он резко выпрямился, подошёл к окну и дёрнул за металлическую защёлку.

— Слишком туго открывается. — Он распахнул иллюминатор. Внутрь ворвался холодный морской воздух. — Днём держи приоткрытым, а то от духоты голова закружится. На ночь закрывай. Ветер сильный.

Она закатила глаза. Очевидно, что он нервничает после вчерашнего. Но что бы она ему сказала?

Изабелла вошла в каюту, медленно сняла перчатки и положила их на сундук.

— Вы не обязаны так заботиться. Я уже не ребёнок.

Оливер замер у стены. Несколько секунд он молчал.

— Пока ты под моей ответственностью, я сам решаю, что обязан делать.

Он снова оглядел каюту, будто искал новую причину остаться чем-то недовольным. На столе стоял пустой кувшин. Оливер взял его, вышел за дверь, а она наконец смогла вздохнуть. И в звуке этом было столько тоски, что она поразилась сама себе.

Послышались шаги — Оливер вернулся с водой.

— Пей больше. — Он с глухим стуком поставил кувшин обратно. — В море быстро начинается дурнота. — Он поставил рядом стакан.

— Да, сэр. Я помню. Вы тоже о себе позаботьтесь.

Оливер остановился у койки и тронул маленький серебряный колокольчик, подвешенный на шнурке. Тот отозвался тонким, тревожным звоном.

— Если будет плохо… если укачает или что-то напугает, просто позвони. Я приду.

— Хорошо, сэр. — Ей пришлось приложить усилие, чтобы скрыть раздражение.

Изабелла посмотрела на него внимательнее. Он стоял вполоборота, высокий, напряжённый, с усталым лицом человека, который слишком долго не спал. Его камзол ещё хранил сырой холод улицы. Тёмные волосы после ветра легли неровно.

Он снова избегал смотреть ей в глаза.

И всё же находился здесь уже слишком долго для человека, который хотел держать дистанцию.

— Вы всегда так делали, — сказала она.

— Что именно?

— Заботились обо мне так, будто это важнее всего на свете. Но не забывайте про себя, хорошо?

Она опустила глаза. Она хотела сказать ему: «Ты заботишься не как опекун». Хотела спросить: «Ты сам это понимаешь?» Но вместо этого сказала:

— Вы никогда не оставляли меня. Даже когда были далеко. Хотя ваши письма последний год меня расстраивали.

— Отчего?

— Такой долгий путь. Письма везли по два месяца. Уж за это время много чего могло случиться. Вы могли бы написать побольше. Не чаще, но больше. А то присылали две строчки. — Она посмотрела на него и улыбнулась. — Как будто чернила украли.

Оливер резко выпрямился, поправил манжету, хотя та не нуждалась в поправке. Она успела заметить улыбку на его губах.

— Отдыхай. — Он направился к двери. — Через час обед. Я зайду за тобой.

Дверь закрылась за ним с глухим стуком.

Изабелла осталась одна. Она легла на койку, прижала ладонь к деревянной стене — там, в соседней каюте, он будет спать. Хоть какое-то утешение. После поцелуя он снова стал… невыносим. Как деревянный. И всё же…

Не время киснуть. Она села. До прибытия на Ямайку она должна, просто обязана, увеличить брешь, которую пробила в салоне у модистки.

К полудню они отчалили. Изабелла стояла у борта, придерживая шляпку рукой, и с интересом смотрела как отшвартовывают канаты. Те с плеском упали в воду. Матросы закричали что-то наверху, паруса медленно натянулись под ветром, и корабль двинулся вниз по Темзе. Пристань медленно отдалялась. Дома, шпили церквей тускнели, пока не превратились в размытые силуэты.

Оливер все это время разговаривал с капитаном. Ветер трепал полы его тёмного плаща. По палубе гуляли пассажиры. Оливер столкнулся с дамой, поговорил и затем подвел к ней. Дама оказалась упомянутой капитаном леди Хардинг. Знакомство с ней вышло сухим и коротким.

Леди Хардинг окинула Изабеллу взглядом, слишком пристальным, чем позволяли приличия.

— Ваш опекун, значит? — переспросила она. Её поджатые губы сказали всё.

Затем капитан пригласил ее и Оливера на чай. Старому волку вздумалось развлечь их сказками о том, как он плавал по Гангу в Индию.

Капитан откинулся на спинку скамьи, довольно положив руку себе на живот.

— Я плаваю уже восемнадцать лет, — рассказывал он. — Много разного видел, но воды Индийского океана хранят тайн больше всех. Думаю, это связано с Ганг. Страшная река. Река мертвецов. Один мой приятель говаривал, что Индия — это Ад, индусы — черти, а Ганг на самом деле Стикс. — Он хрипло рассмеялся. Сунув трубку в зубы, он немного подумал. — Как бы то ни было, хоть это и кажется шуткой, но я верю, что Ганг течёт наполовину в земном мире, наполовину в потустороннем. И сквозь её воду приходят чуждые нашему миру существа. Человек просто не в силах придумать столь чудовищный пантеон богов и духов, который придумали индусы.

Изабелла чрезвычайно впечатлилась его замечанием. Река, что течёт по ту сторону земной жизни. Иначе зачем бы индусы спускали прах мёртвых в её воды?

Мама говорила, что мир не заканчивается сушей и водой. И что вода это мост между видимым и незримым. Океан, река, дождь, слеза — любая вода становится мостом, если знаешь, кому заплатить.

«Элегуа открывает дороги,» — шептала мать, гладя ее по волосам.

Амулет матери всегда был с ней под платьем, у самого сердца. Сразу после прибытия в Лондон, в пансионе, по ночам она сжимала его в кулаке и шептала имена духов, надеясь, что те придут сквозь моросящий лондонский дождь и приведут Оливера.

Теперь она думала: а что, если не ждать, пока Оливер сам решится? Что, если помочь ему? Как мать говорила: «открыть дорогу».

Если Ганг — река между мирами, то океан, по которому они плывут — чем не река? И если есть существа, которые приходят сквозь воду, почему не попросить их о маленькой услуге?

Изабелла прикусила губу.

Мать предупреждала: не проси у духов любви, проси смелости. Любовь — не игрушка. Попросишь — получишь, да не ту, не так и не с тем. Ориша любят шутить.

Изабелла посмотрела на Оливера и решила, что попросит о том, чтобы он перестал молчать и отводить взгляд. Ей нужны были белое платье, свеча, морская вода в чашке. Ночью она проведет танец для духов.

— Мисс Сантуш, вы бледны, — заметила леди Хардинг. — Вам нехорошо?

— Отвыкла от качки, — ответила Изабелла, опуская глаза. Она поднесла чашку к губам, сделала глоток. В каюте тесно, но лучше метаться по коморке, чем застрять между безнадегой и Оливером, который сидел в нескольких дюймах от нее и в то же время как на другом конце света. — Выйду подышать воздухом.

Палуба под ногами ходила ходуном. Корабль, казалось, превратился в щепку. Нос судна тяжело взмывал вверх, на мгновение замирая в пустоте, а затем с громким скрипом проваливался в водяную яму. Ритм стал пыткой. Шесть лет в лондонском пансионе стерли из её памяти воспоминание о большой воде.

— Иза? — Оливер появился у лестницы. — Спускайся, ты вымокнешь. Иди к себе.

Ступеньки ускользали из-под ног. Он придерживал ее за талию, чтобы не ударилась плечом о стену, и открыл перед ней дверь.

— Укачивает?

— Я в порядке. Лучше идите к капитану. Не хочу, чтобы вас сочли невежливым из-за меня.

Ей действительно не хотелось, чтобы он видел ее в таком состоянии.

Оливер вздохнул.

— Я буду в своей каюте.

Изабелла достала зеркальце. Лицо стало сероватым. Она уставилась на то, как её новый плащ соскальзывает с крючка. Легкая дурнота щекотала внутри. Голова кружилась, как после слишком быстрого вальса.

Корабль снова качнуло. На этот раз сильнее. Она судорожно сглотнула, прижимая кружевной платок к губам, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, но в каюте пахло только дегтем.

Она опустилась на койку, чувствуя, как потолок над ней то поднимается, то опускается, а внутри всё переворачивается.

Дверь отворилась, вошел Оливер. Он уже сменил парадный камзол на более практичный морской мундир, и на фоне этой качки он казался единственно неподвижным.

— И дальше будешь утверждать, что всё хорошо?

Он сел на край койки, подложил подушку ей под голову.

— Я скоро обвыкнусь, — пробормотала она.

— Да, да, — вздохнул он.

Он дал ей воды, придерживая голову. По горлу пробежал ледяной глоток.

— Вам стоило подыскать мне мужа в Лондоне. Было бы меньше возни.

Корабль тяжело накренился. Изабелла поморщилась и снова прижала платок ко рту. Он сделал стремительное движение к ней, его рука уже почти коснулась её локтя, но в последний дюйм Оливер резко, почти судорожно отдернул руку. После поцелуя в лавке он словно запрещал любое прикосновение к ней. Но теперь, когда она понимала в чем настоящая причина, уже не испытывала растерянного отчаяния.

Если бы ей не было дурно, она бы придумала еще что-нибудь, чтобы вынудить его проявить истинное отношение, как сделала это у модистки.

— Снимите платье, — сказал он. — Будет легче дышать. — И вышел.

Изабелла нашла саквояж с книгами, куда припрятала сушеные травы. В пансионе она сразу вызвалась работать в саду и вырастила кое-какие лекарственные растения, которые показала мать.

Растерев перечную мяту, сделала маленькое саше. Вдыхая его аромат, почувствовала, что стало легче, но не настолько, чтобы раздеться самой. Тогда на легла на бок, прижимая мешочек к носу и задремала. Проснулась, когда за иллюминатором уже стемнело. Глухая ночь превратила каюту в тесную ловушку. Единственный фонарь, закрепленный в карданном подвесе, раскачивался из стороны в сторону, отбрасывая на переборки длинные пляшущие тени.

Скрипели рангоуты, вода билась о борта. Она прерывисто дышала, а голова кружилась так, будто её привязали к колесу мельницы. К горлу то и дело подступал горький ком. Она чувствовала себя бесконечно одинокой, брошенной в этой деревянной коробке.

Сев, Изабелла попробовала снять платье, но слабые пальцы даже ленты не цепляли. Она посмотрела на серебряный колокольчик, едва заметно мерцающий в полумраке: позвать Оливера или нет?

Не хотелось, чтобы он видел ее разбитой и слабой. Тем более холодное «этого не было», которым он отгородился от неё в Лондоне, никуда не делось. Но когда очередной крен едва не сбросил её на пол, а внутренности скрутило новой судорогой, она сдалась.

Она потянулась к шнурку и коротко дернула. Через минуту в дверь постучали.

— Изабелла? — глухо позвал Оливер.

— Да... Войдите...

Он вошел, пригнув голову под низкой притолокой. На нем был тяжелый шерстяной халат поверх ночной рубашки.

— Простите... — начала она, да голос сорвался. Изабелла кашлянула. — Я не хотела вас беспокоить... но мне так дурно...

Оливер поставил лампу на стол.

— Ты так и не сняла платье.

— Я заснула. Но сон не принес облегчения. Стало только хуже.

Она попробовала сесть. Мир накренился, и потолок вдруг оказался справа, а пол — слева. Руки, мокрые и слабые, соскользнули с матраса. Она бы упала, если бы он не поддержал её. Его ладони легли ей на плечи. Теплые и тяжелые. Он придержал её, пока она пыталась удержать равновесие. На секунду они оба замерли. Изабелла чувствовала сквозь тонкую ткань рубашки жар его ладоней. Его лицо оказалось совсем близко. Она увидела тень щетины на подбородке, усталые глаза, резкую складку между бровей.

Оливер отпустил ее. Он проверил воду, налил полный стакан. Потом нахмурился и снова поставил его обратно.

— Ты почти ничего не пьёшь.

— Меня сразу мутит.

— Всё равно пей.

Жесткий лиф дорожного платья, несколько слоёв ткани сейчас из опоры приличий превратилось в пыточное орудие. Шерсть была тонкой, но ее то и дело бросало в жар.

— Лучше помогите раздеться. Я задыхаюсь.

Шпилька ужасно уколола. Изабелла вытащила две снизу под затылком, распуская волосы. Оливер так ничего и не предпринял.

Изабелла устало выдохнула.

— Если бы могла, не просила бы.

Оливер отвёл взгляд. Повисло молчание, нарушаемое скрипом дерева и шумом волн за бортом.

— На корабле нет служанок, — сказал он наконец.

— Я упаду в обморок.

Она видела, что ему это все не по вкусу, и внезапно ей стало легче. То ли злость, то ли вызов, брошенный ему, взбодрил ее. Она протянула руки.

— Помогите сесть.

Он повиновался, она спустила ноги на пол и повернулась к нему спиной. Она собрала волосы на одну сторону, открывая спину. Тяжёлые кудри упали на правое плечо, обнажая затылок, линию шеи, лопатки. Он долго не делал ничего. Изабелла услышала, как он медленно вдохнул. Шнуровка находилась слишком низко. Его пальцы были неловкими. Ткань зашуршала. Один узел. Потом второй. Прохладный ночной воздух коснулся её позвоночника. Дышать стало легче.

Она не видела его лица. Но слышала, как изменилось его дыхание — стало прерывистым, тяжёлым. Изабелла прикрыла глаза. Она знала, что он смотрит на её спину. Вот бы он обнял ее…

Оливер резко отдёрнул руки.

— Достаточно?

Она осторожно вдохнула полной грудью.

— Да. А теперь туфли.

Изабелла прочла испуг в его глазах. Может быть, это был испуг. Важнее было то, чего он боялся.

Его вид перед ней на коленях отозвался в ней торжествующим легким злорадством. Не хочет смотреть, прикасаться? Отправляет к чужому мужчине?

Ну так вот пусть получает.

— Если я нагнусь, то не отвечаю за желудок. Снимите чулки.

Прикосновение его пальцев к коленям окончательно отогнало дурноту. Ткань соскользнула с одной ноги, с другой…

Быть цветком не так уж страшно, подумалось ей. Когда садовник так бережно относится к тебе.

Оливер поднялся и тут же отошёл к стол, отвернулся, наливая себе воды. Даже сейчас он держался так, словно между ними стояла целая армия. Изабелла хотела бы испепелить его взглядом с его дурацким неожиданным правилом — быть опекуном до самого конца. Откуда он это взял?

Он подошёл к двери. Остановился.

— Постарайся уснуть, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его звучал сухо, деловито как у управляющего, отдающего распоряжения.

— Оливер...

Он замер.

— Спасибо, что пришли. — Она жеманно сложила руки на юбке и отвернулась.

Дверь за ним закрылась. Изабелла слышала, как он постоял в коридоре — один вдох, второй, третий. Потом шаги удалились.

Она прижала ладонь к горячей щеке. Всё тело горело. Изабелла легла на бок, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Она добилась своего — он прикасался к ней, он стоял перед ней на коленях, его пальцы скользили по её ногам. И это было восхитительно и мучительно одновременно, потому что он ушёл. Снова ушёл.

Но утром он никуда не денется. Корабль маленький, а океан большой.

Она заснула с амулетом в кулаке, шепча имя Элегуа — того, кто открывает дороги.

Всю ночь Оливер вспоминал, как грудь Изабеллы вздымалась и опадала от каждого вдоха. Ладони помнили тяжесть ее кудрявых волос и ощущение шелка, когда он коснулся нежной кожи на затылке. Он закрывал глаза и видел, как ткань распускается, по мере того, как он развязывал узел за узлом. Изабелла издала прерывистый выдох, как от облегчения, что у него на мгновение потемнело в глазах. Под его руками её тело расслабилось, став мягким и податливым. Пахло почему-то мятой. Теперь аромат станет напоминать ему об этой сцене в ее каюте.

Даже сейчас, лежа на своей койке, он все еще чувствовал аромат.

Ее ножки, голые холодные коленки. Интимность, которую невозможно было стереть или забыть. Не просто помощь опекуна подопечной — это было признание их общей, невыносимой близости.

Он не смог понять — она проявила хитрость? Тогда это означало, что она догадалась и все понимает. Если так, то он мог справедливо считать выходку с раздеванием издевкой над ним.

Он проигрывал. Ему не осталось ничего другого, как поставить перед собой цель ужесточить контроль над собой. Не поддаваться на манипуляции и быть непреклонным.

И всё же спал беспокойно, ожидая, что она снова позовет.

Рассвет был ещё далёк, когда Оливер поднялся. Он оделся и пошел к капитану попросить выделить им стюарда, чтобы тот подавал Изабелле еду. Сам он теперь к ней не приблизится. Да. Два месяца плыть. Встреч на корабле не избежать, но он сумеет.

«Вест-Индиец» шел на юго-запад, оставляя позади холодные течения Ла-Манша. Океан сменил гнев на милость, встретив судно ровной долгой волной и попутным ветром, но на борту мир так и не наступил. Пространство трехмачтового корабля, казавшееся огромным в порту, в открытом море сжалось до размеров тюрьмы, где двое заключенных были вынуждены ежеминутно дышать одним воздухом.

Дабы не пересекаться с Изой, Оливер не позволял себе ни минуты праздности. Каждое утро начиналось в каюте капитана. Оливер, разложив на столе карты, часами обсуждал маршрут. Он ожидал, что у берегов Ямайки они повстречают пиратов.

— Мы пойдем южнее Азорских островов, сэр, — Харгривз провел желтым от табака пальцем по пергаменту. — Бьюсь об заклад, у Наветренного пролива будет жарко.

Оливер курил трубку, глядя на карту сухими, воспаленными от недосыпа глазами.

— Справедливо. И вы выиграете. Пираты обнаглели из-за слабости прежней администрации. Мое отсутствие дает им свободу распоясаться. Нужно усилить бдительность уже сейчас.

Выгнать мысли об Изабелле помогали ежедневные обязанности, которые он с легкостью выдумал для себя: ему не привыкать за всем следить и всех отчитывать.

Как опытный военный моряк, Оливер раз в два дня осматривал корабль. Он проверял состояние пушечных портов, сухость пороховых погребов и чистоту кремневых замков на мушкетах экипажа. Матросы ворчали, но чистили стволы до блеска.

После полудня Оливер переносил свои обязанности на квартердек. Офицеры корабля быстро поняли, что пассажир первого класса не собирается отсиживаться в каюте. Вентворт вызывал на учебные поединки на шпагах первого помощника или молодых мичманов. Оливер фехтовал жестко, без светского изящества, подавляя противников силой и точным, безжалостным расчетом. Он показывал команде, кто здесь настоящий хозяин, даже если формально кораблем командовал Харгривз.

Вечерами он запирался у себя, обложившись кожаными папками. Отчеты из Кингстона, налоговые ведомости, списки плантаций и судебные приговоры — он читал до тех пор, пока буквы не начинали расплываться, и тяжелый сон не сваливал его голову на подушку.

Для Изабеллы единственным спасением от одиночества и скуки стали книги. Она сидела на юте, укрывшись пледом от соленого ветра, и переворачивала страницы. Рядом неизменно устраивалась леди Хардинг — пожилая вдова плантатора, возвращавшаяся в колонии и без конца рассказывала истории из жизни там. Особенно я отчего-то забавляли рассказы о том, сколько сбежавших рабов переловил и вернул сил ее муж.

— Но ваша судьба будет другой. Воистину мистер Вентворт послан вам богом. Где бы вы били без него.

Изабелла натянуто улыбалась, подняв голову от книги.

— Печально, что вас нельзя оставить в Лондоне. Но белее вы не станете. Придется возвращаться. Да. Увы. Ямайка — это выгребная яма, — вещала леди Хардинг, не прерывая вязания. — Солнце выжжет вашу прекрасную кожу за неделю. А мужчины там… дикари. Пакстон, конечно, исключение, у него приличное состояние, но остальные… Вы должны беречь себя. Благодарите вашего благодетеля. Молитесь за него.

Изабелла так и не поняла: эта женщина с морщинистым лицом, как чернослив, радеет за нее или все же презирает. Но ясно было одно: без губернаторской опеки она — никто. И надо на коленях воссылать за опеку Оливера Аллилуйю.

К полудню Хардинг обычно вконец раскисала и уходила к капитану прятаться от солнца. Тогда она бралась за вышивание. Пяльцы лежали на её коленях, игла мерно протыкала белое полотно, но взгляд то и дело поднимался выше.

С этой точки палубы ей было отлично видно Оливера. Она смотрела, как он фехтует. Наблюдала, как под тонкой белой рубашкой перекатываются мышцы спины. Ветер трепал его черные волосы, а ей хотелось подойти и провести по ним ладонью. Он рубил воздух шпагой, словно пытался отсечь от себя невидимые путы. Он ни разу не посмотрел в её сторону.

Конфликт зрел подспудно, прикрытый видимостью идеального порядка. Первые две недели пути Оливер заходил к ней по утрам лично — проверить самочувствие после качки, приносил свежую воду. Сухо интересовался не нужно ли ей чего. А потом перестал. Подосланный им стюард, который приходил с подносами и едой, напоминал ей, что прямая атака на Оливера лишь загонит его глубже в раковину. Она выиграла тактически, попросив его помочь раздеться, но стратегия оказалась провальной.

Недели тянулись одна за другой. В один из дней, когда она дремала в каюте — не могла уже ни шить ни читать, — в дверь постучали. Изабелла, поправив волосы, поспешно открыла, ожидая увидеть высокую фигуру в темном камзоле, но напрасно. На пороге стоял Томас, прислуживавший ей стюардом. В руках он держал серебряный поднос с кофейником, сухарями и куском холодного мяса.

— Ваш обед, мадемуазель, — прохрипел он, проходя внутрь и ставя поднос на намертво прикрученный к полу столик. — Мистер Вентворт велел передать, что три четверти пути позади.

Матрос отвесил неуклюжий поклон и вышел.

Изабелла осталась стоять посреди каюты. Кофе остывал, пуская тонкую струйку пара, а в её груди разрастался холодный, острый испуг. Скоро уже домой приплывают. Столько времени Оливер успешно избегал ее, что помешает ему делать это дальше?

Нет. Так дальше нельзя. Он умудрился спрятаться от нее на корабле, значит, на Ямайке ему это труда и подавно не представится!

Обида и гнев вытолкнули её наружу. Почти не помня себя, Изабелла накинула шаль и вышла в узкий, темный коридор жилой палубы. Она сделала всего несколько шагов, когда из каюты капитана вышел Оливер. В руках он держал свернутую лоцию. Его лицо на мгновение окаменело, но он тут же вернул себе выражение вежливого равнодушия. Он чуть наклонил голову, приветствуя её сухо, как случайного прохожего на лондонской улице, и попытался пройти мимо.

— Мистер Вентворт! — звонко окликнула она.

Оливер остановился, но он не обернулся. Его широкая спина в синем мундире казалась каменной стеной.

— Вы не хотите пообедать со мной? — Несмотря на все старания в тоне прорезалась девичья, беззащитная обида.

Оливер медленно повернул голову, но лишь вполоборота, так что она видела только жесткую линию его скулы и плотно сжатые губы.

— У меня много дел с капитаном, Изабелла, — его голос был ровным. — Мы входим в опасные воды.

— Вы сердитесь на меня? Столько времени прошла, а я едва ли видела вас хотя бы раз за две недели. Что просто… — она сделала паузу, подбирая слово, — нелепо, если учесть, что мы на корабле.

— Вам показалось. Доброго дня, Изабелла.

Изабелла осталась стоять в полумраке. Этот вежливый, официальный отказ был болезненнее, чем если бы он накричал на неё или запер в каюте.

Тем же вечером, когда корабль затих, а на палубе осталась лишь сонная вахта, Изабелла зажгла восковую свечу. Пусть думает, что сломал её своим отказом, но в ней кровь матери. А та никогда не сдавалась.

Она разделась до ночной сорочки и налила в медный таз воду. Опустив пальцы в воду прошептала заеклятие на креольском наречии. Она помнила их наизусть, ведь мать пела ей их с детства.

Она стала танцевать. Медленный, тягучий, как карибская ночь, ритуал. Она двигалась в такт качке корабля, закрыв глаза. Она поднимала вверх, очерчивая в воздухе невидимые узоры, бедра покачивались, ловя ритм океана. В этом танце не было покорности. В нем была дикая, первобытная грация женщины, которая принимает свою суть и не остановится на полпути к цели.

За тонкой переборкой, в своей каюте, Оливер лежал на койке, уставившись в потолок. Он слышал тихий, едва уловимый шелест босых ног по дереву. Слышал всплеск воды в тазу. Он знал, что она делает. Она танцевала для океана, веря. что духи, которых иногда задабривала Мария, даруют ей счастье.

Что это за счастье — ему оставалось только гадать.

Самому ему было холодно и голодно от одиночества и напускного приличия, которое он выставил между ними как баррикады.

Оливер проснулся за два часа до рассвета. Где-то под ложечкой садилась тупая, ноющая боль. Боль была спасительная, он принимал ее за наитие, переросшее со временем в опыт. Впервые боль появилась, когда он повел карательный отряд против маронов. Ему было не больше двадцати пяти тогда.

Он сел на койке. В иллюминатор пробивался тусклый, еще не окрашенный солнцем свет. Море было спокойным, оттого возможное появление черного флага с черепом и скрещенными саблями казалось более зловещим.

Оливер быстро оделся: нательная рубашка, камзол, шпага на перевязи. Выходя из каюты, на мгновение задержался у двери Изабеллы и прислушался — тишина. Возможно, зря, но чем черт не шутит.

Он постучал.

— Иза.

Он услышал шум, как щелкнула щеколда. В просвет появилось ее лицо. Его слегка кольнуло под дых — казалось он соскучился по ней до одури.

— Что-то случилось? — спросила она сонным голосом.

— Пока нет, слава Богу, но плыть ещё семь часов. И я боюсь моя… М, казнь подружек Рэкхема. В общем, в долгу он не останется.

— Я поняла, — тут же ответила Изабелла. — Я соберусь.

— Бери только ценное, что можешь унести на себе. И… — Он машинально оценил ту часть ее фигуры, что виднелась в просвет. — Не надевай нижних юбок. На случай если придётся плыть.

— Мой Бог, сэр… Но хорошо.

Он поднялся на палубу. Рассвет занимался, и небо на востоке еще хранило остатки ночной синевы, но горизонт уже плавился, наливаясь жидким золотом. Пассаты дули с востока. Харгривз стоял у борта и смотрел в подзорную трубу. Услышав шаги, он обернулся.

— Доброго утра, губернатор.

— Лаг бросали?

— Около десяти-двенадцати узлов.

Достаточно, чтобы корабль шел ходко, но не настолько сильно, чтобы создавать проблемы.

Оливер подошел к фальшборту и посмотрел на воду. Он чувствовал течение даже без карты — то особое напряжение между корпусом корабля и водой, которое возникает, когда судно идет не по течению, а поперек или против. Вест-Индийское течение в этих широтах несло свои воды на запад, к Юкатанскому проливу. Но у берегов Ямайки, огибая остров с юга, оно отклонялось к северо-западу, создавая сложные завихрения в Наветренном проливе.

Оливер нахмурился. До Порт-Ройала оставалось около семи часов хода, если держаться южнее. Корабль уже миновал восточную оконечность Ямайки и теперь огибал остров с юга. Через три-четыре часа они войдут в воды, где Наветренный пролив сужается между Ямайкой и южным побережьем Кубы — идеальное место для засады.

Эти размышления он изложил капитану.

— Дельная мысль, сэр. Будь я пиратом, там бы я и ждал.

— А адмиралтействе меня предупредили о Рэкхеме.

— Да и без того ясно, что смерть подружек взбесит его.

Оливер сощурил глаза, глядя на линию между водой и небом.

Всё было не так просто…

— Ну да ладно. — Капитан сложил трубу. — Что предлагаете?

— Удвойте вахту, — сказал Оливер. — Прикажите матросам вооружиться. Мушкеты, пистолеты, абордажные сабли — всё должно быть под рукой. Если Рэкхем идет по моему следу мстить, он обязательно нападет.

Капитан ушел выполнять приказы. Оливер остался на палубе один, провожая взглядом разгорающийся рассвет.

Не надо было быть пророком, чтобы предвидеть будущее. Он перевешал так много пиратов, что знал прекрасно, что ими движет. Не страх и не раскаяние видел он в их глазах, выбивая из-под ног табуретку. Он видел ненависть. Ненависть такую глубокую, что она переживала смерть.

Корабль тяжело покачивался на волнах, деревянный корпус поскрипывал, а снасти негромко звенели под ветром. И каждому на борту было известно, каким обманчивым может быть это спокойствие.

Изабелла накинула шаль поверх домашнего платья и вышла из каюты на палубу. Воздух ударил ей в лицо влажным теплом, и она замерла, даже не успев взяться за поручень. Сердце забилось так сильно, что стало трудно дышать. Этот запах невозможно было спутать ни с чем: соль, прелые фрукты. Тяжёлый аромат влажной зелени. Где-то под всем этим — запах тёплой грязи, мокрой древесины, портовой воды и переспевших манго, брошенных прямо на солнце.

Ямайка.

Она медленно закрыла глаза.

Шесть лет Лондон пах сыростью, угольной гарью и холодным камнем. Даже летом там не было настоящего тепла. Воздух в пансионе миссис Холлоуэй всегда казался ей мёртвым. Сухие простыни, лавандовая вода, старое дерево лестниц, пыльные книги, дым каминов. А здесь сама земля дышала иначе.

Изабелла подошла к борту и вцепилась пальцами в влажное дерево. Внизу тяжело перекатывалась тёмная вода. На горизонте пока ещё ничего нельзя было различить, только молочную дымку, сквозь которую медленно проступала земля.

Улыбка появилась сама, и от неё защемило в груди.

Дом.

Эта мысль пришла так внезапно, что Изабелла чуть не рассмеялась вслух. Она уже начала бояться, что Ямайка останется лишь красивым воспоминанием детства. Что Лондон постепенно вытравил из неё всё прежнее, оставив только правильные реверансы, французский язык и привычку прятать глаза.

За спиной скрипнула палуба. На палубу вышла леди Хардинг в тёмном дорожном капоре и шерстяной накидке. Она сделала несколько шагов, остановилась рядом и почти сразу недовольно поморщилась.

— Боже правый, — пробормотала она, прижимая кружевной платок к носу. — Этот остров воняет как помойка.

У Изабелла внутри поднялось почти детское желание защитить остров от чужих слов, как будто Ямайка могла услышать это оскорбление. Она перевела взгляд на воду.

Ветер усилился. Туман впереди медленно расходился, словно тяжёлая театральная завеса, и вот показались смутные тени. Потом очертания стали чётче. Голубоватые вершины поднимались над зелёной дымкой острова, высокие и спокойные. Изабелла смотрела, не отрываясь. Оливер однажды показывал ей эти горы из окна экипажа. Тогда ей было семь. Он сказал, что после дождя вершины всегда становятся синими, словно их окутывает дым. Она не поверила ему и решила, что это колдовство.

Она нащупала амулет. Серебряная подвеска за годы потемнела ещё сильнее, края раковины стёрлись от постоянных прикосновений. Изабелла вынула амулет и сжала его в ладони.

— А что это делают матросы? — пробормотала леди Хардинг.

Изабелла только теперь заметила.

Мужчины вооружались.

— Не знаю, нужно ли объяснять, миледи, — ответила Изабелла.

Лицо Хардинг вытянулось.

— Не хотите ли вы сказать…

— Мы в Карибском море. Вас такая вероятность не должна удивлять.

— Само собой. Но не сейчас же, когда мы одной ногой стоим на земле.

«Или в могиле» — додумала Изабелла и вздрогнула от пробежавших по спине противных мурашек.

«Элегуа защитит».

Металл амулета нагрелся от ее ладони. На мгновение ей показалось, что мать сейчас стоит совсем рядом. Не как воспоминание, а почти по-настоящему. Тяжёлые серьги, смуглые руки, запах масла в волосах. Она вдруг вспомнила её голос так ясно, будто не прошло долгих лет со дня ее смерти.

Изабелла сглотнула.

— Я вернулась, — едва слышно прошептала она. — Ветер тронул волосы у висков. Она посмотрела на берег и после короткой паузы добавила: — И не одна.

Слова прозвучали тихо, но сердце сжалось от их смысла. Оливер был здесь. Всего в нескольких шагах, где-то внутри корабля. Последние недели между ними стояла мучительная, неровная близость, от которой у неё кружилась голова сильнее качки.

Лондон будто постепенно содрал с них все прежние роли.

Он больше не мог смотреть на неё как на ребёнка. А она уже не могла делать вид, будто не замечает, как дрожат его руки рядом с ней.

Мимо прохромал Томас.

— Миледи, спуститесь в каюты.

Леди Хардинг тут же уцепилась за него.

— А что такое? Есть повод?

— Молитесь чтобы не было, мадам.

И не успел он произнести последнее слово, как юнга в гнезде закричал:

— Корабль справа по борту! Пираты!

Волоски поднялись на руках Изабеллы, ее бросило в мороз. Леди Хардинг побелела.

— Сучьи дети, — рыкнул Томас.

Изабелла стиснула зубы, схватила леди Хардинг за плечи и потянула за собой.

— В укрытие! Сейчас же!

— Парус! — Крик марсового с грот-мачты сорвался на сип. — Парус прямо по курсу! И еще один! С правого борта, выходят из-за мыса!

Из-за скалистого, поросшего густым кустарником мыса корсаров наперерез «Вест-Индийцу» стремительно приближались два корабля.

Это были быстроходные, низкосидящие в воде шлюпы с огромной площадью парусов. Тяжелые черные полотнища с черепами колыхались на их мачтах.

Один из них Оливер уже видел когда-то. Да! Этот вытянутый хищный корпус и приземистая корма слишком сильно напоминали «Мститель» — знаменитый флагман Калико Джека, который, согласно рапортам, не раз видели в гавани Порт-Ройала последние месяцы.

— К бою товсь!

Палуба мгновенно ожила. Матросы бросились к снастям, кто-то уже тащил к пушкам ящики с порохом. Харгривз выругался и рванул к борту, выхватывая подзорную трубу.

— Это «Мститель»! Рэкхем!

— Дьявол ведет его, капитан! — Оливер взлетел на мостик вслед за ним, на ходу сбрасывая мундир. — Боевая тревога! К орудиям! К левому борту — товсь! Капитан, ложитесь на левый галс, не давайте им зажать нас в клещи!

Внутри всё стало ледяным и ясным. Исчезли усталость, бессонница, мучительные мысли об Изабелле. Осталось только привычное напряжение человека, который часто смотрел в лицо смерти.

— Всем пассажирам вниз! — рявкнул он так, что даже матросы вздрогнули. — Немедленно!

Он обернулся и увидел Изабеллу. Она пыталась увести леди Хардинг. Похоже та ударилась в панику и потеряла ориентацию.

— Вниз! — рявкнул Оливер, бросаясь к ней. — Изабелла, в трюм!

— Я не могу унять леди Хардинг!

Ему пришлось встряхнуть женщину.

— Леди Хардинг! Придите в себя! — Он слегка шлепнул ее по щеке.

Та охнула, наконец глаза приняли осмысленный взгляд.

— Спускайтесь вниз сейчас же.

Изабелла перехватила его запястье.

— Оливер, мне нужно хоть что-то. Хоть нож.

Она протянула руку. Ни капли паники или сомнения в лице. Вот это дочь Ямайки!

Он вытащил из-за голенища кинжал. С кивком Иза приняла его, и толкая Хардинг в спину, скрылась на лестнице в трюм.

— Пушки к правому борту! — заорал Харгривз. — Быстрее, чёртовы дети шлюх!

В этот момент пиратский шлюп выдал первый залп.

Гром пушечного выстрела разорвал утро. Через секунду корпус «Вест-Индийца» содрогнулся от страшного удара. Одно из ядер пробило обшивку в районе бака, подняв рой щепок. Раздался истошный крик: «Пожар! Пожар на баке! Горят запасные паруса!»

— Залить огонь! — командовал Оливер, обнажая свою тяжелую боевую шпагу. Ее лезвие сухо звякнуло в воздухе. — Канониры, огонь по готовности! Цельтесь в мачты!

Второе ядро ударило в борт «Вест-Индийца» с таким грохотом, что палуба ушла из-под ног. Дерево разлетелось щепками. Кто-то закричал. Второе ядро пробило бак, почти сразу вспыхнул огонь. Жаркий дым пополз по палубе, смешиваясь с запахом пороха. Матрос с окровавленным лицом рухнул возле мачты, зажимая руками шею.

— Воды! — орал кто-то. — Тащите воду!

Оливер уже двигался к правому борту.

— Заряжай!

Но «Мститель» шёл прямо на них, неумолимо и бесповоротно. Оливер видел пиратов, а потом взгляд выцепил заклятого врага. Рэкхема в его пестрой индейской одежде ни с кем нельзя было спутать. Мерзавец стоял, держась за канат, и вытянув руку с пистолетом, словно с такого расстояния и в полной суматохе сумел бы пристрелить его.

Второй пиратский шлюп с треском врезался в корму «Вест-Индийца». Оливер потерял равновесие и палуба ушла у него из-под ног. Кошки впились в планшир, сцепляя корабли.

— Абордаж! — заорали сверху. — Идут на абордаж!

С дикими криками, гиканьем и свистом корсары повалили через фальшборт один за другим. Солнце слепило глаза, отражаясь от лезвий их кривых сабель и тесаков. Калико Джек возглавлял братию и двигался с пугающей легкостью.

На плечах Рэкхема болталась расстегнутая черная куртка, из-под которой виднелся грязный, прожженный порохом пестрый ситцевый платок, повязанный на манер кушака. Чёрная бандана была повязана низко на лоб.

— Руби мачты! Живых не брать, кроме тех, за кого дадут выкуп! — проревел Рэкхем, с ходу вонзая саблю в горло бросившемуся на него боцману. — Найдите губернатора! Я вздёрну его лично!

Оливер оказался в самом пекле. Вокруг него сжалось кольцо из трех матросов корабля, но пиратов было больше. Сначала Томас, старый стюард, рухнул с пробитой головой. Оливер зарезал пирата, убившего стюарда.

Огромный черный корсар с тяжелым топором налетел на него. Сталь шпаги со свистом встретила обух оружия. По силе ударов стало ясно, что негр — опытный боец. Схватка была бешеной, но Оливер совершал самую страшную ошибку для военного — его занимал вовсе не противник и его натиск, а страх за Изабеллу.

Каждый крик, доносившийся из глубин жилой палубы, вонзался ему под ребро, как остро заточенный нож. Она внизу без защиты. Он дрался вслепую, яростно, пытаясь прорубить себе путь к люку, но пираты стояли живой стеной.

Каждый крик снизу, каждый удар где-то за спиной заставляли его прислушиваться. Он пытался сосредоточиться на бое, но перед глазами всё время вспыхивало её лицо. Он слишком хорошо понимал, что пираты уже прорвались к пассажирским каютам.

Харгривз ещё держался возле штурвала, но половина команды уже либо лежала на палубе, либо отступала к корме.

Оливер наконец отбросил от себя великана с топором точным ударом гарды в челюсть и рванул к люку в трюм.

Крышка люка на баке с грохотом откинулась. Оливер мазнул взглядом по проходу и похолодел. На палубу, тяжело дыша, выбиралась Изабелла. На её белом платье алели свежие брызги чужой крови, волосы рассыпались по плечам, а в правой руке она сжимала маленький поблескивающий нож. Глаза ее горели решимостью. Она принялась осматриваться, увидела его и крикнула:

— Сзади!

Все случилось в доли секунды, потеря внимания на миг решила его судьбу. Кто-то сбил его с ног ударом в спину. Оливер упал на колено, едва успев парировать следующий удар. Шпага вылетела из ослабевших пальцев.

— Губернатор! — услышал Оливер сквозь грохот боя. — Я уж думал, ты постарел!

Рэкхем навис над ним, закрыв солнце. — Выбирай. Рея. Веревка. Или честный бой.

Изабелла выскочила из люка, ведущего в трюм. Она увидела Оливера на квартердеке. Сжимая кинжал, бросилась ему на помощь, над которым навис пират в черной бандане. Она видела, что Оливер потянулся за пистолетом, но было поздно. Пират ударом ноги выбил оружие.

— Нет! — Изабелла занесла кинжал, метя пирату в лицо.

— Назад! — закричал Оливер.

Пират захохотал, уворачиваясь, и с легкостью перехватил ее запястье, вывернул и заломил руку. Связки пронзила острая боль, пальцы стали слабыми, и Изабелла выронила кинжал. А потом мужчина сбил её ударом локтя в грудь. Изабелла отлетела к мачте, ударилась спиной и сползла на палубу.

— Вот так тигрица! — хохотал Рэкхем, не забывая при этом держаться от Оливера на должном расстоянии, и держа острие гнутого меча, уставленным в лицо Оливера.

Тут уже и пираты подоспели, взяли Оливера в кольцо.

Рэкхем подскочил к ней и схватил за шею, потянул, отчего ей пришлось встать на ноги. Она стояла, зажатая в железных тисках Рэкхема, и кляла себя последними словами. Её попытка спасти Оливера, её желание действовать стали роковой ошибкой. Изабелла поняла это в ту самую секунду, когда увидела, как Оливер падает, обезоруженный и окровавленный из-за неё. Из-за её непослушания.

— Какой чудный цветочек, — дохнуло смрадом ей в лицо.

— Сейчас же отпусти ее! — рявкнул Оливер.

Рэкхем рывком за шею, кинул ее к нему. Оливер рванулся к Изабелле. Рэкхем подло рубанул саблей плашмя, и лезвие распороло ткань и кожу на правом плече Оливера. Изабелла ощутила себя словно в ней с ударом оборвалась жизнь, а сердце остановилось.

— Помогите! — закричала она в отчаянии.

Оливер упал на колени, зажимая рану, а она кинулась к нему и попыталась поймать, удержать, не дать упасть.

— Связать их, — приказал Рэкхем, вытирая саблю о штаны. — Обоих. И поживее. Не визжите так, леди. У меня с губернатором счеты, требующие личного участия и долгой казни!

Пираты добивали сопротивление, вытаскивали из трюма сундуки, тащили тюки с грузом. Где-то плакала леди Хардинг. Матросов «Вест-Индийца» согнали к борту под охрану.

Их связали спина к спине у грот-мачты. Верёвка врезалась в запястья Изабеллы, но собственная боль ее не волновала. Она чуяла запах крови из раны на руке Оливера, она пропитала рукав и капала на палубу. Рядом тяжело дышали уцелевшие, взятые в плен матросы «Вест-Индийца». Рэкхем ходил перед ними, поигрывая кинжалом, который еще недавно принадлежал ей. Рэкхем то и дело проводил по лезвию пальцем, пробуя на вкус, и мерзко ухмылялся.

— Твоя девка, Вентворт? — спросил он, кивая на нее. — Жена? Дочь? Или так… походная подстилка?

Он оперся на саблю, склонился к ней, смерив плотоядным взглядом и сально ухмыляясь.

— Я тебе не девка, бандит!

— Дерзкая какая. Дочь Ямайки! — Рэкхем провел грязным, заскорузлым пальцем по её щеке, оставляя на ней мазок чужой крови.

Изабелла дёрнулась, но Оливер нащупал ее ладонь и сжал.

— Моя воспитанница, — ответил он ровно.

— Не чужая, значит? Как ты орал, когда я поймал её. Плевать тебе было на корабль и на команду, ты на неё смотрел. Какая ирония. Великий джентльмен и цветная девка. — Судьба ее решена наперед. Не будем медлить. Отдадим её моим ребятам? Прямо здесь, на палубе. А ты посмотришь…

Пираты вокруг одобрительно заулюлюкали, перехватывая тесаки. Изабелла затаила дыхание.

Рэкхем не унимался. Он кончиком ножа ткнул ей под подбородок.

— Красивая. Я буду первым. Ты девственница, девочка?

— Закрой рот! — рявкнул Оливер. — Если ты её тронешь, Рэкхем, я разорву твою хриплую пропитую ромом глотку собственными зубами.

Пират расхохотался грубы смехом с надрывом и закашлялся.

— Слыхали? Губернатор мнит себя акулой. Ты проклятая пиранья, вот ты кто. — Он обвёл взглядом свою команду — те заржали, но без особого веселья.

Он наклонился, приблизив лицо к лицу Оливера. Изабелла уловила запах немытого тела, спертого запаха изо рта.

— А что? Только тебе можно убивать женщин? Ты повесил моих девок, — процедил он и сплюнул на палубу. — Я тебя тоже повешу. На твоих же кишках!

— Я убиваю преступников. Энн Бонни убила мою кузину.

Изабелла ощутила как похолодело в груди. Луиза мертва? Оливер и словом не обмолвился в письмах. Она развернула лицо, как могла, чтобы посмотреть на Оливера, но видела лишь его профиль в неполный оборот.

«Элегуа… Мама! — мысленно позвала она. — Если ты меня слышишь… дай мне силы спастись и спасти его».

Оливер глубоко вздохнул — веревка, стягивающая их обоих натянулась, впиваясь ей в грудь.

— Она чудовище, твоя Энн. И пусть я ношу прозвище изверга, но я не вешал их, Рэкхем.

Смех пиратов оборвался. Калико Джек замер. Его кривая усмешка медленно сползла с лица, оставив лишь злобный оскал. Над квартердеком повисла звенящая тишина.

— Что?

— Мэри Рид и Энн Бонни, — повторил Оливер, глядя прямо в глаза Рэкхему. — Они в тюрьме Порт-Ройала.

— Ты лжёшь, — голос Рэкхема сел, но в нём прорезалась неуверенность. — Весь Порт-Ройал говорил…

— Весь Порт-Ройал говорил то, что я велел им говорить. Обе беременны. Британский закон запрещает казнить беременных женщин, и ты это знаешь. Казнь не была публичной, это ты знаешь? Все было сделано, чтобы ты, Рэкхем, сошел с ума от ярости, выполз из своих крысиных нор на Тортуге.

Изабелла увидела, как Рэкхем белеет, словно кровь отливает от лица. Под загаром проступила мертвенная бледность.

— Лжешь, паскуда.

— У меня в отличие от тебя есть честь. Ты можешь их спасти.

Рэкхем сжал рукоять сабли. Пираты за его спиной переглядывались. Кто-то выругался сквозь зубы.

— Что ты хочешь, Вентворт? — выдавил наконец Рэкхем.

— Ты оставляешь жизнь мне и моей девушке. Я даю слово губернатора: Мэри и Энн получают помилование.

— А если я откажусь? — голос Рэкхема дрогнул.

Оливер пожал здоровым, левым плечом.

— Значит, ты палач. И ты казнишь их.

На палубе повисла тишина. Только ветер свистел в разорванных снастях да вода плескалась о борта. Рэкхем долго смотрел на Оливера. Так долго, что Изабелла не выдержала — всхлипнула, но тут же закусила губу.

Подошел пират.

— Ну что Джек? Неужели оставишь их?

— Будь ты проклят, Вентворт! — взревел Рэкхем.

Он резко развернулся, выхватил мушкет у пирата и с размаху ударил Оливера прикладом прямо в раненое плечо. Оливер глухо вскрикнул.

— Не трогайте его! — завопила Изабелла.

— Убирайтесь с моего корабля, Пока я не передумал. Развяжите их!

Подручный разрезал веревку ножом. Пираты, разочарованно ворча, подхватили бесчувственного Оливера и Изабеллу и выволокли к борту, и без всякой жалости спустили на веревках в качающийся на волнах маленький спасательный шлюп. Следом Рэкхем швырнул вниз два тяжелых деревянных весла, которые с грохотом упали на дно лодки, едва не перевернув её.

— Плывите к своим Голубым горам, голубки! — донесся сверху голос Калико Джека. — Посмотрим, дотяните ли вы до Порт-Ройяла или напоретесь на других довольных губернаторской властью!

Оливер пришел в себя от резкого толчка и обнаружил, что лежит на дне лодки, уткнувшись лицом в мокрые доски.

— Оливер… — услышал он хриплый, сорванный шепот Изабеллы. — Проснись, Оливер.

Она сидела на банке, вцепившись в тяжелые деревянные весла. Ее руки дрожали от усталости, муслиновое платье, испачканное кровью, — возможно, его собственной, — порвалось на плече.

— Я перетянула рану, но плохо. Повязка сползает. Ты можешь сделать что-нибудь сам?

Он, стиснув зубы, оперся здоровой рукой о борт и сел. Его шатало, перед глазами плыли серые круги. Если они останутся на воде до темноты, солнце и потеря крови добьют его, а Изабелла останется один на один с океаном, и не дай Бог их отнесет от берега.

— Отпусти… — Он с трудом ворочал пересохшим языком.

Перебравшись на среднюю банку, Оливер сел рядом с Изабеллой и перехватил здоровой рукой весло. Изабелла, поняв его замысел, изо всех сил вцепилась в другое. Это была безумная, изнуряющая работа. Оливер греб, вкладывая в каждый гребок остатки своих сил.

Течение Наветренного пролива, коварное и быстрое, подхватило маленькую шлюпку и поволокло ее прочь от торгового пути, прямо к скалистым, поросшим густым кустарником берегам Ямайки. Карибское солнце поднялось к зениту, прожигая затылок, и теперь море слепило глаза белыми бликами, а воздух дрожал от зноя, а соленые брызги, попадая на кожу, мгновенно засыхали белой, зудящей коркой.

Шлюпку крутило течением уже не меньше часа. Здоровое плечо ломило от однообразных движений. Раненая рука висела вдоль тела тяжёлой бесполезной плетью. Каждый толчок весла отдавался болью под ключицей, но он грёб молча, ведь останавливаться было нельзя.

Кровь уже не хлестала, как на палубе, но ткань рубашки прилипла, пропитавшись вонючей влагой. Иногда он чувствовал, как по пальцам снова медленно течёт тёплая струйка, тогда он сильнее сжимал челюсти и продолжал грести.

Изабелла старалась как могла. Весло в её руках ходило неровно, поэтому шлюпку то разворачивало боком, то уносило обратно к рифам. Он видел, что она злится.

— Оливер, прошу, — в который раз начала Иза, — отдай весло. Боже правый, ты умрешь от потери крови! Ты очень бледный.

— Не начинай.

— Ты сейчас в воду упадешь. Элегуа, — вдруг произнесла она и заговорила на языке матери.

Изумление кольнуло его под ребро. А он считал, что она все забыла. Как же плохо он ее знал!

Шлюпку снова качнуло. Перед глазами на мгновение потемнело. Оливер медленно выдохнул сквозь зубы и заставил себя сосредоточиться на береговой линии. Впереди тянулась узкая полоска песка между скалами и густыми зарослями, и очевидно безлюдная: ни дымка, ни какой-нибудь хибары.

Рэкхем не так просто выкрикнул под конец о недовольных. Оливер, как и Калико, тоже хорошо знал Ямайку, чтобы доверять любому встречному на побережье. Особенно сейчас.

— Туда, — хрипло сказал он.

Изабелла обернулась.

— Я вижу.

Они подошли к берегу только с третьей попытки. Течение упрямо относило шлюпку вдоль рифов. Лодка двигалась медленно, толчками, преодолевая сопротивление прибрежной волны, пока ее нос наконец с глухим, мягким стуком не врезался в песчаную отмель пустынного пляжа, а днище с неприятным скрежетом ткнулось в песок.

Оливер перевалился за борт, намереваясь подтянуть лодку, но ноги сразу подкосились. Он рухнул лицом в набегавшую пену, чувствуя, как прохладная соленая вода на секунду обожгла лицо. Оливер попытался подняться. Он успел схватиться за борт, и всё равно тяжело рухнул коленом в воду. Перед глазами вспыхнули чёрные пятна. Рана в плече дёрнулась такой болью, что его затошнило.

Изабелла уже была рядом.

— Оливер! Вставай, пожалуйста, вставай! — ее голос доносился откуда-то издалека, заглушаемый шумом прибоя.

Он почувствовал её теплые и к удивлению сильные руки у себя под локтем.

— Не надо, — выдохнул он скорее по привычке.

Она только сильнее подставила плечо под его вес.

Берег под ногами качался хуже палубы. Вот так возвращение домой: он вернулся и едва не сдох в первый же час.

Изабелла почти тащила его вверх по берегу, он это чувствовал с унизительной ясностью. Её сбивчивое дыхание билось об его шею и скулу.

— Оставь, — пробормотал он. — Я сам.

— Замолчи. — Изабелла практически волокла его по мокрому песку, согнувшись чуть ни пополам.

— Оставь меня на берегу, — прохрипел он, чувствуя, как сознание снова ускользает. — Иди одна. Ищи дорогу на Кингстон.

— Нет!

В зарослях мелькнуло что-то тёмное.

Хижина. Да. Определенно лачуга стояла у самой кромки непроходимой стены мангровых зарослей. Старая, перекошенная, почти заросшая лианами. Возможно, ею пользовались рыбаки или беглые рабы-мароны — на Ямайке таких мест хватало. Лишь бы не контрабандисты, их появление им сейчас нужно меньше всего.

Изабелла втащила его внутрь сквозь узкий проем. Он тяжело опустился у стены, чувствуя, как затылок ударяется о дерево, и на секунду ему стало хорошо просто от того, что больше не нужно идти. Иза без сил упала рядом на земляной пол. Оливер жадно хватал ртом воздух, пахший старым деревом, золой и сыростью и наблюдая, как крыша медленно вращалась.

А потом он увидел ее лицо и ощутил ладони на лице. Она склонилась. Ощущение ее прохладных губ на его заставило задержать дыхание.

— Как ты? — спросила она, разорвав поцелуй.

— Нужно было оставить тебя в Лондоне, — Он шевелил треснувшими губами, и не верил, что говорит эти безусловно жестокие слова. Но жестокость и забота порой идут рука об руку.

— Поступил бы так и был бы сейчас мертв. — Она провела ладонью по его мокрым волосам. Градины пота щипали брови и глаза. — Теперь моя очередь позаботиться о тебе, — твердо сказала Изабелла.

Она погладила его заросшие колючей щетиной щеки, уже продумывая, что ей следовало сделать. Она обвела взглядом хижину. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в стенах, подсвечивая кружащиеся в воздухе пылинки. Но главное — здесь была хоть какая-то тень. В углу лачуги лежал старый, наполовину прогнивший холщовый тюфяк, наверняка набитый сухими водорослями, и потому не было бы разницы — спать на нем или прямо на досках или земляном полу. Оливеру с его раной предстояла тяжелая ночь, — подумалось ей.

Она прошла к другому углу со следами старого очага, обложенного почерневшими камнями, в нем валялись покрытые гарью высохшие раковины крупных моллюсков и колотый черепок от глиняной посуды. А потом ей повезло найти большой глиняный кувшин — пустой конечно же.

— Нам нужна вода. — Язык ворочался во рту, как колючий кошачий язык.

— Где-то должен быть ручей. Ты еще помнишь, как найти воду? — Оливер тоже хрипел, как песка наелся.

— Я найду.

Она взяла кувшин, но перед выходом потуже перетянула его рану. Ее рваный подол оголял одну коленку, и она почувствовала, что успела занозить ее.

Оливер откинулся на стену, закрыл глаза. Его дыхание было неровным, прерывистым, но он хотя бы не терял сознание.

— Не ходи далеко, — сказал он, не открывая глаз. — Если через час не вернёшься… я приду за тобой.

— Ты даже встать не сможешь.

— Смогу.

Она вспомнила, с какой бараньей упертостью он избегал ее на корабле, и поняла, что да — сможет.

— Ну… С твоим упрямством, чем черт не шутит?

— Иза… — как будто с укором выдохнул он.

Она лишь раздосадовано покачала головой.

— Ты не должна была подниматься наверх.

Изабелла резко выдохнула.

— Да. Но. Ты ведь понимаешь, почему не смогла.

Он отвел глаза.

— Впрочем ладно, — хрипло сказал он. — Вероятно, если бы ты этого не сделала, мне бы пришлось драться, а уже устал к этому моменту.

— Хочешь сказать, все к лучшему?

— Или к худшему… Зачем гадать?

Он развернулся к ней лицом, и она не смогла прочесть, что таилось в его серых глазах.

— Я скоро вернусь, Оливер.

Джунгли Ямайки это не английский ухоженный парк с аллеями и подстриженными кустами. А дикая, первобытная чаща, где лианы свисали с ветвей, словно зелёные змеи, и корни деревьев выползают на поверхность, образуя причудливые ступени. Тяжелый влажный воздух пропитался запахами гниющих листьев, цветущих лиан и чего-то сладковато-приторного, отчего кружилась голова. Так могли пахнуть желтые кувшинки, а им нужна вода, чтобы расти.

Да, она вспомнила запах. В детстве она бродила по таким же зарослям вместе с матерью, собирая травы для сантерии.

— Элегуа, — прошептала Изабелла, касаясь амулета на груди. — Ты открываешь дороги. Открой мне дорогу к воде.

Она сделала несколько шагов в глубь леса. Кувшин, даже будучи пустым, казался неподъемным. Мышцы так и ломило после упорной борьбы веслом с волнами и течением. Ноги в тонких туфельках вязли в прелой листве. Она была здесь, совсем одна, в лесу, который мог скрывать что угодно — и змей, и беглых рабов, и контрабандистов.

Она пошла вниз по склону, туда, где земля казалась более влажной. Мать учила её: вода течёт вниз, даже ручей, даже маленькая лужица под корнями дерева — всё скатывается к подножию холма. А еще она учила смотреть в оба куда идешь и помечать путь, так что она заламывала ветки по ходу.

Ветки цеплялись за волосы, за юбку. Пришлось остановиться. Она оторовала от нижнею юбки еще две полоски, одной перевязала кудри. Длинный подол сзади кое-как подоткнула под третью, которую повязала на манер пояса. Изабелла подняла руку, чтобы защитить глаза, и почувствовала, как пальцы наткнулись на что-то липкое — паутина. Она передёрнула плечами, стряхивая невидимые нити, и пошла дальше.

Наконец она услышала звук, довольно тихий, едва различимый, но самый прекрасный звук на свете: звук журчания воды!

Она ускорила шаг, почти побежала, забыв об осторожности. Она едва не споткнулась о корень, но успела схватиться за ствол дерева. Глина кувшина стукнулась о ствол, но не разбилась.

— Спасибо, — выдохнула она. — Спасибо тебе, мама.

И вышла на маленькую, скрытую лианами полянку. Ручей был узким, не глубже ладони, но быстрым. Вода струилась по камням, прозрачная, холодная на вид, над ней вились стрекозы с синими, как карибское море, крыльями. Где-то в ветвях заливалась птица.

Изабелла опустилась на колени, зачерпнула воду ладонями, поднесла к губам и сделала глоток. Вкус был странным — землистым, с лёгкой горчинкой, но это была вода, и притом обжигающе ледяная. Она пила долго, захлёбываясь, чувствуя, как благодатное влага растекается по пересохшему горлу, смывая соль и горечь.

Потом она погрузила кувшин в ручей. Глина потемнела, набирая тяжесть. Пузыри воздуха вырвались на поверхность с приглушённым бульканьем. Изабелла ждала, пока кувшин наполнится до краёв, и с трудом подняла его. Мокрый, скользкий, он весил теперь не меньше стоуна. Плечо заныло от напряжения.

Медленно, осторожно, переставляя ноги, чтобы не поскользнуться на мокрых камнях, она шла назад в хижину, внимательно следя за дорогой, отыскивая сломанные веточки. Ветки снова хлестали по лицу, но теперь она пригибалась, обходила их. Кувшин то и дело норовил выскользнуть из ослабевших пальцев, и Изабелла то и меняла руки, перехватывая его от одного плеча к другому.

Когда она наконец увидела сквозь просветы в листве крышу лачуги, ноги её задрожали. Она ввалилась внутрь, чуть не уронив драгоценную ношу.

— Я… я принесла, — выдохнула она. Поставила кувшин и достала черепок из очага. Промыв как следует, налила в него воды.

Она опустилась на колени и осторожно приподняла его голову. Ее пальцы, испачканные сажей и кровью, были теплыми и дрожали, когда она поднесла к его сухим губам обломок глиняного черепка, наполненный водой. Оливер сделал несколько жадных глотков, и снова бессильно откинулся назад.

Она потянула за узел окровавленного жгута. Рубашка прилипла к ране. Понадобилось какое-то время, чтобы размочить ткань и освободить место ранения. Он не удержал короткого хриплого вдоха, когда ткань отлипла от раны.

Изабелла замерла — рана выглядела хуже, чем она надеялась. Сабля Рэкхема скользнула по плечу и рассекла руку выше локтя: не смертельно, но глубоко.

Изабелла побледнела, но не стала отбирать у Оливера остатки сил своей паникой.

— Я смогу найти травы, которые снимут воспаление.

Она прижалась губами к его лбу, он был горячим — у него началась лихорадка.

— Не надо трав. Надо в город.

— Солнце уходит в закат. По темноте нам не дойти.

Он болезненно поморщился.

— Я могу идти и в темноте.

— Нет. Мне придется тебя тащить. Ты слишком тяжелый, и я устала. — Она с расстановкой отчеканила: — Мы заночуем здесь.

Тропические сумерки сгустились над побережьем мгновенно. Лачуга погрузилась в густой полумрак, сквозь который едва угадывались очертания Оливера, лежащего на грязном матрасе. Он дышал тяжело. Звук прерывал шум моря, да ветер шуршал листьями пальм. Сквозь дыру в крыше тянулась узкая полоска лунного света, но её едва хватало, чтобы различать очертания предметов.

Изабелла сидела на коленях возле очага и дрожащими пальцами пыталась развести огонь. Сырой хворост никак не хотел загораться. Она в третий раз высекла искру кремнием, найденным в кармане брюк Оливера. Наконец тонкая сухая щепка занялась, вспыхнул слабый оранжевый огонек. Она осторожно наклонилась ближе, чтобы раздуть пламя, и оно наконец занялось. Сердце забилось от ликования!

Затем она приблизилась к Оливеру, вслушиваясь в его дыхание, она положила ладонь ему на лоб. В отсветах огня его кожа казалась слишком бледной для человека, который ещё утром стоял с оружием в руках.

Она оторвала широкую полосу от нижней юбки, превращая дорогую ткань в грубые бинты, осторожно налила немного воды в старую глиняную миску. Морская соль въелась ей под ногти. Руки пахли дымом и железом.

— Оливер, сейчас будет больно, — предупредила она.

Он коротко кивнул. Она опустилась рядом и осторожно прижала мокрую ткань к ране, а он резко втянул воздух, сжимая кулак целой руки. Его челюсти сжались с такой силой, что на скулах заходили желваки, а на лбу выступил крупный пот. Он не издал ни единого стона. Даже сейчас, балансируя на грани беспамятства, этот упрямый англичанин смертельно боялся показать перед ней свою слабость.

Изабелла отвела взгляд, потому что ей вдруг стало невыносимо стыдно. Ведь правда! Если бы она не выбежала на палубу и не бросилась с этим проклятым кинжалом… Она отвлекла Оливера. Ах, да какая теперь разница? Она бы не стала ждать в любом случае.

Она осторожно промыла рану ещё раз. Вода в миске стала розовой.

— Ты смелая, Иза, — вдруг сказал он. — Слишком смелая. Это когда-нибудь тебя погубит.

Она почувствовала, как к горлу болезненным спазмом поднимается рыдание, из-за чего не смогла спросить, что именно он имел в виду.

Изабелла молча потянулась за полосой ткани и начала перевязывать его плечо. Пальцы скользили по горячей коже. Мышцы напряженно вздрагивали под ее пальцами всякий раз, когда она случайно касалась особенно болезненного места.

Оливер смотрел на неё, она чувствовала кожей. Она туго бинтовала его плечо. Ее пальцы были испачканы в его теплой, липкой крови. Их лица сейчас находились так близко, что она улавливала исходящий от него тяжелый, пугающий запах войны: смесь запекшейся крови, едкого порохового дыма и горячего пота.

Огонь потрескивал. Тени дрожали на стенах хижины. Снаружи снова поднялся ветер, и крыша жалобно заскрипела. Она завязала последний узел и подняла голову.

— Готово. Сейчас я напою тебя отваром, он снимет жар.

Листья гуанабара отдали воде целебные свойства. Она конечно предпочла бы лиану момордика, горькую, но действенную, но так и не смогла оторвать — без ножа не отсечь толстый побег.

— Ты, должно быть, голодная.

— Я съела ящерицу.

Он вскинул брови, а потом рассмеялся.

— Да. Ты любила их ловить. И получалось хорошо.

— Они вкусные. Я сейчас зажарю парочку для тебя. Хочешь?

— Ах, Иза.

Никого она не поймала на самом деле. Ей было не до этого. Все что ей удалось найти это незрелые фрукты, спелые давно объели звери.

Она устроилась рядом с ним на краю тюфяка, положила ладонь на грудь, чтобы наверняка чувствовать его дыхание.

Ночью разразился тропический ливень, внезапный, но привычный для весны. Сезон дождей можно теперь было считать открытым. Воздух стал заметно прохладней. От голода Изабелла мучалась не только от болей в желудке. Ее ноги замерзли, она стала зябнуть. Оливер горел, но она понимала, что в ночной прохладе ему станет легче.

Мысль, что она может погреться об него, озарила ее. Она прижалась к его большому телу, вздрагивая, и прижала ледяные стопы к его ногам, забросила одну ногу на его бедро. Мурашки побежали по ее бедрам. Нужно было обнять его, хотя бы одной рукой, чтобы прижаться всем телом.

Под ее ладонью оказалось его сердце. Оливер резко вдохнул, выдохнул с коротким стоном, повернул голову в ее сторону. Только усталость не дала ей вскочить пристыженной. Спит он! — твердила она себе. Она провела ладонью вниз по его торсу, ощущая твердый пресс. Короткие волоски на его груди щекотали кожу на ее предплечье.

Надо бы закинуть его целую руку себе на плечи, — думала она. Так стало бы теплее. Она протиснулась в пространство между его рукой и боком, голова оказалась в его подмышке. Волосы на макушке шевелило его дыхание, ставшее тише.

Она замерла, впитывая его тепло и запах. Он и правда был крепким, твердым, каменным, но в то же время таким удобным. Его мышцы под ней в общем-то мягко принимали в себя.

Очаг давно погас, не видно было ни зги. Изабелла оперлась на локоть, приподнявшись. Свободную руку протянула к лицу Оливера, чтобы проверить как он. Вот шея, кадык. Щетина на подбородке, на челюсти она нащупала углубление — шрамик в сантиметра полтора.

Не зная зачем она провела подушечкой пальцев по его губам. Они у него обветрились. Вот и нос. Большой и мягкий, перегородка смещена. Глаза были глубоко посажены, большие веки. И брови широкие, надбровные дуги выдаются. В меру высокий лоб. Как странно было ощупывать лицо, которое видела столько раз! И о котором мечтала по ночам.

Оливер вдруг кашлянул и причмокнул. Может, пить хочет? Ей раньше удалось влить в его рот всего один глоток и смочить губы мокрым обрывком от юбки. Но он замер, и она не стала вставать, боясь растратить тепло.

Она прилегла. Закрыла глаза, стараясь засыпать. Но…

Что-то толкало ее касаться его тела, исследовать. В груди разгорался огонь, тепло поднималось от промежности к животу.

Она примерно представляла, что мужчина может сделать с женщиной, и прямо сейчас ее тело обещало, что действо несет приятные ощущения. А с ним — тем более.

Она облизнула пересохшие губы. Осмотр давно вышел за рамки необходимого. Но она не могла остановиться перед радостью открытия.

— Что же я делаю? — прошептала она.

И вдруг Оливер перехватил и стиснул ее руку.

Он повернулся на бок, обнял уже обеими руками и крепко прижал ее к себе и выдохнул ей в щеку. И тут его губы нашли ее. Он повернулся сильнее, подминая ее под себя. Изабелла вздохнула, когда их губы разомкнулись.

Теперь он заставил ее раскрыть губы навстречу его языку. Волна жгучего желания и удовольствия прокатилась по ней. И еще одна, когда он запустил руку ей под лиф и сжал грудь. Он положил горячую ладонь ей на лицо, провел пальцами по каждой черте.

— Я не хочу терять тебя.

Кожа его пальцев была шершавой и плотной. И от прикосновения к шее и ключицам, ей захотелось устранить тонкий барьер из ткани. Нестерпимо хотелось, чтобы эти грубоватые широкие ладони, такие горячие, погладили ее всю. Она обхватила его лицо ладонями, потянула к себе, требуя поцелуя. Он подчинился. Потом он вжался лицом в основание ее шеи, целуя часто и настойчиво. Спустился к ключицам, провел языком вдоль левой. И также, кончиком языка спустился к соску.

Изабелла нетерпеливо ахнула, и закусив губу, застонала.

— Мария, — прошептал Оливер.

Внутри у нее все оборвалось.

У него лихорадка. Он бредил, что рядом лежит ее мать.

Она взяла его за плечи и отодвинула.

— Спи. Спи, любимый. Завтра тебя ждут на параде.

— Да. Да.

— Тебе нужно выспаться.

Он замолчал, но вскоре снова заговорил.

— Я нарушил клятву, ты должна знать. Я не могу более заботиться о ней. — Ей показалось, он всхлипнул, и нащупала во тьме его щеки — они были мокрые.

— Почему не можешь?

Повисло тяжелое мгновение тишины между ними, заполняемой барабанной дробью дождя.

— Потому что не хочу. Я влюбился в нее. Ты в ней, и я не могу развидеть.

Он замолк. Дыхание его выровнялось, стало глубже — сон снова забрал его.

Изабелла лежала не двигаясь. Она чувствовала его тепло, сердце билось ровно под ее ладонью. Но она понимала, что покой обманчив.

Он видит в ней мать.

Оливер любил Марию. Услышать подтверждение из его уст, в темноте, что он принимает ее за другую. Это было как пощёчина.

Изабелла осторожно выскользнула из его объятий, чтобы не разбудить. Он заворчал во сне, потянулся к ней, но не проснулся. Она села на холодный земляной пол, обхватила колени руками и уставилась в темноту. Найдя под платьем амулет, прижала амулет к губам.

— Зачем ты привела меня к нему? — прошептала она, обращаясь неизвестно к кому — к матери, к Элегуа, к самой себе. — Зачем открыла эту дорогу, если в конце не я?

Изабелла проснулась от жары, и потому что сквозь щели в крыше пробивался белёсый солнечный свет. Где-то совсем рядом стрекотали цикады. Она не сразу поняла, почему не может пошевелиться, а потом почувствовала руку Оливера у себя на талии. Он спал, лежал очень близко, уткнувшись лицом ей в волосы. Его дыхание касалось её шеи. Изабелла осторожно повернула голову.

Он выглядел измученным. Под глазами залегли тени. На подбородке проступила тёмная щетина. Еще никогда прежде она не видела его таким… беспомощным, сказала бы она. Раненым и открытым для удара. Он всегда носил маску губернатора, жесткого и волевого, а теперь перед ней лежал просто мужчина.

Она пощупала его лицо, лоб: за ночь лихорадка немного спала, но кожа всё ещё оставалась горячей.

Оливер медленно открыл глаза. Несколько мгновений он смотрел на неё, будто не понимая, где находится. Потом выражение его лица стало более осознанным. Он сразу попытался убрать руку с ее талии, и тут же поморщился от боли в плече.

— Не двигайся резко, — сказала Изабелла. — Рука наверняка отекла и затекла. И я никому не пожалуюсь, что ты спал со мной в обнимку.

— Достаточно того, что я буду знать.

— Ты же спал. Нельзя же упрекать себя за то, что сделал в беспамятстве.

Она нарочно сказала это. Ей хотелось понять, как много он помнит, а главное, помнит ли, что назвал ее именем матери.

Оливер сел медленно, опираясь на здоровую руку и оглядел хижину.

— Нам нужно уходить, — сухо сказал он.

Изабелла почувствовала укол разочарования. Ещё ночью ей казалось, что между ними что-то изменилось, но сейчас он опять пытался спрятаться за привычной сдержанностью.

Только глаза выдавали его: он избегал смотреть прямо. Он все понимал.

— Куда? — спросила она.

— Если нас выбросило там, где я думаю. до Порт-Ройала несколько миль вдоль побережья. — Он тяжело выдохнул. — Нужно найти людей. Рыбаков. Или дорогу к Палисадоуз.

Изабелла тяжело поднялась — ноги ломило после ночи на жёстком тюфяке. Она оглядела себя, ее платье окончательно пришло в негодность. Оливер тоже попытался встать.

Его резко качнуло, и он бы снова сел на пол, если бы Изабелла не подхватила его под локоть.

— Чёрт.

— Я тебе помогу.

Он раздражённо посмотрел на неё. Изабелла ответила спокойным взглядом. Сейчас спорить с ним было бессмысленно. Она уже поняла, что Оливер будет держаться на одной гордости, пока не потеряет сознание.

Измученный ночной лихорадкой, Оливер понимал, что без надлежащей врачебной помощи рана на плече загниет за двое суток. Выбора не оставалось: нужно идти.

Они двигались вдоль побережья на запад, держась границы мангровых зарослей и полосы прибоя. Утреннее солнце еще не успело раскалить песчаную косу. Он шел, тяжело опираясь на левое плечо Изабеллы. Каждое движение отзывалось в теле тупой, изматывающей болью, но он упрямо переставлял ноги. Изабелла внимательно всматривалась в стену зелени слева от них.

Через три мили пейзаж изменился. На смену топким мангровым болотам пришли скалистые уступы, а среди прибрежных зарослей обнаружилась едва заметная, протоптанная тропа.

— Здесь ходят люди. — Изабелла указала на сломанные ветки дикого имбиря.

— Это может быть тропа диких свиней.

— Она идет от моря вглубь. И она широкая, как будто по ней часто волочат что-то.

— Лодки?

Она кивнула.

Они повернули в глубь острова и углубились в джунгли. Воздух стал неподвижным, тяжелым и влажным, Оливер вмиг покрылся испариной. Тропа вела резко вверх, огибая подножие каменистого холма. Спустя час тяжелого подъема, когда Оливер уже едва волочил ноги, они вышли к рыбацкой деревушке из десятка плетеных лачуг.

Возле хижин сушились сети, пахло вяленой рыбой, дымом и вареным ямсом. Это было поселение свободных чернокожих рыбаков и маронов — беглых рабов, которые селились в этих глухих местах, подальше от плантаций и королевского суда.

Появление женщины в изорванном платье и раненого британского офицера вызвало переполох. Из хижин высыпали женщины в пестрых платках и мужчины с короткими мачете для рубки тростника. Они окружили их, глядя на них с настороженным, враждебным прищуром. Оливер, собрав остатки губернаторского величия, попытался сделать шаг вперед, но покачнулся.

Изабелла среагировала быстрее. Она шагнула перед ним, поднимая пустые ладони вверх.

— Нам нужна помощь, — твердо произнесла она на местном креольском патуа, которому научилась у слуг в Кингстоне. — Мой мужчина ранен пиратами Капитана Рэкхема. Нам нужен лекарь и лодка до гавани. Мы заплатим. В Порт-Ройале вы получите столько золота, сколько весит этот кувшин.

Упоминание Рэкхема и чистый говор Изабеллы заставили рыбаков переглянуться. Пиратов здесь не любили — корсары часто грабили прибрежные лодки и отбирали улов.

Из толпы вышел старый негр с седой бородой и застарелыми шрамами от кандалов на запястьях. Он осмотрел Оливера, потрогал его лоб и коротко кивнул своим:

— Принесите чистую воду и листья дикого шалфея. Этот джентльмен не доживет до заката, если мы не выжжем яд моря из его мяса.

Оливера уложили в тени раскидистого дерева хлебного куста. Старик-лекарь промыл рану настоем горьких трав и приложил к рассеченному плечу дымящуюся кашицу из толченых корней, отчего Вентворт лишь крепко стиснул зубы, но уже через полчаса лихорадочный румянец сошел с его щек, а дыхание выровнялось.

Старик, которого звали Тома, сдержал слово. За два серебряных кольца, которые Изабелла сняла со своих пальцев в качестве залога, рыбаки согласились довезти их до Порт-Ройала на своей большой промысловой пироге, выдолбленной из цельного ствола хлопкового дерева.

К полудню Оливера, укутанного в сухую парусину, бережно перенесли на дно пироги. Четверо мускулистых рыбаков сели на весла. Лодка легко скользнула по прибрежной волне и взяла курс на юго-восток, огибая широкую песчаную косу Палисадос.

Изабелла сидела на корме, придерживая голову Оливера на своих коленях. С моря Порт-Ройал казался серым, ощетинившимся пушками каменным исполином. Над песчаной косой высоко поднимались стены форта Чарльз, над которыми лениво развевался огромный британский флаг. Город, переживший страшное землетрясение несколько десятилетий назад, теперь вновь отстроился — каменные двухэтажные дома купцов, портовые склады и мачты сотен торговых судов заполнили седьмую по величине естественную гавань мира.

Когда пирога рыбаков подошла к дальнему причалу Адмиралтейства, минуя тяжелые военные фрегаты, Оливер открыл глаза. Он посмотрел на приближающийся берег, затем перевел тяжелый, но уже ясный взгляд на Изабеллу.

— Мы дома, Иза. — Он накрыл её ладонь своей здоровой рукой. — Теперь Рэкхему негде прятаться на этом острове.

Белые каменные стены резиденции губернатора в Порт-Ройале набрали за день жар. Сквозь высокие рамы окон доносились монотонный шум прилива и крики матросов из гавани. Для Изабеллы этот огромный дом казался еще более тесным, чем полуразрушенная лачуга на диком берегу. Ей было тесно из-за условности и правил приличия, которые она с радостью бы забыла.

Оливер медленно шел на поправку, но сомнений не было: худшее миновало. Полковой лекарь, осмотрев плечо, лишь удивленно покачал головой, признав, что грубое варево черного знахаря спасло руку от антонова огня.

Изабелла сама меняла ему повязки. В эти минуты в просторной, залитой солнцем спальне повисала давящая тишина. И так каждый раз, когда ее пальцы случайно касались его горячей кожи.

Ночь на грязном тюфяке, когда он безвольно прижимал ее к себе и прятал лицо в ее волосах, изменила все. Оливер молчал. Он либо действительно не помнил свой лихорадочный бред, либо искусно делал вид, что ничего не произошло.

Изабелла тоже молчала. Но теперь она несла в себе страшное, обжигающее знание: он бежал от нее не из презрения к ее «недостаточно белой» коже. Он бежал из панического страха перед собственным падением. Перед тем, что видит в ней повторение женщины, которую любил больше жизни и закона.

Она теперь знала, что он связан клятвой, данной ее матери. Что дело вовсе не в кресле губернатора или гордом звании «джентльмена». И если последнее можно было преодолеть простым аргументом: «Ты уже жил с моей матерью, чем я хуже», то вот клятву так просто не переступить…

В общем, она чувствовала себя потерянной.

А потом и вовсе всякие умозаключения рухнули, когда ей объявили, что прибыл ее жених. Изабелла даже едва нервически не прыснула со смеху — у нее нет жениха, а потом она вспомнила…

Сэр Томас Пакстон приехал обвенчаться с ней, и она окончательно поняла, что Оливер загнал ее в угол.

Мистер Пакстон ждал в гостиной. Оливер, прежде чем войти, еще раз послал за Изабеллой.

— Скажите, чтобы была немедленно, — велел он слуге.

Сколько можно? — выругался он про себя. Он послал за ней еще полчаса назад. А о том, что ей следует одеться, ей доложили чуть ни с утра.

Пакстон поднялся и протянул руку.

— Губернатор…

Они пожали руки.

Пакстон был тем типом, какой представляешь, когда слышишь «британский джентльмен»: белобрысый, с лицом похожим на морду благородной борзой, с голубыми глазами. Он был дотошный, скуповатый, как слышал Оливер. Это и стало скорее предметом сделки: Пакстон брал Изабеллу в обмен на покровительство Оливера.

— Леди сейчас будет. Прихорашивается, — объяснил Оливер.

Они закурили сигары. Пакстон, словно извиняясь, завел разговор.

— Я слышал, на вас напал Рэкхем?

— Да.

— Я имею в виду, именно на вас.

— Да. И вот результат. — Оливер ткнул сигарой в воздухе на плечо. Рука была не перевязи. — Ничего. Этому моллюску недолго плавать. Его карьера будет короткой и печальной.

— Дай Бог, вы избавите нас от него. И от всех, кто рискнет заняться этим промыслом.

Они замолчали. Ожидание действовало на нервы. Оливер изредка поглядывал на Пакстона, понимая, что если тот женится на Изабелле, то окажется у нее под каблуком.

Ночь в хижине ясно дала это понять, что девушка способна на то, на что леди бы не решилась. Он не мог представить, чтобы какая-нибудь белая барышня из света рискнула напасть на пирата, гребла потом в лодке и ходила по джунглям, кишащим гадами, в поисках воды. Да такая бы от одного вида Рэкхема или крови упала в обморок.

Леди Хардинг, по словам капитана Харгривза, именно это и сделала, раз так десять. Их кстати отпустили за выкуп и довольно жирный. Леди Хардинг говорила теперь каждому встречному, что губернатор трусливо сбежал, спасая себя и свою рабыню.

Оливер устало вздохнул. Куда Иза запропастилась?

Дверь открылась, Оливер хотел встать, но вошел слуга, принес бренди и холодную свинину в качестве закуски. Оливер напомнил слуге об Изабелле.

— Она вам понравится, — сказал он Пакстону, когда слуга вышел. — Обучение в пансионе выше всех похвал. Манеры, речь, всё на высоте. Перед отплытием я водил Изабеллу на прием, мы танцевали контраданс. Господи… все обзавидовались.

Пакстон кивал, а Оливер ощутил жгучую ревность. Похвалил — и тут же пожалел что отдает такую прелесть чужому мужчине. При мысли, что тот будет делать с ней детей, Оливер ощутил чуть ни омерзение.

Странные звуки и окрики за дверью отвлекли его от ненависти. Дверь распахнулась так резко, словно ее пнули. На пороге возникла оборванка. Он вскочил, собираясь кричать слуг, но замер с открытым ртом. Ведь вглядевшись в незнакомку, увидел знакомые черты…

— Изабелла?!

Она надела на себя какую-то дрань. Чуть не мешок из-под сахарного тростника. Ноги испачканы, волосы всклокоченны. И самый шик — в руке она держала петуха за ноги.

— Масса Оливьеро, прощевайте, я опоздать. Сегодня ночь Элегуа, я вот хочу принести жертву. — Она говорила с жутким акцентом!

Оливер покосился на Пакстона. Тот открыл рот и в последний момент поймал выпавшую из него сигару.

— О чем ты говоришь. Какая жертва?

— Петух, масса! Голову чик-чик. А потом он бегать смешно без башка.

Она засмеялась, а у него что-то оборвалось внутри. Зубы… Зубы у нее были черные, и даже казалось, что не хватает парочки.

— А! Масса Томас Пакстон? Мой жених, да? Простите, масса Том. — Она подбежала к Пакстону. — Дайте я вас поцеловать. Прошлой ночью я танцевала сантерия, так хорошо! С нашими ниггерами, но я им не давать себя трогать. Я девственница!

Она всучила Пакстону петуха, а тот, не выпуская сигару, зачем-то взял птицу. Та встрепенулась, ощутив, что ноги свободны, громко кукарекая, захлопала крыльями. Само собой Пакстон отпустил петуха.

— Масса, Изабелла много работать. Я умею стирать, варить. Штопка! Да. Давайте жениться!

Оливер схватил ее за плечи, притянул к себе и глухо прорычал:

— Что ты творишь?

— Смотрю жениха… — Наивно хлопая глазищами, ответила Иза.

— Зачем этот спектакль?

— Вы носить маска, и я надевать, — вскинув подбородок, ответила она.

Оливер потащил ее за собой, глядя на Пакстона.

— Я сейчас все улажу. Томас, минуту.

— Ай, масса Томас! Красивый! Богатый! Спасибо масса Оливьеро, такой муж для меня. Лучше бы я не нашла.

Он вытолкал ее в коридор и ногой захлопнул дверь, чтобы Пакстон не видел и не слышал, как он станет разбираться с этой чертовкой.

— Иза! Что еще за спектакль? — чуть не закричал Оливер.

Дурашливое выражение сошло с лица Изабеллы. Она отошла к его рабочему столу — он решил, что его рабочий кабинет лучшее место для разъяснения ситуации.

Она уперла руки в бока.

— Я могу спросить то же и у тебя. Ты играешь роль опекуна по собственной воле, так почему я не могу играть ту, роль что хочу я. Мне надоело плясать под твою дудку! Роль леди для меня тесная. Мне нравится роль присущая мне от природы.

— В таком случае переселяйся к слугам! — Он подумал, что угроза лишиться благ ее положения, станет весомой угрозой и образумит её.

— Чудно! Только вещи соберу.

— Вещи? — Он засмеялся понизив голос, и вышло зловеще. — О нет. — Он стал наступать. — Ты уйдешь в том, на что заработала. По сути вот в этом... мешке.

Он окинул ее взглядом, стараясь сделать взгляд брезгливо-надменным, и пожалел. Мешок едва доставал до колен. Ее стройные смуглые ноги блестели шелковой кожей.

Оливер резко остановился и отвернулся.

— Вот так да?! — с вызовом бросила Иза. — Ладно. Возьму только амулет. Если цена за счастье уйти нагишом от вас, я ее заплачу.

Оливер резко повернулся к ней.

— Счастье!?

— Да. Я выберу себе мужа сама. Нарожаю ему детей, и моя голова не будет забита дурацкими нотными грамотами к клавесину, какой делать па в контрадансе, и все время держать в памяти, что нужны перчатки. Потому что, о Святый боже, показаться с голыми руками перед джентльменом — стыд и позор. Я уже делала все это. Все инструкции до одной, но твою любовь так и не заслужила.

Слово "любовь" заставило его оцепенеть.

— При чем тут это? — пробормотал Оливер.

— Ты любил мою мать такой, какая она есть. Тебе было все равно, надела она перчатки или нет. С акцентом говорит или так, словно она ведёт род от самого Генриха Восьмого. Не нужны были условия. Но я почему-то должна была заплатить некую цену. Я заплатила, а где она... моя награда? После всего ты целовал меня, а называл ее имя. За все старания ты наградил меня этим и ещё нелюбимым женихом. Незнакомцем по сути.

Он сглотнул. Сердце учащенно забилось. Иза скрестила руки на груди.

— О, только не говори, что забыл. И не говори о моем благе. Ты ничего обо мне не знаешь. Не знаешь, что мне нужно на самом деле, что сделает счастливой.

Оливер даже спрашивать не стал что она считает для себя счастьем, боясь услышать то, о чем догадывался.

Да напрасно. Иза решила объяснить, не дожидаясь его вопроса.

Она подошла к нему так близко, что он уловил запах от ее волос: запах плантации и наверное курятника и дыма. Она правда проводила ритуал? — подумалось ему.

— Забудь о клятве. Что тебе с неё? Кресло губернатора тебя не волнует, я знаю. Как и пустая репутация. Она здесь одна, а в Лондоне другая. Иначе ты бы не жил с моей матерью, как с женой. Не сделал бы ей ребенка и не взялся бы опекать черную девочку. Посмотри на меня.

Как бы он ни сопротивлялся, не устоял от того, чтобы не посмотреть на ее притягательное для него лицо.

— Неужели ты видишь во мне ту девочку? Нет же... Иначе не дал бы поцеловать тебя. Что тебя останавливает?

Она прикоснулась к его камзолу на талии и сжала.

— Иза, я вижу в тебе ее черты. Может, это ее тень будоражит меня. Зачем рисковать?

— Хочешь сказать, я нравлюсь тебе лишь потому, что я похожа на нее? И не больше.

Он поджал губы. Нет, конечно, не всё.

Она воплощала в себе все то, о чем он тосковал. И в первую очередь о свободе не оглядываться ни на кого и жить своей жизнью. И ведь он вполне мог сделать это

У него ведь есть имение, плантация с неплохим доходом...

— Неужели тебе больше охота вешать подлецов? Чем жить не как губернатор, а как мужчина и человек. Как мой муж...

Они замерли, глядя друг другу в глаза. Уму непостижимо. Она по сути сделала ему предложение. Мужская гордость, требовавшая активной роли, возопила в нём.

Внезапно ее лицо сделалось печальным словно она разочаровалась.

— Твое молчание убивает меня, — подтвердила она его догадку.

Она отошла к двери.

— Я не пойду за Пакстона. И за кого другого тоже. Я свободная. Я не твоя рабыня, ты мне не прикажешь.

— Ты совершаешь ошибку.

— Да. Вот именно! Ошибка ждать, что ты снимешь с себя эти ржавые доспехи. Или панцирь. Похоже, сердце твое навсегда покрылось заскорузлой коркой. Я понимаю, ты хочешь защититься от боли потери. От ошибки. Но ошибочно думать, будто ты ранишь меня или погубишь. Ты скорее убьешь своим... не знаю даже как это назвать. Равнодушием? Нет. Я знаю, ты страдаешь. Безразличием? Тоже не подходит.

Она положила руку на ручку двери и обернулась к нему.

— Безоговорочным чувством долга? Да вот скорее оно. Ну да ладно. Я не хочу требовать от тебя невозможного. Не хочу быть причиной твоих душевных страданий. Если тебе важно оставаться в ладу с собственной совестью, так тому и быть. Я на тебя больше не претендую. — Она нажала на ручку, дверь чуть приотворилась. — Прощай, Оливер. Спасибо за все.

Она вышла. А он так и остался стоять, точно его пригвоздила к полу ее исповедь.

Из окна своей комнаты Изабелла наблюдала, как несчастный жених уезжает впопыхах. Зачем-то он все еще держал петуха, дожидаясь, пока ему подведут лошадь. Ей даже стало немного жаль его. Он оказался даже чуть симпатичным. Наверняка добрый и воспитанный, и правда не обидел бы ее. Она жила с ним вольно несмотря на брак, и возможно даже, командовала бы.

Но ее притягивало другое. Вызов и сопротивление. Возможно, она беспросветно глупа, увлекаясь подобными вещами.

Она сняла свой наряд из дерюжной ткани и посмеялась, рассматривая его. Идея сделать что-нибудь что можно назвать «позорным» пришла неожиданно, пока она размышляла над тем, почему Оливер сопротивляется чувствам к ней. Боялся ли он опозориться, думала она, и вдруг решила: «опозорю его!».

Она встала у зеркала нагая. Куда ей идти? У нее есть образование и манеры. Ее могут взять служанкой для маленькой леди. Жаль она давно не была на Ямайке и не знает, кто сейчас живет в Порт Ройал, есть ли более менее умные люди. К такой, как Хардинг, например, она бы не пошла.

И важно, чтобы там не было какого-то молодого мужчины охочего до женских прелестей. Да и не молодого тоже. Отбиваться от приставаний в свободное время от работы Изабелла не горела желанием.

Погруженная в мысли она не сразу услышала шум шагов по коридору. А когда они раздались близко, лихорадочно бросилась вспоминать, заперла ли она дверь.

Звук поворачиваемой ручки напомнил, что нет — не заперла. Миг, и Оливер распахнул дверь. Изабелла в панике оглядела комнату — куда бежать? И платье на кресле у двери.

Не имея иных вариантов, она спряталась за столбиком, на котором держался полог кровати. Она потянула руку опустить ткань, как увидела, что он стоит и смотрит на нее во все глаза.

Упрямство ударило ей в голову.

— Ну что такое? — лениво начала Изабелла. — Никогда женщину не видели? Отомрите. Зачем пришли.

И тут же она внутренне сквасилась — бравада. Одна бравада. Перешла на официальное «вы» как ученица.

Тут ей на глаза попался мешок из-под тростника. Им она и прикрылась.

Оливер наконец моргнул, тряхнул головой. Он вышел, прикрыл дверь, но тут же снова вошел.

— Ты добилась своего! Он уехал. Но я это так не оставлю. Твоя выходка достигла цели временно. Он все равно нуждается во мне как в губернаторе, так что я смогу найти способ его вернуть.

— Да бросьте. Зачем он вам. Очевидно же, что у него нет чувства юмора. Мог юы рассмеяться, оценить мое остроумие. Вы, кстати, оценили?

— Изабелла! Сейчас же замолчи.

— А то что? Возьмёте розгу? Ну да пожалуйста. Как раз подол задирать не надо. Жду.

— Нахалка! Бесстыжая нахалка! — рявкнул он, и хлопнув дверью, вышел с концами.

Изабелла кинулась к вещам. Повернув замок, стала одеваться, как ручка снова повернулась, и из-за двери раздался его сердитый голос, дрожащий от гнева.

— Я разберусь с любовницами Рэкхема. А потом и с тобой, слышишь?

— Вздернешь меня или посадишь в тюрьму?

— Прекрати поясничать!

— Ты не опекун. А такой же плантатор как остальные. Я тебе не собака. И не вещь, чтобы ты паспоряжался мной, как имуществом. Может и хорошо, что тебя сдерживает клятва. Сам Ориша уберег меня от тебя.

Он не ответил, кинулся прочь.

Изабелла вздохнула.

Надо пойти в город, взять газету и поспрашивать в лавке. Возможно ей повезет найти объявление о работе. А если нет, то хоть узнает сколько стоит снять комнату для проживания.

Порт Ройал являл собой памятник человеческой гордыне и жестокости. По крайней мере так говорили о нем в Лондоне, пока Изабелла там жила.

Где-то под волнами лежал старый Порт-Ройал «богатейший и грешнейший». Он рухнул из-за собственных пороков и катаклизма. Осталась военная база, форт Чарльз все так же защищал порт Кингстона. Несколько таверн, да улицы с кирпичными домами. Кирпичные дома офицеров соседствовали с рыбацкими лачугами. Могли ли пески разверзнуться как двадцать восемь лет назад, — этого никто не мог сказать.

Изабелла вошла в лавку мистера Одвайера, гадая, узнает он ее или нет. Раз уж Оливер видел в ней мать, то лавочник должен понять, чья она дочь.

Так и вышло. Старик замер и глаза его медленно расширились, будто он увидал призрака.

— Добрый день, мистер Одвайер. Я Изабелла Сантуш. Вы помните мою мать?

Выражение на лице лавочника сменилось на узнавание.

— Конечно! Мария Сантуш. Но постойте-ка, леди, разве мистер Вентворт не увез вас в Англию?

— Да. А теперь я вернулась.

— Ах. Хорошо. Вы вылитая Мария.

— Спасибо.

— Что пожелаете?

Она осмотрела полки, словно могла найти на них ответ, как ей жить дальше. Честное слово, если бы Оливер не стремился так сильно выдать ее замуж, она могла бы попросить у него взаймы на собственную лавку. Оформилась бы в качестве незамужней женщины, ведущей собственное дело.

Но вряд ли он согласился бы.

— Разве что какую-нибудь сладость. Я пришла за помощью на самом деле.

— Слушаю.

— Мне нужна работа. Желательно гувернанткой или компаньонкой.

— Желательно, мисс? — покачал головой лавочник. — Выбор-то у вас так себе. Такой леди идти в прачки, или, не дай бог, в таверну или игровой дом, не пристало!

— О, я знаю. Поверьте.

Лавочник почесал лысину в обрамлении кудрявых волос, но вошел покупатель. Отпустив ему соль, он опять задумался.

— Леди Хардинг искала компаньонку.

Только не это, с тоской подумала Изабелла.

— Зачем она ей?

— Муж-то ее чуть не при смерти. И возвращаться в Англию после недавнего нападения леди не собирается. А одной куковать на плантации так себе идея, знаете ли.

— Может, чья-нибудь жена ждет ребенка? Я не кормилица и не нянька, но что-то бы смогла сделать.

— А знаете, я поспрашиваю для вас. Возвращайтесь через пару дней. А еще лучше вот что. Поезжайте в Кингстон. Тут одна офицерня и рыбаки остались. И бордели, — добавил он, понизив голос. — Даже я собираюсь уезжать. Или, знаете, что? Спросите мистера Вентворта. Он точно в курсе.

Она закусила губу. Что будет, когда Оливер узнает, что ее угроза не угроза вовсе, а настоящий план?

Лавочник отдал ей кулек с сушеными финиками.

— Я, кстати, видел его. Буквально недавно. Он проскакал на лошади в форт.

Изабелла улыбнулась: кажется, лавочник немного ослаб умом.

— Да. Я знаю. Я ведь живу в его резиденции. Спасибо. — Она отдала плату.

На улице ждала коляска. Кучер плавился под солнцем. Изабелла раскрыла зонтик. Она почти села, как в сторону форта пробежала стайка подростков. Один окликнул мальчишку на крыльце дальнего дома.

— В двенадцать вешают любовниц Рэкхема. Айда смотреть!

Изабелла моргнула.

Вешать? Любовниц?

Он же поклялся отпустить их. И они беременные!

Изабелла, подобрав юбки, забралась в коляску.

— Трогай скорее в форт. К губернатору!

Что это он, с ума сошел? Поклялся могилой матери и тут такое!

Она определенно должна узнать, что там творится!

Она вышла у форта. За то время, что она жила в Лондоне что-то изменилось здесь. Присмотревшись, Изабелла поняла, что форт теперь как будто стоит не на самой кромке берега, как в ее детстве, а глубже. Возможно, все эти годы вода наносила ил, расширяя полосу у пролива.

Могучие стены форта, потрепанные ураганами, стояли непоколебимо, хотя и следы износа бросались в глаза. Охранник такой же хмурый, как сам форт развернул ее от ворот.

— Все уже на Галлоуз поинт.

— Правда, что собрались вешать женщин?

— Правда. Я бы посмотрел, — сказал мужчина, безумно раскрыв глаза и вскинув брови, — как они станут плясать.

Изабелла попятилась, состроив вежливое выражение, как смогла.

До места казни дорога занимала полчаса. Место было мрачным, зловещим, продуваемым солёными ветрами, с которых открывался вид на море и руины старого города под водой. Публичные казни собирали толпы зевак — матросов, торговцев, местных жителей. Вот и сейчас народу собралось столько, словно весь старый город сюда приехал.

Изабелла расталкивая людей добралась до помоста для повешания и увидела Оливера. Он стоял в компании мужчины в ярко-синем мундире с серебряным галуном, тот поигрывал пистолетом, вертя свободно левой рукой.

Сзади Изабеллу толкнули. Две женщины рьяно стремились поглядеть на сцену. Одеты они были как девицы из борделя.

— Это он, я говорю. Это Барнет. Напялил парик, но я его узнаю всегда.

— Ну как скажешь, — отвечала ее товарка.

— Слыхала, что он учудил? Сказал, что если поймает Рэкхема, то губернатор должен будет собрать Ассамблею и признать детей Барнета белыми.

Вторая девица хихикнула.

— Детей от мулатки белыми? Вот он наглец!

Изабелла обдумала услышанное и сжала кулаки. Вот как. Значит, уважаемый охотник за пиратскими головами диктует обществу правила. Если сильно захотеть, то можно.

Она вздохнула, сжимая кулаки и глядя на Оливера. И ужасная мысль потрясла ее: а вот Оливер не хочет. Не хочет ее, потому и не предлагает ничего. Дело даже и не в клятве.

Она поникла, плечи опустились и платок едва не упал с плеч.

Она придумала себе его любовь.

Вот и все.

Толпа зашевелилась, люди стали напирать. Изабелла, не видя ничего, из-за повисших слез, попробовала уйти, но ее только ближе вытолкали к помосту. Кто-то наступил ей на ногу, и она вскрикнула от боли. Но эта боль — она словно нуждалась в ней. Словно могла отвлечься на нее от душевной боли.

Вдруг ее кто-то схватил сзади за руку. Она посмотрела. Солдат.

— Мисс Сантуш? Губернатор велел вывести вас из толпы.

Она вскинула голову — он хмуро смотрел на нее, а потом дал знак рукой и что-то крикнул, но было далеко, она не расслышала. Повинуясь, она пошла за мужчиной. И только оказалась подле Оливера, тот накинулся на нее.

— Зачем приехала? Да еще одна? Не видишь, что здесь творится?

— А что? Тебе нравится такое, да? Ты до конца жизни бы их вешал и сажал.

— Иза!

Оливер больно сжал ее локоть и потащил в сторону подальше от солдат. Убедившись, что никого по близости нет, он сказал:

— Ты забыла, что было на Вест-индейце? Я отпускаю женщин Рэкхема. Точнее одну. Энн Бонни.

— Как? С виселицы? Мертвую и в свободное плавание? А вторая где?

— Мэри Рид умерла в тюрьме. Придется Калико довольствоваться одной. Узел ложный. Ее быстро снимут и отправят тайком на лодке. Вместо нее уже готово другое тело. Тело Бонни ждет внизу.

— Какой кошмар. Зачем ты мне это рассказываешь?

— Чтобы ты знала, какую цену я готов заплатить за твою жизнь. Если бы тебя не было на корабле, я бы сцепился с ним и пусть бы он меня убил. Но что я получаю взамен? Спектакль с петухом и угрозу уйти рабыней на плантацию?

Она вырвала руку из его хватки, не зная что ответить.

Оливер осмотрелся.

— Я не знаю, тут ли люди Рэкхема. Не знаю, где он сам. Но я расстаюсь с тузом в рукаве. И тебе лучше бы здесь не быть. Я надеюсь Барнет сразу же сядет на хвост Рэкхему, как только я отпущу его подружку. И поймает его. Иначе я никогда не буду в уверенности, что ты в безопасности. Сейчас же возвращайся домой!

Он был непоколебим. Глаза горели и в жестких складках у рта проступала привычная каменная неприступность.

Она поправила платок. Она хотела сказать ему что-то колкое, бросить в лицо его холодность. Но слова застряли в горле. Вместо этого вырвалось:

— Хорошо. Я уеду. Но и ты… Будь осторожен.

На его лице под глазом дрогнул мускул, он шумно выдохнул.

— Потом поговорим.

Вид ее обнаженного тела преследовал Оливера. Он чуть не взвыл. Ему предстояло дело, угрожавшее не просто потерей места и репутации, но и тюрьмой. Он сам мог бы сплясать на Галлоуз Поинт на свежестроганных досках.

Он выпил бурбона. Кровь горячей волной побежала по телу, и на ране проступило немного. Он зажевал лимоном, чтобы не пахло.

В кабинет вошел Барнет.

— Рыбка уплыла.

— Наживка, а не рыбка, не забывайте.

Барнет тяжело опустился в кресло.

— Я его выслежу, вот увидите. Мне хватит двух торговых шлюпок, и я его найду. А вы готовьте гиббет. * Пусть все видят и им будет неповадно.

В дверь постучали, а потом вошла мулатка, одетая как леди. На руках у нее сидел малыш лет четырех. Оливеру он показался хорошеньким. И следом он подумал, что у него мог бы быть такой же. Теперь ему уже было бы сколько? Шесть лет? Семь?

Барнет встал и забрал ребенка.

— Мистер Вентворт, моя жена Джейн Стоун. — Он так и сказал — жена, пусть и фамилия не его. — Джейн…

Она перебила:

— Перестань. Что же я не знаю нашего губернатора?

Оливер, кривясь от боли в ране, поднялся и приветствовал ее по всем правилам.

— Да и знаю о вас заочно. Это у вас уже который по счету?

— Четвертый, — отвечал Барнет. — И видит бог, мне сорок два, но я еще смогу.

Мисс Стоун закатила глаза.

— Да ты и в восемьдесят сможешь. А вот я нет!

Барнет развернулся к Оливеру.

— Ну? Что? Ассамблею соберешь? У меня здоровая плантация и куча рабов и я не намерен отдавать все это правительству. Мои дети не пойдут по миру.

— Соберу. А ты добудь мне Рэкхема.

— Да хоть самого Черного Бороду! Выкопаю и снова повешу. — Он звучно захохотал, отчего малыш выпучил глазенки.

Отчего мне вот так нельзя? — мелькнула у Оливера мысль, и почти сразу он от нее отмахнулся.

«Я просто напился», — сказал он себе.

Перед тем, как ехать домой, он выпил еще.

Поднимаясь на крыльцо, он поймал себя на том, что она могла бы уже и сбежать. Он ее очень сильно разозлил, он это понял.

А в гневе она была еще красивей.

Снова возник образ ее безупречной груди с розовато-коричневыми сосками. Он остановился, покачнувшись.

В первый раз, когда он коснулся ее, она едва упала. Во второй ее мутило. В третий она сама поцеловала его. Он был ранен и обезвожен, и ночью она грела его, сторожила дыхание.

Что потребуется для того, чтобы он признал правду и сделал то, что должен? Оказаться при смерти? Она должна оказаться при смерти?

Опершись о колонну, он почувствовал себя ничтожным. Он таким и был. Мелкая букашка под огромным пасмурным небом. Перед бесконечным океаном. Если будет ураган сегодня ночью, он же ничего не сможет сделать. Клятва… Он дал сколько мог. Но он не всесилен.

И откуда только эти упаднические мысли.

«Ей богу мне следовало бы сходить к пастору и покаяться в унынии», — заключил Оливер.

Он вошел и крикнул:

— Иза?! Где ты?!

Вышла экономка.

— Леди у себя отдыхает, позвать?

Экономка была черной, полной, добродушной женщиной. На него много черных работало. Все его благополучие держалось на них. Он как никто знал, что делают с черными белые господа, и никогда не был жесток. Он жил с ними бок о бок, и не замечал цвета кожи. Люди как люди.

— Не надо, Нэнни. Я напился. Пойду спать.

— Как скажете. Вот только она вещи собирает. Говорит, что едет к леди Хардинг жить в качестве компаньонки.

Опьянение тут же оставило его.

— Ах так! — прорычал он.

Перемахивая разом через две ступеньки, не обращая внимания на рану, Оливер взлетел по лестнице и буквально ввалился в ее комнату. Изабелла вскрикнула. Она действительно укладывала в коробку шляпу.

— Что это ты задумала?! Неблагодарная!

Оливер подскочил и вырвал шляпу, бросил на пол.

— От тебя разит как от кабака!

— Вы… Ты. Сэр, мистер Вентворт! Выбери уже наконец тон! И определи свое ко мне отношение! — подспудно мелькнула мысль, что он требует скорее этого от себя по отношению к ней.

— Ты обезумел?

Оливер схватил Изабеллу за лицо и приблизил к своему. Страха в ее зеленых глазах не было, только вызов. Она хмуро смотрела, не мигая. Он ощутил как приятно от нее пахнет. Ее амулет висел на шее, уютно устроившись в ложбинке между грудями. Курчавые волосы щекотали тыльную сторону ладоней.

— Тебе только девятнадцать. Ты выросла в уютном доме. Ты понятия не имеешь, что с тобой может сделать мир. — И добавил: — И мужчины.

Она взяла его за кисти и попыталась освободиться.

— Ты решил мне рассказать или показать? Прямо сейчас?

— Я выбрал Пакстона, потому что он станет тебя слушать. Или по меньшей мере не доставать. Что тебе еще нужно?

— Я не хочу замуж за сонную муху. Чтобы самой от скуки дремать. не хочу разжиреть к концу, объедаясь от скуки и лени.

— А что тогда? Жить у Хардинг? Там будет веселее? О да. У нее же взрослый сын, а у него квелая худосочная жена. Ты будешь сочным лакомством для него. Он известен тем, что ночью любит прошвырнуться по лачугам.

Он отпустил ее толкнув, и она споткнулась и упала в кресло. Но это было не все. Оливер подступил к ней, схватил за лиф платья и дернул. Ткань треснула. Она даже не вскрикнула.

Звук пощечины зазвенел у него в ушах.

— Убирайся к черту! — твердо велела Изабелла.

Он словно пришел в себя. Ноги подкосились и он рухнул на колени. Потерянно огляделся, проведя рукой по волосам. Потом посмотрел на Изабеллу, держащую лиф платья.

— Я не могу отпустить тебя. Пойми, — пробормотал Оливер. — Я всегда должен знать где ты.

— Зачем?

— Я так мало приобрел. — Душевная боль рвалась на глаза слезами. — Так мало. А в конце потерял слишком много.

Свесив голову, он затрясся от рыданий.

Как и сказала Изабелла, сердце его покрывала корка от боли утраты, а не из понятий долга, чести, и уж тем более амбиций.

Он услышал как шуршат ее юбки, а потом ее запах словно объял его, и следом он оказался в ее теплых объятиях.

— Я видел много смертей, — продолжал он пьяно бормотать. — Она не страшна, когда она чужая. Чужая боль меня не касается. Но когда боль и смерть касаются меня!.. Я бы не хотел. Не хочу.

Она гладила его по волосам, прижимая голову к себе. Щекой он чувствовал мягкую грудь и нежную кожу. Спутанные алкоголем мысли перескакивали одна на другую.

Он поднял голову, чтоб посмотреть Изабелле в глаза. Может, он найдет в них что-то, что освободит его от боли?

— Ты просто бессовестно упал духом, — сказала Изабелла.

Он кивнул, безотрывно глядя на ее губы. А потом поцеловал. просто чтобы снова ощутить их, и близость ее, как ночью в хижине. Где физическая боль от раны затмила душевную.

— Я тебя люблю, — сказал Оливер, оторвавшись от нее. — Но я совсем разбит. Как чертов Порт-Ройал. Тебе нужен Кингстон. Он тебе под стать.

— Ты будешь гореть в Аду за то, что рано себя хоронишь.

Он хрипло рассмеялся злым смехом.

Но Изабелла оставалась серьезной. Она мягко надавила ему на плечи, — ранение кольнуло, но он не отстранился, — вынудила сесть, а потом лечь на пол.

Он молча смотрел, как она поднимает юбки, садится сверху, а затем склоняется к нему. Тяжесть ее тела была такой приятной, и буквально распалила его.

— Не надо Иза.

— Я подумала, если ты сам не можешь, то я могу соблазнить тебя.

Теперь уже она поцеловала его. Ее язычок проник в его рот, лаская. Руками он провел по ее спине снизу до самых лопаток до голой кожи, которую не скрывало платье.

— Я пьян.

— Да.

Снова поцелуй теперь еще более долгий и настойчивый. В его воображении все еще билась Леди Изабелла Пакстон чинная и сытая с квартеронкой Изабеллой Сантуш, которая живет с ним как любовница, давая повод всем, кто злословил, убедиться в том, что бравый губернатор не устоял перед «правом садовника».

Ни один образ не успел победить, потому что в дверь постучали.

Изабелла вскинулась. Оливер повернул голову.

Нэнни, прожившая достаточно долго, и заставшая его сожительство с Марией, совершенно бесстрастно смотрела на них и вежливым голосом сказала:

— Этой ночью будет страшный ураган. Надо подготовиться.

Весь день небо над Кингстоном стояло тяжёлое, словно налитое свинцом. Воздух сделался плотным, липким, и даже тени не спасали от духоты. Изабелла сидела у окна в своей комнате, глядя на гавань, где корабли застыли с убранными парусами — будто тоже ждали.

Ветер менялся. С моря потянуло холодом, неожиданным для этих широт, слуги заколачивали ставни в нижних этажах.

— Надо позаботиться об освещении, мисс, — сказала Нэнни, внося в комнату зажжённую лампу. — Мистер Вентворт велели сказать, чтобы вы не выходили. И окна держите закрытыми.

— А он сам?

— Внизу, распоряжается. Отправил слуг за питьевой водой. Ох, что-то будет, — перекрестилась она. — Лишь бы не как в тот раз, когда от города камня на камне не осталось.

— Послушай-ка…

— Да?

— То что ты тут видела.

— А что я видела?

— Я про мистера Вентворта и себя.

— Ах да. В кои-то веки! Наконец-то. А то я в последний раз видела его лет девятнадцать, а то и двадцать назад. — Нэнни пошла к двери.

— Как не видела? Нэнни, ты от старости с ума сошла? Что значит наконец-то?

— Это значит, что после смерти твоей матери в доме находился призрак. Но наконец кажется вернулся хозяин.

Улыбнувшись, она вышла.

Вот так значит? Порт Ройал не выдержал тряски, но руины еще доживали. Также и Оливер. Внутри все разрушено, сверху натянута благочестивая оболочка…

Она обняла себя за плечи, закрыла глаза, вспоминая его поцелуй. Хотя платье он зря порвал конечно, но впрочем, ее это несколько взбудоражило.

Надо же как аукнулась ей пустая болтовня о том, что она возможно поедет к Хардинг. Леди даже и не знать не знала, что Изабелла думает напроситься к ней в компаньонки. и Оливер принял ее поиски подходящей шляпки за сборы чемоданов.

Она рассмеялась.

Но очень скоро стало не до веселья. Первый удар ветра сотряс стены около полуночи. Изабелла не спала. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и слушала, как за окном нарастает гул — не вой, не свист, а именно гул, низкий и угрожающий, будто океан вздумал заговорить человеческим голосом.

Дождь хлынул стеной. Ставни ходили ходуном.

А потом раздался треск — что-то рухнуло во дворе. Дерево значит не выдержало. Жаль. Маленькой она качалась на качеле подвешенной к его ветке.

Она нащупала на столике свечу, но огнива не было.

В коридоре послышались шаги. Дверь распахнулась, и на пороге, освещённый слабым отблеском дальней лампы, возник Оливер.

— Иза!

— Я здесь, — отозвалась она, и её голос дрогнул.

Он вошёл, за дверью остался слуга с фонарём.

— Часть крыши сорвана, — сказал Оливер, подходя к ней. — В восточном флигеле вода. Весь второй этаж заливает. Идём.

— Куда?

— Ко мне. Там надёжнее.

Она хотела возразить — слишком легко, слишком просто он это сказал, будто между ними не было ни петуха, ни её обнажённой насмешки, ни его хлопнувшей двери. Но в этот миг за окном снова громыхнуло, и дом содрогнулся до основания.

— Хорошо, пойдем.

Она вышла в коридор, и он взял её за руку крепко и не спрашивая позволения.

Его комната находилась в противоположном конце здания, за толстыми стенами, выходившими не на наветренную сторону. Оливер зажёг свечи от фонаря, который держал слуга, и отпустил того.

— Если понадобитесь, сэр, я внизу, — сказал слуга и исчез.

Они остались одни.

Комната была просторной, почти аскетичной. Массивный дубовый стол, заваленный картами. Широкая кровать под балдахином, застеленная тёмным покрывалом. И запах — табака, моря, кожи — тот самый запах, который Изабелла помнила с детства.

— Садись, — сказал Оливер, указывая на кресло. — Я принесу вина.

— Не надо.

— Ты дрожишь.

— Это от ветра.

В его взгляде читалось что-то, чего до сих пор она как будто бы не видела — тяжёлое, усталое, почти обречённое. Со вздохом она села, как он велел.

— Зачем ты приехала на казнь?

— Меня удивило, что ты решил вздернуть этих женщин. Я подумала — как так? А слово? Да и в положении обе. А вообще я приехала в город искать работу.

— Ну-ну.

Изабелла подняла голову. Ветер завывал за стенами, ставни вздрагивали, но здесь, в этой комнате, было затишье — странное, обманчивое, как перед битвой.

— Прости меня, — сказала она вдруг. — За мою выходку.

— Которую из?

Ей не хотелось снова и снова обмусоливать то, что их не касалось напрямую.

— Теперь, когда я знаю, что останавливает тебя и почему ты себе отказываешь… Я хочу обсудить это.

Он вскинул руку словно в отчаянии и принялся ходить по комнате.

— Ах, боже мой. Я был пьян, Иза!

Он чуть не поперхнулась воздухом от злости.

— Не вздумай идти на попятный!

Он остановился, глядя затравленно.

— Иза, когда я смотрю на тебя, я вижу её. И себя — того, кем я был с ней., — сказал он, и в его голосе впервые зазвучала незащищённость. — Я просто не хочу обманываться и обмануть тебя.

Изабелла протянула руку, взглядом прося подойти. Он колебался, но все же приблизился, встал перед ней на колени. Она коснулась его щеки. Щетина колола пальцы, кожа была горячей.

— А меня ты видишь? — спросила она. — Не её. Меня?

Он накрыл её ладонь своей.

— Вижу.

— И что ты видишь?

— Свою погибель, — сказал он, и это прозвучало не как жалоба, а как признание. — И своё спасение. Я не знаю, как это совместить.

Ветер ударил в ставни с такой силой, что свечи на столе качнулись, и тени заметались по стенам.

— Не пора ли построить себя заново?

— Я отпущу тебя. Проси что хочешь. Любые деньги.

— Ты от меня не откупишься. Хотя, впрочем, отпусти. И денег дай, — она рассмеялась. — Я открою лавку. Общества Хардинг я не выдержу. У тебя один выбор на самом деле. Мы можем строить сами себя в отдельности друг от друга. А можем рядом. Вместе. Третьего не дано.

Она потянула его к себе — не удерживая, не требуя, просто приглашая. И он сдался.

Он сдался так, как сдаётся море шторму — не сразу, не без борьбы, а с последним, почти неуловимым сопротивлением, которое только подчёркивает неизбежность.

Его губы нашли её губы — и в этом поцелуе не было ни спешки, ни отчаяния, как в Лондоне. Было что-то другое. Тишина. Наконец-то наступившая тишина после долгих лет войны с самим собой.

Он целовал её так, будто прощался — и будто начинал заново.

— Ты уверена? — спросил он хрипло.

— Ни в чём в этой жизни я не была уверена так, как в этом.

Он подхватил её на руки — легко, будто она весила не больше перышка, — и отнёс на кровать.

Оливер устроился рядом и запустил пальцы в ее волосы. Он достал шпильки и распустил их. Поцелуи его были жесткими, требующими. Она помогла ему распутать все ленточки и узлы, освободить верх от платья.

Прохладный воздух коснулся груди, а следом горячее дыхание Оливера. По коже побежали приятные колкие мурашки. Ей захотелось согреться, как она грелась об его тело в хижине, и потянула с его плеч рубашку. Аккуратно они сняли ее с раненной руки. Изабелла прижалась к нему всем телом.

— Я так долго мерзла в Лондоне! Я хочу согреться и больше не вспоминать о той сырости. Не хочу дрожать от холода более глубокого.

— Ты не поверишь. Но я тоже мерз здесь.

— Ах, боже мой.

Она приникла губами к его груди. Она уже знала какой он на ощупь, но не на вкус. Она целовала его, гладя по спине, а он продолжал раздевать ее, потом отвел от себя, обхватил ладонями груди и пальцами сжал соски, вырывая стон из ее горла. И сам издал похожий хриплый стон.

— Твоя кожа как шелк, — прошептал он. — Ты мягкая и гладкая. Само совершенство. Прости, если руки царапают тебя.

— Тогда целуй.

Он прильнул губами к груди, провел языком от самой ключица до соска, и обхватил его губами так, что ее пронзило нестерпимое наслаждение. Мозоли от эфеса шпаги действительно слегка царапали, когда он провел по ее бедрам, освобождая ее от юбки.

Его горячие губы и руки изучили чуть ни каждый участок ее тела, изгоняя холод, которым она пропиталась за годы в Лондоне. Она погрузилась в его жар, в соленый вкус кожи. Крепкое тело, выточенное аскетичной жизнью, обещало ей верную опору, да и она сама чувствовала, что сможет ответить тем же, а он в этом нуждался.

Она поймала себя на том, что любуется его телом, тем как перекатываются мышцы под кожей. Но ждать больше уже не было сил.

— Иди ко мне.

Она легла на спину и раздвинула ноги. Он резко выдохнул, грудь зашлась в тяжелом частом дыхании.

Лаская ее губами и руками, Оливер опустился на нее, прижал весом. И в том, что она не могла пошевелиться не было ничего пугающего. Наоборот.

Она не почувствовала боли, потому что вся полыхала и пульсировала, измотанная ожиданием.

Шторм бушевал за стенами. Они любили друг друга медленно, словно у них впереди была вечность. Словно за окнами не было ни урагана, ни пиратов, ни Лондона, ни клятв, ни чьих-то мёртвых глаз, наблюдающих с небес.

Были только они.

И этот миг.

Когда всё кончилось, Изабелла лежала у него на груди, слушая, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, в первый раз без страха.

За окнами ураган постепенно стихал, унося с собой последние барьеры между ними.

— Я решил не доводить карьеру до краха, — сказал Оливер, гладя ее по руке. — И выслуга лет ничего мне не даст. А то, что я не закончил, закончит наш бравый капер. Надеюсь без потерь. У него четверо детей.

— А ты сколько хочешь? — улыбнулась Изабелла.

Он тяжело вздохнул.

— Оливер, ты не избежишь смерти. Никто из нас. Но ты можешь обрести жизнь. Разве жизнь не стоит риска?

Он стиснул ее в объятиях, вдыхая запах с кожи.

— Твоя самоуверенность поражает меня.

— Просто я полагаюсь не на одного Бога, а еще на двух. Элегуа и Ориша.

— Лондон так и не смог забраться тебе под кожу.

— Это плохо?

— Нет. Я этому безумно рад.

Кингстон, 1721 год

Свадьба была без излишеств. Только старый священник, который согласился обвенчать их, не задавая лишних вопросов, двое свидетелей из числа слуг. Из гостей была Нэнни.

Изабелла была в белом платье — том самом, бледно-голубом, которое Оливер заказывал для неё в Лондоне. Оно так и осталось не подшитым, и она шла к алтарю, бережно поддерживая подол, чтобы не споткнуться.

Оливер ждал её. Без камзола — в простой белой рубашке, с непокрытой головой. Он смотрел на неё так, будто видел впервые — и будто знал всю жизнь.

Когда священник спросил, берёт ли он Изабеллу Сантуш в жёны, Оливер ответил не сразу, желая вложить всю решимость в ответ.

— Да, — сказал он. — Беру.

А потом они вышли на крыльцо, и солнце, только что выглянувшее из-за туч, осветило их обоих — белого мужчину и квартеронку, губернатора, подавшего в отставку, и женщину, которая когда-то была девочкой, танцующей под стук беле в надежде, что её услышат.

У крыльца их ждала коляска, чтобы отвезти на плантацию — туда, где никто не спросит, какого цвета твоя кожа, потому что есть вещи важнее цвета.

— Ты готова? — спросил Оливер.

— Я ждала этого мгновения всю жизнь, — ответила Изабелла.

Он помог ей сесть в коляску, и лошади тронулись.

Впереди была новая жизнь. И Изабелла знала, что она приведет в этот мир не одного ребенка, которого обещал ей Элегуа в недавно увиденном сне.