Если бы кто-то спросил меня утром, чем закончится этот день, я бы уверенно сказала: бокалом просекко, разгромным постом про транзит Юпитера и, может быть, третьим за неделю скандалом в комментариях. Асцендент у меня в тот день, признаюсь честно, обещал ровно это — никакого намёка на портал, никакого намёка на мужчину с мечом. Вселенная, как выяснилось, обожает чёрный юмор.

Пол под ногами моргнул. Не качнулся, не поплыл — моргнул, как экран с плохим сигналом за секунду до того, как он полностью гаснет. И я упала — вперёд, вниз, сквозь собственную квартиру, сквозь бокал, зависший в воздухе половиной глотка, сквозь всё, что я называла жизнью последние одиннадцать лет.

Я не рухнула в тронный зал под свет тысячи свечей, чего, признаться, подсознательно ожидала бы от приличного попадания в другой мир, начитавшись форумов о таких историях. Я рухнула в сырой подвал, пропахший воском, землёй и чужим страхом настолько густым, что его, казалось, можно было бы черпать ложкой. Прямо в центр меловых линий на полу, начерченных второпях, неровно, дрожащей рукой — я это поняла с первого взгляда, три года чтения натальных карт приучают глаз замечать, где рука дрогнула на развороте.

Круг полыхнул белым и тут же погас, будто устыдился собственной неаккуратности.

Семеро людей вокруг застыли с одинаковым выражением лиц — смесью ужаса и облегчения, как у грабителей банка, которые до последней секунды не верили, что план сработает. Кто-то выронил свечу, и та покатилась по камню, разбрасывая по полу маленькие огненные запятые. Кто-то издал звук, у людей обычно означающий "мамочки". Пахло горелым воском, мышами и, кажется, паникой в чистом виде — если бы у паники был запах, это было бы что-то среднее между потом и палёной шерстью.

Я лежала на боку, локоть отбит, во рту привкус меди, колени ободраны о неровный камень, а перед глазами всё ещё плясали пиксели последнего кадра моей прежней жизни: чат моего эфира, надпись "Ада, ты тут?", и я сама — с бокалом просекко, зависшая на полуслове где-то там, в другой вселенной, которая, видимо, уже начала жить без меня.

— Это не она, — сказал кто-то женским шёпотом, слишком громким для шёпота, и в голосе была та особая, дребезжащая интонация, с которой люди произносят вещи, отменяющие двадцать лет ожидания одной фразой. — Кассель, это не она. Посмотри на неё.

— А кто, по-твоему, должен был вылезти из круга, начерченного тобой? — ответил мужской голос, бархатный настолько, что хотелось проверить карманы. — Королева соседней державы с личным приглашением и подарочной корзиной?

Я села, потирая локоть, и обвела комнату взглядом, который на Земле безотказно работал на клиентах: чуть прищуриться, чуть склонить голову, всем видом показать, что ты уже всё поняла и просто ждёшь, когда поймут остальные. Здесь этот взгляд отразился от семи лиц, как от кирпичной стены, и ушёл в никуда, не оставив даже вмятины.

— Простите, — сказала я вслух, стараясь звучать так, будто падение в чужой подвал сквозь магический круг — рутинная часть моего дня, где-то между утренним кофе и проверкой почты. — Я, конечно, не в теме местного протокола, но у меня вопрос на миллион: кто вы такие и почему у половины из вас такой вид, будто вы сейчас коллективно решаете, жить мне дальше или нет?

Никто не засмеялся. Это меня насторожило больше, чем сам подвал, чем меловой круг, чем запах горелого воска, — я одиннадцать лет зарабатывала на жизнь тем, что умела рассмешить нервного клиента одной фразой, и полное молчание в ответ на шутку значило одно: аудитория настроена серьёзнее, чем я готова была признать.

Женщина, сказавшая "это не она", оказалась худой, лет пятидесяти пяти, с седыми прядями, выбившимися из-под платка на висок, и глубокими морщинами у рта — следом многолетней привычки поджимать губы перед тем, как соврать вслух. Она стиснула какую-то потрёпанную книгу так, что костяшки пальцев побелели, а на скуле дёрнулся мускул, будто она сдерживала не то крик, не то рыдание. Книга была её последним доказательством, что двадцать лет ожидания не прошли зря, и терять это доказательство женщина не собиралась ни при каких условиях.

— Свиток говорил о крови Сольмар, — произнесла она, обращаясь не ко мне, а к бархатному голосу, которого назвали Кассель. — Не о случайной чужестранке в нелепой рубашке.

Я опустила взгляд на свою футболку с надписью "Ретроградный Меркурий — не оправдание, а стиль жизни" и мысленно поаплодировала вселенной за исключительное чувство юмора: три часа назад я надевала эту футболку как шутку для своих подписчиков, а теперь она, кажется, служила главной уликой против меня на межпланетном суде.

— Свиток, — повторил Кассель со вкусом, будто пробовал слово на язык, — говорил о крови за пределами круга неба. Он не уточнял, что круг неба обязан заканчиваться ровно на континенте, дорогая Зарайя. Вселенная у нас нынче с широкими взглядами.

Он присел на корточки напротив меня, аккуратно, чтобы не испачкать полы длинного плаща в свечном воске, и посмотрел на меня с любопытством человека, разглядывающего редкую монету неясного происхождения: то ли подлинник, то ли подделка, и если подделка — то насколько дорогая и кто за неё в итоге заплатит. У него было узкое, породистое лицо, тонкие усы, аккуратно подстриженные, и глаза настолько внимательные, что я почувствовала себя единственным экспонатом на пустой выставке.

— Как тебя зовут?

— Ада, — сказала я и, не удержавшись, добавила: — Стрельцова. Хотя, судя по вашим лицам, фамилия вам ни о чём не скажет, так что можете звать просто Адой, которую вы, кажется, вызвали случайно. Или не случайно. Вы уж определитесь между собой, а то у меня от вашего спора голова кругом, а она у меня и без того сегодня прошла сквозь два мира.

— Или не случайно, — произнёс кто-то от дальней стены, и этот голос не был похож ни на один из услышанных мной за последние две минуты.

Низкий, ровный, без единой лишней интонации — будто говорящий давно решил, что эмоции в голосе так же неуместны, как крик в библиотеке. И почему-то именно от этого голоса у меня по позвоночнику пробежал холодок, какого не вызвал ни один взмах перепуганных рук остальных семерых. Я повернулась.

Он стоял в тени у лестницы, там, где свет свечей уже не доставал, — и это было единственное разумное место в комнате для его габаритов: пригнись он к любому из горящих фитилей, спалил бы половину усов, если бы они у него были. Усов не было. Была квадратная челюсть, будто вырезанная из чего-то, что не поддаётся точилу, тёмные, коротко стриженные волосы с одной седой прядью над левым виском, шрам через бровь, отчего левый глаз казался вечно чуть прищуренным — будто он постоянно оценивал, стоит ли собеседник его драгоценного времени. И абсолютное, почти неприличное спокойствие. То ли он ничего не боялся, то ли давно решил, что бояться уже поздно и совершенно бессмысленно.

— Дариан, — произнесла Зарайя почти умоляюще, прижимая книгу к груди обеими руками. — Скажи Касселю. Это ошибка.

— Или не ошибка, — повторил он всё тем же ровным тоном, отделяясь от стены и делая шаг вперёд, от которого свеча на ближайшем ящике испуганно качнулась, а тень его вытянулась через весь подвал, будто пыталась занять места побольше. — Круг не работает наугад, Зарайя. Он тянет то, что просили, — или то, что просить забыли, но что подходит под условие точнее всего остального.

— Условие? — переспросила я, поднимаясь на ноги и обнаруживая, что колени всё ещё предательски дрожат. — Простите, я всё ещё пытаюсь понять, попала я на международную конференцию контрабандистов или в закрытую секту с дресс-кодом на чёрные плащи, а вы говорите загадками, будто у меня есть свободное время на квест с двадцатью уровнями.

Он подошёл ближе и присел так, что мы оказались на одном уровне глаз — не наклонился снисходительно, не навис сверху, а именно опустился, как человек, привыкший оценивать угрозу с той высоты, с которой она реально исходит. Пахло от него металлом, кожей и чем-то похожим на можжевельник — контраст с подвальной сыростью настолько резкий, что я едва не сказала об этом вслух, хотя момент для комплиментов чужому парфюму был, мягко говоря, неподходящим.

— Условие, — произнёс он, разглядывая меня так внимательно, что мне захотелось поправить причёску, хотя причёски давно не было — был колтун после падения через два мира, способный напугать даже самого смелого расчёсочного мастера. — Было простым. Кровь, которую нельзя прочитать нашим небом. Ты подтверждаешь это одним фактом своего появления здесь. Дальше вопрос не в том, ошибка ты или нет.

— А в чём тогда? — спросила я, хотя уже подозревала, что ответ мне решительно не понравится.

— В том, что с тобой теперь делать, — сказал он, и голос у него на этой фразе не дрогнул ни на полтона, что почему-то напугало меня больше любого крика. Он окинул меня взглядом — не оценивающим в том смысле, в каком меня оценивали мужчины на Земле, а таким, каким инспектор оценивает груз, доставленный не по накладной. — Оставить тебя здесь — подписать приговор всем в этом подвале, если Гончие возьмут след до рассвета. Забрать тебя с собой — подписать другой приговор. Тебе.

— Отличный выбор, — буркнула я, скрещивая руки на груди в универсальном жесте "со мной шутки плохи", хотя внутри у меня всё тряслось мельче мелкого. — Обожаю, когда мне с порога предлагают меню из двух видов смерти. У вас тут вообще бывает третье блюдо, или сегодня только комплексный обед?

Уголок его рта дрогнул — едва заметно, на долю секунды, — и тут же вернулся на место, будто он запретил себе саму возможность улыбки как непозволительную роскошь в текущих обстоятельствах.

— Прекрасно, — сказал он тихо, ни к кому конкретно не обращаясь, скорее констатируя факт для собственного внутреннего протокола. — Вселенная посылает нам единственную за двадцать лет находку, а находка ещё и острит. Кто-нибудь ожидал получить обычного, спокойного, не склонного к сарказму человека? Я вот ожидал. Очень на это рассчитывал, если честно.

— Ничего не могу поделать с тем, что вселенная выбрала меня, а не какого-нибудь молчаливого философа, — парировала я, чувствуя, как злость на секунду перебивает страх. — Может, в следующий раз точнее формулируйте запрос своему свитку.

— Следующего раза не планировалось, — отрезал он, и в этой короткой фразе прозвучало что-то настолько усталое, настолько застарелое, что я невольно замолчала.

Где-то наверху, за потолком, глухо ударило — раз, другой, третий, ровно, будто кто-то простукивал половицы сапогом, ищущим пустоту под ними. Зарайя охнула и прижала книгу к груди ещё крепче, побледнев так, что веснушки на её носу проступили отчётливее прежнего. Кассель одним движением задул половину свечей и приложил палец к губам, глядя вверх с видом человека, уже проигрывавшего эту партию однажды и запомнившего счёт наизусть.

— Гончие, — выдохнул кто-то из угла — молодой парень, до этого молчавший всё время, судя по голосу.

— Класс, — шёпотом сказала я, чувствуя, как ладони становятся липкими от пота. — Просто отличное дополнение к вечеру. У вас тут и собаки бегают?

— Не собаки, — произнёс Дариан ровно, не сводя взгляда с потолка. — Люди Регентства. Их называют так, потому что они умеют находить след по Небесному Слову — как собака по запаху.

— Небесное что?

Он не ответил — вместо этого рывком поднялся во весь рост и повернулся лицом к лестнице, и я, задрав голову, окончательно осознала масштаб проблемы: он был высоким настолько, что макушкой едва не задевал потолочные балки, и весь его силуэт против гаснущего света последней свечи выглядел как нечто среднее между стеной и приговором.

— Стой рядом со мной, — сказал он тихо, буднично, будто предлагал подержать зонт под дождём, а не выжить следующие пять минут. — И постарайся не умереть. Остальное обсудим позже, если будет кому обсуждать.

— Обнадёживающая формулировка, — пробормотала я, но послушно шагнула ближе, чувствуя спиной холод стены и всем телом — абсурдность собственного положения: два часа назад я вела прямой эфир про транзит Венеры, а сейчас стояла плечом к плечу с незнакомым мужчиной в чужом подвале чужого мира, ожидая шагов сверху, как приговора.

Свечи погасли одна за другой, и последнее, что я увидела перед тем, как подвал утонул в темноте, — как он оборачивается ко мне на долю секунды, и в этом взгляде, коротком, как вспышка, читается не страх и не расчёт, а что-то вроде мрачного, тщательно скрываемого сожаления о том, что круг вытянул именно меня, а не кого-нибудь другого, с кем всё это можно было бы пройти значительно проще.

Ступень наверху скрипнула под чужим весом.

Я зажмурилась и подумала, что три года назад продавала людям уверенность в завтрашнем дне за три тысячи рублей сеанс. Прямо сейчас у меня не было ни одной унции этой уверенности для себя самой.

Что, впрочем, никогда меня особенно не останавливало.

Сапоги наверху остановились ровно над моей головой, и я успела подумать: что ж, отличный способ закончить самый странный вечер в истории человечества — быть найденной в подвале незнакомого мира ещё до того, как я узнаю его название.

— Вниз, — шепнул Дариан, и в темноте я почувствовала, как его рука, широкая и тёплая, обхватывает моё запястье и тянет вбок, а не вверх, что было по меньшей мере странно, учитывая, что источник шума находился строго над нами.

Оказалось, вбок — это к стене, которая при ближайшем рассмотрении стеной не являлась: панель отъехала беззвучно, будто её смазывали чаще, чем мыли посуду в этом доме, и меня вместе с ним втолкнули в щель, ширина которой предполагала близкое знакомство с чужими рёбрами. Земля моей жизни, надо сказать, никогда не готовила меня к тесноте в компании мужчины габаритов небольшого шкафа.

— Дыши тише, — сказал он мне на ухо, и я чуть не спросила, каким конкретно органом мне предлагается дышать громче обычного, но решила, что сейчас не время для сарказма. Время для сарказма наступает позже, когда опасность миновала, — это я усвоила ещё на Земле, работая с клиентами, у которых муж только что ушёл, а гороскоп упорно обещал стабильность.

Сверху заскрипели половицы. Кто-то произнёс короткую фразу на языке, который я не понимала, но интонацией безошибочно узнала: приказной тон, звучащий одинаково что здесь, что там, где я родилась. Начальник всегда говорит именно так, вне зависимости от вселенной.

Зарайя, женщина с книгой, застыла у дальней стены подвала, зажимая себе рот ладонью. Кассель исчез — буквально, я не успела заметить, куда, только полы плаща мелькнули у противоположного угла и всё. Остальные пятеро распластались по темноте настолько удачно, что я усомнилась, люди ли они вообще, или местная разновидность мебели с функцией паники.

Сапоги прошлись по всей комнате наверху. Раз, другой. Что-то тяжёлое сдвинули, судя по звуку — стол или сундук. Голос, отдававший приказы, что-то спросил, ему ответили коротко, почти зло. Потом — тишина, которая тянулась настолько долго, что я успела пересчитать удары собственного сердца до сорока трёх, прежде чем сапоги наконец удалились в сторону лестницы и стихли где-то снаружи, на улице.

Панель отъехала обратно так же беззвучно.

— Обошлось, — выдохнула Зарайя, но выдохнула так, будто произносила это далеко не в первый раз в жизни и ни разу ещё не поверила себе полностью.

— На сегодня, — поправил её Дариан, отпуская моё запястье с той же внезапностью, с какой схватил его. Он посмотрел на меня сверху вниз — и я наконец разглядела его при свете уцелевшей свечи как следует: тёмные волосы, коротко стриженные, седая прядь над левым виском, будто кто-то нарочно провёл там кисточкой, шрам через бровь. Ни следа паники, ни капли лишнего движения — будто прятаться в стенных нишах для него давно стало таким же обыденным делом, как для меня записывать сторис.

— Слушайте, — сказала я, потирая запястье, — я, конечно, страшно ценю гостеприимство, стенной шкаф был прекрасен, рекомендую всем друзьям, но может, кто-нибудь наконец объяснит мне, что происходит? Где я, кто вы, и почему та женщина смотрит на меня так, будто я лично разбила ей вазу?

— Гончие, — сказал кто-то из угла, будто это всё объясняло.

— Класс, — кивнула я. — Собаки. Замечательно. Обожаю собак. Особенно тех, что ищут людей в подвалах.

— Не собаки, — произнёс Дариан ровно, без малейшего намёка на то, что мой сарказм его хоть немного задел. — Люди Регентства. Их называют так, потому что они умеют находить след по Небесному Слову — как собака по запаху.

— Небесное что?

Кассель вынырнул из темноты рядом с уцелевшей свечой, отряхивая рукав так тщательно, будто мы только что не прятались от вооружённого патруля, а мило пили чай на светском рауте.

— Небесное Слово, дорогая гостья, — сказал он с той интонацией, с которой на Земле обычно продают недвижимость с видом на кладбище, — магия неба этого мира. Она читает судьбы по звёздам, находит людей по их рождению, определяет право на трон по крови. Единственное, чего она не может, — прочитать тебя. Именно поэтому ты сейчас здесь, а не спокойно спишь в своей постели в другом мире.

Дариан за его спиной устало провёл ладонью по лицу — жест, за которым читалась застарелая, годами тренированная привычка сдерживаться, — и пробормотал что-то себе под нос.

— Простите? — переспросила я, склонив голову набок в своей фирменной манере "я всё слышала, но дам тебе шанс повторить это мне в лицо".

— Ничего, — сказал он громче, явно решив, что произнесённое уже не спрятать обратно. — Просто в очередной раз подумал, что круг мог бы вытянуть кого угодно. Кузнеца. Пекаря. Немого монаха, приученного к дисциплине и не склонного комментировать каждое моё слово.

— Приятно узнать, что моё общество настолько его обременяет, — сказала я, адресуя реплику скорее потолку, чем ему напрямую. — Учту на будущее: в следующий раз, падая в магический портал, постараюсь упасть тише и меньше шутить. Хотя не обещаю — характер такой, знаете ли, врождённый, как асцендент.

— Не обещай, — буркнул он, и в этом коротком ответе смешались раздражение и что-то очень похожее на невольное признание: спорить со мной оказалось утомительнее, чем он рассчитывал, — но и определённо не так уныло, как молчаливый монах из его же примера.

Я моргнула. Потом моргнула ещё раз, потому что первый раз явно не помог информации улечься в голове хоть сколько-нибудь ровно.

— Погодите, — сказала я. — Вы хотите сказать, что гороскопы тут реальны?

— Гороскопы, — повторил Кассель со вкусом, будто пробовал незнакомое слово на язык. — Забавный термин. Да. Реальны. Настолько реальны, что на них держится трон, война, торговля и половина законных браков в этой стране.

Что-то внутри меня одновременно взорвалось хохотом и рухнуло в обморок. Восемь лет я продавала клиентам красивую иллюзию контроля над будущим, зная — зная точно, — что вся эта конструкция держится на моей интуиции, харизме и умении звучать уверенно даже когда я понятия не имею, что говорю. А теперь мне сообщают, что где-то существует мир, где ровно то же самое ремесло работает буквально, взаправду, с реальными последствиями для реальных людей.

— Ну спасибо, — сказала я вслух, — вселенная наконец решила надо мной пошутить настолько тонко, что я даже смеяться не могу.

— Ты действительно занималась этим у себя? — спросила Зарайя, впервые обращаясь ко мне напрямую, и в её голосе прозвучало что-то среднее между ужасом и профессиональным любопытством, знакомым мне слишком хорошо: так коллеги смотрят друг на друга на конференциях, прикидывая, кто здесь настоящий, а кто вот-вот прогорит.

— Гороскопами? Ещё как. Одиннадцать лет практики, три миллиона подписчиков и репутация специалистки, готовой сказать тебе, стоит ли разводиться с мужем, основываясь на положении Венеры. — Я развела руками. — Была, наверное, стоит уточнить.

— Она пригодится, — сказал Дариан таким тоном, каким люди обычно сообщают, что заказанная мебель, к сожалению, не влезет в дверной проём. Не вопрос, не предложение — констатация факта, которую он явно уже обдумал и принял, пока остальные ещё спорили.

— Простите? — переспросила я.

— Мне не нужно твоё разрешение, чтобы решить, что с тобой делать, — сказал он, глядя на меня в упор. — Мне нужно решить это до рассвета, потому что через три часа сюда снова придут, уже с ордером на обыск, а не с формальным патрулём. Ты либо идёшь со мной сейчас, либо остаёшься объяснять Гончим, кто ты и откуда, — и поверь, второй вариант закончится для тебя гораздо хуже, чем для меня.

От такой формулировки любезности мне резко расхотелось шутить. Я посмотрела на Зарайю в поисках поддержки, но та лишь виновато отвела взгляд, поправляя браслеты на запястье, — звон получился неприлично громким для комнаты, где все только что старались не дышать.

— А если я откажусь от обоих вариантов и просто уйду через дверь? — спросила я, скорее из принципа, чем всерьёз рассчитывая на успех.

— Тогда ты умрёшь в первом же переулке, — сказал Кассель почти ласково, — потому что не знаешь ни языка настолько, чтобы не выдать себя за первым же словом, ни законов, ни того, что твоё лицо, платье и запах — я имею в виду в буквальном смысле, дорогая, твои духи здесь никто не носит — выдают в тебе чужестранку быстрее, чем ты успеешь договорить фразу.

Приятно, когда тебе так изящно сообщают, что ты пахнешь неправильно.

— Хорошо, — сказала я, вставая и пытаясь придать голосу больше уверенности, чем чувствовала на самом деле. Это, впрочем, было моим коронным номером последние одиннадцать лет, так что удалось без особого труда. — Допустим, я иду с вами. Но тогда я хочу знать хотя бы минимум: куда, зачем и правда ли меня вытащили сюда специально, потому что тётушка с книгой смотрит на меня так, будто до сих пор в этом сомневается.

— Не сомневаюсь, — буркнула Зарайя. — Просто надеялась на другой результат.

— Взаимно, — не удержалась я.

Дариан коротко посмотрел на Касселя, будто спрашивая безмолвное разрешение, ответ на которое явно был согласован заранее, без моего участия. Кассель качнул головой едва заметно, скорее подбородком, чем шеей, и отвернулся к сундуку в углу, будто разговор его больше не касался.

— Идём, — сказал Дариан. — По дороге объясню то, что успею. Остальное узнаешь, когда придёт время.

— Обожаю фразу «когда придёт время», — пробормотала я, поднимаясь за ним к лестнице. — На Земле её обычно произносят прямо перед тем, как соврать в лицо.

— Здесь тоже, — сказал он, не оборачиваясь. — Просто я предпочитаю врать реже, чем большинство.

— Как трогательно, — сказала я, спускаясь за ним по лестнице и старательно не думая о том, что колени всё ещё дрожат от пережитого. — Знаешь, обычно на первом свидании мужчины хотя бы представляются полным именем, прежде чем тащить девушку сквозь тайные ходы навстречу непонятной опасности.

— Это не свидание, — отрезал он.

— Технически, — парировала я, — ты держишь меня за руку уже минут десять. По земным меркам это либо свидание, либо похищение, а поскольку выкупа ты не просил, я голосую за первый вариант.

Он остановился настолько резко, что я едва не врезалась ему в спину, и обернулся с выражением лица, в котором смешались изумление и что-то вроде мученической обречённости человека, только что осознавшего масштаб проблемы, доставшейся ему на ближайшее будущее.

— Ты всегда такая? — спросил он.

— Какая?

— Разговорчивая перед лицом смертельной опасности.

— Всегда, — подтвердила я с гордостью, которой откровенно не чувствовала внутри. — Спроси у любого моего бывшего. Это, кстати, одна из причин, почему они бывшие.

Он издал звук, подозрительно похожий на сдавленный стон, и снова зашагал вперёд, качая головой, — а я мысленно поставила себе плюсик за очередную маленькую победу: заставить этого мрачного, немногословного мужчину издать хоть какой-то звук эмоции оказалось делом почти таким же увлекательным, как чтение особенно запутанной натальной карты.

Это была, как ни странно, первая честная вещь, которую мне сказали за весь вечер, и почему-то именно она заставила меня замолчать до самой улицы.

Снаружи оказалось холодно — по-настоящему, с паром изо рта и сыростью, забирающейся под одежду, которая на мне была совершенно не по погоде: домашние штаны и футболка с ироничной надписью про Меркурий, в которых я собиралась провести вечер перед эфиром, а не бегство из чужого мира. Улица, узкая, мощённая неровным булыжником, пахла рыбой, дымом и чем-то похожим на прелые листья — смесь, от которой у меня немедленно засвербело в носу. Где-то вдалеке лаяла настоящая собака, обычная, не Гончая, и звук этот показался мне до нелепости успокаивающим.

— Куда мы идём? — спросила я шёпотом, стараясь поспевать за шагом Дариана, который двигался с той раздражающей лёгкостью крупного человека, для которого быстрая ходьба не требует усилий, а для меня требовала почти бега.

— В место, где нас не станут искать сегодня ночью, — ответил он, сворачивая в переулок настолько узкий, что мне пришлось повернуться боком. — Завтра решим, что дальше.

— Очень информативно, спасибо.

— Пожалуйста, — сказал он, и мне почудилось — почудилось же, наверное, — что в его голосе на долю секунды скользнуло что-то похожее на сухую усмешку.

Луны здесь было две, и обе выглядели неправильно — слишком крупные, с оттенком, которого я никогда не видела в земном небе, будто кто-то подкрутил насыщенность на фотографии. Между ними, по всему куполу неба, тянулись тонкие серебристые прожилки, похожие на трещины на старом фарфоре, — я не сразу поняла, что это не облака и не звёзды, а что-то третье, чему я пока не знала названия. Оно двигалось. Медленно, почти незаметно, но двигалось, будто небо дышало.

Я запрокинула голову, разглядывая их на ходу, и чуть не влетела в бочку, которую Дариан молча отвёл рукой с моей траектории, не сбавляя шага и не удостоив меня комментарием.

Мы миновали ряд домов с покатыми крышами, крытыми чем-то похожим на черепицу, только тусклее и грубее той, что я видела в европейских городах на Земле, — каждая пластина будто вручную обожжена в печи соседа, а не отштампована на заводе. Из-под одной двери тянуло свежим хлебом, из-под другой — чем-то кислым и травяным, что я мысленно окрестила местным аналогом квашеной капусты. Где-то за поворотом кузнец, судя по звуку, ещё работал, несмотря на час, — равномерный, глухой стук металла о металл разносился по улице лучше любых часов. Город не спал. Он просто затих — так затихает всякий, кто услышал в темноте шорох и теперь напряжённо вслушивается, не повторится ли он.

Один раз мы прошли мимо колонны с высеченным на камне символом — глаз, вписанный в звезду, тот самый, что я позже увижу на форме патрульных, — и Дариан молча ускорил шаг, обходя её по дуге, будто камень мог видеть в буквальном смысле. Я не стала спрашивать. У меня накопился уже целый список вопросов, для которых явно не было времени сейчас, и этот я мысленно добавила в конец очереди, вслед за «почему две луны» и «что это за трещины в небе».

— Спасибо, — буркнула я.

— Смотри под ноги, а не в небо, — сказал он. — Здесь оно тебе всё равно не поможет.

— А раньше помогало? — не удержалась я.

Он остановился так резко, что я едва не впечаталась ему в спину. Обернулся — и впервые за вечер посмотрел на меня не как на проблему, которую нужно решить до рассвета, а как на человека, задавшего вопрос, который его действительно зацепил.

— Раньше, — сказал он медленно, взвешивая каждое слово, — оно кое-кого убило. Так что нет. Не особенно.

Он снова пошёл вперёд, не дав мне возможности спросить, кого именно и как, а я осталась стоять на секунду дольше, чем следовало, чувствуя себя так, будто случайно наступила на что-то хрупкое в темноте — не увидев, что именно, но услышав хруст.

— Три правила, — сказал он вдруг, не глядя на меня, будто продолжал разговор, который в его голове уже давно шёл сам с собой. — Пока ты со мной. Первое: не смотри людям в глаза дольше, чем на два удара сердца. Здесь так делают только те, кто либо продаёт, либо угрожает, а ты пока не готова ни к тому, ни к другому.

— А что, если я просто дружелюбная? — не удержалась я.

— Тогда ты подозрительно дружелюбная, — сказал он ровно. — Второе: не спрашивай цену вслух на рынке. Торгуются жестами и первым предложенным числом, а вопрос цены голосом выдаёт чужестранца быстрее, чем твой акцент.

— У меня есть акцент?

— У тебя, — сказал он, впервые за вечер позволив себе что-то похожее на кривую усмешку, — есть манера говорить так, будто каждое слово стоит денег и ты боишься продешевить. Здесь так говорят только на аукционах. Третье правило.

— Дай угадаю, — сказала я. — Не упоминать ретроградный Меркурий в приличном обществе?

— Не упоминать вообще ничего с Земли, — сказал он серьёзно, остановившись на секунду и посмотрев на меня прямо, без обычной сдержанной дистанции. — Ни слова, ни привычки, ни жеста. Здесь у чужого неба есть одно свойство, о котором тебе стоит знать заранее: оно липнет. Люди чувствуют, когда кто-то думает не теми категориями, даже если не могут объяснить словами, что именно не так. Ты можешь выучить язык за неделю. Забыть привычки одиннадцати лет — куда сложнее.

Я промолчала, потому что крыть было нечем: он только что озвучил ровно ту мысль, которая крутилась у меня в голове с той секунды, как я поняла, что гороскопы здесь реальны, — мысль о том, что моё главное оружие, уверенность, отточенная годами практики, теперь может оказаться моим главным разоблачением.

Дальше мы шли молча. Я считала повороты, запахи, тени под карнизами, пытаясь хоть как-то зацепиться разумом за что-то знакомое и не находя ничего, кроме двух неправильных лун над головой и ощущения, что моя прежняя жизнь — эфиры, просекко, комментарии под постами — только что захлопнулась у меня за спиной, как та панель в подвале, и открывать её обратно, кажется, никто не планировал.

Новое укрытие оказалось чердаком над кожевенной мастерской, и первое, что я поняла об этом мире, — здесь никто не изобрёл вентиляцию. Запах ударил в нос ещё на лестнице: что-то среднее между прогорклым маслом, мокрой шерстью и уксусом, настолько плотное, что казалось почти съедобным на вкус.

— Серьёзно? — прохрипела я, зажимая нос локтем. — Из всех укрытий вы выбрали именно это?

— Никто добровольно не станет обыскивать место, куда сам не хочет заходить, — ответил Дариан, толкая низкую дверь плечом. — Дыши ртом. Через час привыкнешь.

Он не соврал, хотя верить в подобное не хотелось. Внутри чердак оказался неожиданно просторным: стропила уходили вверх, под самую крышу, свет одной масляной лампы выхватывал из темноты сваленные тюки шкур, деревянные бочки и низкий топчан у стены, застеленный чем-то, что при ближайшем рассмотрении оказалось старым походным одеялом. Дариан зажёг лампу коротким движением — не спичкой, не кресалом, а просто щёлкнул пальцами, и фитиль занялся сам, будто это было самой обычной вещью на свете.

— Погодите, — выдохнула я. — Вы это чем сделали?

— Искрой, — сказал он таким тоном, каким объясняют пятилетнему ребёнку, что снег холодный. — У всех, кто прошёл через орден, есть немного огня в крови. Не магия в вашем понимании. Просто фокус для розжига костров без спичек.

— «Просто фокус», — повторила я. — У вас тут гороскопы реальны, а огонь из пальцев — это просто фокус. Отличная у вас шкала удивительного.

Он не ответил, занятый тем, что осматривал чердак цепким, привычным взглядом — я уже начинала узнавать этот взгляд, направленный не столько на предметы, сколько на пути отступления, которые эти предметы могли бы перекрыть или, наоборот, открыть в случае нужды. Я опустилась на топчан, чувствуя, как гудят ноги после почти часа быстрой ходьбы в неудобной обуви — домашние тапочки, в которых я собиралась провести вечер перед эфиром, оказались катастрофически не приспособлены для побега через два мира. На пятке уже наверняка красовалась мозоль размером с блин, и я мысленно добавила "нормальную обувь" в список вещей, которых мне будет не хватать сильнее, чем ожидала: где-то между кофемашиной и горячей водой из-под крана.

— У тебя есть еда? — спросила я, потому что желудок выбрал именно этот неподходящий момент, чтобы напомнить о своём существовании громким, неприлично отчётливым звуком.

Дариан молча кивнул на мешок у стены, из которого извлёк вощёный свёрток с чем-то, отдалённо напоминающим вяленое мясо, и краюху хлеба, твёрдую настолько, что постучать ей по столу было бы не хуже, чем деревянным молотком. Я откусила осторожно, приготовившись к худшему, — но оказалось неожиданно вкусно, с привкусом дыма и каких-то трав, которых я не смогла бы назвать даже под пыткой.

— Не отравлено, — сказал он, наблюдая за моим лицом. — Если тебя это беспокоит.

— Меня сейчас беспокоит примерно тысяча вещей одновременно, — призналась я с набитым ртом, что на Земле считалось бы верхом неприличия, но здесь, кажется, было наименьшей из моих проблем. — Отравленный хлеб где-то в конце списка, сразу после "правильно ли я дышу в чужом мире".

Он не ответил, занятый тем, что подтаскивал к топчану пустой ящик, видимо, в качестве стула, — и в этот момент в слуховое окно чердака, хлопая крыльями с энтузиазмом, которого я никак не ожидала от птицы в такой час, влетел ворон. Крупный, чёрный, с одним взъерошенным пером на макушке, торчащим вверх настолько нелепо, что оно казалось отдельным живым существом со своим мнением. Он приземлился на бочку, склонил голову набок и уставился на меня одним глазом с выражением, которое я мысленно определила бы как «ну и что это тут у нас».

— Милая птичка, — сказала я осторожно. — У вас тут вороны залетают в гости просто так, или мне стоит начинать паниковать по новой?

— Это Пискля, — сказал Дариан без особого энтузиазма. — Он не мой. Он ничей, если честно. Просто появляется там, где что-то интересное.

— Пискля, значит, — сказала я. — Не самое очевидное имя для существа таких габаритов.

Ворон каркнул — коротко, резко, почти обиженно — и, к моему абсолютному изумлению, произнёс человеческим голосом, скрипучим, как несмазанная дверь:

— Обзывать меня в лицо — дурной тон, между прочим.

Я замерла. Потом медленно повернулась к Дариану.

— Он что, разговаривает?

— Иногда даже слишком много, — буркнул тот, не поднимая головы от ящика, который наконец укрепил ровно.

— Слышал, слышал, — каркнул Пискля, склоняя голову в другую сторону. — Новенькая. Прибыла с фейерверком, судя по слухам, которые уже долетели до третьего квартала. И правда пахнет чужим небом. — Он наклонился ко мне ближе, разглядывая с той же бесцеремонностью, с какой светские хроникёры разглядывают чужие наряды. — Одета отвратительно, кстати. Что это на тебе за тряпка с птицей и странными закорючками?

Я опустила взгляд на свою футболку. «Меркурий уже ретроградный, готовьтесь морально» — гласила надпись под нарисованной планетой, и в свете масляной лампы, посреди чужого мира, фраза выглядела настолько абсурдно, что я не выдержала и расхохоталась — впервые за вечер, громко, до слёз, до того состояния, когда смех уже почти неотличим от паники.

— Прости, — выдавила я, вытирая глаза, — просто последние два часа моей жизни настолько превысили лимит абсурда, что говорящий ворон-критик моды воспринимается уже почти нормально.

— Комплимент принят, — каркнул Пискля с достоинством и переключил внимание на Дариана. — Гончие прочесали весь квартал Зольщиков. Твою старую явку взяли под наблюдение ещё час назад. Тебе повезло, что вы ушли раньше.

Дариан замер, не завершив движение — рука так и осталась на пряжке пояса, который он отстёгивал.

— Насколько под наблюдение?

— Настолько, что если бы вы задержались там ещё на четверть часа, — птица говорила с явным удовольствием от драматической паузы, — я бы прилетел не с новостями, а на похороны.

Я почувствовала, как по спине снова пробежал холодок, уже второй раз за вечер, и в этот раз он был куда менее приятным, чем шёпот Дариана про «дыши тише». До этой секунды я почему-то воспринимала происходящее как экстремальное приключение, страшноватое, но с некой долей игры — как будто в любой момент кто-то выйдет из-за угла и объявит, что это розыгрыш для скрытой камеры. Но слово «похороны», брошенное вороном с таким будничным цинизмом, будто речь шла о смене погоды, стёрло эту иллюзию окончательно.

— Погодите, — сказала я тише, чем собиралась. — То есть меня ищет не просто какой-то местный участковый. Меня ищет... что, полиция? Армия?

— Регентство, — сказал Дариан, наконец расстёгивая пояс и вешая его на крюк у стены. Меч он оставил рядом, но не убрал далеко — я заметила это машинально, тем же взглядом, каким на Земле замечала, что клиент нервно теребит обручальное кольцо, прежде чем спросить про измену. — Государственная служба. У них есть законное право обыскивать любой дом в столице без объяснений, если они считают, что там прячут угрозу короне.

— И я, значит, угроза короне.

— Ты — аномалия, которую невозможно прочитать Небесным Словом, — произнёс он ровно, — а Регентша Илсевет двадцать лет строит власть именно на том, что любая необъяснимая аномалия рядом с вопросом крови — это угроза. Не лично тебе с этим не повезло. Так работает система.

— Прекрасно, — сказала я, опускаясь на топчан, потому что ноги внезапно отказались держать меня стоя. — Значит, я не просто попала в другой мир без документов, знания языка и приличной обуви. Я попала в другой мир, где государство собирается меня убить за факт моего существования.

— Не убить, — поправил Пискля с той же интонацией, с какой уточняют, что суп сегодня не грибной, а овощной. — Для начала — допросить. Убить — это позже, если допрос покажет, что ты действительно та самая кровь, которую ищет Кассель. Тогда уже наверняка убьют. Причём с некоторой торжественностью, я бы сказал.

— Спасибо, — выдавила я. — Очень утешительно.

Дариан посмотрел на ворона так, что я почти услышала, как тот мысленно извиняется, хотя вслух, разумеется, ничего подобного не прозвучало — у Пискли, судя по всему, извинения были не в ходу принципиально.

— Он прав в главном, — сказал Дариан, садясь напротив меня на ящик и опираясь локтями на колени — поза, в которой не было ни капли угрозы, но и ни капли уюта тоже. — Ты не преступница в обычном смысле. Ты — вопрос без ответа, а Регентство таких вопросов не любит. Особенно сейчас, за три недели до годовщины переворота, когда весь город и так на нервах.

— Годовщина переворота, — повторила я. — Замечательно, ещё один термин, который мне нужно распаковать. Что за переворот?

— Долгая история, — сказал он, и по тому, как быстро он это произнёс, я поняла, что история не просто долгая, а больная, из тех, которые не рассказывают чужакам в первую же ночь знакомства.

— У меня, кажется, целая ночь впереди, — заметила я. — И судя по запаху этого чердака, спать я всё равно не собираюсь в ближайшие часы.

Он выдохнул носом — коротко, почти беззвучно, но именно так, как обычно смеются люди, разучившиеся смеяться в полный голос, — и покачал головой.

— Не сегодня. Тебе нужно поспать хотя бы пару часов, а мне — подумать, что делать дальше.

— А планировали вы это заранее? — спросила я. — Ну, вытащить кого-то через круг? Судя по лицам всех присутствующих в том подвале, никто, кажется, не ожидал, что получится.

— Планировали двадцать лет, — сказал он тихо, и в этой тишине после фразы было куда больше информации, чем в любом из его развёрнутых ответов за весь вечер. — Просто не рассчитывали, что получится вот так.

— Как?

— Успешно, — сказал он и, не дав мне задать следующий вопрос, поднялся, забрал лампу и отошёл к дальнему углу чердака, оставив меня в темноте наедине с вороном, запахом кожевенной мастерской и абсолютно новым, тяжёлым как камень пониманием: я не заблудившаяся туристка в чужом мире. Я — деталь заговора, который готовили дольше, чем я вообще занималась астрологией, и теперь всё государство целиком было готово меня искать.

Пискля перелетел ко мне поближе, устроился на краю топчана и посмотрел на меня одним глазом с неожиданной, почти сочувственной серьёзностью.

— Добро пожаловать в Астерион, — каркнул он тихо. — Совет от старожила: тут лучше не привыкать ни к чему слишком быстро. Даже к тому, что тебя пока не поймали.

— Спасибо, обнадёживает, — сказала я, садясь обратно и обхватывая колени руками, потому что лежать вдруг стало страшнее, чем сидеть, — лёжа слишком легко думалось о том, что подушка под головой пахнет чужой жизнью, а не моей. — Слушай, раз уж ты тут единственный, кто разговаривает со мной без угроз смертью через фразу. Что вообще за место этот Астерион? Я имею в виду, помимо очевидного — "страна, где меня хотят убить".

Пискля наклонил голову в другую сторону, разглядывая меня с той обстоятельностью, с которой на Земле разглядывают редкий экспонат в музее, прикидывая, трогать его руками или нет.

— Королевство. Точнее, было королевством, пока двадцать лет назад Регентша Илсевет не решила, что королевству больше не нужен король, — сказал он, деловито почёсывая клювом взъерошенное перо на макушке. — До неё правила династия Сольмар. По слухам — жестокая, тщеславная, обожавшая казнить людей за неправильный взгляд во время аудиенции. По другим слухам — обычная династия, не хуже и не лучше прочих, просто проигравшая войну за собственную репутацию. Правда, как обычно, спряталась где-то между двумя версиями и не спешит показываться.

— А Регентша, значит, хорошая?

— Регентша, — каркнул Пискля с интонацией, которую я мысленно определила как "профессиональная осторожность", — построила дороги, снизила налоги на зерно и повесила достаточно нужных людей в первый год, чтобы остальные двадцать лет вели себя тихо. У неё в столице сытнее, чем при прежней власти, это не пропаганда, это статистика с рыночных лотков. Но каждый год, ровно в годовщину переворота, весь двор обязан предъявить толкование неба, подтверждающее, что она правит по праву, а не по силе меча. И вот это уже не статистика. Это спектакль, который разыгрывают заново каждый раз, потому что все причастные знают: без спектакля власть держится тоньше, чем кажется.

Я пыталась переварить услышанное, глядя на масляную лампу, огонёк которой подрагивал от сквозняка где-то под стропилами.

— А орден Дариана? Который двадцать лет что-то там планировал?

Ворон замолчал. По-настоящему замолчал, впервые за вечер, и я поняла, что случайно наступила на вопрос, ответ на который ему явно не хотелось произносить первым, — привилегия, которую он, судя по всему, приберегал для кого-то другого.

— Спроси у него сама, — сказал он наконец, гораздо тише обычного. — Не моя это история, чтобы её рассказывать.

— Ладно, — сказала я, признавая поражение легче, чем ожидала от себя самой. — Уважаю границы. Даже вороньи.

— Не вороньи, — поправил он с достоинством. — Мои личные, у меня их немного, но те, что есть, я берегу.

Я легла, не раздеваясь, глядя в стропила потолка, и впервые за вечер позволила себе подумать не «как выжить следующие пять минут», а простую, оглушительно тоскливую мысль: моя прежняя жизнь только что превратилась в вопрос без ответа, спрятанный на чердаке кожевенной мастерской, и никто, ни одна живая душа на Земле, даже не заметит, что я пропала. Мама решит, что я не вышла на связь из-за очередного дедлайна. Подписчики решат, что я взяла паузу перед ребрендингом. И только пустая квартира с недопитым просекко на столе будет знать правду — а квартире, к сожалению, всё равно.

Где-то в темноте чердака, за грудой шкур, завозилась мышь, и этот совершенно обыденный, домашний звук неожиданно принёс больше утешения, чем все заверения Дариана вместе взятые: даже здесь, в мире, где небо буквально решает, кому жить, а кому умирать, мыши продолжали заниматься своими мышиными делами, не спрашивая разрешения ни у какого Небесного Слова.

Я уснула быстрее, чем ожидала. Последней мыслью было не про гончих, не про Регентство и даже не про две неправильные луны за слуховым окном — а про то, что рука Дариана, когда он тащил меня через переулки этой ночи, ни разу не разжалась раньше времени. Мелочь. Глупая, незначительная мелочь. Но именно за неё цеплялось что-то в груди, пока сознание не отключилось окончательно.

— Документы, — сказал патрульный, и это было первое слово, которое я поняла в это утро без перевода Дариана, потому что интонация оказалась абсолютно, до боли узнаваемой: так на Земле говорят гаишники, таможенники и охранники ночных клубов, которым лень разбираться, кто ты такая, но положено спросить.

Я замерла. Мы стояли на перекрёстке торговых рядов, между телегой с рыбой, от которой несло так, что глаза слезились, и лотком со странными фиолетовыми фруктами, я была в плаще, который мне спешно выдали перед выходом из нашего убежища, а передо мной возвышался человек в форме мышиного цвета с эмблемой в виде глаза, вписанного в звезду. Позади него маячил второй, помоложе, с алебардой, которую держал так, будто она вот-вот сама решит упасть.

Документов у меня, разумеется, не было. У меня даже кармана не было — только плащ, а под ним футболка с ретроградным Меркурием и штаны для дома, которые за ночь на чердаке кожевенной мастерской пропитались запахом уксуса настолько плотно, что я боялась, вопрос ко мне теперь начнётся не с документов, а с претензий к гигиене.

Дариан рядом со мной не шелохнулся, но я почувствовала, как воздух вокруг него будто уплотнился — тем особым способом, каким уплотняется тишина перед грозой, когда все птицы разом замолкают. Плохой знак. Если он молчит, значит, ситуация серьёзнее, чем кажется на первый взгляд, а выглядела она уже достаточно серьёзно.

— Простите, — сказала я вслух, прежде чем успела как следует подумать, потому что молчание слишком быстро превращается в подозрение, а подозрение — в допрос, а допрос, судя по вчерашнему вечеру, здесь заканчивается плохо. — Документы у меня, к сожалению, конфисковали в мастерской предсказаний три квартала назад, вместе с задатком, представляете? Это возмутительно, я буду жаловаться в гильдию.

Патрульный моргнул. Ровно так же, как моргала я сама вчера, узнав про реальность гороскопов, — с той же смесью растерянности и подозрения, что его сейчас разыгрывают.

— Гильдию предсказателей? — переспросил он.

— Разумеется, — сказала я, вкладывая в голос ровно ту степень оскорблённого достоинства, с которой на Земле рассказывала клиенткам, что их бывшие однозначно попадут под неблагоприятный транзит Сатурна. — Я — консультирующая ясновидица с континента, специализация — синастрия и коррекция натальных дисбалансов, приехала по личному приглашению для консультации одной знатной особы, чьё имя, простите, обязана держать в тайне из соображений профессиональной этики. Мой ассистент, — я кивнула на Дариана, стараясь не встретиться с ним взглядом, потому что была абсолютно уверена, что в этот момент он готов меня придушить прямо здесь, на рынке, — сопровождает меня, поскольку моё зрение после интенсивной сессии чтения звёзд временно ослаблено, а личные вещи, повторюсь, остались в мастерской на Локтевой улице, где я вчера консультировала одну особу с вопросом о выгодном транзите для торговли зерном.

Повисла пауза, в которой я успела мысленно попрощаться со свободой, жизнью и, пожалуй, зубами.

— Локтевая улица, — повторил патрульный, доставая из-за пояса потрёпанный блокнот. — Номер дома?

— Семь, — сказала я наугад, потому что откуда, ради всего святого, мне было знать номера домов в городе, в котором я провела ровно одну ночь. А название улицы я вчера увидела на табличке, мимо которой мы пронеслись, когда бегали по переулкам.

Он записал. Медленно, старательно, будто номер имел для него какое-то значение помимо галочки в отчёте, и я мысленно взмолилась всем богам обоих известных мне миров, чтобы дом номер семь на Локтевой улице действительно существовал и желательно принадлежал кому-то, кто не станет опровергать мою историю в ближайший час.

— А ваш ассистент? — патрульный перевёл взгляд на Дариана, и я увидела, как он, скользнув глазами по его плечам, слегка поменял стойку — едва заметно, но достаточно, чтобы понять: этот человек умеет оценивать угрозу профессионально, а Дариан выглядел как минимум на две угрозы одновременно.

— Немой, — сказала я быстро, прежде чем Дариан успел бы вставить хоть слово и, вероятно, всё испортить одной короткой репликой в своей фирменной манере рубить правду. — С рождения. Отличный слух, но говорить не может. Незаменим в моей практике, кстати, — клиенты меньше нервничают, зная, что подробности их гаданий не станут темой для сплетен на постоялом дворе.

Патрульный посмотрел на Дариана долгим, изучающим взглядом. Дариан, надо отдать ему должное, среагировал мгновенно и абсолютно убедительно: чуть склонил голову набок, разведя руками с видом человека, извиняющегося за собственную бесполезность в разговоре, — и это оказалось, пожалуй, единственный раз за всё наше знакомство, когда он сыграл роль настолько чисто, что даже я на секунду усомнилась, действительно ли он умеет разговаривать.

— Крупный он у вас, — заметил патрульный, обходя нас по кругу с той неспешной обстоятельностью, с которой на Земле осматривают подержанный автомобиль перед покупкой. — Немой немым, а руки как у молотобойца. Странный ассистент для гадалки.

Сердце у меня ухнуло куда-то в район пяток, но голос, к собственному изумлению, не дрогнул ни на полтона.

— Именно поэтому и незаменим, — сказала я, позволив себе лёгкую, снисходительную улыбку, будто вопрос был до смешного наивным. — Клиенты этого города, простите за прямоту, порой не понимают слова "нет" с первого раза, особенно когда речь заходит о неоплаченных сессиях. Молчаливый ассистент с такими руками решает подобные недопонимания значительно быстрее, чем любые уговоры.

Второй патрульный, помоложе, издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок, и тут же закашлялся, спрятав лицо за поднятой алебардой. Старший смерил его коротким взглядом, явно откладывая разговор на потом, и снова повернулся ко мне.

— Разумно, — признал он наконец, хотя явно через силу. — Хотя я бы на месте гильдии обязал вас носить хотя бы знак принадлежности. Мошенники в последнее время только и делают, что прикрываются вашим ремеслом.

— Не могу не согласиться, — сказала я с той степенью искреннего негодования, которую тренировала годами на прямых эфирах с недовольными комментаторами. — Именно поэтому я лично требую от гильдии реформы регистрации ещё с прошлого сезона. Знаете, сколько репутационного ущерба нанесла мне одна шарлатанка с континента, называвшая себя моей ученицей? До сих пор разгребаю последствия.

— Хорошо, — сказал наконец патрульный, убирая блокнот. — Направляйтесь в участок на Соборной площади сегодня же и восстановите документы. Без бумаг в столице задерживают на двадцать четыре часа для проверки, я обязан предупредить.

— Разумеется, — улыбнулась я максимально солнечно. — Сразу после того, как закончу сессию для клиентки. Вы же понимаете, прервать чтение звёзд на середине — дурная примета, можно навлечь обратный эффект транзита на саму себя.

Он неопределённо хмыкнул — не поверил, не разоблачил, застрял ровно посередине, где застревают все, кто слышит нечто, звучащее одновременно нелепо и слишком специфично, чтобы быть выдумкой на ходу, — и махнул рукой, отпуская нас.

Мы прошли квартал, другой, третий, и я уже почти позволила плечам расслабиться, когда взгляд зацепился за деревянный щит у стены цирюльни — свежий, судя по цвету дерева, с наклеенным поверх старых объявлений листом пергамента. Текста я разобрать не успела, но рисунок разглядела прекрасно: женское лицо, схематичное, с преувеличенно острым подбородком и копной кудрявых волос, набросанное явно наспех, но узнаваемое ровно настолько, чтобы у меня внутри всё оборвалось.

— Дариан, — выдохнула я одними губами, замедляя шаг.

Он проследил за моим взглядом и, не меняя темпа, взял меня под локоть — не резко, а спокойно, будничным жестом, каким ведут под руку даму на прогулке, — и увёл в соседний переулок ещё до того, как я успела остановиться и уставиться на объявление подольше.

— Не смотри, — сказал он тихо. — Смотреть на собственный портрет — первое, что выдаёт человека с такого плаката. Гончие обучены замечать именно это.

— Там я, — прошептала я, всё ещё чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. — Меня уже рисуют на досках объявлений. Через сутки. Это... это же рекордные темпы даже для очень дотошной бюрократии.

— Регентство не тратит время, когда чувствует угрозу, — сказал он мрачно. — Это должно тебя пугать больше, чем радовать быстроте их художников.

Мы прошли ещё три квартала в абсолютном молчании, прежде чем я позволила себе выдохнуть.

— Ну как я выкрутилась? — спросила я шёпотом, стараясь звучать бодрее, чем чувствовала себя на самом деле, потому что колени у меня к этому моменту дрожали настолько, что я боялась, это станет заметно со стороны. — Скажи честно, оценка от одного до десяти.

Дариан молчал ещё несколько шагов, глядя прямо перед собой.

— Семь, — сказал он наконец.

— Всего семь? Да я только что выдумала целую биографию, профессию, диагноз, состоящий из одной фразы — «немой ассистент», и заставила вооружённого человека поверить в это на ходу!

— Диагноз, — повторил он с той же ровной интонацией, — которым ты наградила меня, не спросив моего мнения на этот счёт.

— А у тебя было мнение? — парировала я, вскидывая брови. — Ты стоял с лицом человека, у которого мнений в принципе не бывает, только приказы и осуждающие взгляды.

— У меня, — сказал он мрачно, обходя лужу на мостовой, — было мнение с той самой секунды, как я узнал, что круг вытянул тебя, а не кого-то более удобного в общении. Немой ассистент — ещё не худшая роль, которую мне пришлось бы играть рядом с тобой.

— Ну извини, что не подошла под твой идеальный, молчаливый профиль, — фыркнула я. — Может, тебе стоило заказывать более конкретное техническое задание вселенной. "Пришлите мне спутницу с натальным Меркурием в Деве, покладистую, немногословную, без единой шутки в анамнезе".

Он покосился на меня искоса — я уже начинала различать этот взгляд среди прочих его выражений: смесь раздражения и того самого невольного веселья, которое он изо всех сил пытался скрыть за нахмуренными бровями.

— Восемь, если бы ты не выбрала номер дома наугад, — сказал он. — На Локтевой улице нет дома семь. Есть дом семнадцать, принадлежащий кузнецу, и участок под номером семь пустует после пожара три года назад.

Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы, несмотря на то что утро выдалось тёплым, почти душным от запаха рыбы и раскалённого на солнце булыжника.

— То есть, — сказала я медленно, — если он пойдёт проверять...

— То найдёт пустырь, а не мастерскую предсказаний, — закончил Дариан ровно, — и хватятся нас в течение часа, максимум двух.

— Отлично, — выдохнула я. — Просто отлично. Спасибо, что сказал это только сейчас, а не пока я ещё выдумывала легенду, было бы очень кстати.

— Ты справилась быстро, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, чего я никак не ожидала услышать от него — меньше суток назад обещавшего мне два варианта смерти на выбор: подобие уважения, тщательно упакованное в максимально сухую интонацию. — Большинство людей в такой ситуации либо молчат, выдавая себя тишиной, либо начинают путаться в деталях через две фразы. Ты не запуталась ни разу.

— Несколько лет практики, — сказала я, стараясь звучать легче, чем ощущала себя внутри, потому что ощущала я себя ровно так, будто только что прошла по канату над пропастью и лишь сейчас, оказавшись на твёрдой земле, обнаружила, что канат был толщиной в нитку. — Врать уверенно — это ремесло, а не талант. Талант тут вообще ни при чём, если честно.

— Это не враньё, — сказал он, останавливаясь у поворота в очередной узкий переулок и оглядывая улицу позади нас цепким взглядом человека, привыкшего проверять хвост за спиной прежде, чем идти дальше. — Враньё — это когда ты говоришь то, во что сама не веришь, ради выгоды. То, что ты сделала, — это игра на чужих ожиданиях. Разница есть, даже если результат выглядит одинаково.

Я посмотрела на него, пытаясь понять, был ли это комплимент, оправдание или просто наблюдение вслух, но лицо его, как обычно, выдавало ровно столько эмоций, сколько выдаёт закрытая дверь.

— Знаешь, — сказала я, — это самая позитивная вещь, которую мне сказал сегодня человек, полдня назад грозивший мне двумя видами смерти.

— Обстоятельства изменились, — сказал он и первым шагнул в переулок, не дожидаясь, продолжу я разговор или нет.

Мы вышли на небольшую площадь, зажатую между тремя рядами домов, где вокруг колодца собралась стайка женщин с вёдрами — обычная сцена, которая на Земле повторялась бы у офисного кулера, только здесь роль места для офисных сплетен исполняла лавка у воды. Дариан замедлил шаг, явно намеренно, и я поняла: он хочет послушать, о чём говорят, не привлекая внимания к самому факту слушания.

—...говорю тебе, в этом году торжества будут пышнее обычного, — говорила одна из женщин, полная, краснощёкая, придерживая ведро на бедре с той небрежной силой, которая приходит только после многих лет физического труда. — Соседка служит на кухне дворца, сказала, заказали втрое больше свечей против прошлого года.

— Двадцать лет всё-таки, — отозвалась вторая, помоложе, с младенцем на руках, который сонно посапывал ей в плечо. — Круглая дата. Регентша своего не упустит, покажет всему двору, что власть держится крепко.

— А толкование? — спросила третья, худая, нервная, то и дело оглядывающаяся по сторонам, будто боялась, что сам вопрос может навлечь неприятности. — Слышала, придворная Провидица в этом году волнуется больше обычного. Моя золовка видела её на кухне, руки тряслись так, что чашку не могла удержать.

— А когда Зарайя не волнуется, — фыркнула полная, — расскажи мне. Она с той поры, как заняла место при дворе, дрожит, будто вечно ждёт, что потолок обвалится ей на голову. Может, оно и обвалится в один прекрасный день, вот тогда и будет ей повод для настоящего волнения.

Женщины рассмеялись, тем невесёлым смехом, каким смеются люди, знающие, что шутка ближе к правде, чем хотелось бы, и разошлись каждая в свою сторону, покачивая полными вёдрами.

Дариан не произнёс ни слова, пока мы не отошли от площади достаточно далеко, чтобы разговор точно не долетел до чужих ушей.

— Три недели, — сказал он наконец, и я не сразу поняла, что он озвучивает мысль вслух впервые за весь день, а не пересказывает мне что-то давно известное. — Годовщина переворота. Каждый год в этот день Провидица Коллегии обязана предъявить толкование, подтверждающее право Илсевет на трон. Обычно формальность. В этом году, судя по слухам, формальностью уже не пахнет.

— Потому что я здесь, — сказала я тихо, и это не было вопросом.

— Потому что ты здесь, — подтвердил он. — Аномалия — последнее, что нужно любой власти перед публичным ритуалом легитимности. Если Регентство узнает о тебе раньше, чем мы успеем понять, кто ты такая на самом деле, тебя используют как повод для чего угодно — от публичной казни в назидание до полноценной охоты на всех, кто мог бы иметь отношение к старой крови.

— Звучит так, будто у меня появился персональный дедлайн, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легче, чем ощущалось внутри, потому что земная привычка шутить перед лицом катастрофы, кажется, работала одинаково в обоих мирах. — Три недели, чтобы разобраться, кто я такая, прежде чем на площади состоится представление с моим участием, о котором меня забыли предупредить.

Дариан посмотрел на меня долгим взглядом, в котором впервые за день не было ни подозрения, ни расчёта — только что-то похожее на усталое, почти невольное признание: план, который он строил годами, только что обзавёлся часами, тикающими значительно громче, чем ему хотелось бы.

— Именно так, — сказал он.

Я поспешила за ним, стараясь не отставать, пока в голове крутилась одна и та же мысль, неприятная, липкая, никак не желающая отпускать: патрульный записал номер дома в блокнот. Записал старательно, аккуратно, будто это имело значение. А значит, рано или поздно кто-то этот блокнот откроет — и не найдёт там ничего, кроме пустыря и моего имени, привязанного к легенде, которая развалится при первой же проверке.

Рынок вокруг нас гудел своей обычной, равнодушной ко всем чужим драмам жизнью: кто-то торговался за связку лука, кто-то отгонял мух от прилавка с сыром, ребёнок лет семи гонялся за петухом с азартом, достойным лучшего применения. Я смотрела на это и думала, до чего же несправедливо устроена вселенная — весь мир может рушиться конкретно для тебя, а рыночная торговля будет идти своим чередом, будто ничего не происходит.

— Нам нужны документы, — сказала я, когда мы наконец остановились у прилавка с той самой странной фиолетовой едой, которую Дариан молча купил, протянув продавцу несколько мелких монет без единого слова торга. — Настоящие. Иначе я так и буду сочинять биографию каждому встречному со звездой на груди, и рано или поздно кто-то из них решит проверить факты до, а не после разговора.

— У меня есть человек, — сказал Дариан после паузы, разглядывая фрукт в своей руке с таким видом, будто решал сложную тактическую задачу, а не выбирал, с какой стороны укусить. — Не совсем законный. Но надёжный — надёжнее половины чиновников этого города, если уж на то пошло.

— Звучит обнадёживающе в самом худшем смысле этого слова.

— Пойдём, — сказал он, не удостоив меня комментарием, и первым свернул в сторону узких кривых улочек, начинавшихся сразу за торговыми рядами, где брусчатка сменилась утоптанной землёй, а вывески лавок — выцветшими, полустёртыми знаками, которые я даже не пыталась расшифровать.

Контакт Дариана оказался сгорбленным стариком с одним слезящимся глазом, сидевшим в тесной комнатке, заваленной пергаментами, чернильницами и печатями всех форм и размеров, — место больше напоминало склад канцелярских принадлежностей, чем чью-либо мастерскую. Пахло здесь чернилами, воском и почему-то яблоками, источник которых я так и не обнаружила за всё время визита.

— Кром, — произнёс старик вместо приветствия, не отрываясь от работы над каким-то документом, буквы на котором выводил с точностью, заставившей меня мысленно поаплодировать: моя собственная каллиграфия на Земле выглядела так, будто её создавала курица, обмакнутая в чернила и пущенная по столу. — Опять неприятности?

— Как обычно, Хорс, — сказал Дариан, усаживаясь на низкий табурет без приглашения, с видом человека, бывавшего здесь настолько часто, что церемонии давно потеряли смысл. — Документы. Полный комплект, на имя, которое ты сам выберешь, лишь бы не пересекалось ни с одним из известных тебе розыскных листов.

Старик наконец поднял взгляд на меня, разглядывая долго, придирчиво, будто оценивал не человека, а холст перед тем, как решить, сколько запросить за портрет.

— Чужестранка, — констатировал он не как вопрос, а как диагноз. — Издалека. Очень издалека, судя по покрою одежды и осанке — вы держитесь так, будто вас с детства учили, что сутулиться неприлично, а не потому что боитесь удара по спине. Здесь так не воспитывают.

— Вы наблюдательны, — сказала я, стараясь звучать спокойнее, чем чувствовала себя внутри, потому что старик за минуту разглядел обо мне больше, чем патрульный за весь утренний допрос.

— Наблюдательность — моё ремесло, — хмыкнул он, откладывая перо и придвигая к себе чистый лист. — Имя?

— Ада Стрельцова, — сказала я, и, поймав предупреждающий взгляд Дариана, быстро добавила: — Хотя, полагаю, для документов вам нужно что-то более местное.

— Оставим имя, — вдруг сказал старик, чем удивил меня едва ли не больше всего услышанного за это утро. — Необычное имя привлекает меньше внимания, чем вы думаете, — люди слишком заняты собственными проблемами, чтобы удивляться чужому имени, если оно произносится с достаточной уверенностью. А вот фамилию я бы сменил. "Стрельцова" звучит слишком похоже на титул одного из южных домов, а вам сейчас точно не нужно, чтобы вас с кем-то путали.

— Как насчёт просто "с континента"? — предложила я. — Без фамилии вовсе, только имя и род занятий. Гадалка, астрологиня или предсказательница.

— Сойдёт, — сказал он, снова берясь за перо. — Дороже будет стоить печать гильдии предсказателей, раз уж вы решили именно этой легендой прикрываться. Настоящая печать, не подделка, — у меня есть знакомый в самой гильдии, обойдётся втрое дороже базового комплекта, зато выдержит любую проверку, которую способен устроить обычный патрульный.

— Мы заплатим, — сказал Дариан прежде, чем я успела спросить, чем именно мы собираемся платить, учитывая, что моё земное состояние в текущем мире стоило ровно столько же, сколько стоят рубли на Марсе.

Старик кивнул, будто вопрос оплаты его вовсе не занимал, — видимо, за годы знакомства с Дарианом успел выработать полное доверие к его платёжеспособности или, что вероятнее, был слишком мудр, чтобы обсуждать деньги раньше готового товара.

— Три дня, — сказал он. — Раньше не выйдет, если хотите настоящую печать, а не то, что развалится при первом внимательном взгляде.

— У нас нет трёх дней, — сказала я тихо, и Дариан коротко, едва заметно кивнул, соглашаясь.

— Два, — сказал старик после паузы, окинув нас обоих взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на сочувствие, — профессиональное, без лишней теплоты, но всё же настоящее. — Быстрее не могу физически, даже если вы предложите золото самой Регентши. Магия печати требует времени застыть, иначе она попросту не сработает под проверкой Небесного Слова, а фальшивая печать, которая рассыпается при первом гадании, хуже, чем полное отсутствие документов вообще.

Пока старик записывал детали заказа, я невольно заметила, как Дариан снял с пояса что-то небольшое, завёрнутое в тряпицу, и молча положил на край стола — не деньги, судя по форме и тому, с какой неохотой пальцы разжались. Хорс развернул тряпицу, оценивающе присвистнул и тут же убрал предмет в ящик стола, не сказав ни слова благодарности, будто сделка была настолько очевидной, что комментарии казались излишними.

— Что это было? — спросила я, когда мы вышли за дверь.

— Не важно, — сказал Дариан коротко, тем тоном, который я уже научилась распознавать как "дверь закрыта, ключ выброшен".

— Дариан.

— Это была вещь, — сказал он, не оборачиваясь, — которая стоила больше, чем документы, которые мы получим. Достаточный ответ?

Я не стала настаивать, хотя внутри что-то неприятно кольнуло при мысли, что мой побег уже обходится ему дороже, чем он готов признать вслух. Восемь лет я торговала уверенностью за деньги клиентов и ни разу не задумывалась, чем расплачиваются те, кто верит мне достаточно, чтобы платить. Теперь роли поменялись местами настолько резко, что я не была уверена, готова ли к этому уроку — учиться быть той, за кого платят, а не той, кто выставляет счёт.

Мы вышли обратно на улицу, и я почувствовала, как усталость последних суток наконец начинает догонять меня всерьёз — не адреналиновая, острая усталость от бега и страха, а тяжёлая, вязкая, из тех, что оседают в костях.

— Два дня, — повторила я, скорее для себя, чем для Дариана. — Значит, ещё два дня притворяться консультирующей ясновидицей с континента перед каждым встречным со звездой на груди.

— Два дня, — подтвердил он, и что-то в его голосе, какая-то новая, непривычная интонация заставила меня взглянуть на него внимательнее. — Ты неплохо справляешься для человека, который узнал о существовании этого мира меньше суток назад.

— Это комплимент? — спросила я, не удержавшись от лёгкой издёвки, потому что после утра, полного смертельной опасности, мне физически необходимо было хоть немного пошутить, иначе внутреннее напряжение грозило выплеснуться чем-то куда менее контролируемым, чем сарказм.

— Наблюдение, — сказал он, но уголок его рта на долю секунды дрогнул — настолько незаметно, что будь я менее внимательна к чужим лицам после стольких лет чтения клиентов, я бы, наверное, пропустила это движение вовсе.

Голод, впрочем, не признавал никаких дедлайнов и напомнил о себе с прежней настойчивостью, стоило нам поравняться с прилавком, откуда тянуло чем-то жареным, острым и одуряюще вкусным — смесь дыма, перца и ещё чего-то незнакомого, от чего у меня немедленно свело челюсть в предвкушении. Дариан, поймав мой взгляд, молча свернул к прилавку и обменялся с продавцом парой коротких фраз, после чего мне в руки лёг свёрток из широкого листа, внутри которого обнаружилось нечто среднее между шаурмой и пирожком — мясо, тушёные овощи и соус настолько жгучий, что на втором укусе у меня из глаз брызнули непрошеные слёзы.

— Это нормально? — прохрипела я, обмахиваясь свободной рукой, пока Дариан наблюдал за мной с выражением, которое у менее сдержанного человека можно было бы назвать откровенным весельем.

— Нормально, — подтвердил он. — У чужестранцев на континенте та же реакция. Считается хорошим тоном не жаловаться вслух.

— Я и не жалуюсь, — выдавила я, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Я просто временно ослепла. Разница есть.

Мы присели на низкую каменную ограду у фонтана, давно пересохшего, судя по мху в чаше, и некоторое время молчали, занятые едой и наблюдением за площадью — привычка, которую я, кажется, начинала перенимать от него быстрее, чем язык или местные жесты. Люди вокруг жили своей обычной жизнью: торговец точил ножи прямо на глазах у очереди, двое мальчишек играли в нечто похожее на классики, только с камешками вместо мела, старуха у соседнего прилавка громко торговалась за пучок зелени с таким азартом, будто на кону стояла судьба королевства, а не пара медных монет.

— Можно вопрос? — спросила я, когда первый жгучий шок от еды немного отступил. — Настоящие Провидцы. Те, кто действительно читает Небесное Слово, а не блефует, как я вчера перед патрульным. Как это вообще работает? Я имею в виду — технически.

Дариан прожевал, обдумывая ответ дольше, чем требовал сам вопрос, — я уже привыкла к этой его манере: он никогда не отвечал первым, что приходило в голову, будто каждое слово проходило внутреннюю таможню перед тем, как покинуть рот.

— Никто до конца не знает, — сказал он наконец. — Даже сами Провидцы. Они смотрят на карту неба в момент рождения человека, читают положение звёзд и трещин, — ты видела трещины вчера ночью, те серебряные линии, — и через них видят узор, который тянется вперёд, к будущим событиям. Не буквально видят, не как в детской книжке с картинками. Скорее чувствуют форму. Как ты чувствуешь, что человек лжёт, ещё до того, как он договорит фразу.

— Значит, это тоже интуиция, — сказала я медленно, — просто подкреплённая настоящей магией, а не одиннадцатью годами насмотренности на чужие микровыражения.

— Возможно, — сказал он, глядя на меня внимательнее, чем требовал разговор о теории магии. — Ты находишь это забавным?

— Я нахожу это до ужаса знакомым, — призналась я, отставив в сторону недоеденный свёрток, потому что аппетит внезапно уступил место чему-то более острому, чем перец в соусе. — Всю жизнь я говорила себе, что моя работа — представление, спектакль для клиентов, которым нужна не правда, а разрешение сделать то, что они и так собирались сделать. А теперь выясняется, что где-то есть мир, в котором ровно тот же навык — читать людей, чувствовать форму будущего до того, как оно наступит, — считается настоящим даром, а не разводкой за три тысячи рублей сеанс.

— Может быть, — сказал Дариан тихо, — разница не в даре. А в том, готов ли ты отвечать за то, что говоришь вслух.

Я посмотрела на него долгим взглядом, и впервые с момента нашего знакомства мне показалось, что мы говорим не о магии вовсе, а о чём-то куда более личном для нас обоих — о цене уверенности, которую каждый из нас носит как броню, не задумываясь, во что она обходится тем, кто рядом.

Пискля, до этого молча дремавший на плече Дариана, приоткрыл один глаз и каркнул тихо, почти лениво, будто озвучивал мысль, которая давно вертелась у него на языке, а не только что пришла в голову:

— А вот теперь, — сказал он, — начинается по-настоящему интересная часть истории.

Прокол случился не там, где я его ждала.

Я была готова провалиться на языке — спутать падеж, перепутать местное слово с земным, ляпнуть что-нибудь про смартфон в разговоре с человеком в кожаном фартуке. Я была готова провалиться на истории — забыть придуманное имя клиентки, перепутать название улицы. Я не была готова провалиться на рефлексе, вбитом в меня настолько глубоко.

Второй день в бегах начался с дождя — мелкого, надоедливого, того сорта, что не льёт стеной, а просто медленно, упрямо пропитывает всё насквозь, пока не заметишь, что ты промок до нитки. Мы вышли из чердака кожевенной мастерской ещё затемно, и первые пару часов Дариан вёл меня какими-то дворами, задними калитками и узкими проходами между заборами, которые я про себя окрестила "маршрутом параноика" — хотя, признаться, после вчерашнего плаката с моим лицом на щите паранойя начинала казаться единственной разумной стратегией выживания.

Город при дневном свете выглядел иначе, чем ночью: не таинственным, а просто уставшим, будто сама столица не выспалась вместе со мной. Мостовые блестели от дождя, из водостоков текли тонкие мутные ручейки, а над крышами, там, где вчера я видела серебряные трещины на небе, теперь висела плотная серая пелена облаков, скрывшая всё это великолепие вместе с обеими лунами. Пахло мокрым камнем, гнилой соломой и где-то вдалеке — свежей выпечкой, запах которой пробивался сквозь всё остальное с настойчивостью, достойной уважения.

Мы сидели в задней комнате лавки травника — третье укрытие за два дня, маленькое, тесное, пропахшее сушёными травами настолько плотно, что у меня слезились глаза, — и хозяйка, женщина лет сорока с обветренными руками, протянула мне глиняную кружку с чем-то горячим и травяным. Взгляд у неё был настороженный — явно не первый раз она делает Дариану подобное одолжение и явно не в восторге от этого факта.

— Осторожно, — сказала она. — Обожжётесь.

Я взяла кружку, автоматически перевернула запястье, чтобы поставить чашку на стол под определённым углом — привычка с эфиров, суеверие, которое я сама себе придумала когда-то давно, «правильное расположение предметов для положительного потока энергии», давно превратившееся в чистый рефлекс, — и произнесла вслух, тоже на автомате, не думая:

— Ретроградный Меркурий сегодня, надо быть аккуратнее с формулировками.

В комнате стало очень тихо.

Хозяйка лавки застыла, глядя на меня так, будто я только что произнесла нечто среднее между проклятием и государственной изменой. Дариан, до этого момента сидевший расслабленно, привалившись плечом к стене, выпрямился настолько резко, что скамья под ним скрипнула.

— Что ты сказала? — спросила хозяйка.

— Ничего, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Просто присказка. Дурная привычка, ничего не значит.

— Меркурий не был ретроградным на этой неделе, — сказала она медленно, не сводя с меня глаз. — Я проверяла у своей Провидицы вчера, готовила настой для торговли. Меркурий вошёл в дом Весов третьего дня и будет идти прямо ещё сорок дней.

Я похолодела. По-настоящему, не фигурально — будто температура в комнате упала на десять градусов за одну секунду.

— Откуда ты знаешь движение неба? — продолжила хозяйка, и в её голосе появилось что-то новое, острое, недоверчивое. — Обычные люди не помнят дома планет наизусть. Это знание Провидцев. Или тех, кто выдаёт себя за них.

— Она консультирует по вопросам звёзд, — вмешался Дариан ровно, слишком быстро, чтобы это прозвучало естественно. — Я же говорил.

— Ты говорил, что она сопровождает тебя по личному делу, — парировала хозяйка, не отводя взгляда от меня. — Не говорил, что она называет дома планет наизусть, как придворная Провидица. Ты знаешь, что это значит, если кто-то посторонний услышит подобное на моей кухне?

Я открыла рот, чтобы что-то сказать — извиниться, отшутиться, придумать очередную легенду на ходу, — но обнаружила, что впервые за два дня не могу подобрать ни единого слова. Потому что дело было не в языке и не в деталях легенды. Дело было в том, что я привезла с собой целую систему знаний из мира, где она работала совершенно иначе, чем здесь, — и эта система, вбитая в меня годами практики, вырывалась наружу в самые неподходящие моменты.

— Меркурий на моей родине, — сказала я наконец, тихо, честно впервые за весь разговор, — двигается иначе, чем здесь. Я не соврала про профессию. Я просто забыла, где нахожусь, на пару секунд. Это моя ошибка, и мне жаль, если она вас напугала.

Хозяйка долго молчала, разглядывая меня с той же смесью подозрения и любопытства, что и Зарайя в первую ночь. Потом медленно кивнула — не с доверием, скорее с решением отложить вопрос на потом, — и вышла из комнаты, забрав с собой пустой поднос.

Дариан молчал, пока за ней не закрылась дверь. Потом посмотрел на меня — и впервые за всё время нашего знакомства я увидела в его взгляде не подозрение и не сдержанное уважение, а что-то более сложное, ближе к усталости от очередного подтверждения: его план держится на честном слове и удаче одновременно, а не на чём-то более надёжном.

— Она права, — сказал он тихо. — Ты постоянно рискуешь всеми нами одной привычной фразой. Тебе нужно перестать думать вслух категориями своей прежней профессии.

— Я не специально, — сказала я, и в голосе моём против воли прорвалось что-то похожее на настоящую панику, впервые с той ночи в подвале. — Это не решение, которое я принимаю. Это выходит само, понимаешь? Несколько лет я тренировала себя звучать уверенно с первой секунды разговора, не задумываясь, что говорю, — потому что задумчивость выдаёт неуверенность клиенту, а неуверенность убивает продажи. Теперь эта же самая привычка убивает меня в буквальном смысле, и я не знаю, как её выключить за два дня.

Он молчал, разглядывая меня с тем прищуром, который я уже начинала различать среди прочих его выражений лица: не враждебность, а расчёт, взвешивание рисков и выгод.

— Может быть, ты права, — сказал он наконец, и от этих слов у меня внутри всё сжалось, потому что интонация не предвещала ничего хорошего. — Может быть, тебя стоит передать ордену раньше, чем планировалось. Пусть Кассель решает, что с тобой делать, у него больше опыта в подобных вопросах, чем у меня.

— Отлично, — сказала я с горечью, которую даже не пыталась спрятать. — Может, заодно попросишь свой драгоценный круг вытянуть кого-нибудь взамен? Молчаливого, дисциплинированного, идеально знающего разницу между Тельцом и Очагом с рождения?

— Поверь, — буркнул он, не глядя на меня, — я думаю об этом чаще, чем ты можешь представить.

— Взаимно, — отрезала я, хотя внутри почему-то стало холоднее, чем от угрозы разоблачения.

— Погоди, — сказала я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — То есть план такой: чуть что не так — сдать проблему следующему по очереди?

— План такой, — сказал он резко, — минимизировать риск для всех, кто рядом с тобой. Хозяйка этой лавки помогает нам не из идеи, а по старой дружбе с моим наставником, и если её заподозрят в укрывательстве, её казнят так же быстро, как и тебя. Ты не единственная, чья жизнь сейчас на кону каждую секунду, пока ты забываешь, где находишься.

Это ударило больнее, чем я готова была признать вслух. Потому что крыть было нечем.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Тогда научи меня. Я готова тренироваться хоть всю ночь, если нужно, но не молчать до дрожи в коленях каждый раз, когда открываю рот, — потому что молчание, судя по твоим же словам вчера, выдаёт не меньше, чем лишняя фраза.

Он посмотрел на меня долго, оценивающе, будто взвешивал, стоит ли моё предложение того риска, который оно подразумевало: провести со мной ещё несколько часов вместо того, чтобы просто передать проблему дальше по цепочке и снять с себя ответственность.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но если ты снова заговоришь о ретроградных планетах при посторонних, я зашью тебе рот, пока не научишься держать язык за зубами.

— Романтично, — пробормотала я, и, к моему удивлению, он выдохнул носом коротко, почти неслышно — именно так, как смеются люди, которые давно разучились смеяться в полный голос, — и я поняла: угроза была наполовину шуткой.

Наполовину. Не больше.

Обучение началось, стоило хозяйке лавки скрыться на своей половине дома, оставив нас с погасшей лампой и одной свечой на двоих.

— Дома планет, — сказал Дариан, усаживаясь напротив меня на перевёрнутый ящик из-под трав и складывая руки на коленях с видом преподавателя, которому досталась самая безнадёжная ученица за всю карьеру. — Двенадцать. Как на твоей Земле, только называются иначе и означают не совсем то же самое. Назови мне первый.

— Овен, — сказала я, зная это назубок ещё с тринадцати лет, когда впервые стащила мамину книжку по натальной астрологии.

— Здесь — Клинок, — сказал он. — Управляет войной, первым порывом, необдуманными решениями. Дальше.

— Телец.

— Очаг. Земля, дом, упрямство, — он на секунду задумался, явно подбирая аналогию, которая была бы мне понятна. — У тебя, полагаю, тоже про упрямство?

— Про упрямство и деньги, — подтвердила я. — Хорошо, дальше ты называешь, я угадываю, что это значит по-нашему. Устроим соревнование, будет веселее.

Он посмотрел на меня с сомнением, но кивнул — и следующий час прошёл в странном, почти уютном ритме взаимного допроса: он называл дома неба Астериона, я пыталась угадать земные аналоги, ошибалась часто и каждый раз, когда ошибалась особенно нелепо, он позволял себе короткий, почти неслышный смешок.

— Зеркало, — сказал он в какой-то момент. — Седьмой дом. Управляет союзами, браком, открытыми врагами.

— Весы, — выдохнула я с облегчением, потому что хоть что-то наконец совпало почти дословно. — У нас тоже про партнёрство. Хоть какое-то сходство наконец, а то я уже начала подозревать, что наши небеса вообще не разговаривают друг с другом.

— Может, и не разговаривают, — сказал он серьёзно. — Может, каждое небо придумывает эти истории заново, потому что люди везде одинаковые, вне зависимости от того, какое небо у них над головой.

Я замолчала, обдумывая эту мысль дольше, чем ожидала от себя самой. В его словах было что-то, задевавшее ту часть меня, которая одиннадцать лет убеждала клиентов, что звёзды говорят о них правду, — хотя настоящая правда, кажется, всегда крылась не в звёздах, а в том, что люди сами были готовы услышать в конкретный момент своей жизни.

— А как ты вообще выучил всё это? — спросила я, меняя тему прежде, чем мысль увела меня слишком глубоко для одного вечера в тесной лавке травника. — Дома, трещины, чтение неба. Ты же не Провидец сам.

— Орден учит всему, что может пригодиться для защиты, — сказал он, и голос его чуть напрягся — я уже начинала различать эту почти незаметную перемену тона, которая всегда предвещала тему, к которой он подходил с осторожностью сапёра. — Знать язык Небесного Слова, даже не владея им самим, — значит понимать, чего боятся те, кого защищаешь. Понимать, что ищут те, кто охотится.

— Умно, — признала я. — У нас на Земле это называлось бы "профессиональная эмпатия". Правда, обычно этому не учат с мечом в руках.

— Здесь тоже не только с мечом, — сказал он, и на этот раз усмешка, короткая, почти незаметная, всё же добралась до уголка его рта и задержалась там на секунду дольше обычного. — Хотя меч, признаю, упрощает большинство разговоров значительно быстрее, чем астрология.

— Ты сейчас пошутил, — сказала я, чувствуя, как против воли расплываюсь в улыбке. — Я слышала это своими ушами. Дариан Кром способен на юмор.

— Не привыкай, — сказал он, но тон был мягче, чем слова. — Это редкое явление, как двойное затмение. Не стоит рассчитывать на повтор каждый вечер.

Мы продолжили ещё с полчаса, перебирая термины, пока я не начала путать Клинок с Очагом от усталости, а свеча не оплыла до половины первоначальной длины. В какой-то момент, разбирая очередной дом неба, я поймала себя на том, что впервые за два дня не боюсь ошибиться перед ним — не потому что перестала бояться патрулей или Гончих, а потому что здесь, в этой конкретной комнате, ошибка не грозила разоблачением. Только его коротким смешком и терпеливым "нет, ещё раз".

Это было, пожалуй, самое странное, самое неожиданное чувство безопасности за всю мою жизнь — обнаружить его не дома, не среди знакомых стен, а в тесной комнате чужой лавки, рядом с человеком, которого знаю второй день.

— Хватит на сегодня, — сказал он наконец, отставляя свечу подальше от края стола. — Тебе нужно поспать. Завтра снова в город, и я не хочу, чтобы ты путала Клинок с Очагом перед кем-нибудь.

— Есть, учитель, — сказала я, отдавая шутливый салют, и он покачал головой, но уже без прежней суровости, а с чем-то похожим на смирение человека, который начинает подозревать, что привязался к проблеме сильнее, чем планировал.

Стук в заднюю дверь раздался ещё до рассвета — тихий, но настойчивый, три коротких удара и пауза, потом ещё два, будто кто-то отбивал условный ритм, который здесь, очевидно, знали все, кроме меня. Дариан среагировал мгновенно, вскочив с топчана, на котором дремал сидя, прислонившись спиной к стене, — я так и не поняла, спал ли он вообще этой ночью или просто закрывал глаза, продолжая слушать дом.

Он приоткрыл дверь на ширину ладони, вгляделся в темноту снаружи и, судя по тому, как расслабились его плечи, узнал гостя раньше, чем я успела встревожиться.

— Зарайя, — выдохнул он, впуская женщину внутрь.

Придворная предсказательница из подвала выглядела так, будто не спала уже несколько ночей подряд: пряди выбились из-под платка ещё сильнее обычного, под глазами залегли тёмные круги, а руки, обычно унизанные звенящими браслетами, сейчас были голыми — ни одного украшения, будто она нарочно избавилась от всего, что могло выдать её присутствие звуком.

— У меня мало времени, — сказала она, не тратя ни секунды на приветствия. — Меня хватятся во дворце к утренней службе, если я не вернусь до колокола.

— Что случилось? — спросил Дариан, уже напрягшись всем телом в ожидании плохих новостей, — я успела заметить, что он всегда готовился к худшему заранее.

— Илсевет вызвала меня вчера вечером, — сказала Зарайя, опускаясь на табурет и обхватывая себя руками. — Спрашивала о слухах насчёт круга в подвале Зольщиков. Кто-то донёс, что видели свет через щели ставен позапрошлой ночью.

Я почувствовала, как у меня внутри всё похолодело — те ставни, тот подвал, откуда мы бежали меньше двух суток назад.

— Что ты ей сказала? — спросил Дариан тихо.

— Что не знаю, — ответила Зарайя, и в голосе её прозвучало что-то, похожее на застарелую, привычную горечь человека, давно научившегося лгать по необходимости. — Что слухи ходят разные, а свет в подвале мог быть чем угодно, от контрабандистов до пьяной компании. Она не поверила мне до конца. Она никогда не верит до конца, в этом и весь фокус её власти — вечное лёгкое недоверие ко всем, кто её окружает.

— Но поверила достаточно, чтобы не арестовать тебя на месте, — заметил Дариан.

— Пока, — сказала Зарайя коротко. — У меня есть день, может два, прежде чем она пришлёт кого-то с более настойчивыми вопросами. Я пришла предупредить: патрули усилят по всему кварталу Зольщиков и соседним улицам. Ищут не абстрактную угрозу. Ищут конкретно её.

Она кивнула в мою сторону, не глядя на меня прямо, будто самому взгляду было неловко признавать очевидное.

— Приятно чувствовать себя настолько узнаваемой персоной после двух дней в чужом мире, — пробормотала я, стараясь, чтобы голос звучал легче, чем ощущалось внутри.

Зарайя наконец посмотрела на меня — долгим, изучающим взглядом, в котором смешались подозрение, любопытство и что-то ещё, чему я пока не могла подобрать название.

— Ты правда не знаешь, кто ты такая, — сказала она, и это не было вопросом. — Я вижу это по твоим глазам. Ты боишься того же, чего боится любой обычный человек в опасности. Не того, чего боялась бы та, кого мы ищем двадцать лет.

— А чего боялась бы та, кого вы ищете? — спросила я тихо.

Зарайя не ответила сразу. Она поднялась с табурета, поправила платок дрожащими пальцами и направилась обратно к двери, где Дариан уже держал её приоткрытой, вслушиваясь в предрассветную тишину переулка.

— Разоблачения раньше, чем она будет готова к нему, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Именно этого боялась последняя. И это её убило.

Дверь закрылась за ней так же тихо, как открылась, оставив меня стоять посреди комнаты с ощущением, будто кто-то только что показал мне краешек карты, на которой обозначено моё собственное будущее, — и я совершенно точно не была уверена, что хочу увидеть её целиком.

Дариан задвинул засов и некоторое время стоял спиной ко мне, глядя на дверь так, будто ожидал, что она заговорит и объяснит остальное.

— Та, которую убили, — сказала я тихо, потому что молчание в комнате стало настолько плотным, что показалось проще его нарушить, чем терпеть дальше. — Зарайя сказала "последняя". Сколько их было до меня?

Он не обернулся сразу. Плечи его чуть опустились — едва заметно, но я уже достаточно хорошо изучила язык его тела за два дня, чтобы прочитать в этом движении что-то похожее на усталость, копившуюся годами.

— Три, — сказал он наконец. — За восемь веков, если верить архивам ордена. Я знал только последнюю. Остальных знаю по именам в старых записях, обрывающихся на середине фразы.

— И что с ними случилось? С теми, кого не убили сразу?

— Не знаю, — сказал он, и в этом коротком ответе прозвучало что-то, чему я не могла подобрать название, — не то раздражение от собственного незнания, не то страх перед тем, что оно означает. — Записи заканчиваются раньше, чем начинается ответ на этот вопрос. Именно поэтому я не хочу, чтобы ты слишком легко относилась к тому, что происходит.

— Я не отношусь легко, — сказала я тихо. — Просто у меня есть выбор: либо шутить, либо трястись от ужаса всю дорогу.

Он наконец обернулся, и в тусклом предрассветном свете, пробивавшемся сквозь щель в ставнях, лицо его показалось мне менее закрытым, чем обычно, — будто усталость последних часов стёрла часть привычной брони.

— Второй, — сказал он вдруг.

— Что?

— Второй способ, — повторил он. — Идти вперёд, не притворяясь, что не страшно. Признать страх и всё равно сделать шаг. Я видел, как это работает, у людей, которые продержались дольше.

— Звучит утомительно, — сказала я, хотя внутри что-то дрогнуло от того, как серьёзно он это произнёс, будто делился не советом, а частью себя, которую обычно держал под замком глубже, чем меч в ножнах. — Мне проще сначала пошутить, а бояться уже потом, когда никто не видит.

— Тогда бойся сейчас, — сказал он неожиданно мягко. — Я не буду смотреть.

Он действительно отвернулся — не демонстративно, не театрально, а просто отвёл взгляд к щели в ставнях, за которой небо медленно, неохотно светлело, — и в этой простой, почти нелепой заботе было больше тепла, чем в любом обещании защиты, которое он давал мне до сих пор.

Я не заплакала. Не в этот раз. Но позволила себе несколько долгих секунд просто дышать, не улыбаясь, не подбирая остроумную реплику, — и когда снова заговорила, голос звучал ровнее, чем ощущался внутри.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— За то, что не смотрел, — сказала я. — И за то, что там, за дверью, ты первым делом спросил, что случилось, а не что нам теперь делать. Мне важно было это услышать.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором я впервые за два дня не увидела ни расчёта, ни настороженности — только что-то простое и человеческое, чему ещё не было названия.

За окном, где-то на соседней улице, пропел первый петух, возвещая утро, которое принесёт нам новый день бегства — и, как выяснится очень скоро, куда более резкий поворот событий.

Свисток раздался в тот момент, когда я откусила первый за два дня приличный кусок хлеба, и это было, пожалуй, самым несправедливым совпадением за всю мою жизнь.

— Бежим, — сказал Дариан, уже поднимаясь, и в этом слове было столько спокойной, отработанной годами практики уверенности, что я сразу подскочила.

Улица за окном лавки взорвалась криками. Я не разобрала слов — слишком быстро, слишком много голосов сразу, — но узнала интонацию тревоги мгновенно, всем телом. Дариан схватил меня за руку — не за запястье в этот раз, а за саму ладонь, крепко, как хватают того, кого не собираются терять в толпе, — и потащил через заднюю дверь лавки в переулок, провонявший мокрым деревом и кошками.

— Что происходит? — выдохнула я на бегу.

— Кто-то узнал тебя по описанию, — бросил он через плечо. — Хозяйка предупредила через мальчишку, который разносит травы. У нас минуты, не больше.

Бежать по мощёным улицам чужого мира в плаще, домашних штанах и футболке с шуткой про Меркурий — опыт, которого я никому не пожелаю. Булыжник выворачивался под ногами, дыхание рвалось на неровные, слишком короткие вдохи, а сзади уже слышался топот, куда более организованный и уверенный, чем у случайных зевак. Пискля метался над головой, каркая что-то вроде указаний, которые я даже не пыталась разобрать, потому что всё моё внимание уходило на то, чтобы не упасть.

Мы вылетели на перекрёсток, где торговка рыбой как раз опрокидывала ведро с водой на прилавок, смывая утреннюю чешую, — и Дариан среагировал за долю секунды до того, как я успела бы вписаться прямо в поток воды, дёрнув меня за руку так резко, что плечо отозвалось короткой болью. Мы обогнули лужу по дуге, задев локтем корзину с яблоками, которая с грохотом покатилась под ноги преследователям, — чистая случайность, но именно та случайность, ради которой я мысленно пообещала при первой возможности поставить свечку любому местному божеству, отвечающему за везение беглецов.

— Налево, — выдохнул Дариан, и мы нырнули в проход между двумя лавками настолько узкий, что я ободрала локоть о шершавую кирпичную кладку, даже не почувствовав боли в тот момент — адреналин милосердно отложил счёт на потом.

Крики позади не утихали, но звучали уже чуть дальше, приглушённые поворотами и углами домов, — и всё же я ясно слышала, как кто-то выкрикнул команду, короткую, резкую, разделяющую преследователей на группы. Профессионалы. Не толпа зевак, решившая поиграть в охоту на ведьму, а люди, обученные именно этому — сжимать кольцо шаг за шагом, пока жертва не окажется в тупике.

Лёгкие горели. Я никогда не была спортивной — три занятия йогой в неделю и периодические пробежки для инстаграма едва ли готовили меня к марафону по брусчатке с погоней на хвосте, — и где-то на третьей минуте бега я почувствовала, как мир вокруг начинает подёргиваться по краям тёмной рябью.

— Не могу... — выдохнула я, спотыкаясь.

Дариан не ответил словами. Вместо этого он просто перехватил мою руку крепче и слегка изменил темп — замедлился настолько, чтобы дать моим лёгким шанс не разорваться прямо посреди улицы, — и этот маленький, почти незаметный жест заботы посреди хаоса погони почему-то тронул меня.

— Сюда, — выдохнул Дариан, резко сворачивая в арку между домами настолько узкую, что мне пришлось повернуться боком, чтобы протиснуться следом за ним.

Арка вывела в крошечный внутренний двор, заваленный пустыми бочками и какими-то тюками, а из двора — в приоткрытую дверь погреба под одним из домов, куда Дариан втолкнул меня и захлопнул крышку люка над нашими головами за секунду до того, как топот достиг арки.

Мы оказались в темноте настолько полной, что я не видела собственных рук. Погреб был крошечным — едва хватало места для нас двоих, стоящих почти вплотную, среди запаха земли, старого дерева и чего-то похожего на квашеную капусту. Дариан прижал палец к моим губам, коротко, почти невесомо, — не жест угрозы, а простая просьба о тишине, — и я застыла, чувствуя, как колотится собственное сердце настолько громко, что казалось, его слышно даже сквозь доски пола.

Наверху затопали. Голоса, приглушённые, но узнаваемые по тому же приказному тону, что и у патрульного вчера, звучали всё ближе, потом дальше, потом снова ближе, будто ищущие метались по двору кругами.

Я стояла так близко к Дариану, что чувствовала тепло его тела сквозь одежду, слышала его дыхание — ровное, контролируемое, в отличие от моего, всё ещё сбитого после бега, — и впервые за два дня осознала в полной мере, насколько он крупный. Не в абстрактном смысле «высокий мужчина», а в самом что ни на есть буквальном: моя макушка едва доставала ему до подбородка, а плечи закрывали от меня половину и без того тесного пространства погреба.

Пахло земляным холодом, старым деревом бочек и, отчётливее всего, — им самим: кожа, металл оружия и что-то похожее на можжевельник, запах, который я уже начинала различать среди тысячи других и который почему-то с каждым разом действовал на меня совершенно не так, как должен действовать запах человека, скрывающегося от смертельной опасности. Сердце колотилось слишком быстро для простого страха погони — или, честнее говоря, страх погони давно смешался с чем-то другим, менее объяснимым и куда более неудобным для признания даже самой себе.

Его рука, всё ещё лежавшая на моём плече со времён рывка в переулке, сдвинулась чуть ниже, к предплечью, — не хватка, а просто присутствие, тепло сквозь тонкую ткань футболки, — и я обнаружила, что задерживаю дыхание не от страха обнаружения, а от абсурдной, совершенно неуместной в данных обстоятельствах мысли: будь чуть больше света в этом погребе, я бы наверняка увидела, как близко к моему лицу находится его подбородок.

— Дыши, — шепнул он, и я не сразу поняла, относится ли это к тактической необходимости соблюдать тишину, или он тоже заметил, что моё дыхание сбилось совсем не по той причине, что минуту назад.

— Не двигайся, — выдохнул он мне на ухо, настолько тихо, что это прозвучало почти интимно, и я почувствовала, как по коже пробежали мурашки, никак не связанные со страхом погони наверху.

Голоса наконец начали удаляться. Топот стих где-то в направлении рынка, крики растворились в обычном уличном шуме, и через несколько долгих, тягучих минут Дариан наконец позволил себе выдохнуть — медленно, полной грудью, будто до этого дышал через раз.

— Кажется, обошлось, — прошептала я.

— Кажется, — согласился он, но не пошевелился, чтобы открыть люк, и я вдруг поняла, что в этой темноте, в этой невозможной близости мы оба молчим уже дольше, чем требовала простая осторожность.

— Дариан, — сказала я тихо, впервые за два дня называя его по имени без всякой иронии в голосе, — можно спросить кое-что серьёзное?

— Можно, — ответил он после паузы.

— Та девушка, — сказала я, вспоминая обрывок фразы, брошенный им в первую ночь про небо, которое кого-то убило. — Та, о которой ты не хочешь говорить. Кто она была?

Тишина растянулась настолько, что я успела пожалеть о вопросе трижды.

— Кандидатка, — сказал он наконец, и голос его в темноте прозвучал иначе, чем обычно, — без привычной ровности, с трещиной, которую он явно старался скрыть, но не вполне удавалось. — Двадцать лет назад. Я должен был её защитить.

— Что случилось?

— Кто-то из своих слил её местонахождение, — сказал он, и каждое слово выходило коротко, рублено, будто он вытаскивал их клещами из самого себя. — Я был рядом. Не успел. С тех пор... — он замолчал, и я почувствовала, как он чуть отстранился, насколько позволяло тесное пространство погреба, — с тех пор я не подпускаю никого достаточно близко.

Я молчала, чувствуя, как внутри что-то сжимается — не жалость, что-то более острое, ближе к узнаванию. Я тоже строила стены. Просто мои были из шуток и уверенного тона, а его — из молчания и дистанции, но суть оказалась пугающе похожей: оба мы боялись, что если позволить кому-то подойти слишком близко, этот кто-то либо разочаруется, либо пострадает.

— Прости, — сказала я тихо. — Я не должна была спрашивать.

— Должна была, — сказал он неожиданно. — Ты рискуешь жизнью второй день подряд. Ты вправе знать, почему я такой, какой есть.

Он повернулся — я почувствовала движение скорее по смещению воздуха, чем увидела, — и его рука неожиданно нашла мою в темноте, не хватая, а просто накрывая, тепло и уверенно.

— Спасибо, что не упала в обморок и не начала рыдать, — сказал он, и в голосе снова проскользнуло что-то похожее на его фирменный сухой юмор. — Большинство людей в твоей ситуации давно бы сломались.

— Я профессионально успокаиваю чужие истерики несколько лет, — сказала я, стараясь звучать легче, чем чувствовала себя на самом деле, потому что где-то в темноте, в тесноте этого погреба, между нами происходило нечто, для чего у меня пока не было ни одного подходящего слова ни на одном из двух известных мне языков. — У меня просто не осталось истерик на себя саму. Всё роздано клиентам.

Он тихо выдохнул носом — смех, короткий, почти беззвучный, — и в этот момент я вдруг остро, до дрожи в пальцах ощутила, насколько близко стою, насколько тепло его руки контрастирует с холодом земляного пола под ногами, и насколько сильно мне не хочется, чтобы кто-то наверху счёл улицу безопасной прямо сейчас.

Люк над нами скрипнул раньше, чем я успела разобраться в собственных ощущениях.

— Дариан, — раздался сверху незнакомый голос, низкий, спокойный, с той же бархатной ноткой, что и у Касселя, но моложе, — открывай. Мы знаем, что ты здесь. И у нас для тебя новости, которые не терпят ожидания до утра.

Дариан выпрямился так резко, что задел головой низкий потолок погреба, и я услышала, как он тихо, коротко выругался — первое ругательство за два дня, которое подсказало мне, насколько плохи новости.

— Кто это? — шепнула я.

— Люди Касселя, — сказал он мрачно, толкая крышку люка вверх. — Раньше, чем я рассчитывал. Что бы это ни значило, это не к добру.

Свет ударил в глаза после темноты погреба, и я зажмурилась на секунду, прежде чем разглядеть двоих мужчин, стоявших над люком: одного — молодого, с тем же бархатным тембром голоса, что и у Касселя, только жёстче, будто голос ещё не успел до конца дозреть до отцовской вкрадчивости; второго — постарше, молчаливого, держащего руку демонстративно на рукояти ножа, не как угрозу, а как напоминание о возможности угрозы.

— Ренар, — сказал Дариан, вылезая из погреба и подавая мне руку следом настолько небрежным жестом, что со стороны это выглядело почти обыденно, хотя я прекрасно чувствовала напряжение, скрытое за этой небрежностью. — Быстро вы нашли нас, хотя двадцать лет не могли найти ничего дальше собственного носа.

— Кассель настроен решительно, — сказал молодой, которого назвали Ренаром, не реагируя на явную провокацию ни единым мускулом лица. — Особенно после того, как узнал, что ты решил вести собственную маленькую игру вместо того, чтобы доставить находку прямиком в орден.

— Находку, — повторила я, не удержавшись, хотя разум настойчиво советовал держать язык за зубами в присутствии двух вооружённых незнакомцев. — Приятно узнать, что для вас я предмет мебели.

Ренар впервые перевёл взгляд на меня — долгий, изучающий, тот самый взгляд, каким Кассель разглядывал меня в подвале в первую ночь, — и на его лице появилось что-то похожее на кривую, неприятную улыбку.

— Прошу прощения за формулировку, — сказал он с преувеличенной вежливостью, за которой не скрывалось ни капли настоящего уважения. — Кассель просил передать: время для игр закончилось. Совет ордена собирается сегодня вечером, и он настаивает на твоём присутствии, Дариан. С ней. Немедленно.

— Я решаю, когда и куда мы идём, — сказал Дариан ровно, но я уже успела различить в его голосе ту особую, ледяную интонацию, которая появлялась у него всякий раз, когда разговор балансировал на грани настоящей опасности.

— Уже не совсем, — сказал Ренар, и улыбка на его лице стала ещё неприятнее. — Совет проголосовал вчера ночью. Твоё право единолично распоряжаться находкой ритуала отозвано. Формально, разумеется, из соображений её же безопасности.

Молчание, повисшее после этих слов, было настолько плотным, что я услышала, как где-то в переулке капает вода из водостока — размеренно, безучастно, будто вселенной было совершенно всё равно, что мир вокруг меня только что снова изменил правила без моего участия.

— Формально, — повторил Дариан тихо, и в этом единственном слове прозвучало столько сдержанной ярости, что даже молчаливый спутник Ренара чуть отступил на полшага назад.

Я посмотрела на него, потом на двух незнакомцев, потом снова на него, и внутри меня, поверх страха, поверх усталости, начало разгораться что-то другое, куда более упрямое: если весь этот мир вокруг собирался и дальше решать мою судьбу, вселенная выбрала определённо не ту гостью.

— При всём уважении к вашему совету, — сказала я, шагнув вперёд прежде, чем Дариан успел бы ответить за меня, — формальности формальностями, но, кажется, никто до сих пор не поинтересовался моим мнением на этот счёт. А у меня оно есть.

Ренар моргнул, явно не ожидав, что находка ритуала способна разговаривать, — реакция, которая начинала мне надоедать быстрее, чем сам побег.

— Твоё мнение, — сказал он с той же снисходительной интонацией, — интересует Совет ровно в той степени, в какой это требуется по протоколу. Не больше.

— Тогда протокол устарел, — отрезала я. — Потому что я не какой-то там древний артефакт, который вы откопали в подвале и теперь торжественно несёте на выставку. Я решала, советовать ли разводиться клиенткам, основываясь на положении Венеры, восемь лет подряд, и делала это неплохо, между прочим. Полагаю, способность иметь собственное мнение о встрече с советом мне точно по силам.

Молчаливый спутник Ренара издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок, и тут же закашлялся под предупреждающим взглядом напарника. Дариан, стоявший чуть позади меня, тоже молчал, но я почувствовала, как напряжение в его позе сменилось чем-то другим — не тревогой, а сдержанным, почти невольным одобрением.

— Кассель ожидает вас на закате, — сказал Ренар наконец, явно решив не продолжать спор, который явно проигрывал. — У Врат Пепла. Не опаздывайте. Терпение Совета не безгранично, особенно в такие времена.

Он развернулся и зашагал прочь по переулку вместе с молчаливым напарником, оставив нас с Дарианом наедине среди бочек и запаха сырого дерева.

— Ну что, — сказала я, отряхивая пыль с колен, — твой Совет всегда настолько гостеприимен, или это специально для меня расстарались?

— Специально, — буркнул Дариан, всё ещё глядя вслед ушедшим. — Обычно они присылают одного человека и письмо. Двоих и личное приглашение к закату — это уже комплимент твоей особой персоне.

— Мне льстит, — сказала я, — хотя я бы предпочла букет цветов. Или хотя бы приличную обувь, раз уж вселенная так расщедрилась на внимание к моей персоне.

— Знаешь, — сказал он, устало потирая переносицу, — будь на твоём месте кто-нибудь спокойный, послушный, готовый молча делать, что говорят, — я бы уже привёл его к Совету час назад, без единой перепалки по дороге.

— Но тебе досталась я, — сказала я со сладчайшей улыбкой, на какую была способна после двух суток беготни. — Прости, что жизнь у тебя больше не скучная.

— Врата Пепла, — повторила я уже другим тоном, когда шаги окончательно стихли. — Звучит вдохновляюще.

— Не особенно, — сказал Дариан, всё ещё глядя в ту сторону, куда ушли посланники, будто ожидал, что они вернутся с чем-то похуже угроз. — Это старое место казней, ещё со времён династии Сольмар. Символично для встречи ордена — напоминание всем присутствующим, чем заканчиваются неверные решения.

— Прекрасно, — выдохнула я, чувствуя, как усталость последних дней навалилась на плечи с новой силой. — То есть меня везут на встречу с людьми, которые могут забрать меня насильно, в место, предназначенное для того, чтобы напоминать о смерти. Это официально худшее свидание в моей жизни, а я встречалась с парнем, который на первой встрече читал мне свой бизнес-план по продаже криптовалюты.

Дариан посмотрел на меня долгим взглядом, в котором смешались усталость, тревога и что-то похожее на невольное восхищение моей способностью шутить даже сейчас, — а потом коротко, едва заметно улыбнулся, впервые за весь день позволив себе эту роскошь.

— Идём, — сказал он. — У нас есть несколько часов до заката. Нужно решить, что говорить Совету.

Он протянул мне руку, и я, немного помедлив, приняла её, чувствуя, что этот простой жест значит куда больше, чем любые слова о доверии.

Пискля, до этого молчаливо круживший над нами, спикировал вниз и уселся на плечо Дариана с видом существа, безмерно довольного разворачивающейся драмой.

— Врата Пепла, — каркнул он задумчиво. — Давно я там не бывал. Говорят, вечерний свет там особенно живописный. Идеально для трагических сцен, знаете ли.

— Спасибо, Пискля, — буркнула я. — Именно та поддержка, которая мне сейчас нужна.

— Всегда пожалуйста, — отозвался он с достоинством, и мы втроём двинулись прочь из переулка навстречу тому, что, судя по всему, обещало стать самой сложной частью этого дня — и уж точно не последней.

Обувь мне раздобыл Гром — без единого слова, просто сунул в руки пару крепких сапог из своих запасов и другой потрёпанный, но целый плащ с капюшоном.

— Велики будут, — сказал он, оглядев мои ноги придирчивым взглядом сапожника. — Но лучше, чем шлёпать по городу в тапках, как беглянка из курятника.

— Спасибо, — искренне сказала я, натягивая сапоги и с наслаждением. — Если когда-нибудь напишу мемуары, тебе там отведу отдельную главу. "Мужчина, который спас меня от плоскостопия".

— Лучше не пиши мемуары, — буркнул Гром. — Меньше народу будет знать, где меня искать.

Плащ пах дымом и чужим потом, но скрывал футболку с Меркурием надёжнее любой маскировки, и уже через десять минут пути я поймала себя на мысли, что впервые за три дня выгляжу не как беглянка, а почти как местная жительница. Почти.

Врата Пепла оказались двумя каменными столбами посреди пустыря — серыми, точно вырезанными прямо из тумана. Между ними когда-то, видимо, вешали створки, но их сняли или сожгли давным-давно, и теперь проём вёл в никуда — просто рамка на фоне низкого багрового неба.

Пахло здесь пылью и чем-то металлическим, привкус которого я предпочла не опознавать точнее. Земля под ногами была вытоптана до плотности камня — трава тут не растёт уже которое столетие, как я понимаю, по вполне понятным историческим причинам.

— Мило тут у вас, — сказала я, разглядывая столбы. — Прямо родовое гнездо.

— Обычно люди молчат, оказавшись здесь впервые, — заметил Дариан, не глядя на меня, занятый разглядыванием пустыря на предмет засады.

— А я не обычные люди, — сказала я. — У меня выработался иммунитет к жутким местам ещё на Земле. Знал бы ты, что творится в комментариях под моим последним постом про соединение Сатурна с Плутоном.

На самом деле мне было не до шуток. Внутри всё сжалось — и я, как обычно, спрятала это за первой попавшейся остротой, чтобы Дариан не заметил, как у меня подрагивают пальцы. Старая привычка.

Он вздохнул — коротко, почти неслышно, но я уже научилась различать этот его вздох среди прочих: он всегда означал одно и то же, "я снова жалею, что круг выбрал именно тебя".

Кассель появился из-за столба, словно ждал там уже давно, готовясь к эффектному выходу. Плащ на нём был другой, темнее прежнего, с высоким воротом, и в закатном свете его лицо казалось вырезанным из воска — гладким, ухоженным, лишённым единственной морщины, которая выдавала бы возраст или тревогу.

— Дариан, — произнёс он с той же бархатной интонацией, что и в подвале. — Рад, что ты решил проявить благоразумие.

— Я не решал, — отрезал Дариан. — Мне сообщили решение Совета уже после того, как его приняли. Как обычно.

— Формальность, — сказал Кассель, легко взмахнув рукой, точно отгонял муху, а не оправдывался за узурпацию чужих полномочий. — Совет обеспокоен твоей растущей привязанностью к находке. Двадцать лет мы ждали этого шанса. Излишняя сентиментальность сейчас обойдётся всем нам дороже одного неприятного вечера.

Я скрестила руки на груди, разглядывая его так же внимательно, как он привык разглядывать других, — приём, отточенный годами клиентских консультаций: если человек не привык, чтобы его изучали, это быстро сбивает с него самоуверенность. Мысленно я уже начала набрасывать заголовок для будущего поста: "Как распознать нарцисса за тридцать секунд, разбор на реальном примере". Жаль, некому будет опубликовать.

— Простите, что вмешиваюсь в мужской разговор о моей судьбе, — сказала я, хотя вслух собиралась сказать совсем не это — в последний момент прикусила язык и заменила заготовленную колкость на более безопасную версию, — но раз уж находка вообще-то умеет говорить, может, обратитесь напрямую?

Кассель перевёл взгляд на меня, и в этом взгляде на секунду мелькнуло что-то похожее на искреннее удивление — тут же спрятанное за новой, чуть более осторожной улыбкой.

— Ада, — сказал он, пробуя моё имя на язык так же, как в первую нашу встречу. — Позвольте предложить вам защиту ордена. Настоящую, не эту любительскую беготню по чердакам и подвалам.

— А в чём разница? — спросила я, хотя внутренний голос, годами предупреждавший меня о нечестных клиентах, уже гудел тревогу в полный голос.

— Разница, — сказал Кассель, делая шаг ближе и заводя руки за спину в жесте, который, видимо, должен был изображать искренность, — в ресурсах. Орден обеспечит вам жильё, охрану, обучение языку неба этого мира от лучших наставников. Никаких больше беглых ночёвок на чердаках. Никакого риска, что вас поймает первый же внимательный патрульный.

Я покосилась на Дариана. Лицо у него было каменным, но челюсть напряглась так сильно, что я почти услышала скрип зубов.

— Звучит соблазнительно, — сказала я осторожно, хотя внутри уже прикидывала, как бы потянуть время, не выдавая себя раньше срока. — А что взамен?

— Взамен, — Кассель улыбнулся шире, обнажив ровные зубы, — вы позволите нам подготовить вас к роли, для которой вас, судя по всему, и призвали. Обучение, представление ко двору в нужный момент, определённая... дисциплина в высказываниях.

— Дисциплина в высказываниях, — повторила я медленно. — То есть вы хотите, чтобы я говорила то, что скажете вы.

— Я хочу, — сказал Кассель, и голос его впервые за разговор стал жёстче, потеряв часть бархата, — чтобы вы не наделали глупостей, которые могут стоить жизни не только вам, но и всем, кто рискнул ради этого шанса собственной шеей.

— Хватит, — вмешался Дариан, шагнув между нами так резко, что я невольно отступила на полшага. — Она никому ничего не должна. Круг вытянул её случайно, не по приглашению.

— Случайностей не существует там, где замешано Небесное Слово, — парировал Кассель холодно. — Ты знаешь это лучше многих, Дариан. Или забыл, чему тебя учили в ордене, пока бегал по чердакам, играя в защитника?

Что-то в лице Дариана изменилось — едва заметно, короткая тень, промелькнувшая в глазах, но я уже начинала распознавать эти микровыражения не хуже клиентских. Удар попал точно в старую рану.

— Я помню, чему меня учили, — сказал он тихо, с той опасной ровностью в голосе, которая пугала сильнее любого крика. — Именно поэтому не отдам её вам так просто.

Кассель некоторое время молчал, разглядывая нас обоих с интересом зрителя, наблюдающего интересную партию в шахматы со стороны.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Три дня на раздумья. Используйте их с умом. Гончие не станут ждать так долго.

Он развернулся, плащ взметнулся широкой чёрной волной — жест, явно отработанный перед зеркалом не один десяток раз, — и исчез за столбом так же внезапно, как появился.

Мы остались одни на пустыре, в остывающих сумерках.

— Он мне не нравится, — сказала я, потирая руки.

— Мне он тоже не нравится, — признался Дариан, — и я знаю его дольше, чем ты можешь представить.

— Расскажешь?

— Не сегодня, — сказал он. — Идём. Разговоры о Касселе лучше вести под крышей, а не посреди пустого поля, где нас видно за версту.

— Три дня, — повторила я, шагая рядом с ним прочь от столбов. — Он дал нам три дня решить мою собственную судьбу. Хоть что-то это меняет? Сомневаюсь.

— Три дня, — согласился Дариан, — это больше, чем у нас было утром.

— Оптимист, — буркнула я.

— Реалист, — поправил он. — Оптимизм я оставляю тебе.

— Профессиональная деформация, — сказала я. — Когда годами продаёшь людям надежду, привычка остаётся даже тогда, когда собственных её запасов кот наплакал.

Мы шли молча ещё немного, пока пустырь не сменился первыми домами окраины, а закатное небо не начало темнеть, обнажая две луны и знакомые уже серебристые трещины между ними — и что-то ещё, чего я раньше не замечала: тонкую цепочку тусклых звёзд, выстроившихся почти правильным полукругом — как будто их специально расставили по линейке.

— Что это за созвездие? — спросила я, невольно замедлив шаг.

— Коса, — коротко ответил Дариан. — Знак Жнеца. У вас, полагаю, что-то похожее есть?

— У нас есть Дева с колосом, — сказала я. — Хотя колос там больше символический, чем буквальный, если честно, никто толком не понимает, откуда взялась вся эта аграрная символика в созвездии, названном в честь женщины.

— Здесь Коса восходит только раз в году, — сказал Дариан. — Считается недобрым знаком, если восходит не по расписанию.

— А сейчас по расписанию?

Он посмотрел на небо дольше, чем требовалось для простого ответа, и в этом взгляде промелькнуло что-то похожее на беспокойство.

— Нет, — сказал он наконец. — Не по расписанию. На месяц раньше срока.

Сверху раздалось знакомое карканье, и через секунду на плечо Дариана спикировал Пискля — взъерошенный, с одним пером на макушке, торчащим ещё нелепее обычного.

— Заметили Косу? — каркнул он вместо приветствия. — Вся столица гудит с самого утра. Придворные Провидцы уже третий день ходят с такими лицами, точно проглотили целый лимон вместе с деревом, на котором он вырос.

— И что это значит? — спросила я.

— Официально — что грядут перемены, — сказал Пискля. — Неофициально — что никто из этих напыщенных звездочётов понятия не имеет, что происходит, и все они боятся признаться в этом вслух раньше соседа.

— Знакомое чувство, — пробормотала я.

— Ну и видок у вас обоих, — продолжил ворон, оглядев нас по очереди тем взглядом, каким модный критик разглядывает провальный показ. — Ты, — кивок клювом на Дариана, — выглядишь как человек, проигравший в кости последнюю рубашку. А ты — как победитель, которому вручили приз в виде мешка гнилой репы.

— Меткое сравнение, — призналась я. — Кассель дал нам три дня подумать над щедрым предложением сдаться добровольно.

— Кассель, — каркнул Пискля с явным отвращением, — в последний раз предлагал мне щедрое предложение семь лет назад. Клетка с зерном за то, чтобы я шпионил за орденом. Я по достоинству оценил предложение и улетел с его подоконника вместе с фамильной запонкой прадеда. Золотой. С гравировкой. Он до сих пор, говорят, вздрагивает при виде голубей.

— Ты не просто украл, ты ещё и травмировал человека психологически, — заметила я, не удержавшись от смеха.

— Я называю это восстановлением справедливости с процентами, — невозмутимо парировал ворон. — Кстати, раз уж речь про справедливость: пока вы тут любезничали с интриганом, Гончие удвоили патрули на восточных улицах. Кто-то донёс про девушку в странной одежде у лавки травника.

Улыбка сползла с моего лица быстрее, чем я успела её удержать.

— Хозяйка? — спросила я тихо.

— Не она, — каркнул Пискля. — Скорее сосед, слишком внимательный к чужим делам. Хозяйка просила передать, что вам лучше больше не возвращаться. Не со зла — из соображений здорового инстинкта самосохранения.

— Итак, — подытожила я, — Кассель хочет меня заполучить, Регентство — допросить, хозяйка лавки — выселить, а рядом со мной только мужчина, который жалеет, что круг вытянул не кого-то поспокойнее, и ворон-рецидивист.

— Неплохая компания для конца света, — заметил Дариан.

— Могло быть хуже, — согласился Пискля. — Могли достаться Зарайины браслеты вместо меня. С ними Гончие услышат вас ещё на подходе к городу.

— Кстати о Зарайе, — посерьёзнел Дариан. — Она давала о себе знать?

— Молчит, — ответил ворон, впервые за вечер без тени привычной иронии. — Обычно к этому часу она уже присылает хотя бы одну панически нацарапанную записку. Тишина хуже любых Гончих.

Мы замолчали, и тишина между нами стала другой — тяжёлой, полной тревоги за человека, рисковавшего ради нас куда больше простого долга.

— Нужно найти укрытие на сегодня, — сказал Дариан. — Подальше от восточных кварталов.

— Есть идея, — сказал Пискля с плохо скрытым самодовольством. — Знаю одно место. Придётся потерпеть моего старого приятеля — суеверен до крайности, шарахается от собственной тени, зато дом крепкий, а стряпня отменная.

— Веди, пернатый эксперт по недвижимости, — сказала я.

— Только сначала перестаньте переглядываться, как парочка, решающая, кто первым извинится за перепалку у столбов, — каркнул Пискля лукаво, взмывая в воздух. — У меня нет времени на ваши игры.

Щёки предательски потеплели, и, судя по тому, как резко Дариан отвернулся и зашагал вперёд, он испытывал нечто похожее.

— Идём, — буркнул он, не оборачиваясь. — Пока Пискля не начал комментировать ещё и это.

Дом приятеля Пискли оказался приземистым, крепким, с толстыми бревенчатыми стенами и низкой дверью, над которой висела связка сушёных трав — судя по резкому запаху, местный аналог чеснока, только вдвое злее земного родственника. На окнах красовались железные подковы в два ряда, а на пороге лежал коврик с вышитым узором, подозрительно похожим на оберег от сглаза.

— Твой приятель, случайно, не держит лавку сувениров от нечисти? — спросила я, разглядывая подковы.

— У него свой взгляд на безопасность, — уклончиво ответил Пискля, устраиваясь на карнизе с видом зрителя в предвкушении представления. — Стучите три раза, коротко, пауза, ещё раз. Иначе решит, что стучат Гончие, и вам это не понравится.

Дариан постучал именно так, и мы стали ждать под тёмным небом, где обе луны уже поднялись достаточно высоко, заливая улицу бледным двойным светом.

За дверью раздались тяжёлые шаги, половицы прогибались под каждым, — и дверь приоткрылась на ширину ладони, явив полоску лица, один настороженный глаз и клок густой бороды.

— Пароль, — прогудел бас изнутри.

— Гром, это Дариан и Пискля, — устало отозвался Дариан. — Нет времени на пароли.

— Пароль, — непреклонно повторил голос. — Иначе не открою, хоть всё Регентство у тебя за спиной стой.

Дариан вздохнул — тем самым вздохом, который я уже коллекционировала наравне с его редкими улыбками, — и произнёс что-то на местном языке, короткое и явно давно заученное. Дверь распахнулась настежь, впустив нас в комнату, пропахшую печным дымом, вяленым мясом и травами настолько резкими, что у меня немедленно защипало в носу.

Обладателем баса оказался мужчина ростом едва ли не выше самого Дариана, с плечами шириной в дверной проём и бородой, в которой можно было бы спрятать небольшое животное. Он оглядел меня одним быстрым взглядом и резко отступил на шаг.

— Женщина в чёрной одежде, пришедшая в ночь двойной луны, — прогудел он, суеверно складывая пальцы в замысловатый знак. — Дурная примета. Очень дурная.

— На мне не чёрная одежда, — устало заметила я. — Это плащ Грома, серый от уличной пыли. Технически другой цвет, и, если уж на то пошло, не мой.

Гром — других имён у него, судя по всему, не водилось — взглянул на меня с явным сомнением, а затем медленно, неохотно кивнул, скорее из вежливости, чем из убеждённости.

— Заходите, раз пришли, — пробурчал он. — Но если завтра случится что-то плохое, я буду знать, на кого думать в первую очередь.

Я взглянула на Дариана, вопросительно приподняв бровь, и он ответил мне взглядом, полным мученического смирения человека, давно смирившегося с чужими суевериями как с неизбежной частью жизни.

Ночь обещала быть долгой.

Внутри дом Грома оказался куда уютнее, чем предполагал суровый фасад с подковами. Низкий потолок, тёмные бревенчатые стены, увешанные пучками сушёных трав и связками лука, очаг в углу, над которым булькал закопчённый котёл, — и запах, перебивающий даже уличный чеснок: наваристый, мясной, с нотками каких-то специй, от которого у меня немедленно свело живот голодной судорогой.

— Садитесь, — буркнул Гром, указывая на грубо сколоченный стол. — Есть похлёбка. Могу предложить, хотя обычно не кормлю женщин в чёрном в ночь двойной луны. Плохая примета.

— На мне серое, — напомнила я, усаживаясь на скамью, которая протестующе скрипнула под моим весом.

— В темноте всё чёрное, — парировал он с непоколебимой убеждённостью человека, для которого логика давно уступила место суевериям.

Дариан сел напротив меня, стянул перевязь с меча и повесил её на спинку скамьи — жест настолько привычный, что я поняла: он проделывал это тысячи раз в тысяче похожих домов. Лицо у него было усталым, под глазами залегли тени, а на скуле темнело едва заметное пятно грязи, которое ему, видимо, было лень стирать.

— У тебя грязь на лице, — сказала я, не удержавшись.

— Знаю, — ответил он, но руки к лицу не поднёс — слишком устал даже для такой мелочи.

Я потянулась было сама стереть пятно большим пальцем, но остановилась на полпути, вдруг остро осознав, насколько близко придётся для этого наклониться. Он тоже заметил движение — глаза на секунду метнулись к моей руке и обратно, — и неловкая пауза повисла между нами дольше, чем позволяли приличия. Я отдёрнула руку и сделала вид, что просто поправляла рукав.

Записать бы это в блог. "Пять признаков, что мужчина тебе нравится, хотя ты в этом ни за что не признаешься даже себе". Подписчицы бы оценили. Жаль, подписчиц у меня, вероятно, больше никогда не будет.

Гром разлил похлёбку по глиняным мискам, поставил передо мной одну из них с подчёркнутой осторожностью — явно опасался, что я могу взорваться от резкого движения, — и уселся напротив, скрестив руки на груди. На человеке его габаритов этот жест выглядел особенно внушительно.

— Рассказывай, — сказал он Дариану. — Всё. С самого начала, и не пропускай подробности про то, откуда взялась эта странная особа с птичьей лапой на груди.

— Это принт, — сказала я. — Меркурий. Планета такая.

— Планета с лапой, — повторил Гром недоверчиво, разглядывая мою футболку с прищуром — похоже, пытался прочитать в узоре скрытое пророчество.

— Долгая история, — сказал Дариан, принимаясь за похлёбку с явным облегчением человека, не евшего толком весь день.

— У меня целая ночь, — хмыкнул Гром. — И, судя по вашим лицам, вам всё равно больше некуда идти.

Дариан коротко, устало пересказал события последних дней — подвал, круг, побег, патруль, разоблачение перед хозяйкой лавки, встречу с Кассельем у Врат Пепла, — и по мере рассказа лицо Грома менялось от суеверной настороженности к чему-то более серьёзному, почти профессиональному.

— Три дня, — повторил он, когда Дариан закончил. — Кассель никогда не даёт много времени просто так. Значит, готовит что-то параллельно.

— Именно этого я и боюсь, — согласился Дариан.

Пискля, к этому моменту устроившийся на балке под потолком, каркнул с явным неудовольствием:

— Пока вы едите, я, между прочим, торчу без ужина. Хозяин дома, между прочим, забыл о гостеприимстве.

— Ты не гость, — буркнул Гром, не поднимая головы от миски. — Ты стихийное бедствие с крыльями.

— Обидно, — отозвался ворон без малейшей обиды в голосе, спускаясь на край стола и деловито выклёвывая кусок мяса прямо из чужой миски, за что заработал возмущённый взгляд хозяина дома.

— Убери клюв от моей похлёбки, — прорычал Гром.

— Уже убрал, — невозмутимо соврал Пискля, проглатывая добычу.

Я невольно рассмеялась — искренне, впервые за долгое время, наблюдая, как двухметровый суровый мужчина препирается с вороном за право на ужин. Со стороны это больше напоминало обычную семейную сцену за обеденным столом, чем заговор государственного масштаба.

— Вы двое давно знакомы? — спросила я, переводя взгляд с Грома на Дариана.

— Слишком давно, — ответил Гром прежде, чем Дариан успел открыть рот. — Вместе служили в ордене. Пока не случилось то, что случилось.

Комната вдруг стала тише. Дариан отставил ложку, лицо его закрылось, как дверь на засов, а Гром, кажется, только сейчас понял, что сболтнул лишнее. Он резко перевёл взгляд на котёл, точно там внезапно обнаружилось нечто крайне важное.

— Простите, — сказала я тихо. — Не буду спрашивать дальше, раз тема неудобная.

— Дело не в неудобстве, — сказал Дариан после паузы, и голос его звучал ровнее обычного — той нарочитой ровностью, за которой скрывается напряжение. — Просто эта история не рассказывается за ужином в первый вечер знакомства.

— Справедливо, — согласилась я, хотя внутри всё сжалось от любопытства, смешанного с уже знакомым чувством узнавания: у каждого здесь была своя рана, спрятанная за суровым лицом или суеверным жестом, и я начинала подозревать, что моя собственная история не так уж сильно отличалась от их.

Гром, явно желая сменить тему подальше от опасной территории, повернулся ко мне с новым вопросом, заданным тем же прямым, без обиняков тоном:

— А ты правда гадаешь по звёздам у себя дома?

— Гадала, — поправила я. — Прошедшее время. Настоящее время у меня теперь занято побегами от Гончих и переговорами с людьми в драматичных плащах.

— И как? Правда работало? Люди верили?

— Верили, — сказала я, машинально крутя в пальцах пустую ложку. — Правда, я до последнего не была уверена, что сама верю в то, что говорю. Но клиентам, как правило, не так важно, веришь ли ты сама. Важно, звучишь ли ты уверенно и совпадаешь ли с тем, что они хотят слышать.

Гром нахмурился, обдумывая эту мысль с той же основательностью, с какой обдумывал бы военную тактику.

— Здесь так нельзя, — сказал он наконец. — Здесь звёзды слушают тебя всерьёз, а не изображают, что слушают. Соврёшь небу — оно тебе это припомнит.

— Ободряюще, — пробормотала я. — Спасибо, что предупредил.

— Всегда пожалуйста, — невозмутимо ответил Гром, подливая себе ещё похлёбки.

За окном, где-то на соседней улице, тихо заскрипела калитка, и все трое — Дариан, Гром и даже Пискля — одновременно замерли, вслушиваясь. Секунда, другая. Скрип не повторился, где-то тявкнула собака и стихла, и напряжение постепенно отпустило комнату.

— Нервы ни к чёрту, — пробормотал Гром, качая головой.

— Обычное дело, — сказал Дариан, и в его голосе прозвучало что-то похожее на мрачный юмор.

— Кстати о нервах, — вмешался Пискля, снова взлетая на балку, откуда обзор был явно удобнее для драматических пауз. — Пока добирались сюда, моя сеть сообщила. У меня плохие новости, и я специально ждал десерта, чтобы их сообщить, но десерта, кажется, не предвидится, так что придётся сейчас.

Дариан напрягся мгновенно, вся расслабленность за ужином слетела с него, как маска.

— Зарайя, — сказал он не как вопрос, а как утверждение.

— Именно, — подтвердил Пискля, и в его голосе, обычно ироничном, впервые за вечер не было ни капли привычной насмешки. — Я облетел дворец перед тем, как найти вас у столбов. Её не было ни в покоях, ни в саду Провидцев, ни на вечерней службе, где она обязана присутствовать по долгу службы. Никто из слуг не видел её с самого утра.

Комната снова затихла, но на этот раз тишина была совершенно иного качества — тяжёлая, вязкая, полная невысказанного страха за человека, который рисковал ради нас куда больше, чем требовал простой долг.

— Может, заболела, — предположила я без особой убеждённости в собственном голосе.

— Может, — согласился Пискля, — но её служанка, которую мои шпионы подслушали недавно, шептала другой соседке, что покои Зарайи с утра проверяли люди Регентства. Тщательно. С обыском.

Дариан медленно поднялся из-за стола, и в его движениях появилась та жёсткая, собранная энергия, которую я уже успела распознать как признак настоящей тревоги, спрятанной за внешним спокойствием.

— Нужно узнать, где она, — сказал он. — Сейчас же.

— Ночью? — переспросил Гром. — Ты с ума сошёл. Патрули удвоены, ты сам говорил.

— Именно поэтому нужно сейчас, — отрезал Дариан. — Если её взяли под стражу, у нас есть часы, может, меньше, прежде чем допрос начнётся всерьёз. И если она заговорит о подвале, о круге, обо мне...

Он не договорил, но продолжение повисло в воздухе настолько отчётливо, что договаривать и не требовалось: если Зарайя не выдержит допроса, вся цепочка потянется прямиком к нам, и три дня, обещанные Кассельем, превратятся в считаные часы.

Я почувствовала, как холод пробирает меня изнутри — острее любого сквозняка из щелей в стенах Громова дома. Зарайя предупредила нас на рассвете, рискуя всем, что у неё было, — и теперь, возможно, платила за эту доброту цену, которую я не могла себе даже представить в полной мере.

— Я иду с тобой, — сказала я, вставая.

— Нет, — отрезал Дариан, даже не обернувшись.

— Да, — настояла я. — Если её взяли из-за нас, я не собираюсь отсиживаться у камина с похлёбкой, пока ты рискуешь один.

Он развернулся ко мне резко, и в глазах его читалось не раздражение, а страх, спрятанный за суровым лицом.

— Ты — единственное, ради чего Кассель, Регентство и половина этого города готовы устроить войну, — сказал он тихо. — Тащить тебя в самое пекло опасности — последнее, что я собираюсь делать сегодня ночью.

— А оставлять меня здесь, — парировала я, — пока ты один идёшь навстречу неизвестности, — это, по-твоему, безопаснее?

Гром, до этого молча наблюдавший за перепалкой, поднялся из-за стола с видом человека, привыкшего разруливать подобные споры силой авторитета, а не аргументов.

— Хватит, — прогудел он. — Я пойду с Дарианом. Ты, — он кивнул на меня, — останешься здесь, под защитой моих подков.

— А если Гончие найдут этот дом, пока вас не будет? — спросила я.

— Не найдут, — уверенно сказал Пискля. — Этот дом не значится ни в одном официальном реестре уже лет пятнадцать. Гром давно живёт мимо всех налоговых записей, за что, к слову, отдельное уважение.

— Спасибо за раскрытие моих коммерческих секретов, — буркнул Гром, но, судя по короткому огоньку в глазах, лесть ему польстила.

Дариан посмотрел на меня долгим взглядом, в котором тревога боролась с чем-то более тёплым, — и я впервые заметила, как сильно сжались его пальцы на рукояти меча. Он явно готовился к худшему исходу вечера задолго до того, как этот исход наступит.

— Обещай, что не выйдешь из дома, — сказал он.

— Обещаю, — сказала я, и, к собственному удивлению, в этот раз не добавила ни одной шутки следом.

Он коротко кивнул, коснулся моего плеча — жест, слишком мимолётный, чтобы называть его прикосновением, и всё же достаточно долгий, чтобы я почувствовала тепло его ладони даже после того, как он убрал руку, — и вышел за дверь вместе с Громом, оставив меня наедине с котлом остывающей похлёбки, вороном на балке и тревогой, которая никак не желала униматься.

— Не переживай так явно, — сказал Пискля, спускаясь мне на плечо с неожиданной осторожностью. — Дариан свою работу знает. И Гром, при всех его подковах, тоже не новичок в подобных делах.

— Дело не в их умениях, — призналась я тихо, глядя на дверь, за которой скрылись оба мужчины. — Дело в том, что Зарайя видимо рисковала ради нас, а мы даже не знаем толком, жива ли она сейчас.

Ворон помолчал, склонив голову набок, — непривычно серьёзный жест для существа, обычно предпочитавшего иронию любым другим эмоциям.

— Знаешь, — сказал он наконец, — за все годы, что я знаю Зарайю, она ни разу не производила впечатление человека, готового сдаться без боя. Дрожащие руки — не то же самое, что слабый характер.

Я кивнула, хотя слова эти принесли не так много утешения, как хотелось бы, и осталась сидеть за столом, слушая, как потрескивают дрова в очаге и как где-то далеко, на другом конце города, ночь продолжала скрывать в себе ответ на вопрос, который сейчас волновал меня сильнее любого другого.

Время тянулось невыносимо медленно. Я успела пересчитать все трещины на потолочных балках, дважды обойти маленькую комнату из угла в угол и один раз едва не разрыдаться над остывшей похлёбкой — не от голода, а от простого, тупого страха неизвестности, который оказался куда хуже любой конкретной опасности.

— Сядь, — посоветовал Пискля, наблюдая за моим третьим кругом по комнате. — Протрёшь дыру в полу.

— Не могу сидеть, — призналась я. — Руки дрожат, если сижу неподвижно. Хожу — хотя бы кажется, что я что-то делаю.

— Иллюзия деятельности — тоже деятельность, — философски заметил ворон. — У людей, я заметил, это распространённая стратегия выживания.

Я невольно улыбнулась, хотя улыбка вышла кривой и держалась на лице от силы секунду.

— Расскажи мне о ней, — попросила я, останавливаясь у окна и вглядываясь в тёмную улицу. — О Зарайе. Какая она?

Пискля задумался, взъерошив перья на груди тем движением, которое у него, видимо, заменяло глубокий вдох.

— Смешная, — сказал он наконец. — По-настоящему смешная, когда позволяет себе расслабиться. Собирает бабочек, представляешь? Находит уже погибших и засушивает крылья между страницами старых книг, хотя это давно вышло из моды при дворе.

— Интересно, — сказала я тихо.

— Ей бы понравилось, что тебе нравится, — ответил ворон. — Она давно искала кого-то, кто отнесётся к её ремеслу без придворного цинизма.

За окном что-то мелькнуло — тень, скользнувшая вдоль забора, — и я замерла, вглядываясь в темноту с колотящимся сердцем, пока не различила знакомый силуэт и характерную походку, тяжёлую, но при этом на удивление лёгкую для человека таких габаритов.

— Гром возвращается, — выдохнула я. — Один.

Дверь распахнулась прежде, чем я успела договорить, и на пороге возник Гром — без Дариана, с лицом мрачнее ночного неба снаружи. Правая рука его была неестественно прижата к боку, словно он что-то прятал и не спешил объяснять, что именно.

— Где Дариан? — спросила я, чувствуя, как земля будто уходит из-под ног.

— Задержался, — буркнул Гром, но голос его прозвучал слишком напряжённо для простого объяснения. — Велел мне возвращаться первым, предупредить вас. Зарайю действительно взяли под стражу этим утром.

— А он? — переспросила я, шагнув ближе. — С ним всё в порядке?

Гром помолчал секунду дольше, чем требовалось для простого ответа, и этой паузы хватило, чтобы у меня внутри всё оборвалось.

— Не совсем, — сказал он наконец.

— Не совсем, — повторил Гром, и от этих двух слов у меня подкосились ноги.

Я вцепилась в край стола, чувствуя, как холодеет всё тело, начиная с кончиков пальцев.

— Что случилось? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало мельче осиновых листьев.

— Засада, — коротко ответил Гром, стягивая с плеча плащ и являя взгляду перевязанное предплечье, тёмное от крови даже в тусклом свете очага. — Мы нашли, где держат Зарайю. Старая пристройка за казармами, охраняется слабо на первый взгляд. Слишком слабо, как выяснилось через минуту после того, как мы подошли ближе.

— Ловушка, — выдохнула я.

— Ловушка, — подтвердил Гром, опускаясь на скамью с тяжёлым вздохом человека, для которого признание собственной ошибки давалось труднее любой раны. — Кассель. Больше некому было знать, что мы пойдём именно туда именно этой ночью.

Меня замутило — не от вида крови на его руке, а от простого, ледяного осознания: Кассель, предлагавший мне защиту и обучение всего несколько часов назад, одновременно готовил ловушку для человека, которого называл своим соратником по ордену.

— Где Дариан? — повторила я, чувствуя, как паника медленно, но неумолимо подступает к горлу.

— Прикрывал отход, — сказал Гром, и в его голосе впервые за вечер прозвучало что-то похожее на настоящий страх за друга. — Велел мне уходить первым, предупредить тебя. Сказал, догонит.

— Сколько прошло времени?

— Достаточно, — мрачно ответил Гром, — чтобы я начал сомневаться, было ли это разумным решением — послушаться его приказа.

Пискля, до этого молча наблюдавший за разговором с балки, сорвался вниз резким, стремительным движением, взметнув перья.

— Я лечу искать, — объявил он. — Сверху виднее, чем вам, мечущимся по переулкам вслепую.

— Я иду с тобой, — сказала я, поднимаясь.

— Нет, — в один голос сказали и Гром, и Пискля, и в этой неожиданной синхронности прозвучало столько убеждённости, что я на секунду замерла.

— Дариан сказал, чтобы ты оставалась в доме, — напомнил Гром, поднимаясь следом с явным усилием, кривясь от боли в раненой руке. — Я дал ему слово.

— А если с ним что-то случилось прямо сейчас, пока мы тут спорим о данных обещаниях? — выкрикнула я, чувствуя, как голос предательски срывается на последнем слове.

Гром посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались понимание и непоколебимая твёрдость человека, привыкшего выполнять приказы даже вопреки собственным желаниям.

— Тогда я найду его быстрее один, — сказал он, — потому что не буду отвлекаться на то, чтобы прикрывать тебя. Оставайся здесь. Пожалуйста.

Слово "пожалуйста" далось ему явно нелегко — я видела это по тому, как дёрнулась его челюсть, — и именно из-за этой видимой сложности я нехотя кивнула, чувствуя себя предательницей самой себя.

Он вышел за дверь следом за Пикслей, растворившимся в темноте раньше, и я осталась одна в доме, пропахшем травами и остывающей похлёбкой, слушая, как собственное сердце колотится где-то в горле.

Одиночество в чужом доме, посреди ночи, в чужом мире оказалось едва ли не страшнее самой погони. Тишина здесь звучала иначе, чем земная тишина, — плотнее, сам воздух будто густел от тревоги. Огонь в очаге прогорал медленно, роняя редкие искры на закопчённый камень, и каждая искра заставляла меня вздрагивать — казалось, это не искра, а знак чего-то более зловещего.

Я подошла к окну, вглядываясь в тёмную улицу сквозь щель между занавесками. Обе луны стояли высоко, заливая крыши домов бледным двойным светом, а между ними, там, где раньше я видела серебристые трещины, теперь появилось что-то новое — тонкая красноватая нить, вплетённая в привычный узор неба. Она выглядела так, словно кто-то нацарапал по стеклу небосвода острым когтем.

Я не знала, что это значит на языке местной астрологии. Но интуиция, та самая, что годами вела меня через клиентские консультации, подсказывала: ничего хорошего эта нить не сулит.

Стол так и остался неубранным после ужина — миски с остывшей похлёбкой, хлебные крошки, ложка Дариана, брошенная на середине еды. Я машинально начала складывать посуду, просто чтобы занять руки, и с каждым движением ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху за дверью, к каждому скрипу половиц наверху, где, видимо, располагалась вторая комната дома.

Время шло. Или не шло вовсе — в такие моменты часы теряют всякий смысл, растягиваясь в бесконечную, вязкую массу тревоги.

Дверь распахнулась спустя, как мне показалось, целую вечность, хотя, судя по остывающему очагу, прошло не больше получаса. Гром ввалился внутрь первым, поддерживая обмякшую фигуру, повисшую у него на плече, — и у меня перехватило дыхание при виде Дариана: лицо бледное, почти серое, левый бок тёмный от крови, пропитавшей рубашку насквозь.

— Дариан! — выкрикнула я, бросаясь навстречу.

— Жив, — буркнул Гром, опуская его на топчан у стены с осторожностью, удивительной для человека его размеров. — Пока жив. Рана глубокая, но не смертельная, если верить моим скромным познаниям в подобных вопросах.

Дариан открыл глаза — мутные, полные боли, но узнавшие меня с первого взгляда — и попытался улыбнуться, что вышло скорее гримасой, чем настоящей улыбкой.

— Говорил же, — выдохнул он, — что круг мог вытянуть кого-то попроще. С кем-то попроще я бы сейчас не истекал кровью, объясняя, почему нарушил собственное обещание вернуться целым.

— Молчи, — велела я, хотя губы сами растянулись в дрожащей, испуганной улыбке облегчения. — Побереги силы для дыхания, а не для острот.

— Не могу, — прошептал он. — Это семейная черта. Шучу перед лицом смерти. Кажется, я перенял её у тебя за эти дни.

Гром уже деловито разрывал остатки чистой ткани на полосы, готовя перевязку, а я, вспомнив вдруг о существовании собственных рук, бросилась помогать, хотя понятия не имела толком, что делать с настоящей раной, а не с воображаемыми проблемами клиентов.

Пришлось помогать снимать пропитанную кровью рубашку, и на секунду, несмотря на весь ужас происходящего, я поймала себя на совершенно неуместной мысли о том, что даже сейчас, бледный и раненый, он выглядит так, что было бы преступлением не засмотреться. Тут же одёрнула себя — момент был явно неподходящий для подобных наблюдений — и сосредоточилась на бинтах.

— Что случилось? — спросила я, пока Гром промывал рану остатками воды из кувшина.

Дариан зашипел от боли, но заговорил — коротко, урывками, между вдохами:

— Пристройка оказалась пустой. Ни Зарайи, ни охраны, только приманка. Мы поняли слишком поздно — когда люди Касселя уже окружили нас с трёх сторон.

— Люди Касселя, — повторила я тихо, чувствуя, как ярость медленно вытесняет страх. — Не Регентства?

— Не Регентства, — подтвердил Гром мрачно, туго затягивая повязку под приглушённый стон Дариана. — Форма другая. Знаки другие. Кассель хотел не поймать нас для Регентства. Он хотел преподать урок лично.

— Урок чего? — выдохнула я.

— Что орден решает, — процедил Дариан сквозь зубы, — кому доверять находку. Не я. Не мои личные привязанности. Только Совет.

Ярость, копившаяся во мне последние минуты, прорвалась наружу прежде, чем я успела её сдержать.

— Он ранил тебя, чтобы доказать это? — выкрикнула я. — Человек, обещавший мне защиту и обучение несколько часов назад, устроил засаду на своих же соратников?

— Добро пожаловать в политику, — слабо усмехнулся Дариан, тут же снова скривившись от боли. — Здесь союзники меняются местами быстрее, чем звёзды на небе меняют дома.

Я замолчала, обдумывая услышанное, и внутри медленно, но неотвратимо укладывалась одна простая, отрезвляющая мысль: Кассель никогда не хотел защитить меня. Он хотел контролировать меня — так же, как контролировал орден, так же, как готовился контролировать корону, если план его когда-нибудь сработает полностью.

Я почувствовала себя обманутой — остро, знакомо, тем же самым чувством, что переполняло меня в день, когда клиентка написала мне о потерянных сбережениях. Только теперь по другую сторону обмана оказалась не я сама, а человек, лежавший передо мной, истекающий кровью из-за собственной привязанности ко мне.

— Это моя вина, — прошептала я.

— Нет, — твёрдо возразил Дариан, хотя голос его дрожал от слабости. — Это вина человека, решившего, что власть важнее верности. Не путай эти вещи.

Гром закончил перевязку и отступил, оценивая результат критическим взглядом хирурга, всю жизнь работавшего без диплома, но с богатым практическим опытом.

— Продержится до утра, если не начнётся жар, — сказал он. — Дальше нужен настоящий лекарь, а не моя стряпня из тряпок и травяных настоек.

— Спасибо, — выдохнула я, впервые за вечер позволив себе слёзы, которые давно рвались наружу.

— Не за что, — буркнул Гром, но в голосе его прозвучало что-то тёплое, почти отеческое. — Позабочусь о котле. Вам двоим, кажется, нужно поговорить, а мне — выпить чего-то покрепче похлёбки после сегодняшней ночи.

Он вышел в соседнюю комнату, оставив нас наедине с потрескивающим очагом и тяжестью произошедшего, повисшей между нами плотнее любого тумана.

— Прости меня, — сказала я тихо, садясь рядом с топчаном и осторожно беря его руку в свою.

— За что? — прошептал Дариан, не открывая глаз.

— За то, что круг вытянул меня, — сказала я. — За то, что теперь ты истекаешь кровью из-за незнакомки из другого мира, которая даже не просила, чтобы её сюда затаскивали.

Он открыл глаза — медленно, с явным усилием — и посмотрел на меня взглядом, в котором усталость смешивалась со страхом, куда более глубоким, чем простая благодарность за помощь.

— Хватит, — сказал он твёрдо, насколько позволяли остатки сил. — Я говорил это раньше как жалобу. Сейчас говорю иначе: я рад, что круг вытянул именно тебя. Даже сейчас, истекая кровью на чужом топчане.

Я замерла, не находя слов впервые за долгое время, — а он, воспользовавшись моим молчанием, слабо сжал мои пальцы своими, испачканными в засохшей крови, и в этом простом, слабом пожатии было больше нежности, чем в любых красивых словах, которые мы могли бы произнести вслух.

Я осторожно провела ладонью по его лбу, убирая влажную от испарины прядь волос, и почувствовала, как кожа у него горячее, чем должна быть, — первый тревожный признак того самого жара, которого так опасался Гром.

— Тебе нужно поспать, — сказала я тихо. — Побереги силы.

— Посиди рядом, — попросил он тихо, без обычной суровости в голосе, и от этой уязвимости у меня перехватило горло.

— Конечно, — сказала я, устраиваясь на низкой табуретке возле топчана, не выпуская его руки из своей.

Огонь в очаге за соседней дверью потрескивал ровно, отбрасывая на стены комнаты пляшущие тени, а запах трав и остывающей похлёбки постепенно уступал место другому — металлическому, тревожному запаху крови, который никакие сушёные пучки чеснока не могли перебить полностью.

— Знаешь, — сказал Дариан слабым, но на удивление ровным голосом, — у нас в ордене учили, что каждая рана — это своего рода транзит. Болезненный, неудобный, но временный. Проходит через тело, оставляет след, и жизнь продолжается дальше.

— Это самая странная попытка утешения, которую я слышала за последние дни, — сказала я, невольно улыбнувшись сквозь непросохшие слёзы. — А у меня богатый опыт по части странных утешений. Одиннадцать... — я снова запнулась, привычно ловя себя на упоминании цифры, которую обещала себе больше не считать вслух, — много лет консультировала людей в самых разных жизненных кризисах.

— Расскажи, — попросил он, явно пытаясь отвлечься от боли разговором. — Какой транзит был бы у меня сейчас, по-твоему?

Я задумалась, вглядываясь в его бледное лицо, в тёмные круги под глазами, в то, как крепко он всё ещё сжимал мою руку — боялся отпустить, даже в полубреду.

— Марс в оппозиции к чему-то очень упрямому, — сказала я наконец. — Возможно, к собственной гордости. Ты слишком долго считал, что должен нести весь груз в одиночку, не подпуская никого настолько близко, чтобы разделить его.

Он тихо, коротко рассмеялся — смех тут же превратился в стон от боли в боку, — и покачал головой.

— Слишком точно для выдуманного гороскопа, — пробормотал он.

— Я профессионал, — сказала я с гордостью, хотя голос предательски дрогнул на последнем слове. — Даже когда выдумываю на ходу.

Он замолчал, дыхание постепенно выравнивалось, веки тяжелели, и через несколько минут я поняла: он уснул, всё ещё сжимая мою руку — как якорь, удерживающий его на плаву посреди беспокойной, лихорадочной дремоты.

Я сидела так долго — не знаю точно, сколько именно, — слушая его дыхание, следя за тем, чтобы оно оставалось ровным, и глядя на огонь, пробивающийся сквозь щель приоткрытой двери соседней комнаты, где Гром, судя по звукам, действительно нашёл что-то покрепче похлёбки.

Пискля влетел в приоткрытое окно бесшумно, что для птицы его комплекции само по себе выглядело почти подвигом, и опустился на спинку моей табуретки, тяжело дыша — насколько вороны вообще способны тяжело дышать.

— Облетел весь квартал, — прошептал он, покосившись на спящего Дариана. — Людей Касселя и след простыл. Как испарились.

— Не удивительно, — тихо ответила я. — Ловушка сработала. Зачем им оставаться и рисковать вторым столкновением?

— Логично, — согласился Пискля, устраиваясь поудобнее. — Хотя логика в устах существа, разговаривающего с вороном в три часа ночи, звучит как последняя стадия отчаяния.

— У меня стадия отчаяния наступила ещё в подвале, при первой встрече, — призналась я слабо усмехнувшись. — Ты просто присоединился позже.

Ворон издал звук, подозрительно похожий на смешок, и притих, наблюдая за мной с тем внимательным прищуром, который у него, видимо, заменял выражение сочувствия.

— Он поправится, — сказал Пискля тише обычного, без привычной иронии в голосе. — Дариан крепче, чем кажется по перевязанным рёбрам. Я видел его и в худшем состоянии.

— Это должно меня успокаивать? — спросила я, глядя на бледное лицо спящего Дариана.

— Должно, — подтвердил ворон. — Хотя, признаю, звучит не слишком обнадёживающе без контекста. Просто поверь мне на слово: он не из тех, кто сдаётся из-за одной раны, пусть даже глубокой.

Я кивнула, не находя сил на ответ, и вернулась к молчаливому наблюдению за его дыханием, а Пискля устроился рядом, как молчаливый страж, — и впервые за этот тяжёлый вечер я почувствовала, что не одна в своей тревоге.

Гром заглянул в комнату спустя ещё какое-то время, окинул нас троих долгим взглядом — раненого Дариана, меня на табуретке и ворона на её спинке — и покачал головой с видом человека, наблюдающего сцену, которую не берётся комментировать вслух.

— Поспи хоть немного, — сказал он мне тихо. — Я подежурю до утра. У меня, в отличие от тебя, глаза давно привыкли не закрываться сутками, когда нужно.

— Не могу, — призналась я. — Не сейчас.

— Тогда хотя бы сядь удобнее, — буркнул он, придвигая мне запасное одеяло откуда-то из угла. — Замёрзнешь до утра на этой табуретке, и толку от тебя не будет ни ему, ни кому-либо ещё.

Я приняла одеяло молча, накинула на плечи и осталась сидеть у топчана, слушая ровное дыхание Дариана и тихий треск углей в соседней комнате, — и где-то на границе между тревогой и полным изнеможением сознание наконец сдалось, утянув меня в короткий, тревожный сон, полный обрывков подвала, серебряных трещин и голоса, повторявшего одну и ту же фразу снова и снова: круг вытянул именно тебя, круг вытянул именно тебя.

За окном тем временем небо начинало сереть, обещая рассвет, — и я знала: с этим рассветом придут новые вопросы, новые угрозы, новая необходимость решать, кому верить в мире, где вчерашние союзники оказывались завтрашними палачами.

Но сейчас, здесь, в тесной комнате Громова дома, был только он — бледный, раненый, живой, — и моя рука в его руке, и обещание, которое я мысленно дала себе в ту секунду: Кассель заплатит за эту ночь. Не местью. Чем-то более простым и более действенным — тем, что он ненавидел сильнее всего на свете: настоящей, неудобной, непокорной честностью.

Жар начался на рассвете — именно тот жар, которого так опасался Гром накануне вечером. Я проснулась от неудобной позы на табуретке и сразу почувствовала неладное: дыхание Дариана участилось, лоб под моей ладонью пылал сильнее, чем должен был.

— Гром! — позвала я, вскакивая. — У него жар!

Гром влетел в комнату мгновенно — похоже, не спал вовсе — и прижал тыльную сторону ладони ко лбу Дариана.

— Плохо, — буркнул он. — Рана воспалилась. Нужны настоящие травы, не то, что было под рукой ночью.

— Где их взять?

— Знаю одну знахарку, — сказал Гром, уже натягивая плащ. — Живёт на другом конце квартала. Не самый безопасный маршрут при свете дня, но выбора немного.

— Я останусь с ним, — сказала я.

— Знаю, — кивнул Гром. — Пискля, приглядывай за окнами.

Ворон, дремавший на балке, встрепенулся и коротко каркнул в знак согласия, а Гром вышел стремительным, тяжёлым шагом, оставив меня наедине с раненым.

Дариан метался в полудрёме, что-то бормоча себе под нос на местном языке. Я смочила тряпицу в холодной воде и приложила ко лбу, стараясь двигаться мягко.

— Ада, — прошептал он вдруг, открывая мутные от жара глаза.

— Я здесь, — сказала я, беря его за руку. — Никуда не делась.

— Прости, — пробормотал он. — За вчера. За то, что напугал тебя.

— Молчи, — велела я. — Береги силы.

Он не молчал. Говорил обрывками, путано, перескакивая с одного на другое, — то звал по имени кого-то, кого я не знала, то бормотал что-то про клятву и про снег, которого в этих широтах, кажется, отродясь не бывало. Один раз стиснул мою руку так крепко, что стало больно, и выдохнул одно только слово — "останься" — прежде чем снова провалиться в беспамятство.

Я сидела рядом, слушая этот сбивчивый, лихорадочный монолог, и ловила себя на мысли, что часть меня — та самая, привыкшая годами анализировать чужие слова в поисках скрытого смысла, — уже раскладывает услышанное по полочкам. Кто-то по имени Лира. Снег. Клятва. Кусочки чужой боли, которые мне не полагалось видеть в таком виде — без разрешения, без контекста.

Мне стало стыдно. Как будто я подслушивала чужой дневник.

— Тебе нужно поспать, — сказала я тихо, хотя он вряд ли слышал.

Гром вернулся с мешочком трав, заварил горький до одури отвар, и к вечеру, как и обещал, жар начал спадать. Дариан всё ещё оставался бледным, слабым, но взгляд его прояснился, а дыхание выровнялось. Гром, убедившись, что худшее позади, объявил о разведке окрестностей и вышел вместе с Пикслей.

— Как ты? — спросила я, садясь рядом с топчаном.

— Живой, — ответил Дариан слабо. — Что, признаться, приятно удивляет.

— Ты помнишь, что говорил в бреду? — спросила я осторожно.

Он нахмурился, явно пытаясь восстановить обрывки памяти, и по тому, как изменилось его лицо — неловкость, тень чего-то похожего на испуг, — я поняла: помнил не всё, но достаточно, чтобы забеспокоиться.

— Немного, — признал он. — Обычно я не так разговорчив.

— Я заметила, — сказала я мягко. — Не переживай. Ничего компрометирующего. Разве что имя какое-то упоминал. Лира?

Что-то мелькнуло в его глазах — боль, тщательно запертая на замок, — и он отвёл взгляд.

— Не сейчас, — сказал он тихо. — Пожалуйста.

— Хорошо, — согласилась я, не настаивая. Есть вещи, которые нельзя вытаскивать силой, даже из лучших побуждений. Особенно из лучших побуждений.

Мы помолчали. Огонь в очаге за стеной потрескивал ровно, и в этой тишине, впервые за долгие дни, не было ничего, кроме облегчения — тупого, разлитого по всему телу облегчения от того, что он жив, что жар спал, что завтра не придётся хоронить кого-то ещё.

— Спасибо, — сказал он вдруг. — За то, что осталась.

— Не за что было благодарить, — сказала я. — Мне особо некуда было идти.

— Всё равно, — сказал он. — Спасибо.

Он посмотрел на меня — долго, слишком долго для обычного взгляда благодарности, — и я почувствовала, как в груди что-то предательски ёкнуло. Ситуация до нелепого напоминала сцену из плохого романа: тесная комната, свеча, раненый герой и глупое, колотящееся сердце. Не хватало только закадрового скрипача.

Я улыбнулась этой мысли, он спросил, что смешного, я мотнула головой — не объяснять же, что мысленно уже пишу заголовок для уже несуществующего блога: "Как понять, что вы влипли, находясь в другом измерении". Вместо ответа я потянулась поправить съехавшее одеяло.

Он потянулся в этот же момент — перехватить мою руку, то ли из благодарности, то ли просто на ощупь в полутьме, — и наши лица оказались неожиданно, неловко близко. Слишком близко, чтобы делать вид, что это ничего не значит. Слишком быстро, чтобы кто-то из нас успел решить, стоит ли отстраняться.

Поцелуй вышел коротким и совершенно нечаянным — как будто оба одновременно совершили одну и ту же ошибку и слишком поздно это поняли. Он отстранился первым, резко, точно обжёгся, и в свете свечи я увидела на его лице растерянность пополам с паникой.

— Прости, — выдохнул он. — Это было... не стоило.

— Ничего, — пробормотала я, хотя щёки горели так, что впору было прикладывать ту же холодную тряпицу.

Мы оба замолчали, глядя в разные стороны. Тишина стояла настолько неловкая, что я почти обрадовалась, услышав снаружи знакомое карканье — Пискля возвращался, и вечер обещал стать ещё более странным.

Наутро Дариан уже сидел, привалившись спиной к стене, — бледный, но явно шедший на поправку. Заметив, что я проснулась, он тут же отвёл взгляд и уставился на половицы с внезапным научным интересом.

— Доброе утро, — сказала я, садясь и стараясь звучать буднично, хотя вчерашняя неловкость никуда не делась и, судя по всему, успела за ночь прочно поселиться в комнате вместе с нами.

— Доброе, — ответил он коротко.

Пауза затянулась так надолго, что я почти услышала, как где-то на балке многозначительно завозился Пискля.

— Насчёт вчерашнего, — начал Дариан наконец, и по тому, как напряглась его челюсть, я поняла: сейчас последует что-то, что мне совсем не понравится.

— Слушаю, — сказала я, хотя внутренний голос уже подсказывал заготовленную формулировку отказа раньше, чем он успел её произнести.

— Это было ошибкой, — сказал он ровно, тем самым голосом, которым отдавал приказы в первую нашу встречу. — Не потому что мне не... — он запнулся, явно подбирая слово потише, — не потому что это было неприятно. А потому что рядом со мной ты в большей опасности, чем без меня. Кассель, орден, Гончие — все, кто хоть немного смыслит в деле, знают: привязанность протектора к тому, кого он защищает, всегда используют против обоих. Я не собираюсь повторить одну и ту же ошибку дважды.

— Ты имеешь в виду Лиру, — сказала я тихо.

Он вздрогнул, точно я произнесла запретное слово, и на мгновение мне показалось: сейчас он снова замкнётся, спрячется за суровостью, как за щитом.

— Я имею в виду, — сказал он вместо этого, — что три дня знакомства — слишком короткий срок, чтобы рисковать твоей жизнью ради того, что, возможно, всего лишь последствие пережитого страха и близости в чрезвычайных обстоятельствах.

— Как удобно всё объяснить психологией, — заметила я, стараясь, чтобы голос звучал легче, чем ощущалось внутри. Задели больнее, чем я готова была признать вслух, — и, как обычно в таких случаях, я спряталась за иронией быстрее, чем успела осознать, что делаю. — У меня, между прочим, новомодного диплома в этом вопросе нет, зато опыта, возможно, побольше.

— Может быть, — сказал он тихо. — А может, у тебя просто привычка убедительно называть одно другим.

Это ударило больнее, чем он, вероятно, рассчитывал, — и я не стала спорить, хотя внутри всё сжалось от несправедливости сравнения.

— Хорошо, — сказала я вместо этого, поднимаясь на ноги и старательно избегая его взгляда. — Ошибка так ошибка. Больше не повторится.

— Ада, — начал он, но я уже шагнула к двери.

— Пойду посмотрю, не готов ли завтрак, — сказала я, и голос предательски дрогнул на последнем слове. — У некоторых из нас, знаешь ли, есть привычка сбегать от неловких разговоров в сторону еды.

Внизу Гром гремел посудой, а Пискля, завидев меня на лестнице, тут же навострил уши — вернее, то, что у ворон условно считается ушами.

— Ну как он там? — спросил Гром, не поднимая головы от котла.

— Жив, — коротко ответила я.

Пискля издал звук, подозрительно похожий на смешок.

— А что вчера произошло? — спросил он с наигранной невинностью, от которой сразу стало ясно: он прекрасно всё видел или, по крайней мере, обо всём догадался.

— Ничего, — буркнула я, усаживаясь за стол с гораздо большим стуком, чем требовалось. — Совсем ничего.

— Ничего, — протянул Пискля, — звучит подозрительно похоже на всё самое важное.

— Пискля, — предупреждающе произнесла я.

— Молчу, — каркнул он, но взгляд его продолжал светиться неприкрытым любопытством ещё добрых пять минут, пока Гром не шикнул на него за настойчивостью, недостойной приличного ворона.

Дариан спустился чуть позже, бледный, собранный, с лицом наглухо запертой на все засовы двери. Весь завтрак прошёл в подчёркнуто деловом обсуждении дальнейшего плана — как будто вчерашней ночи не существовало вовсе.

Он поел быстро, объявил, что пойдёт проверить обстановку на улице, и вышел, оставив меня наедине с Громом, Пикслей и тарелкой остывающей каши, аппетит к которой пропал напрочь.

Гром некоторое время молчал, деловито гремя посудой, а потом вдруг хмыкнул себе под нос — многозначительно, с явным намерением, чтобы я это услышала.

— Что? — спросила я, не выдержав.

— Ничего, — сказал он с преувеличенной невинностью, которая давалась ему хуже, чем Пискле. — Просто вспомнил, как двадцать лет назад Дариан точно так же отводил взгляд от одной девушки. Тоже говорил что-то про опасность и неподходящее время. Кончилось тем, что он ещё год промучился, прежде чем набрался смелости.

— Замечательная история, — буркнула я. — Особенно утешительная часть про год мучений.

— Я не заканчивал, — невозмутимо продолжил Гром. — В тот раз девушка сама не выдержала и первая поцеловала его на пороге казармы, при всём личном составе. С тех пор весь гарнизон над ним подшучивал полгода.

— К чему ты это рассказываешь?

— К тому, — сказал Гром, — что у парня, судя по всему, врождённая проблема с распознаванием подходящего момента. Это семейное, я бы сказал, наследственное упрямство, если бы не знал точно, что родни у него не осталось.

Пискля, до этого молча наблюдавший за разговором с высоты дверного косяка, каркнул с явным удовольствием:

— Лично я голосую за повторение сценария с казармой. Только на этот раз при полном составе присутствующих, для симметрии. У меня отличная память на драматические сцены, обязательно расскажу потомкам.

— У воронов бывают потомки? — спросила я, невольно улыбнувшись впервые за утро.

— Метафорически, — парировал Пискля. — Все молодые вороны в округе так или иначе мои духовные наследники. Я формирую их вкус к качественным сплетням с раннего птенцовства.

— Утешительно, — сказала я. — Хотя бы кто-то в этом доме верит в моё счастливое будущее.

— Верю не только я, — неожиданно серьёзно сказал Гром, отставляя котёл в сторону. — Просто он, — кивок в сторону двери, куда вышел Дариан, — слишком долго верил, что счастье полагается кому угодно, только не ему. С этим, знаешь ли, не поспоришь логикой. Тут только время и упрямство помогают.

— У меня как раз есть небольшой избыток упрямства, — призналась я. — Могу поделиться, если понадобится.

— Не сомневаюсь, — хмыкнул Гром. — Ты производишь впечатление человека, способного переупрямить даже само Небесное Слово, если оно вдруг решит встать у тебя на пути.

Я невольно задумалась над этим сравнением, глядя в окно, за которым бледное утреннее небо постепенно светлело, обнажая едва заметный, тающий с рассветом контур той самой Косы — созвездия, восходящего не по расписанию.

— Кстати о Небесном Слове, — сказала я. — Пискля, ты не в курсе, что означает восход Косы раньше срока? Вчера Дариан не договорил толком.

Ворон посерьёзнел, насколько вообще способна посерьёзнеть птица его комплекции.

— Разное говорят, — сказал он. — Одни толкуют как знак большой перемены власти. Другие — как предвестие войны. А есть совсем древнее толкование, из книг ещё времён Сольмар: ранний восход Косы означает, что на небе появилось нечто, чего оно не может правильно прочитать. Аномалия. Помеха в узоре.

— То есть я, — тихо сказала я.

— Возможно, — осторожно ответил Пискля. — А возможно, простое совпадение движения планет. Небо, знаешь ли, не всегда говорит именно о том человеке, который решил, что речь идёт непременно о нём.

— Утешительно, — повторила я уже без прежней иронии, чувствуя, как внутри снова зашевелилась знакомая тревога — не из-за отвергнутого поцелуя, а из-за куда более фундаментального вопроса: что, если моё присутствие здесь портит узор неба?

Дариан вернулся спустя четверть часа, отряхивая с плаща капли утреннего тумана, и первым делом окинул комнату быстрым, привычным взглядом — проверка на предмет опасности, ставшая уже рефлексом. Не заметив ничего тревожного, он выдохнул чуть свободнее и подошёл к столу.

— Патрулей у дома не видно, — доложил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Но восточные кварталы, судя по слухам на рынке, прочёсывают всё усерднее с каждым днём.

— Как насчёт Косы? — спросила я, не удержавшись. — Спрашивала у Пискли, что означает её ранний восход. Получила ответ уровня расплывчатого гороскопа на сайте с рекламой БАДов.

Дариан бросил быстрый взгляд на ворона, потом на меня, и на секунду в его глазах промелькнуло что-то похожее на настороженность.

— Ранний восход Косы, — сказал он медленно, — редко бывает добрым знаком. Но точных толкований никто не знает. Последний раз она восходила не по расписанию перед самым переворотом Илсевет.

Комната притихла. Даже Пискля, обычно готовый прокомментировать что угодно, промолчал, склонив голову набок.

— Замечательно, — пробормотала я. — То есть либо я безобидная аномалия в узоре неба, либо предвестник новой гражданской войны. Мне определённо стоило уточнять детали контракта перед тем, как падать в этот мир.

— Мы не знаем наверняка, — сказал Дариан тихо, и, несмотря на всю утреннюю неловкость между нами, в его голосе прозвучало что-то похожее на желание успокоить. — Небо говорит загадками. Люди слышат в них то, чего боятся сами.

— Обнадёживающая философия, — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Дариан коротко кивнул и отвернулся к окну, а я вернулась к остывшей каше, чувствуя, как утро, начавшееся с такой болезненной неловкостью, постепенно превращается в нечто более сложное — смесь обиды, упрямства и упрямой, не желающей угасать надежды.

Я улыбалась, шутила, поддерживала разговор, стараясь, чтобы никто не заметил, чего мне это стоит. Старая привычка, отточенная годами эфиров с бокалом в руке и улыбкой на лице, пока внутри всё горело совсем другим огнём. Профессиональная деформация. Даже сердце умею разбивать себе с сохранением лица — подписчицы бы аплодировали.

План, составленный за завтраком, оказался проще, чем я ожидала: явиться к Касселю раньше срока, не дожидаясь истечения трёх дней, и говорить с позиции силы, а не страха. Дариан считал это рискованным. Гром считал это безумием. Я считала это единственным способом перестать чувствовать себя вещью, которую передают из рук в руки без права голоса.

Разговаривать с Дарианом после вчерашнего было неловко — мы оба старательно обсуждали исключительно тактику, маршрут и возможные вопросы Касселя, избегая всего, что могло бы напомнить о случайном поцелуе и ещё более случайном отказе. Получалось у нас, признаться, плохо: неловкие паузы вклинивались в разговор с завидной регулярностью.

— Ты уверена? — спросил Дариан в третий раз за утро, пока мы шли к назначенному месту встречи — на этот раз не пустырю у Врат Пепла, а неприметному дому на окраине, где, по словам Пискли, Кассель вёл дела подальше от лишних глаз.

— Уверена настолько, насколько вообще можно быть уверенной перед разговором с человеком, устроившим засаду на собственных соратников, — ответила я, поправляя на ходу многострадальную футболку, которую так и не сменила на местную одежду — маленький акт упрямства, значивший для меня больше, чем казалось со стороны.

— Это не отвечает на вопрос, — заметил он.

— Значит, не уверена, — призналась я. — Но иду всё равно.

Гром, увязавшийся с нами до угла улицы, остановился, скрестив руки на груди с видом человека, готового прочитать нотацию, невзирая на очевидную бесполезность подобного занятия.

— Мне это не нравится, — объявил он. — Идти прямиком в логово интригана без плана отступления — худшая идея, которую я слышал за последний месяц. А я слышал много плохих идей, поверьте моему богатому опыту.

— У нас есть план отступления, — возразила я. — План называется "быстро уйти, если станет совсем плохо".

— Блестящая тактика, — фыркнул Гром. — Достойна учебников по военному делу.

Пискля, круживший над нашими головами, спикировал вниз и приземлился на плечо Дариана с явным намерением высказаться.

— Лично я, — объявил он, — считаю план прекрасным именно в своей простоте. Сложные планы обычно проваливаются от собственной сложности. Простые хотя бы имеют шанс сработать по чистой случайности.

— Обнадёживающая философия, — пробормотала я в который раз.

— Всегда пожалуйста, — невозмутимо ответил ворон. — Кстати, раз уж речь зашла о логове интригана: если что-то пойдёт не так, я буду кружить снаружи. Один короткий крик — всё спокойно. Три коротких — бегите. Пять — тоже бегите, но я уже улетел за подмогой.

— Успокаивающая детализация, — заметил Дариан сухо.

— Стараюсь, — подтвердил Пискля с достоинством.

Гром покачал головой, глядя на нашу компанию с видом человека, окончательно смирившегося с абсурдностью происходящего.

— Идите уже, — буркнул он. — И постарайтесь не устроить ещё одну ловушку на мою больную голову. Вчерашней хватило на месяц вперёд.

Дом Касселя снаружи выглядел обманчиво скромным — невысокий, с выцветшими ставнями, ничем не выделяющийся среди соседних построек. Внутри всё оказалось иначе: дорогая мебель, картины в тяжёлых рамах, ковры настолько мягкие, что шаги тонули в них без единого звука. Пахло здесь не пылью и не сыростью, как в большинстве домов, где нам приходилось скрываться последние дни, а чем-то дорогим — воском для полировки дерева и лёгкими нотками благовоний, тлевших в маленькой курильнице у окна.

На стенах кабинета висели карты — подробные, тщательно вычерченные, испещрённые пометками разноцветными чернилами, — и я невольно задержала взгляд на одной из них, изображавшей столицу с обозначенными маршрутами патрулей.

Сам Кассель сидел за столом в глубине комнаты, без своего драматичного плаща, в простой рубашке — он словно снял часть театрального костюма вместе с публичной ролью. Увидев нас, он отложил перо и откинулся в кресле с выражением человека, приготовившегося к интересной, хоть и неожиданной партии.

— Раньше срока, — заметил он, разглядывая нас обоих. — Похвальная решительность. Или отчаяние. Иногда сложно отличить одно от другого.

— Решительность, — твёрдо сказала я, входя в кабинет без приглашения и усаживаясь в кресло, явно предназначенное для более почтительных посетителей.

Кассель заметил мой взгляд, всё ещё задержавшийся на карте с патрулями, и коротко улыбнулся, ничуть не смутившись.

— Информация — основа власти, — заметил он. — Полагаю, вы понимаете эту истину лучше многих, учитывая вашу прежнюю профессию.

— Информация — основа доверия, если делиться ею честно, — парировала я. — А не оружие для манипуляции теми, кто вам доверился.

Кассель приподнял бровь, оценивая мою дерзость с интересом, но тут же спрятал его за вежливой улыбкой.

— Слушаю, — сказал он.

— У меня встречное предложение, — начала я, стараясь звучать так же спокойно, как звучала перед самыми капризными клиентами на Земле. — Вы предлагали мне защиту, обучение и дисциплину в высказываниях. Я отказываюсь от всех трёх пунктов в предложенном виде.

— Вот как, — протянул Кассель, сплетая пальцы перед собой. — И что взамен?

— Взамен, — продолжила я, — я предлагаю то, чего вы, кажется, не рассматривали как вариант: партнёрство равных, а не марионетку на верёвочках. Я помогу ордену, если понадобится моя помощь. Но говорить буду то, что считаю правдой, а не то, что вы сочтёте выгодным для текущей политической конъюнктуры.

Кассель молчал несколько долгих секунд, разглядывая меня с новым, более пристальным вниманием.

— Смело, — сказал он наконец. — Возможно, слишком смело для человека, чья жизнь зависит от доброй воли окружающих.

— Моя жизнь, — парировала я, — зависела от доброй воли окружающих ровно до вчерашнего вечера, когда ваши люди чуть не убили Дариана в вашей же собственной ловушке. После такого доброй воли я уже не жду ни от кого, включая вас.

Лицо Касселя на мгновение дрогнуло — тонкая трещина в безупречной маске вежливости, — но тут же вернулось к прежнему невозмутимому выражению.

— Досадное недоразумение, — произнёс он гладко. — Мои люди действовали превентивно, не имея точных инструкций.

— Ложь, — вмешался Дариан, до этого молча стоявший у двери. — Ты сам отдал приказ, Кассель. Я узнал форму твоих личных гвардейцев.

Повисло тяжёлое молчание. Кассель переводил взгляд с меня на Дариана и обратно, явно взвешивая варианты дальнейшего разговора, и по тому, как дёрнулся уголок его рта, я поняла: он оценивает, стоит ли продолжать отрицать очевидное или сменить тактику.

— Хорошо, — сказал он наконец, и голос его впервые за разговор потерял часть привычного бархата. — Допустим, приказ отдал я. Что это меняет? Дариан жив. Урок усвоен. Мы можем двигаться дальше.

— Меняет то, — сказала я, наклоняясь вперёд, — что я больше не верю ни единому вашему слову. А без доверия ваше предложение партнёрства выглядит немногим лучше предложения тюремного заключения с красивой обёрткой.

— Тогда что вы предлагаете взамен? — резко спросил Кассель, впервые за разговор показывая настоящее раздражение под слоем светской вежливости.

— Я предлагаю, — сказала я, чувствуя, как внутри разгорается та самая упрямая решимость, которая помогала мне выживать в двух мирах подряд, — чтобы вы перестали относиться ко мне как к инструменту достижения ваших целей. Я не корона. Не символ. Не марионетка для восстановления справедливости, как вы её себе представляете. Я человек, у которого есть собственное мнение о том, что правильно, а что нет.

— Человек, — повторил Кассель с лёгкой издёвкой, — выросший в мире, где ваше ремесло считалось развлечением для скучающих домохозяек. Простите за прямоту, но вы плохо представляете реальные ставки этой игры.

— Возможно, — согласилась я, не давая себя сбить с толку оскорблением. — Зато я прекрасно представляю, как выглядит человек, использующий чужую боль ради собственной выгоды, прикрываясь красивыми словами о справедливости. Такие люди на Земле тоже встречаются, знаете ли. Обычно их разоблачают быстрее, чем они рассчитывают.

Кассель прищурился, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на настоящий гнев, тщательно скрываемый годами придворной выдержки.

— Осторожнее с обвинениями, — процедил он.

— Осторожнее с ловушками для собственных людей, — парировала я. — Иначе однажды окажется, что желающих сотрудничать с вами не осталось вовсе, и придётся восстанавливать справедливость в гордом одиночестве.

Дариан за моей спиной шагнул ближе, встав рядом со мной, а не позади — жест, значивший больше любых слов, — и Кассель, заметив это, перевёл взгляд на него с новым, более настороженным вниманием.

— Ты выбираешь её сторону, — сказал он Дариану тихо. — Против ордена, которому присягал.

— Я выбираю честность, — ответил Дариан твёрдо, — против человека, который присягал тем же ценностям и предал их первым. Разница существенная, Кассель, даже если ты предпочитаешь её не замечать.

Кассель поднялся из-за стола, прошёлся до окна и остановился там, глядя на улицу спиной к нам, — поза, выдававшая напряжённые раздумья куда откровеннее любых слов.

— Совет не одобрит подобной самодеятельности, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Ни твоей, Дариан. А её — подавно.

— Тогда пусть Совет обсудит это со мной лично, — сказала я, поднимаясь на ноги. — Без посредников, без вашей избирательной передачи фактов. Я готова говорить с ними напрямую, как равная, а не как экспонат для рассмотрения.

Кассель обернулся, и на его лице отразилось нечто, похожее на смесь раздражения и невольного, тщательно скрываемого уважения.

— Вы понимаете, что делаете? — спросил он. — Прямая конфронтация с Советом может стоить вам куда больше, чем согласие на моё предложение.

— Понимаю, — сказала я твёрдо. — Но тихое согласие на ложь стоит мне куда больше в долгосрочной перспективе. Я уже однажды позволила чужим ожиданиям определять, что мне говорить вслух. Больше не собираюсь повторять эту ошибку.

Кассель долго молчал, разглядывая нас обоих с выражением человека, пересматривающего собственные расчёты на ходу.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Устрою встречу с Советом. Но предупреждаю: они не будут снисходительны к дерзости, какой бы искренней она ни казалась вам самой.

— Не жду снисхождения, — сказала я. — Жду честного разговора. Это разные вещи, хотя вам, кажется, привычнее путать одно с другим.

Мы вышли из дома Касселя в холодный полуденный воздух, и только оказавшись достаточно далеко, я позволила себе выдохнуть — долго, дрожаще, выпуская всё напряжение, накопленное за время разговора.

— Ты была великолепна, — тихо сказал Дариан, беря меня за руку.

— Я была в ужасе всё это время, — призналась я. — Просто хорошо скрывала.

— В этом и заключается настоящая смелость, — сказал он. — Не в отсутствии страха. В способности действовать вопреки ему.

Я посмотрела на него долгим взглядом, чувствуя, как внутри разгорается тепло, не связанное с холодным полуденным воздухом.

Он выпустил мою руку так резко, точно вдруг вспомнил, что вообще-то держать её не входило в план разговора, отведённого исключительно тактике.

— Знаешь, — сказала я, делая вид, что не заметила отдёрнутой руки, хотя внутри что-то неприятно кольнуло, — ты только что выбрал вопреки ордену. Публично. Перед человеком, способным превратить твою жизнь в кошмар из принципа.

— Знаю, — подтвердил он просто.

— Не жалеешь?

Он ответил не сразу — долгая пауза, за которую я успела придумать три возможных варианта ответа, и все три звучали не в мою пользу.

— Об этом решении — нет, — сказал он наконец, тщательно подбирая слова с осторожностью человека, разминирующего что-то взрывоопасное. — Орден нужно было поставить на место давно, независимо от того, кто именно оказался бы поводом.

— Как приятно узнать, что я просто удобный повод, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко, хотя получилось не особенно убедительно даже для меня самой.

— Я не это имел в виду, — быстро сказал он, и на секунду в его лице промелькнуло что-то похожее на растерянность — редкое зрелище для человека, обычно контролирующего каждую собственную черту лица с военной дисциплиной.

— Неважно, — отрезала я, хотя внутри было очень даже важно, и он, судя по короткому, тяжёлому вздоху, это прекрасно понимал.

Мы пошли дальше в молчании — том самом неловком, вязком молчании, что накопилось между нами со вчерашнего утра и, судя по всему, не собиралось развеиваться в ближайшее время, — и я поймала себя на мысли, что записываю этот разговор в тот же воображаемый блог, куда обычно складывала самые нелепые моменты жизни. "Как отказать женщине в отношениях, а через час взять её за руку и не заметить проблемы в этом сочетании". Подписчицы бы разорвали комментарии на цитаты.

Где-то вдалеке, над крышами домов, прокричал Пискля — один короткий крик, условный сигнал, означавший "всё спокойно", — и через минуту сам ворон приземлился рядом с нами, взъерошенный от полёта и полный нетерпеливого любопытства.

— Ну как? — каркнул он. — Рассказывайте всё, я пропустил самое интересное, кружа снаружи, как какой-то почтовый голубь на дежурстве.

— Кассель согласился на встречу с Советом, — сказала я, всё ещё чувствуя лёгкое головокружение от пережитого напряжения.

— Серьёзно? — Пискля наклонил голову набок, разглядывая нас обоих с явным недоверием. — Он прямо так взял и согласился? Обычно Кассель соглашается только на то, что уже спланировал заранее.

— Возможно, — медленно произнёс Дариан, и в его голосе прозвучала настороженность, которой не было ещё минуту назад. — Возможно, встреча с Советом — именно то, чего он и добивался с самого начала.

Я почувствовала, как теплое чувство победы, только что согревавшее грудь, начинает остывать под грузом этой новой, тревожной мысли.

— Хочешь сказать, я только что сыграла ему на руку? — спросила я тихо.

— Хочу сказать, — ответил Дариан, — что нам стоит готовиться к встрече с Советом гораздо тщательнее. Кассель никогда не сдаётся так легко, как сегодня. Если он согласился быстро, значит, у него уже готов следующий ход.

Гром, догнавший нас у поворота с явным облегчением на лице, притормозил, увидев наши помрачневшие выражения.

— Что случилось? — спросил он. — Судя по лицам, победа обернулась не такой уж и победой.

— Обернулась началом новой игры, — мрачно ответила я. — Причём, кажется, мы до сих пор не знаем всех её правил.

— Отлично, — буркнул Гром, разворачиваясь в сторону дома. — Обожаю игры без известных правил. Особенно те, где ставка — наши жизни.

— Добро пожаловать в мой обычный вторник, — пробормотала я, и, несмотря на нарастающую тревогу, все четверо — включая проворчавшего что-то Пикслю — невольно рассмеялись, шагая обратно сквозь холодный полуденный город навстречу неизвестности, которая теперь казалась ещё более непредсказуемой, чем несколько часов назад.

Дариан на ходу коснулся моего плеча — короткий, почти незаметный жест, — но я почувствовала в нём куда больше, чем простое прикосновение: молчаливое обещание, что бы ни готовил нам Совет, мы встретим это вместе, а не поодиночке, как было в самом начале нашего вынужденного знакомства.

— О чём думаешь? — спросила я, заметив задумчивое выражение на его лице.

— О том, — сказал он медленно, — что ещё неделю назад я бы скорее позволил Гончим схватить меня, чем довериться кому-то до такой степени, чтобы делить с ним подобный риск. А теперь я иду рядом с тобой, зная, что впереди Совет, способный уничтожить нас обоих, и почему-то не чувствую того же прежнего страха.

— Прогресс, — сказала я тихо, сжимая его руку крепче. — Медленный, но настоящий.

— Медленный, — согласился он с тенью улыбки, — но твой, кажется, врождённый оптимизм, наконец, начинает на меня действовать заразительно.

— Только не говори это вслух при Громе, — предупредила я. — Он немедленно займётся профилактикой суеверными оберегами.

Дариан тихо рассмеялся, и этот смех, лёгкий и настоящий, обнадёживал сильнее любых слов о безопасности — а мы тем временем шли навстречу самому опасному разговору из всех, что нам ещё предстояли.

Зарайя нашла нас сама — на третий день, под вечер, когда мы уже почти отчаялись получить о ней хоть какие-то вести. Гром впустил её в дом с мечом наготове, пока не разглядел в темноте знакомое лицо — побелевшее и осунувшееся до неузнаваемости. Придворную предсказательницу, что предупреждала нас на рассвете несколько дней назад, было почти не узнать.

— Отпустили, — выдохнула она, падая на скамью без сил. — Через два дня допросов отпустили. Ничего не нашли. Я ничего не сказала.

Пискля, до этого дремавший на балке, слетел вниз с явным намерением высказаться, оценив состояние гостьи с профессиональным вниманием.

— Побрякушек не хватает, — заметил он, критически оглядывая Зарайю. — Не меньше трёх слоёв, я считал. У тебя сейчас едва ли половина обычного звона.

— Отобрали при обыске, — слабо усмехнулась Зарайя. — Сказали, что звон мешает сосредоточиться на допросе. Не представляешь, чего мне стоило смириться с тишиной.

— Печальная история, — невозмутимо заметил Гром, ставя перед ней миску похлёбки. — Особенно трагично звучит на фоне того, что вообще-то тебя чуть не казнили за государственную измену.

— Приоритеты, — пожала плечами Зарайя, принимаясь за еду с жадностью человека, не евшего два дня. — У каждого свои.

— Как тебе это удалось? — спросила я, наливая ей воды из кувшина.

— Я тридцать лет учусь говорить неправду с честным лицом, — сказала Зарайя, и в её слабой улыбке впервые промелькнуло что-то похожее на гордость за собственное ремесло. — Хоть какая-то польза от жизни, потраченной на подделку толкований.

Дариан присел напротив неё, лицо его было напряжённым.

— Что тебя спрашивали?

— Про подвал. Про круг. Про тебя, — Зарайя кивнула в мою сторону. — Илсевет уверена, что аномалия появилась не случайно. Спрашивала, кто организовал ритуал, кто ещё замешан.

— И ты молчала обо всех нас, — тихо сказала я.

— Молчала, — подтвердила Зарайя, и голос её дрогнул. — Хотя, признаюсь честно, было очень соблазнительно сдать хотя бы Касселя. Особенно после того, что я вспомнила, пока сидела в той камере, разглядывая трещину на потолке и считая часы. Вернее, не вспомнила, а решила рассказать вам.

Она замолчала, комкая в руках край платка, и я почувствовала, как воздух в комнате будто загустел от предчувствия чего-то важного.

— Про что ты говоришь? — осторожно спросил Дариан.

Зарайя подняла на него взгляд, полный застарелой, годами копившейся вины.

— Ту ночь, — сказала она. — Ту, когда убили девушку, которую ты защищал. Я тогда была не самой известной Провидицей, только начинала при дворе. И я слышала разговор — случайно, через приоткрытую дверь. Кассель говорил с кем-то из людей Илсевет. Про местоположение. Про плату.

Комната замерла. Гром перестал греметь посудой. Пискля, до этого дремавший на балке, резко встрепенулся.

— Ты знала, — сказал Дариан очень тихо, тем самым тоном, от которого у меня по спине пробежал холодок. — Знала все эти годы и молчала.

— Дариан, — выдохнула Зарайя, и в голосе её звучала боль, копившаяся, судя по всему, дольше, чем я могла себе вообразить. — Я боялась. Кассель уже тогда был влиятельным человеком в ордене. Кто бы поверил слову перепуганной провидицы против слова уважаемого протектора?

— Ты могла сказать позже. Годы спустя.

— Могла, — согласилась Зарайя, и слёзы наконец покатились по её щекам, оставляя дорожки в пудре, которой она, по придворной привычке, пользовалась даже в бегах. — Но чем дольше молчишь, тем страшнее заговорить. Молчание обрастает собственным весом, Дариан. Ты не представляешь, как трудно признаться в трусости через годы.

Дариан отвернулся, сжимая и разжимая кулаки, и я видела: внутри него сейчас бушует буря, с которой он изо всех сил пытается справиться в одиночку, как справлялся, судя по всему, со всем на свете последние годы.

— Кассель, — сказал он наконец, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-то из нас. — Всё это время. Человек, которого я считал соратником по общему делу.

— Он не просто предал орден тогда, — тихо добавила Зарайя. — Он и потом продолжал. Каждый заговор последних двадцати лет, каждая интрига против Регентства — я подозреваю, за всем этим тем или иным образом стоял именно он. Не ради восстановления справедливости. Ради власти лично для себя.

— Зачем ты рассказываешь это сейчас? — спросила я. — После стольких лет молчания?

Зарайя посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом — тем самым, каким смотрела в подвале в нашу первую встречу.

— Потому что ты, — сказала она, — единственный человек, которого я видела за все эти годы, готовый говорить правду вслух, даже когда это опасно. Глядя на тебя, я поняла: больше не могу оправдывать собственное молчание страхом. Страх — не оправдание. Просто причина.

Слова эти отозвались во мне странным, почти физическим эхом — будто кто-то произнёс вслух формулу, которую я сама годами носила внутри, не решаясь озвучить даже себе самой.

— Значит, — медленно произнесла я, — Кассель организовал засаду на Дариана и Грома не только чтобы преподать урок ордену. Он делал это годами. Убирал неудобных людей, пока не остался единственной силой, способной решать, кто достоин трона.

— Именно, — подтвердила Зарайя. — И если он получит контроль над тобой, Ада, — над твоим даром, над твоим положением беззнаковой чужестранки, — вся эта многолетняя стратегия наконец принесёт плоды. Марионетка на троне под его полным контролем, и никто не сможет доказать обратное, потому что формально всё будет выглядеть законно.

Пискля, до этого молча слушавший с балки, каркнул с непривычной, почти мрачной серьёзностью:

— Годовщина переворота через два дня. Если у Касселя есть план, он приведёт его в исполнение именно тогда. Публичное событие, все глаза города прикованы к площади. Идеальные декорации для государственного переворота под видом законной передачи власти.

— К тому же, — добавила Зарайя, — в этот день Солнце входит в дом Короны — так у нас называют седьмой сектор небесного круга, отвечающий за законную власть и публичные клятвы. Любое объявление, сделанное в этот момент, обретает дополнительный вес в глазах суеверной знати. Кассель наверняка это учитывает.

— У нас дома тоже есть подобная логика, — заметила я. — Свадьбы стараются играть на растущую луну, инаугурации назначают на удачные, по мнению астрологов, даты. Разница лишь в том, что у вас это, кажется, реально работает, а не просто красивая традиция для соцсетей.

— Работает достаточно, чтобы люди в это верили, — сухо заметил Дариан. — На практике разницы часто нет вовсе.

Я мысленно взяла на карандаш эту фразу — отличная цитата для несуществующего блога, что-то вроде "местный житель раскрывает секрет успешной магии: не важно, работает ли она, важно, чтобы верили". Жаль, некому это опубликовать.

— Тогда у нас есть два дня, чтобы этому помешать, — сказал Дариан твёрдо, впервые за разговор подняв взгляд.

— Два дня, — повторила я, — чтобы разоблачить человека, двадцать лет успешно скрывавшего собственную роль в убийстве, заговоре и, вероятно, ещё десятке преступлений, о которых мы даже не подозреваем. Прекрасно. Совершенно реалистичный план.

— У тебя есть идея получше? — спросил Дариан.

Я задумалась, машинально теребя рукав позаимствованного плаща, и вдруг поймала себя на мысли, которая показалась мне одновременно безумной и до странности логичной.

— А что, если, — медленно начала я, — мы дадим Касселю именно то, чего он хочет? Позволим ему думать, что план сработал.

— Поясни, — потребовал Дариан, нахмурившись.

— Кассель ждёт от меня согласия на его условия, — сказала я, чувствуя, как мысль обретает форму по ходу собственных слов. — Марионетка, готовая говорить то, что скажут. Что, если я притворюсь именно такой марионеткой? Дам ему уверенность, что победил, — а на самой годовщине, перед всем городом, скажу совсем не то, что он ожидает услышать.

Гром присвистнул, покачав головой.

— Рискованно, — сказал он. — Если Кассель заподозрит обман раньше времени, тебя устранят до того, как ты успеешь открыть рот на площади.

— Рискованно, — согласилась я. — Но у меня есть определённый опыт в искусстве убедительно изображать то, чем на самом деле не являюсь. Как выяснилось, это моя профессия.

Дариан посмотрел на меня долгим взглядом, в котором смешались тревога и что-то похожее на невольное, тщательно скрываемое восхищение.

— Это может стоить тебе жизни, — сказал он тихо.

— Многое в последние дни могло стоить мне жизни, — парировала я. — Разница лишь в том, что на этот раз я сама выбираю условия игры, а не подстраиваюсь под чужие правила.

Зарайя, до этого молча наблюдавшая за нашим разговором, вдруг заговорила снова, и голос её звучал твёрже, чем прежде:

— Я помогу, — сказала она. — Мне нужно перестать быть женщиной, которая всю жизнь давала людям то, что они хотели услышать, вместо правды. Пора начать заново, пока не стало слишком поздно.

— Спасибо, — тихо сказала я, чувствуя, как к глазам подступают неожиданные слёзы благодарности.

— Не благодари раньше времени, — сказала Зарайя с призраком прежней иронии. — Спасение мира редко обходится без пары седых волос сверх обычного количества. У меня их и так предостаточно.

Пискля каркнул что-то одобрительное, слетая с балки на плечо к Зарайе — неожиданный, почти нежный жест для существа, обычно предпочитавшего сарказм проявлениям тепла.

— Значит, план такой, — подытожил Дариан. — Ада притворяется послушной марионеткой. Зарайя помогает изнутри Коллегии. Гром обеспечивает охрану на площади. Пискля следит за передвижениями Касселя с воздуха.

— А что делать мне лично? — деловито уточнил Пискля. — Кроме слежки. У меня, между прочим, богатый опыт диверсионной деятельности. Одна украденная запонка чего стоит.

— Летай и смотри, — твёрдо сказал Дариан. — Без самодеятельности.

— Скучно, — вздохнул ворон, — но приму к сведению. Хотя если подвернётся удачная возможность стащить что-нибудь ценное лично у Касселя в процессе слежки, не могу гарантировать полное отсутствие энтузиазма.

— Пискля, — предупреждающе сказала Зарайя.

— Молчу-молчу, — каркнул он с деланой обидой. — Хотя, признаться, немного разочарован в этой команде. Ни капли авантюризма.

— У нас с тобой явно разные представления об уровне уже имеющегося авантюризма, — заметила я, вспоминая последние несколько дней собственной жизни. — Одного государственного заговора на неделю мне, честно говоря, вполне хватает.

— А ты? — спросила я, поворачиваясь к Дариану.

— Я, — сказал он, и в голосе его прозвучала мрачная решимость, — разберусь с самим Кассельем лично. У меня к нему накопилось достаточно личных счетов, чтобы заняться этим без чужой помощи.

— Личная месть — плохой советчик в стратегии, — заметила я, невольно вспоминая собственные годы консультаций разбитых сердец, где месть неизменно оказывалась худшим из возможных решений.

— Знаю, — сказал он тихо. — Но иногда справедливость и месть настолько переплетаются, что различить их удаётся только задним числом.

— Звучит как оправдание человека, уже решившего сделать глупость, — заметила я, скрещивая руки на груди.

— Звучит как план человека, — парировал он, — которому не нужны советы от специалиста по расставаниям с бывшими клиентами.

— Ого, — сказала я, приподняв бровь. — Кто-то сегодня решил проявить остроумие. Больно, между прочим. Прямо в профессиональную гордость.

— Учусь у лучших, — буркнул он, но уголок его рта дрогнул — едва заметно, но я уже давно научилась замечать эти микроскопические сдвиги в его непроницаемом обычно лице.

Гром, наблюдавший за этим обменом репликами с нескрываемым интересом, многозначительно кашлянул.

— Раз уж вы двое закончили обмениваться колкостями, — сказал он, — может, обсудим детали чуть конкретнее? Например, как именно Ада собирается изображать покорность?

— Актёрское мастерство, — сказала я уверенно. — У меня богатый опыт изображать перед клиентами уверенность, которой на самом деле не испытываю. Разница лишь в масштабе аудитории и ставках.

— А если он проверит тебя на прочность? — спросил Дариан. — Кассель не дурак. Он способен заметить фальшь.

— Тогда я буду убедительнее, чем обычно, — сказала я, стараясь звучать увереннее, чем ощущала себя внутри. — Если получилось убедить скептически настроенную клиентку инвестировать половину зарплаты в криптовалюту на основании положения Марса, уж как-нибудь справлюсь с одним самовлюблённым интриганом.

Зарайя, слушавшая разговор с явным интересом, вдруг подала голос, и в нём прозвучала непривычная для неё твёрдость:

— Я могу подготовить тебя к встрече, — предложила она. — Расскажу, как Кассель ведёт переговоры, какие вопросы задаёт, на что обращает внимание в первую очередь.

— Буду благодарна, — искренне сказала я.

Я не стала спорить дальше, хотя внутри всё сжалось от предчувствия: план, который мы только что составили, требовал от каждого из нас куда больше, чем простой храбрости. Он требовал доверия — того самого доверия, которое между мной и Дарианом всё ещё оставалось хрупким, треснувшим после случайного поцелуя и ещё более случайного отказа.

Но сейчас, глядя на решительные лица собравшихся вокруг стола — раскаявшуюся предсказательницу, суеверного великана, циничного ворона и мужчину, чья суровость скрывала куда больше боли, чем он готов был признать вслух, — я почувствовала нечто, чему не находила подходящего слова ни на одном из двух известных мне языков. Не уверенность. Скорее, решимость действовать вопреки её отсутствию.

Ночью, когда все разошлись по своим углам дома готовиться ко сну, я ещё долго лежала без сна, разглядывая через щель в ставнях полоску неба с уже привычными двумя лунами. Коса, восходившая не по расписанию, теперь стояла выше, чётче — сама вселенная как будто торопила события к развязке.

Интересно, подумала я, что сказал бы обо всём этом мой земной гороскоп на сегодня, если бы я всё ещё вела блог, а не пряталась от государственного заговора в чужом мире. "Благоприятный день для решительных действий, но избегайте излишней самоуверенности в общении с влиятельными фигурами". Что-то в этом духе, наверное. Забавно, как быстро привычные формулировки теряют смысл, когда влиятельная фигура действительно способна тебя убить.

За стеной послышались тихие шаги — кто-то ещё не спал. Я прислушалась и узнала характерную поступь Дариана, мерившего шагами соседнюю комнату взад и вперёд, как делал, судя по всему, всякий раз, когда мысли не давали покоя. Часть меня хотела выйти, заговорить, спросить, о чём он думает. Другая часть, более осторожная, помнившая вчерашний отказ, предпочла остаться под одеялом и просто слушать эти шаги, пока сон наконец не сморил меня где-то на границе между тревогой и надеждой.

Последний день перед годовщиной переворота прошёл в лихорадочных приготовлениях: Зарайя учила меня придворному этикету и характерным словесным ловушкам Касселя, Гром точил меч с таким усердием, точно собирался в одиночку взять штурмом весь дворец, а Пискля летал туда-сюда с донесениями о передвижениях гончих по городу.

— Титул третьего Дома произносится с ударением на последний слог, — терпеливо повторяла Зарайя в третий раз за утро, пока я безуспешно пыталась воспроизвести звук, застревавший у меня где-то между гортанью и полной капитуляцией. — Не "Вэлдорин", а "Вэлдорин". Чувствуешь разницу?

— Абсолютно никакой, — призналась я честно. — Для моего уха это звучит как один и тот же кашель, произнесённый с разной степенью драматизма.

— Тогда просто кивай многозначительно, если тебя спросят про Дом Вэлдорин, — вздохнула Зарайя. — Придворные обычно принимают многозначительный кивок за глубокое знание предмета. Работает безотказно.

— О, это я умею, — оживилась я. — У меня богатый опыт многозначительных кивков клиентам, которые упоминали финансовые инструменты, о существовании которых я узнавала только что.

Гром, сидевший неподалёку с точильным камнем, хмыкнул, не отрываясь от меча.

— Обнадёживающий метод дипломатии, — заметил он. — Кивать и надеяться, что пронесёт.

— Работал безотказно последние годы, — парировала я. — Пока что жива, при деньгах и относительно уважаема. Ну, до недавнего попадания в другой мир и обвинения в государственной измене.

— Мелкие детали, — согласился Гром с философским смирением человека, давно привыкшего к абсурдности окружающей действительности.

Пискля влетел в открытое окно с очередным донесением, взъерошенный сильнее обычного.

— У Врат Заката усилили охрану, — доложил он, устраиваясь на спинке стула. — Кассель явно готовится к чему-то серьёзному. Люди Илсевет тоже стягиваются к площади — формально для порядка на празднике, но количество откровенно превышает обычную норму.

— Значит, обе стороны нервничают, — заметил Дариан, входя в комнату с видом человека, только что вернувшегося после долгой и не особенно приятной прогулки по городу. — Хороший знак. Нервные люди совершают ошибки.

— Или нервные люди становятся вдвое опаснее, потому что теряют способность рассуждать здраво, — возразила я. — Смотря с какой стороны посмотреть на статистику.

— Твой оптимизм, как обычно, окрыляет, — сухо заметил он, но уголок его рта дрогнул — едва заметно, однако я уже давно перестала пропускать эти микроскопические сдвиги в его лице.

Остаток дня прошёл в подобных приготовлениях — зубрёжке титулов, отработке маршрута до площади, проверке снаряжения, — и когда наконец стемнело, все разошлись по своим углам дома, вымотанные не столько физически, сколько от постоянного напряжения ожидания.

Дариан почти не появлялся дома, пропадая то у старых контактов ордена, то на разведке маршрута до площади, и когда мы всё же пересекались, разговор неизменно скатывался к сухому обсуждению тактики. Неловкость между нами не исчезла — она просто затаилась, спрятавшись за деловитой сосредоточенностью, как змея под камнем в ожидании более подходящего момента.

Я легла спать рано, вымотанная зубрёжкой придворных титулов и генеалогий трёх Домов, но сон не шёл. Слишком много мыслей роилось в голове — о завтрашнем дне, о Кассеье, о том, что случится, если план провалится, и, что уж скрывать, о человеке, спавшем через стену и упорно делавшем вид, что между нами ничего не произошло.

Стук в дверь раздался далеко за полночь — тихий, неуверенный, совсем не похожий на его обычную решительную манеру.

— Войдите, — сказала я, садясь на топчане и запахивая на плечах старое одеяло.

Дариан вошёл, держа в руках свечу, и в её неровном свете лицо его выглядело усталым и странно уязвимым — без привычной маски суровости, которую он носил на людях с той же неизменностью, с какой носил меч.

— Не спишь, — сказал он, скорее констатируя факт, чем спрашивая.

— Как видишь, — ответила я. — Завтра, знаешь ли, конец света в одном отдельно взятом городе. Сон как-то не идёт.

Он остался стоять у двери, явно не уверенный, стоит ли входить дальше. Эта нерешительность так не вязалась с его обычной собранностью, что я невольно смягчилась.

— Что случилось? — спросила я.

— Ничего, — сказал он, но не двинулся с места. — Просто не мог уснуть.

— Ты тоже, значит.

— Я тоже, — признал он, и в голосе его прозвучало что-то, чему я не могла подобрать точное название — усталость, смешанная с решимостью сказать наконец нечто важное, что он откладывал слишком долго.

— Садись, — сказала я, подвинувшись на топчане. — Разговор явно не терпит стояния в дверях, как проверяющий из налоговой.

Он сел — осторожно, на самый край, точно опасался занять слишком много места в моей и без того тесной жизни, — и некоторое время мы просто молчали, слушая, как за окном воет ветер и потрескивает свеча.

— Насчёт того, что я сказал утром после... — начал он и запнулся.

— После случайного поцелуя, — подсказала я. — Можешь произнести это вслух, я не растаю.

— После случайного поцелуя, — повторил он с явным усилием. — Я думал об этом весь день. И вчера тоже. И, признаться, позавчера.

— Насыщенная программа, — заметила я, хотя сердце уже колотилось где-то в горле. — Поделишься выводами, или мне придётся составлять прогноз по обрывочным данным, как обычно делаю с нерешительными клиентами?

— Я солгал, — сказал он тихо.

— О чём?

— О том, что это было ошибкой, — сказал Дариан, глядя не на меня, а на пламя свечи — там, видимо, было легче искать нужные слова. — Опасность реальна, не спорю. Но не она заставила меня отступить. Заставил страх. Обычный, простой страх снова привязаться к кому-то, кого я могу потерять.

Я молчала, боясь спугнуть эту редкую откровенность неосторожным словом или, того хуже, привычной шуткой, за которой обычно пряталась сама.

— Три дня, — продолжил он. — Всего три дня знакомства, и я уже боюсь потерять тебя сильнее, чем боялся когда-либо. Это нелогично. Это неразумно. И, кажется, уже не имеет значения, разумно оно или нет.

Слёзы навернулись на глаза прежде, чем я успела их сдержать, — настоящие, а не те привычные, что я годами демонстрировала клиентам для создания нужной атмосферы доверия.

— Знаешь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем ощущалось внутри, — я тоже могла бы сейчас начать перечислять причины, почему это плохая идея. Завтра нас, возможно, убьют. Я застряла в чужом мире без единого шанса вернуться. У меня привычка врать людям в лицо профессионально, а у тебя — привычка защищать людей ценой собственной жизни. Гремучая смесь для стабильных отношений, объективно говоря.

— И что? — спросил он тихо.

— И то, — сказала я, — что я устала быть объективной. Хочу хоть раз в жизни сделать что-то не потому, что это разумно, а потому что действительно хочу.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в этот раз в его глазах не было ни капли прежней настороженности — только открытая, беззащитная нежность, какой я не видела прежде.

— Ада, — сказал он тихо.

— Да?

— Я хочу тебя поцеловать снова. Не случайно на этот раз. Осознанно, с полным пониманием последствий.

— Наконец-то, — выдохнула я, — хоть кто-то в этой истории решил действовать прямо.

Он потянулся ко мне медленно, давая время передумать, отступить, если захочу, — но я не хотела ни того, ни другого. Когда наши губы встретились во второй раз, в этом не было ни капли случайности — только осознанный, полный выбор двух людей, уставших бороться с очевидным.

Поцелуй начался нежно, почти робко — мы оба будто заново учились этому языку после дней недосказанности, — но постепенно нежность уступила место более глубокому, более требовательному чувству: страсти, копившейся под слоем тревоги, обиды и вынужденной сдержанности всё это время.

Его руки, сильные и одновременно удивительно бережные, скользнули под старое одеяло, обхватывая мою талию и притягивая ближе, и я почувствовала, как весь мир сужается до тепла его кожи, до запаха можжевельника и металла, ставшего для меня почти домашним за эти безумные дни.

— Ты уверен? — прошептала я между поцелуями, чувствуя необходимость спросить прямо, невзирая на то, что тело уже давно ответило за меня.

— Впервые за долгое время уверен полностью, — выдохнул он, целуя изгиб моей шеи с нежностью, разрушавшей остатки моей и без того шаткой сдержанности.

Свеча догорела где-то на середине ночи, оставив нас в темноте, наполненной лишь дыханием, шёпотом и медленным, головокружительным открытием друг друга. Ни спешки, ни страха, ни единой мысли о завтрашнем дне и его опасностях — только мы вдвоём и темнота, ставшая на пару часов целым миром.

Когда всё закончилось, мы лежали, переплетясь руками и ногами на узком топчане, слишком тесном для двоих, но идеально подходящем для того, чтобы не оставлять пространства между нами.

— Знаешь, — сказала я, уткнувшись лицом в его плечо, — если бы мне месяц назад сказали, что я буду лежать в объятиях сурового воина в чужом мире накануне государственного переворота, я бы порекомендовала этому человеку хорошего психиатра.

Он тихо рассмеялся, и я почувствовала этот смех всем телом, прижатым к его груди.

— А что бы ты сказала, — спросил он, — если бы кто-то предсказал тебе именно это по звёздам?

— Сказала бы, что клиент явно перепутал натальную карту с сонником, — хмыкнула я. — Хотя, знаешь, если приглядеться, у меня как раз сейчас Венера проходит через дом партнёрства. Впервые в жизни гороскоп не врёт.

— Совпадение, — сказал он с притворной серьёзностью.

— Или Небесное Слово наконец решило со мной подружиться, — сказала я. — После стольких попыток меня прочитать, полагаю, оно заслужило право хоть на одно точное попадание.

Мы лежали ещё долго, разговаривая обо всём и ни о чём одновременно — о его детстве в приграничном гарнизоне, о моих первых неуклюжих консультациях, о смешных суевериях Грома и хитростях Пискли, — и впервые за долгие дни тревога отступила достаточно далеко, чтобы позволить нам просто быть вдвоём — без спешки, без страха, без завтрашнего дня, маячившего где-то за окном.

Заснула я под утро, чувствуя тепло его тела рядом и странное, незнакомое прежде ощущение полноты — будто, несмотря на все опасности, поджидающие снаружи, здесь, в этих объятиях, я наконец обрела нечто настоящее посреди хаоса двух миров.

Разбудил нас требовательный стук в дверь и голос Грома, звучавший одновременно ехидно и обеспокоенно:

— Если вы двое закончили примирение, — прогудел он из-за двери, — у нас ровно четыре часа до начала церемонии на площади, и я искренне надеюсь, что план предполагает хотя бы минимальный завтрак перед государственным переворотом.

Я почувствовала, как краснею до корней волос, а Дариан, к моему удивлению, только рассмеялся — открыто, легко, точно годы сдержанности вдруг лопнули, освободив что-то давно сжатое внутри.

— Идём, — сказал он, целуя меня напоследок в макушку. — Пора спасать мир.

— Ирония заразна, — заметила я, поднимаясь следом. — Ещё немного, и ты начнёшь шутить перед лицом смерти не хуже меня.

— Уже начал, — признал он с тенью улыбки.

Внизу нас ждал полный комплект — Гром за столом с явно наигранным безразличием, Зарайя, деловито раскладывающая какие-то свитки, и Пискля, восседавший на спинке стула с выражением лица чрезвычайно довольного собой существа.

— Ну наконец-то, — объявил ворон, оглядев нас обоих с плохо скрываемым восторгом. — Я уж думал, придётся прислать письменное напоминание под дверь.

— Не начинай, — в один голос сказали мы с Дарианом, и это неожиданное единодушие вызвало у Грома приступ хохота, подозрительно похожий на кашель кузнечных мехов.

— Извините, — выдавил он, вытирая выступившие слёзы. — Просто вы сейчас звучали как супружеская пара со стажем. Забавно, учитывая обстоятельства знакомства.

— Обстоятельства знакомства, — заметила Зарайя, не поднимая головы от свитков, — редко бывают романтичными в реальной жизни. У меня муж тоже начинал с того, что случайно поджёг мой любимый шарф во время неудачного эксперимента с зельем. Тридцать лет вместе прожили после этого.

— Утешительная параллель, — сказала я, усаживаясь за стол. — Хотя падение сквозь измерение прямо в чужой заговор всё-таки немного экзотичнее подпаленного шарфа.

— Масштаб трагикомедии у каждого свой, — философски заметила Зарайя, наконец подняв взгляд и одарив меня коротким, но тёплым взглядом. — Главное, что в итоге получается история, которую приятно рассказывать внукам. Если, конечно, доживём до внуков.

— Обнадёживающее уточнение, — пробормотал Дариан, садясь рядом со мной и накладывая себе кашу с видом человека, твёрдо решившего не думать о ближайших четырёх часах дольше необходимого.

Завтрак прошёл в непривычно тёплой, почти семейной атмосфере, несмотря на нависшую над всеми угрозу: Гром рассказывал нелепые истории из прошлой службы, Зарайя иронично комментировала придворные нравы, а Пискля, как обычно, вставлял язвительные ремарки в каждую паузу разговора. Я поймала себя на мысли, что, несмотря на весь ужас ситуации, чувствую себя частью чего-то настоящего — не просто беглянкой, а человеком, обретшим неожиданную, странную, но абсолютно реальную семью в мире, куда меня забросило против воли.

— Пора, — сказал наконец Дариан, поднимаясь из-за стола, и вся лёгкость момента моментально испарилась, уступив место собранной серьёзности.

Я тоже встала, чувствуя, как внутри снова просыпается знакомая тревога, смешанная теперь с чем-то новым — решимостью, подкреплённой не только упрямством, но и уверенностью, что на этот раз я иду навстречу опасности не одна.

— Ну что, — сказала я, оглядывая собравшихся, — идём срывать государственный переворот?

— Именно так, — подтвердил Дариан, беря меня за руку.

— Тогда за дело, — объявил Гром, вставая во весь свой внушительный рост. — И да поможет нам Небесное Слово, потому что, боюсь, простой удачи для сегодняшнего дня будет маловато.

Мы вышли из дома в холодное утро, где обе луны уже почти растворились в светлеющем небе, уступая место обычному солнцу, а Коса — та самая, восходившая не по расписанию, — стояла теперь почти в зените. Она словно отсчитывала последние часы до момента, когда узор неба наконец прояснится сам собой. Я взглянула на Дариана, идущего рядом уверенным, собранным шагом, и почувствовала, что, что бы ни случилось дальше на площади, у меня наконец есть то, ради чего действительно стоит бороться — не абстрактная справедливость, не спасение чужого мира, а вот эта самая рука в моей руке, и решимость не отпускать её, что бы ни готовило нам утро.

Площадь оказалась куда больше, чем я представляла по рассказам Зарайи, — огромное каменное пространство, окружённое трибунами, флагами и толпой, собравшейся с самого утра, чтобы занять места получше. Пахло здесь жареным мясом с уличных лотков, пылью, растоптанной тысячами ног, и странным электрическим напряжением ожидания, которое я, кажется, чувствовала кожей ещё до того, как поняла, откуда оно берётся.

В центре возвышался помост с троном Регентства, задрапированным алой тканью, а рядом с ним — постамент для официального толкования: каменный круг, покрытый вырезанными символами, точь-в-точь как тот, в который я провалилась несколько дней назад, только на порядок величественнее и без единого признака поспешности в исполнении.

— Ты готова? — спросил Дариан, стоя рядом со мной в тени одной из колонн, откуда мы могли наблюдать за площадью, оставаясь при этом незамеченными.

— Нет, — честно призналась я. — Но иду всё равно. Разница между готовностью и решимостью, как я уже говорила, ключевая тема моей прошлой профессии.

Он коротко улыбнулся — той самой улыбкой, что я успела полюбить за последние сутки, — и сжал мою руку.

— Помни план, — сказал он. — Ты идёшь к Касселю первой, изображаешь готовность к сотрудничеству. Я буду рядом, но на расстоянии, готовый вмешаться. Зарайя работает с придворными Провидцами изнутри. Гром держит выход с площади свободным на случай отступления.

— А Пискля?

— Пискля, — раздался знакомый голос сверху, — выполняет самую важную роль во всём плане: следит, чтобы никто из вас не сделал очередной глупости без предварительного консультирования со мной.

Ворон спикировал вниз, устраиваясь на карнизе колонны с видом стратега, отвечающего за судьбы королевства.

— Обнадёживает, — пробормотала я.

— Всегда пожалуйста, — невозмутимо ответил Пискля.

Регентша Илсевет появилась на помосте под звук труб — невысокая, коротко стриженная женщина с седой прядью надо лбом, в военной форме, что смотрелось на удивление уместно среди всей этой пышности. Толпа взревела приветствиями, и я невольно почувствовала укол уважения: было в ней нечто настоящее, чего не хватало напыщенным придворным вокруг, — выправка человека, привыкшего сражаться, а не просто царствовать.

Зарайя стояла среди придворных Провидцев чуть поодаль, в парадном одеянии Коллегии, которое ей самой явно было не по душе — я заметила, как она то и дело поправляла воротник, точно он душил её сильнее обычного. Заметив мой взгляд, она едва заметно кивнула — условный знак, что всё идёт по плану, насколько это вообще было возможно в подобных обстоятельствах.

Гром растворился где-то у выхода с площади, слившись с толпой охраны настолько убедительно, что даже я, зная, где искать, с трудом различала его массивную фигуру среди стражи.

Кассель стоял чуть поодаль от трона, в парадном одеянии Коллегии, и, заметив меня в толпе, коротко кивнул — сигнал, что план, по крайней мере пока, работает.

Я двинулась вперёд, стараясь держать спину прямо и лицо непроницаемым, как учила Зарайя, и с каждым шагом чувствовала, как внутри нарастает знакомое ощущение перед важным выступлением — то самое, что раньше сопровождало каждый прямой эфир, только помноженное на страх смерти вместо страха низких просмотров.

— Ада, — произнёс Кассель, когда я подошла достаточно близко. — Рад видеть тебя в более сговорчивом настроении.

— Обстоятельства меняют мнение, — сказала я, тщательно подбирая слова так, чтобы они звучали правдиво, не будучи при этом ложью в чистом виде — искусство, отточенное годами консультаций. — Три дня раздумий убедили меня, что сопротивление вашему плану менее выгодно, чем участие в нём.

Кассель приподнял бровь, оценивая мои слова с нескрываемым интересом.

— Разумное решение, — сказал он. — Значит, ты готова сделать заявление, которое я подготовил?

— Готова, — сказала я, хотя каждое слово давалось с трудом — словно я произносила собственный смертный приговор. — Хотя хотелось бы взглянуть на текст заранее.

— Разумеется, — сказал Кассель, протягивая мне свиток с тщательно выписанным текстом.

Я развернула его, делая вид, что внимательно читаю, хотя настоящее моё внимание было приковано к толпе за спиной Касселя — туда, где среди зрителей затерялся Дариан, наблюдающий за происходящим с напряжённой готовностью человека, способного сорваться с места в любую секунду.

Текст оказался именно таким, каким я и ожидала: витиеватое подтверждение легитимности Илсевет, приправленное туманными намёками на моё особое положение как знака свыше, благословляющего действующую власть. Ни слова правды. Чистая, отполированная манипуляция под видом священного откровения.

— Впечатляюще, — сказала я, сворачивая свиток обратно. — Особенно та часть, где вы упоминаете некое пророчество о продолжении династической линии через избранных советников ордена.

— Наблюдательность, — сказал Кассель с довольной улыбкой, — одно из твоих несомненных достоинств.

Трубы протрубили снова, объявляя начало официальной церемонии, и я почувствовала, как сердце заколотилось где-то в горле. Момент настал.

Илсевет поднялась с трона, обращаясь к толпе с речью о двадцати годах правления, о процветании, принесённом её реформами, о жертвах, принесённых во имя лучшего будущего — и я, слушая эту речь, ловила себя на мысли, что часть сказанного даже звучала правдой. Не всей правдой, но частью.

— А теперь, — объявила Илсевет, — Коллегия представит официальное толкование Небесного Слова, подтверждающее законность нынешнего порядка.

Все взгляды обратились ко мне. Кассель подтолкнул меня легонько в спину, направляя к каменному кругу в центре площади, и я почувствовала, как ноги вдруг налились свинцом.

Я подошла к кругу, ощущая под ногами гладкий, отполированный тысячами предыдущих церемоний камень, и подняла взгляд на толпу — тысячи лиц, обращённых ко мне с разной степенью любопытства, скептицизма или искренней веры в происходящее.

— Начинай, — тихо велел Кассель, стоявший достаточно близко, чтобы прошептать это одними губами.

Я развернула свиток с заготовленным текстом, посмотрела на первые строчки лжи, изящно упакованной в поэтические обороты, — и, к собственному изумлению, почувствовала не страх, а странное, почти освобождающее спокойствие.

— Граждане Астериона, — начала я, и голос мой разнёсся над площадью благодаря какому-то хитрому акустическому устройству, вплетённому в саму архитектуру помоста. — Меня зовут Ада. Три дня назад я провалилась в этот мир через ритуал, устроенный не Регентством и не Коллегией, а простыми отчаявшимися людьми.

Кассель за моей спиной резко напрягся, но я, не оборачиваясь, продолжила:

— Мне дали текст, который я должна была прочитать вам сейчас. Красивые слова о благословении небес, о законности власти, о пророчестве продолжения линии через удобных советников. Каждое слово в этом тексте — ложь, тщательно отполированная годами придворной практики.

По толпе прокатился гул — смесь удивления, тревоги и нарастающего любопытства. Илсевет на троне подалась вперёд, лицо её застыло в напряжённом внимании. Кассель шагнул было ко мне, но остановился, явно не рискуя устраивать сцену перед тысячами свидетелей.

— Я не знаю точно, кто я такая для вашего неба, — продолжила я, чувствуя, как голос крепнет с каждым словом. — Не знаю, законна ли власть Регентши по древним правилам крови, или права ли история о зверствах прежней династии. Не знаю, и не буду делать вид, что знаю, ради удобства тех, кто пытается мной манипулировать.

— Что она делает? — услышала я яростный шёпот Касселя где-то сбоку.

— То единственное, — раздался вдруг громкий, уверенный голос Дариана, вышедшего из толпы прямо к подножию помоста, — что она умеет лучше всего: говорит правду, даже когда это неудобно.

Толпа расступилась перед ним, и я почувствовала прилив благодарности такой силы, что на глаза навернулись слёзы.

— Небесное Слово, — продолжила я, обращаясь теперь не к своему тексту, а прямо к собравшимся, — не работает через подделки и красивые формулировки. Я не собираюсь давать вам пророчество, которое кто-то написал заранее в своих интересах. Вместо этого я скажу вам правду о том, что вижу: город на грани новой гражданской войны, разожжённой людьми, использующими веру в звёзды как оружие в личных играх за власть.

Кассель наконец не выдержал.

— Она лжёт! — выкрикнул он, обращаясь к толпе. — Чужестранка, подкупленная врагами короны!

— Тогда докажите это, — парировала я, поворачиваясь к нему лицом перед всей площадью. — Докажите с помощью настоящего, честного чтения, а не через свиток, который вы сами написали заранее.

По толпе снова прокатился гул, на этот раз более тревожный. Илсевет медленно поднялась с трона, и лицо её выражало смесь ярости и растущего, неохотного любопытства.

— Кассель, — произнесла она холодно, — объясни, о каком свитке идёт речь.

— Ваше Регентство, — начал он, но голос его впервые за всё время нашего знакомства прозвучал неуверенно, — это простая формальность, стандартный текст для подобных церемоний...

— Стандартный текст, — перебила я, — который включает намёки на будущее преемничество через удобных советников Коллегии. Довольно специфичная формальность, вам не кажется?

Илсевет перевела взгляд с меня на Касселя, и в этом взгляде читалось нечто, заставившее его сделать невольный шаг назад.

— Покажи мне свиток, — потребовала она.

Я протянула документ, и в наступившей тишине — той особой, звенящей тишине, что бывает только перед бурей, — Илсевет развернула его, пробегая глазами по строчкам с всё нарастающим гневом на лице.

— Это не мой текст, — сказала она наконец, поднимая взгляд на Касселя. — Я не заказывала никаких намёков на преемничество через советников Коллегии. Я просила простое подтверждение легитимности, ничего сверх этого.

— Ваше Регентство, — начал Кассель, но голос его дрожал сильнее прежнего, — недопонимание переводчиков, возможно...

— Двадцать лет вы служите Коллегии, — перебила Илсевет ледяным тоном. — Недопонимания в текстах такой важности не случаются по вине переводчиков.

Толпа за нашими спинами гудела всё громче, и я почувствовала, как атмосфера на площади меняется — от праздничного ожидания к чему-то куда более напряжённому, почти взрывоопасному.

— Позвольте мне закончить, — сказала я, обращаясь одновременно к Илсевет и к толпе. — Раз уж вы хотите настоящего толкования, я дам его. Не то, что написал Кассель. Настоящее.

— Не смей, — прошипел Кассель, хватая меня за запястье с силой, удивительной для человека его сложения.

Дариан оказался рядом мгновенно, отрывая его руку от моего запястья одним резким, отработанным движением.

— Отпусти её, — сказал он тихо, с той опасной ровностью в голосе, что предвещала настоящую бурю. — Или объясни всей площади, почему Верховный Дознаватель Коллегии применяет силу против безоружной женщины на глазах у собственной Регентши.

Пискля, круживший над площадью всё это время, издал резкий, пронзительный крик и спикировал вниз, приземляясь прямо на плечо Касселя с видом существа, окончательно решившего внести собственный вклад в разоблачение.

Кассель отступил, лицо его исказилось от бессильной ярости, а я, воспользовавшись секундной паузой, шагнула к каменному кругу в центре площади.

Круг под ногами отозвался лёгкой вибрацией, точно узнавая моё прикосновение, и серебристые трещины, которые я привыкла видеть в ночном небе, вдруг проступили прямо на камне у меня под ногами — тонкие и яркие, как будто невидимая рука начала вычерчивать узор прямо сейчас.

— Я не знаю всех правил вашего неба, — сказала я громко, чувствуя, как голос дрожит от напряжения, но не позволяя себе замолчать. — Но я знаю одно: настоящее толкование не может звучать удобно только для одной стороны. Если оно звучит удобно — значит, кто-то его исказил.

Круг под ногами вспыхнул ярче, и я почувствовала, как по всему телу прокатилась волна странного, электрического тепла. Ощущение было такое, точно сама земля затаила дыхание в ожидании моих следующих слов.

— Вот моё честное толкование, — продолжила я, чувствуя, как каждое слово даётся всё труднее — его будто вытягивали из самой глубины существа. — Этот город стоит на грани войны не из-за древней крови и не из-за древних грехов. Он стоит на грани войны из-за людей, которые предпочитают удобную ложь неудобной правде. Из-за тех, кто продаёт толкования звёзд тому, кто платит больше. Настоящая опасность для трона — не я и не моё случайное появление. Настоящая опасность — Кассель, использующий орден и Коллегию как инструмент личной власти уже которое десятилетие.

По площади прокатился взрыв голосов — шок, недоверие, где-то в задних рядах кто-то выкрикнул проклятие, а кто-то другой, наоборот, одобрительный возглас. Свет от круга под моими ногами становился всё ярче, а внутри меня разгоралось незнакомое прежде ощущение — будто вся сила произнесённой вслух правды искала выход, требуя дополнительной цены за произнесение.

— Ада, — услышала я тревожный голос Дариана где-то сбоку, — что происходит?

— Не знаю, — выдохнула я, чувствуя, как колени слабеют. — Кажется, Небесное Слово решило, что я наконец сказала достаточно правды, чтобы заплатить за неё по полной цене.

Свет вспыхнул ослепительно белым, поглощая всю площадь разом, и последнее, что я услышала перед тем, как сознание начало ускользать, — крик Дариана, зовущего меня по имени с той отчаянной, обнажённой нежностью, которую он до сих пор так тщательно скрывал от всего мира.

Сознание возвращалось медленно, урывками — будто кто-то по частям складывал разбитую вазу обратно, не до конца уверенный в правильном порядке фрагментов. Сначала — запах: травы, дым, что-то отдалённо знакомое. Потом — звук: тихий, ровный, похожий на дыхание. Потом наконец — свет, пробивающийся сквозь закрытые веки красноватыми пятнами.

— Она приходит в себя, — произнёс голос совсем рядом — хриплый от усталости, но безошибочно узнаваемый.

Я открыла глаза и увидела склонившееся надо мной лицо Дариана — осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, но живое и полное такого явного облегчения, что у меня защемило сердце ещё до того, как я успела вспомнить, что вообще произошло.

— Привет, — прохрипела я. Горло дралось так, точно я неделю не пила ничего, кроме песка.

— Привет, — выдохнул он, и в этом коротком слове прозвучало столько всего сразу, что я не рискнула бы перевести это на человеческий язык даже при всём желании.

— Что случилось? — спросила я, пытаясь сесть и тут же падая обратно на подушку от накатившей слабости.

— Ты потеряла сознание на площади, — сказал Дариан, помогая мне устроиться удобнее. — Сразу после того, как круг вспыхнул. Небесное Слово взяло цену за честное толкование, как и предупреждала легенда о прежних беззнаковых душах.

Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, о чём вообще шла речь, и обнаружила странную, тревожную пустоту там, где раньше было что-то важное.

— Какую цену? — спросила я медленно.

— Мы не знаем точно, — признался он, и в голосе его прозвучала тревога, которую он явно старался скрыть. — Три дня ты не приходила в себя. Знахарка Грома сказала, что тело здорово, просто разум восстанавливается после чего-то, что она назвала "разрывом связи".

Разрыв связи. Слова эти отозвались во мне странным эхом, и я закрыла глаза, пытаясь нащупать в памяти хоть что-то знакомое из прежней жизни — лицо матери, вкус кофе по утрам, голос диктора в утренних новостях. Пустота молчала в ответ, вежливо, но непреклонно.

— Земля, — прошептала я. — Я не помню... подробностей. Улицы, где жила. Лиц друзей. Помню, что была астрологом, помню общие факты. Но детали...

— Пропали? — тихо спросил Дариан.

— Стёрлись, — поправила я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — не столько от горя, сколько от странного, отстранённого удивления собственной реакцией. — Как будто кто-то аккуратно вырезал целые страницы из книги, оставив только оглавление.

Дариан молчал долго, сжимая мою руку так крепко, точно боялся, что я растворюсь окончательно, если он отпустит хоть на секунду.

— Прости, — сказал он наконец. — Если бы я знал цену заранее, никогда бы не позволил тебе...

— Ты не мог знать, — перебила я. — И даже если бы знал, я всё равно сказала бы правду. Некоторые вещи стоят цены, даже когда цена оказывается выше, чем ты рассчитывал.

Дверь скрипнула, и в комнату влетел Пискля, взъерошенный и явно взволнованный.

— Очнулась! — каркнул он с таким облегчением, что даже привычная ирония в его голосе на секунду дала трещину. — Наконец-то. Ещё немного, и Гром начал бы разговаривать сам с собой от беспокойства, а это, поверь, зрелище не для слабонервных.

— Я не разговаривал сам с собой, — раздался от двери обиженный бас, и в комнату протиснулся сам Гром с подносом еды. — Я разговаривал с котлом.

— Котёл тебе не отвечал, — невозмутимо заметил Пискля.

— Зато слушал внимательнее многих, — парировал Гром, ставя поднос рядом с топчаном. — Ешь, — велел он мне. — Три дня без еды — не лучшая идея, даже для героини, только что спасшей город.

— Спасла город? — переспросила я слабо. — Расскажите подробности, а то у меня в памяти дыра размером с целую площадь.

Дариан и Гром переглянулись, и следующие полчаса ушли на подробный пересказ событий: разоблачение Касселя перед всей площадью, его попытка защититься обвинениями в мой адрес, немедленное расследование, начатое Илсевет прямо на месте, обнаружение доказательств — старых писем, свидетельств бывших членов ордена, которых Зарайя годами собирала втайне на случай, если однажды понадобится именно такое разоблачение.

— Кассель арестован, — сказал Дариан. — Илсевет лично распорядилась о полном расследовании его деятельности за последние двадцать лет. Судя по первым результатам, список его преступлений куда длиннее, чем мы думали.

— А Зарайя?

— Восстановлена в правах, — сказал Гром с явным удовлетворением. — Более того, назначена временной главой Коллегии до выборов постоянного руководства. Первое, что она сделала на новом посту, — объявила о реформе системы толкований. Отныне ни одно официальное толкование не может исходить от одного человека без независимой проверки минимум трёх других Провидцев.

— А Илсевет?

Дариан на секунду замялся, явно подбирая слова.

— Согласилась на создание Совета Домов, — сказал он наконец. — Не отреклась от власти полностью, но согласилась разделить решения с представителями всех крупных семей королевства. Первый шаг к тому, чтобы легитимность больше не зависела от единственного удобного толкования.

— А как именно арестовали Касселя? — спросила я, чувствуя нездоровое любопытство к деталям, которые пропустила без сознания. — Надеюсь, эффектно. С фанфарами и разорванным плащом.

— Плащ действительно пострадал, — оживился Пискля, устраиваясь поудобнее на спинке кровати с видом рассказчика, дорвавшегося наконец до благодарной аудитории. — Он попытался сбежать через толпу, зацепился полой за чей-то лоток с фруктами и рухнул лицом прямо в корзину слив. Стражники подняли его уже с фиолетовыми разводами на щеках, что, признаю, добавило сцене драматизма несколько иного рода, чем он, вероятно, рассчитывал.

— Не могу поверить, что пропустила именно эту часть, — простонала я, невольно улыбнувшись. — Это же лучшее, что случилось за весь день.

— Я специально запомнил каждую подробность, — гордо заявил ворон. — Мысленно уже сочиняю балладу. Рабочее название — "Падение Гордеца в Сливовую Корзину: Эпос в трёх куплетах".

— Достойное увековечивание, — заметил Гром, разливая по кружкам горячий отвар. — Хотя я бы добавил куплет про то, как он потом ещё час отплёвывался от сливовых косточек во время официального допроса. Илсевет с трудом сохраняла серьёзное лицо, мне рассказывали свидетели.

— Значит, справедливость восторжествовала не только морально, но и эстетически, — подытожила я. — Мне нравится мир, в котором злодеев ловят на фруктовых прилавках.

Я слушала, чувствуя, как медленно, по кусочкам восстанавливается картина случившегося — будто мозаика, где недостающие фрагменты заменялись чужими рассказами вместо собственных воспоминаний.

— А ты? — спросила я, глядя на Дариана. — Что с тобой случилось после того, как я потеряла сознание?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах промелькнуло нечто, чему я не сразу подобрала название — смесь облегчения, вины и тревоги, накопившейся за эти три дня ожидания.

— Я нёс тебя с площади на руках через половину города, — сказал он тихо. — Не отходил, пока знахарка не сказала, что жизни ничего не угрожает. Остальное время просто ждал. Плохо получалось.

— Судя по кругам под глазами, — заметила я мягко, — действительно плохо.

— Регентша хочет видеть тебя, как только сможешь ходить, — добавил он, и в голосе его прозвучала настороженность, которую он явно старался скрыть за деловым тоном. — Не для допроса. У неё, кажется, есть какое-то решение на твой счёт.

— Решение? — переспросила я, чувствуя, как внутри неприятно сжимается что-то давно знакомое — предчувствие, что лёгкая часть истории закончилась вместе с арестом Касселя.

— Не знаю подробностей, — признался Дариан. — Она не посвящает советников в такие вещи заранее. Но собрание Совета Домов по этому вопросу назначено через неделю.

Я откинулась на подушку, чувствуя, как радость от рассказа про Касселя понемногу выветривается, уступая место тревожному ожиданию.

Регентша Илсевет приняла меня спустя десять дней — к тому времени я уже могла стоять на ногах достаточно долго, чтобы выдержать официальную аудиенцию, хотя нетвёрдая походка выдавала во мне человека, ещё не до конца оправившегося после случившегося на площади.

Тронный зал выглядел куда скромнее, чем я представляла по описаниям Зарайи, — строгие каменные стены, минимум позолоты, обстановка, больше подходящая штабу военачальника, чем резиденции правительницы. Илсевет сидела не на троне, а за простым рабочим столом, заваленным свитками, и, увидев меня, поднялась навстречу — жест, которого, судя по потрясённому лицу сопровождавшего меня придворного, Регентша не совершала годами.

— Ада Стрельцова, — сказала она, разглядывая меня с прямотой военного, привыкшего оценивать противника или союзника с первого взгляда. — Или мне уже стоит называть вас как-то иначе, раз уж вы фактически спасли моё правление ценой части собственной памяти.

— Ада вполне подойдёт, — сказала я. — Титулы мне никогда не давались, даже на Земле.

Она указала на стул напротив, и я села, чувствуя себя странно маленькой перед этой невысокой, но абсолютно бесстрашной на вид женщиной.

— Я собрала о вас сведения, — сказала Илсевет без предисловий. — Небесное Слово не может прочитать ваше рождение, ваше будущее, ваши намерения. Ни один Провидец, ни один заговорщик, ни один враг короны не в состоянии предсказать ваши действия или манипулировать вами через магию звёзд. Понимаете, что это значит на практике?

— Что я неудобный собеседник для гадалок? — предположила я, хотя внутренний голос уже подсказывал, что шутка сейчас неуместна.

— Это значит, — сказала Илсевет, не поддержав тон, — что вы единственный человек в этом королевстве, чьё слово нельзя подделать через магию, купить через толкование или исказить постфактум удобной трактовкой звёзд. Вы — живое доказательство, что честность возможна вне зависимости от того, что показывает небо.

Я молчала, чувствуя, как масштаб сказанного медленно укладывается в голове.

— Совет Домов, — продолжила она, — по моему настоянию учреждает новую должность. Независимый Свидетель Короны. Человек вне придворных партий, вне Коллегии, вне ордена, чьё присутствие на ключевых церемониях — коронациях, судах, объявлениях наследования — гарантирует, что толкование не подделано в чью-либо пользу. Ваша кандидатура единственная за всю историю королевства, кто в принципе способен занимать эту должность.

— Звучит внушительно, — сказала я осторожно.

— Но вы должны понимать, — сказала Илсевет прямо, — что должность требует полной, доказуемой независимости. Свидетель Короны не может быть связан ни с одной из партий, ни с орденом, ни с двором — иначе доверие к самому институту рассыплется в первую же неделю. Вы должны быть выше подозрений в предвзятости, Ада. Абсолютно, необратимо выше.

Я почувствовала, как что-то внутри меня похолодело, ещё до того, как позволила себе додумать очевидное следствие этих слов до конца.

— Вы имеете в виду, — сказала я медленно, — что моя связь с Дарианом ставит эту независимость под сомнение.

Илсевет посмотрела на меня без злорадства, но и без малейшего снисхождения — взглядом человека, привыкшего называть неудобные вещи их именами.

— Я не указываю вам, с кем быть, — сказала она. — Это не в моей власти, да и не в моих намерениях. Но вы оба, полагаю, достаточно умны, чтобы понимать: пока Дариан Кром сидит в Совете как военный советник ордена, а вы делите с ним крышу, ни один скептик при дворе не поверит в вашу беспристрастность. Решение остаётся за вами.

Она поднялась, давая понять, что аудиенция окончена, и, уже у двери, вдруг добавила чуть мягче, без прежней официальной сухости:

— Я не хочу указывать вам, как жить. Я хочу, чтобы это королевство больше никогда не оказалось на грани войны из-за одного удобного толкования. Вы — гарантия, что этого не случится. Решайте сами, какую цену готовы за это заплатить. Но если вы откажетесь, то должны понимать, что становитесь очень неудобной фигурой.

Выздоровление шло медленно — неделя за неделей я по крупицам восстанавливала силы, а вместе с ними и утраченную часть себя, пусть и не в виде воспоминаний, а в виде новых привычек, нового языка, нового понимания собственного места в мире, который поначалу казался мне лишь чередой опасностей.

Зарайя навещала меня почти каждый день, принося вести о реформах Коллегии и, что немаловажно, свежую выпечку с придворной кухни. Я пристрастилась к ней так сильно, что Гром начал ревниво следить за количеством съеденного мной за раз.

— Не приучай её к дворцовым сладостям, — ворчал он неизменно. — Потом обратно на простую кашу не пересадишь.

— Уже поздно, — невозмутимо отвечала Зарайя, выкладывая на стол очередную порцию пирожных. — Между прочим, я лично распорядилась о создании особого фонда для семей, пострадавших от прежней системы подделанных толкований. Небольшая, но искренняя попытка исправить хотя бы часть причинённого вреда за долгие годы.

Дариана в эти дни я почти не видела — он приходил ненадолго, коротко расспрашивал о самочувствии и снова исчезал по делам Совета, всякий раз находя причину не задерживаться дольше необходимого. Я списывала это на занятость реформой ордена, пока однажды вечером Гром, не выдержав, не проговорился.

— Он с тобой не разговаривал ещё про решение Регентши? — спросил он, ставя передо мной тарелку с ужином и старательно избегая моего взгляда.

— Про Свидетеля Короны? — уточнила я. — Молчит уже неделю.

— Потому что уже всё решил, — тихо сказал Гром, — и боится сказать тебе вслух.

Дариан пришёл в тот же вечер, поздно, когда дом уже затих, и по одному его лицу — собранному, слишком спокойному, той нарочитой ровности, за которой он прятал всё самое болезненное, — я поняла: разговор предстоит именно тот, которого я боялась.

— Ты решил, — сказала я вместо приветствия, садясь напротив него за стол.

— Решил, — подтвердил он, не отводя взгляда, хотя это явно давалось ему с трудом. — Ада, если я останусь рядом с тобой, вся эта должность превратится в фарс ещё до первого заседания Совета. Найдутся десятки желающих напомнить, что Свидетель Короны делит постель с советником ордена. Твоё слово перестанет что-либо значить, а именно твоё слово, по мнению Илсевет, единственное способно удержать это королевство от новой войны.

— А что, если мне плевать на чужое мнение? — спросила я, чувствуя, как голос предательски дрожит, несмотря на все усилия звучать твёрдо.

— Тебе не плевать, — тихо возразил он.

Я молчала долго, глядя на свои руки, лежащие на исцарапанном столе, — руки человека, у которого больше не было ни единого воспоминания о собственном детстве на Земле, зато была вся эта жизнь здесь, начатая заново, буквально с чистого листа.

— Знаешь, что самое обидное? — сказала я наконец. — Ты прав. Я ненавижу, что ты прав, но ты прав. Я потеряла память о целом мире. Мне нужно построить здесь что-то настоящее, своё, не зависящее ни от кого. И я не смогу сделать это честно, если начну с того, что позволю чувствам решать за меня.

— Ада, — начал он, но я подняла руку, останавливая его.

— Не говори этого, — попросила я тихо. — Пожалуйста. Если ты скажешь это сейчас, мне будет ещё труднее согласиться с тем, что мы оба и так уже понимаем.

Он замолчал, и в этом молчании было больше признания, чем в любых произнесённых вслух словах. Мы оба знали, что чувствовали. Мы оба выбрали не произносить этого вслух — не из трусости, а потому что некоторые слова, будучи сказанными, делают расставание невозможным, а расставание, как ни горько, оказалось единственным честным выбором из всех доступных.

— Я буду скучать, — сказала я, чувствуя, как слёзы наконец прорываются наружу — тихие, без всхлипов, просто медленно катящиеся по щекам.

— Я тоже, — сказал он, и голос его впервые за весь разговор дрогнул.

Он поднялся, помедлил у двери — словно раздумывал, не сказать ли что-то ещё, — но в итоге просто коротко кивнул и вышел. Я осталась одна за столом с остывающим ужином и ощущением, что часть меня, только-только начавшая срастаться после потери памяти, снова треснула по новому шву.

Через месяц я переехала в собственный дом у восточных ворот столицы — скромный, но полностью мой, купленный на первое жалованье от новой должности. Пискля перебрался со мной, объявив, что кто-то же должен присматривать за моей эмоциональной стабильностью в отсутствие "прочих заинтересованных лиц", как он деликатно выразился, старательно избегая прямого упоминания имени.

Зарайя заходила часто, Гром — реже, но неизменно приносил гостинцы от общих знакомых, старательно не упоминая, от кого именно. Дариана я не видела вовсе — ни разу за весь этот месяц. Он вычеркнул себя из моей жизни так же аккуратно и решительно, как принял решение об этом расставании.

— Он спрашивает о тебе, — обронил как-то Гром, не глядя на меня, расставляя на полке привезённые книги. — Каждый раз, когда я захожу в казармы. Никогда прямо, но спрашивает.

— Не хочу об этом слышать, — тихо сказала я, хотя внутри всё сжалось от одной мысли, что где-то в этом городе он думает обо мне так же часто, как я думаю о нём.

— Как скажешь, — согласился Гром, не настаивая, и я была благодарна ему за эту редкую деликатность.

Вечерами, оставшись одна в новом, ещё непривычно тихом доме, я иногда доставала из ящика стола первую заработанную здесь медную монету, которую оставила себе на память, — и думала о том, что вселенная, забравшая у меня почти всю прежнюю жизнь, всё же оставила мне кое-что взамен: собственное имя, ставшее наконец значить что-то настоящее, и город, постепенно превращавшийся в дом, пусть и без того единственного человека, рядом с которым это ощущение дома возникло впервые.

Небо за окном темнело медленно, обнажая две луны и созвездие Косы, давно вернувшееся на своё положенное место. Глядя на эти уже привычные звёзды чужого мира, я впервые за долгое время позволила себе просто плакать — без сарказма, без защитных шуток, не пытаясь превратить боль в остроумную реплику для несуществующего блога.

Иногда правда действительно причиняет боль. Даже тогда, когда знаешь, что поступаешь правильно.

Полгода после расставания Дариан прослужил при дворе — не советником ордена, как прежде, а капитаном личной стражи Совета Домов, должность, дающая ему право находиться в тронном зале на каждом крупном приёме. Я знала об этом назначении из третьих уст, тщательно избегая любых поводов появляться там же, где мог оказаться он, — хотя должность Свидетеля Короны время от времени всё же сталкивала нас в одном крыле дворца, вынуждая обмениваться короткими, вежливыми кивками через весь зал.

В тот вечер избежать столкновения не удалось: годовщина подписания реформы, торжественный приём, обязательное присутствие для нас обоих по долгу службы. Я стояла у колонны, делая вид, что внимательно изучаю содержимое своего бокала, когда знакомый голос произнёс рядом:

— Не ожидал увидеть тебя здесь. В платье. Идёт больше, чем футболка с Меркурием.

— А я не ожидала, что капитан стражи вообще заметит чьё-то платье, — отозвалась я, не оборачиваясь. — Разве вам не положено высматривать угрозы, а не наряды?

— Иногда угроза и наряд совпадают, — сказал Дариан, вставая рядом со мной, и я наконец повернулась, чтобы увидеть его лицо — более уставшее, чем полгода назад, с новой морщиной у переносицы, но глаза те же самые, узнающие меня с той же прежней внимательностью.

— Как твои дела? — спросила я, стараясь звучать светски, хотя сердце уже колотилось предательски быстро.

— Обычно, — сказал он. — Служу, охраняю, докладываю. А твои?

— Тоже обычно, — сказала я. — Толкую, консультирую, изредка спасаю чью-то репутацию.

Мы стояли рядом, глядя на танцующих придворных, и молчание между нами было куда красноречивее любых слов — полгода дистанции не стёрли ровным счётом ничего, лишь придали тоске новую, более зрелую форму.

— Я скучал, — сказал он вдруг, тихо, не глядя на меня.

— Я тоже, — призналась я. — Каждый день.

— Мы приняли правильное решение, — сказал он, и в голосе его прозвучала не уверенность, а скорее заклинание, повторяемое достаточно долго, чтобы в него хотелось поверить.

— Правильное, — согласилась я, — но от этого не менее ужасное.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я увидела в его глазах то же самое отчаяние, что жило во мне все эти месяцы, — запертое, задавленное чувством долга, но никуда не исчезнувшее.

— Мне пора возвращаться на пост, — сказал он наконец, отступая на шаг. — Береги себя, Ада.

— И ты, — сказала я, глядя, как он уходит через зал, и чувствуя, что этот вечер дался нам обоим куда труднее, чем показывали внешне сдержанные лица.

Он пришёл к моему дому далеко за полночь — я не спала, разбирая старые записи при свече, когда в дверь раздался тихий, узнаваемый стук.

— Не должен был приходить, — сказал он, стоя на пороге под дождём, вымокший до нитки, с лицом человека, окончательно проигравшего битву с собственным благоразумием.

— Не должен, — согласилась я, отступая внутрь, освобождая проход. — Но пришёл.

— Полгода, — сказал он, входя и оставляя за собой мокрые следы на полу. — Полгода я убеждал себя, что расстояние — это забота. Сегодня, увидев тебя в этом платье, понял: расстояние — это просто трусость, которую мы оба назвали благородным словом.

Я не ответила словами. Вместо этого сократила расстояние между нами — то самое, символическое, о котором он говорил, — и он встретил меня на полпути, обнимая крепко, точно боялся, что я растворюсь так же внезапно, как когда-то появилась в его жизни.

Поцелуй в этот раз не был ни случайным, ни осторожным — в нём была вся тоска полугода молчания, все несказанные слова, вся боль решения, которое оба считали правильным и оба ненавидели с равной силой.

Дальнейшее происходило в полутьме, освещённой одной лишь свечой, — медленно, жадно, с отчаянием людей, знающих, что эта ночь может оказаться последней, и потому не желающих упускать ни секунды. Его руки помнили каждый изгиб моего тела так же хорошо, как полгода назад, а моё тело откликалось на его прикосновения с той же готовностью — время между нами будто и не проходило вовсе.

Мы любили друг друга так, как любят люди, прощающиеся навсегда, хотя ни один из нас не произнёс этого вслух, — молча, отчаянно, словно через прикосновения можно было сказать всё то, что язык отказывался озвучивать.

Заснула я в его объятиях, чувствуя тепло его тела и странное, горько-сладкое умиротворение — зная одновременно, что утром всё снова станет сложнее, и не желая думать об этом раньше времени.

Когда я проснулась, его уже не было. Ни записки, ни прощального поцелуя — только смятая подушка рядом и едва уловимый запах можжевельника, тающий в утреннем воздухе.

Я не обиделась. Как раз наоборот — я поняла его лучше, чем любые слова могли бы объяснить: попрощаться означало бы признать окончательность произошедшего, а он, судя по всему, был не готов произнести это вслух так же, как не готова была я сама.

Регентша вызвала меня во дворец уже к полудню — гонец пришёл настолько быстро после моего пробуждения, что я невольно заподозрила: во дворце уже знали о ночном визите раньше, чем я успела высохнуть после слёз.

Илсевет приняла меня в том же скромном кабинете, что и в первый раз, но выражение её лица не предвещало ничего похожего на прежнюю доброжелательность.

— Мне доложили, — сказала она без предисловий, — что капитан Кром провёл ночь в вашем доме.

Я почувствовала, как краска приливает к щекам, но не стала отрицать очевидное.

— Доложили верно, — сказала я тихо.

— Ада, — сказала Илсевет, и в голосе её прозвучала не злость, а нечто более тяжёлое — усталость человека, вынужденного принимать неприятные решения ради общего блага. — Я не желаю вам зла. Ни вам, ни капитану. Но я не могу закрывать глаза на очевидное: вы двое физически не способны сохранять дистанцию, которую сами же признали необходимой полгода назад.

— Мы стараемся, — сказала я слабо, понимая, насколько жалко это звучит после прошлой ночи.

— Стараетесь недостаточно, — отрезала Илсевет. — А ставки слишком высоки, чтобы полагаться на чужие благие намерения. Поэтому я приняла решение.

Сердце у меня оборвалось ещё до того, как она произнесла следующие слова.

— Капитан Кром переводится на дальнюю границу, — сказала Регентша. — Приграничный гарнизон нуждается в опытном командире, а расстояние в две недели пути решит проблему эффективнее любых обещаний с обеих сторон.

— А я? — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— А для вас, — сказала Илсевет, — я нашла достойную партию. Лорд Эдран Мейс, глава Южного Дома, командующий королевским флотом. Богат, влиятелен, с безупречной репутацией. Брак с ним не только решит вопрос вашей независимости раз и навсегда — никто не усомнится в беспристрастности замужней женщины со столь прочным положением, — но и укрепит связи Короны с южными провинциями.

— Вы устраиваете мне брак, — выдохнула я. — И я не могу отказаться.

— Я устраиваю вам брак, — жёстко поправила Илсевет, — потому что вы сами создали ситуацию, требующую решения. И я предлагаю выход, сохраняющий ваше положение, вашу репутацию и стабильность королевства одновременно. Цените это.

Я молчала, чувствуя, как внутри всё разрывается между пониманием логики Илсевет и абсолютным нежеланием следовать этой логике.

— Лорд Мейс ожидает вас сегодня вечером, — добавила Илсевет чуть мягче. — Он в курсе обстоятельств этого брака. Достойный человек, Ада. Дайте ему шанс.

Лорд Эдран Мейс оказался высоким, широкоплечим мужчиной лет сорока, с благородной сединой на висках и манерами человека, привыкшего командовать флотом, но одновременно способного на неожиданную мягкость в частной беседе.

— Я знаю, что этот брак — решение Регентства, а не ваш собственный выбор, — сказал он прямо, когда мы остались одни в саду после формального представления друг другу. — Не буду делать вид, что не осведомлён об обстоятельствах.

— Тогда зачем соглашаться? — спросила я, чувствуя странное облегчение от его прямоты.

— Потому что я видел вас на площади годовщины переворота, — сказал он просто. — Видел женщину, готовую сказать правду ценой собственной безопасности. Такие качества редко встречаются при дворе, готовом на любую ложь ради спокойствия. Я не питаю иллюзий, что вы влюбитесь в меня с первого взгляда, Ада. Но я верю, что из уважения может вырасти нечто настоящее, если дать этому время.

Я не нашлась с ответом, чувствуя себя одновременно тронутой его честностью и раздавленной невозможностью объяснить, что моё сердце давно и безвозвратно принадлежит другому.

— Единственное, о чём прошу, — добавил лорд Мейс, и в голосе его впервые прозвучала твёрдость, за которой угадывался характер, поднявший его до командования целым флотом, — дайте нашему браку настоящий шанс. Я не намерен делить вас с призраком капитана Крома. Если мы поженимся, я буду вам верным и достойным мужем — и ожидаю того же в ответ.

Слова эти прозвучали не угрозой, а честным условием сделки, и я, глядя в его открытое, серьёзное лицо, поняла: винить его не за что. Он оказался пойман в ту же самую ловушку политической целесообразности, что и я сама, — просто с другой стороны доски, где ему досталась роль не жертвы, а честного, достойного человека, пытающегося построить что-то настоящее.

— Я постараюсь, — сказала я тихо.

Дома меня ждали Гром и Пискля, оба с одинаково встревоженными лицами — насколько вообще возможно встревоженное выражение у существа с клювом.

— Слышал новости, — мрачно сказал Гром, едва я переступила порог. — Весь дворец гудит. Капитана Крома переводят на границу через три дня.

— А меня выдают замуж через месяц, — добавила я, падая на стул с ощущением полного опустошения. — Плодотворный день, ничего не скажешь.

Пискля, обычно не упускавший случая для язвительного комментария, на этот раз молчал, лишь мрачно перебирая перья на груди — верный знак того, что ситуация выходила за рамки его привычного репертуара шуток.

— Лорд Мейс, — произнёс он наконец. — Слышал о нём. Порядочный человек, насколько вообще бывают порядочными люди при дворе. Не самый худший вариант из возможных.

— Утешительно, — буркнула я. — "Не самый худший вариант" — именно то, что хочет услышать невеста накануне вынужденной помолвки.

— Могло быть хуже, — философски заметил Гром. — Тебе могли найти в мужья того престарелого лорда с тремя жёнами, что скоропостижно скончались при загадочных обстоятельствах.

— Действительно утешительно, — сказала я с горькой иронией. — Спасибо, что напомнил о существовании варианта похуже.

— Дариан знает? — тихо спросил Пискля.

— Не знаю, — призналась я. — Наверное, уже знает. Дворцовые новости распространяются быстрее лесного пожара.

Мы помолчали, каждый погружённый в собственные невесёлые мысли, пока Гром не поднялся, разминая плечи с решимостью человека, привыкшего искать выход даже из самых безнадёжных ситуаций.

— Что бы ни случилось дальше, — сказал он твёрдо, — мы рядом. Оба. Что бы ты ни решила.

— Спасибо, — выдохнула я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы благодарности впервые за этот тяжёлый день. — Хотя я, признаться, понятия не имею, что вообще можно решить в такой ситуации.

— Тогда для начала, — деловито предложил Пискля, — предлагаю ужин. Трагедии переносятся легче на полный желудок, проверено веками вороньей мудрости.

Несмотря на весь ужас положения, я невольно рассмеялась — слабо, устало, но искренне, — и почувствовала, что хотя бы эта нелепая, преданная компания остаётся неизменной величиной посреди рушащегося мира.

Три месяца спустя дворцовые сады готовились к моей свадьбе с той же деловитой пышностью, с какой готовились бы к коронации, — лорд Мейс не поскупился на расходы, а Илсевет, судя по всему, решила сделать церемонию максимально публичной, чтобы ни у кого при дворе не осталось сомнений в законности и стабильности этого союза.

За прошедшее время лорд Мейс проявил себя именно так, как обещал в первую нашу встречу: внимательный, обходительный, неизменно уважающий мои границы, ни разу не позволивший себе ни единого намёка на нетерпение или собственничество. Он приходил на ужины с цветами, интересовался моей работой с искренним, не наигранным любопытством, и однажды даже подарил мне редкое издание карт звёздного неба, привезённое торговцем с континента, — жест настолько трогательный, что я невольно расплакалась прямо у него на глазах, не в силах объяснить истинную причину слёз.

— Я понимаю, что вам тяжело, — сказал он тогда, осторожно коснувшись моей руки. — Не буду делать вид, что не замечаю. Просто хочу, чтобы вы знали: я готов ждать столько, сколько потребуется, чтобы это стало настоящим браком, а не просто удобной политической сделкой.

Его доброта ранила больнее любой грубости — именно потому, что он не заслуживал женщины, чьё сердце безвозвратно принадлежало другому, и я с каждым днём всё острее чувствовала вину за то, что не могла предложить ему взамен ничего, кроме вежливой, тщательно отрепетированной привязанности.

Я гуляла по саду в одиночестве, вдали от суеты портных и распорядителей торжества, пытаясь хоть немного отдышаться от предсвадебной суматохи, когда за живой изгородью услышала знакомые тяжёлые шаги. И вздрогнула от неожиданности.

— Не ожидала увидеть тебя здесь, — сказала я тихо, когда Дариан вышел из-за поворота аллеи. — Разве ты не должен готовиться к отправке на границу?

— Отправка отложена, — сказал он. — Формальности с передачей командования. А ты не должна ли примерять свадебное платье, а не бродить по саду?

— Сбежала на десять минут, — призналась я. — Портниха грозилась заколоть меня булавками насмерть, если я не перестану ёрзать.

Он подошёл ближе, и между нами повисло то самое напряжение, что не исчезало, несмотря на все усилия обоих его игнорировать.

— Ада, — начал он, но договорить не успел — за поворотом аллеи раздались голоса приближающихся придворных, и мы оба, не сговариваясь, отступили за раскидистое дерево, прижавшись к стволу так близко, что я чувствовала его дыхание на своей щеке.

Голоса прошли мимо, не заметив нас, но мы не спешили отстраняться друг от друга — настолько близко, что расстояние между нашими губами исчислялось единственным вздохом.

— Мы не должны, — прошептала я, хотя тело уже само тянулось навстречу.

— Не должны, — согласился он, и тем не менее наклонился, целуя меня со всем отчаянием человека, знающего, что времени остаётся катастрофически мало.

Поцелуй длился дольше, чем позволяло благоразумие, — жадный, отчаянный, полный невысказанной боли предстоящей разлуки, — и когда мы наконец отстранились, оба тяжело дышали, точно пробежали не один круг по дворцовому саду.

— Что нам делать? — выдохнула я. — Дариан, я не могу выйти замуж за другого.

— А я не могу отказаться от службы, — тихо ответил он, — и не могу просить тебя разрушить всё, что ты построила, ради жизни в изгнании со мной.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, два человека, загнанных в ловушку собственной честности и чужой политической целесообразности, и ни один из нас не находил выхода из этого положения.

— Мне пора возвращаться, — сказала я наконец, отстраняясь первой, потому что если бы этого не сделала я, не сделал бы никто. — Портниха решит, что меня похитили гончие среди бела дня.

— Ада, — сказал он, удерживая меня за руку на секунду дольше необходимого. — Что бы ни случилось дальше, я не жалею ни об одной секунде тих дней с тобой. Ни о ночи, ни о встрече здесь.

— Я тоже, — сказала я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Хотя от этого не легче, а тяжелее в тысячу раз.

Я ушла первой, не оборачиваясь, потому что знала: обернувшись, не найду в себе сил уйти вовсе, — и весь обратный путь до дворцовых покоев провела, старательно вытирая слёзы рукавом платья, чтобы портниха не заметила ничего подозрительного в состоянии невесты за месяц до собственной свадьбы.

— Есть идея, — объявил Пискля тем же вечером, когда я, вернувшись домой, рассказала о случившемся в саду Грому и ворону. — Радикальная, рискованная, но идея.

— Слушаю, — сказала я устало, наливая себе чай трясущимися руками.

— Побег, — сказал Пискля просто. — Собрать вещи, уйти из столицы под покровом ночи, начать жизнь заново где-нибудь подальше от дворцовых интриг.

— Гончие найдут меня за два дня, — возразила я. — Ты сам знаешь их методы лучше многих. Особенно теперь, когда я официальное лицо, чьё исчезновение вызовет розыск по всему королевству.

— А если Дариан пойдёт с тобой? — предложил Гром. — Вдвоём, тайно, до границы с соседним королевством...

— И бросить всё, что построила здесь? — перебила я. — Свою должность, репутацию, доверие людей, которые впервые за долгое время поверили? Гром, я не могу просто исчезнуть. И мне не дадут исчезнуть, я буду неудобной личностью для Регентства. Снова прятатья, бегать, скрываться...

Гром замолчал, признавая справедливость возражения, а Пискля мрачно нахохлился на своём насесте.

— Тогда что остаётся? — спросил он тихо.

— Не знаю, — призналась я. — Пробовала сегодня составить собственный гороскоп. Впервые за всё время здесь. Хотела понять хоть что-то о ближайшем будущем, ухватиться за какой угодно знак.

— И что вышло? — спросил Гром с проблеском надежды.

— Ничего, — сказала я горько. — Небо по-прежнему меня не читает. Ни знака, ни намёка, ни единой подсказки. Полная, оглушительная тишина там, где должен быть ответ.

— Может, это тоже своего рода ответ, — тихо заметил Пискля. — Иногда молчание неба означает, что решение должно исходить не свыше, а от тебя самой.

— Прекрасно, — буркнула я. — Спасибо, вселенная, очень помогло. Люблю, когда мне отказывают в консультации даже собственные профессиональные инструменты.

— Могу предложить альтернативный метод гадания, — вставил Пискля с наигранной серьёзностью. — Берём монетку, подбрасываем. Орёл — остаёшься при дворе и выходишь замуж за лорда с флотом. Решка — бежишь с капитаном пограничной службы навстречу неизвестности и, вероятно, голоду в глухом лесу.

— Не самая изысканная методология, — заметил Гром.

Я не нашлась с ответом, чувствуя себя окончательно загнанной в угол собственной судьбой.

Дариан, как я узнала позже от того же вездесущего Пискли, предпринял собственную отчаянную попытку изменить положение — явился к Илсевет с прошением об отставке уже на следующий день после встречи в саду.

— Она отказала, — рассказывал Пискля, устроившись на подоконнике моей лавки с видом информатора, гордого качеством собственных сведений. — Причём отказала весьма решительно. Напомнила ему, что после победы на южной границе он официально считается героем королевства. Человек, спасший целую провинцию от набега, не имеет морального права бросить службу ради личных чувств — таковы, по крайней мере, аргументы Регентши.

— Победа на границе? — переспросила я. — Я ничего не знала об этом.

— Он поскромничал, полагаю, — хмыкнул ворон. — Отразил крупный набег кочевников три месяца назад, удержал перевал ценой личного героизма, если верить официальным реляциям. С тех пор его считают чуть ли не живой легендой при дворе.

— И именно поэтому Илсевет не отпускает его в отставку, — медленно произнесла я. — Живая легенда, отказавшаяся от службы ради романа с замужней женщиной, — катастрофа для репутации короны.

— Именно, — подтвердил Пискля. — К тому же, по слухам, ему тоже нашли невесту. Леди из северного Дома, молодая, влиятельная семья. Свадьба назначена сразу после его возвращения на границу, чтобы, цитирую придворные сплетни, "закрыть вопрос окончательно с обеих сторон".

Я почувствовала, как последняя, едва тлевшая искра надежды угасает окончательно, оставляя после себя лишь холодную, беспросветную определённость: у нас с Дарианом не осталось ни единого разумного выхода из ситуации, которую сами же, пусть неумышленно, но создали собственной неспособностью держать обещанное расстояние.

— Значит, всё, — прошептала я. — Он женится на севере. Я выхожу замуж здесь. И оба будем жить дальше, зная, что где-то там, за сотнями миль, есть человек, с которым... всё могло бы сложиться иначе.

Пискля не нашёл, что ответить, а Гром лишь молча положил тяжёлую ладонь мне на плечо — жест сочувствия, красноречивее любых слов, которые в тот вечер попросту отказывались находиться.

Той ночью я долго лежала без сна, глядя в потолок и прокручивая в голове каждую деталь последних трёх месяцев — вежливую доброту лорда Мейса, отчаянный поцелуй в саду, молчание неба, отказавшегося дать хоть один намёк на выход. Где-то там, на другом конце дворца, наверняка не спал и Дариан, готовясь через несколько дней покинуть столицу навсегда, а я всё пыталась найти в себе силы принять неизбежное так же спокойно, как принимала прежде куда более серьёзные удары судьбы.

Не получалось. Все годы практики — земные консультации, придворные интриги, разоблачение заговоров — не подготовили меня к простой, оглушительной боли необходимости выбирать между честностью перед собой и ответственностью перед всеми остальными.

Под утро, так и не сомкнув глаз, я всё же приняла решение — не радикальное, не героическое, а простое и до отвращения практичное: доиграть эту партию так честно, как только возможно в данных обстоятельствах. Выйти замуж за лорда Мейса, стать ему настоящей женой, насколько это вообще было в моих силах. Позволить Дариану уехать, найти свою собственную жизнь на границе королевства, вдали от постоянного, разъедающего искушения нашей взаимной привязанности.

Решение это далось мне тяжелее любого другого выбора за всю мою жизнь в двух мирах, — но, лёжа в темноте спальни, я цеплялась за одну простую мысль, которая помогала не сорваться в отчаяние окончательно: иногда честность требует не громких признаний и решительных побегов, а тихого, незаметного мужества продолжать жить дальше, даже когда сердце настойчиво требует обратного.

Зарайя ворвалась в мой дом без стука, растрёпанная сильнее обычного, с древним, потрёпанным манускриптом под мышкой и выражением лица человека, только что перевернувшего собственное представление о мироздании. Седые пряди выбились из-под платка сразу в трёх местах, на кончике носа темнело пятно чернил — верный знак того, что она провела за расшифровкой не один час, — а от неё самой пахло архивной пылью, воском и чем-то затхлым, похожим на запах старой кожи и позабытых веков, въевшийся, казалось, в саму ткань её платья.

— Нашла, — выдохнула она, едва переступив порог, и голос её дрожал от плохо сдерживаемого волнения. — В самых нижних архивах Коллегии, там, где хранят документы времён ещё до династии Сольмар. Никто не заглядывал туда столетиями.

Пискля, дремавший на подоконнике, приоткрыл один глаз, оценил взъерошенный вид Зарайи с почти профессиональным интересом и заметил:

— Судя по количеству пыли на твоём платье, ты не заглядывала туда, а буквально штурмовала архив в одиночку. Это чернильное пятно на носу, кстати, придаёт тебе вид особо взволнованного барсука.

— Не сейчас, Пискля, — отмахнулась Зарайя, даже не взглянув на него, что само по себе было признаком крайней степени возбуждения — обычно она находила силы огрызнуться на любую его колкость.

— Что нашла? — спросила я, откладывая перо, которым как раз составляла очередное толкование для клиента.

— Пророчество, — сказала Зарайя, раскладывая манускрипт на моём столе с почти священным трепетом. — Древнее, зашифрованное настолько плотно, что три поколения Провидцев объявляли его нерасшифровываемым и оставляли пылиться дальше. Я потратила две недели, сопоставляя символы с современными таблицами толкований, и, кажется, наконец разобрала смысл.

Я склонилась над пожелтевшими страницами, разглядывая замысловатые знаки, действительно не похожие ни на один шрифт, что мне доводилось видеть при дворе.

— И что там говорится? — спросила я, чувствуя, как против воли внутри просыпается что-то похожее на осторожную надежду.

Зарайя ткнула пальцем в центральный отрывок, обведённый её собственными пометками на полях.

Пискля слетел с подоконника и приземлился прямо на край стола, наклонив голову так низко над манускриптом, что едва не клюнул древний пергамент.

— Дайте и мне взглянуть, — потребовал он. — Я, между прочим, единственный из присутствующих, кто застал написание половины архивных документов Коллегии лично. Возможно, помню контекст.

— Тебе едва ли исполнилось семь лет, судя по твоим собственным рассказам, — заметила Зарайя, отодвигая манускрипт подальше от его любопытного клюва.

— Вороний возраст течёт иначе, — с достоинством парировал Пискля. — Один год у нас засчитывается за пять человеческих в вопросах мудрости и за половину человеческого в вопросах слуха. Не буду вдаваться в детали расчётов, это сложная наука.

— "Когда беззнаковая душа встретит того, кто её вызовет и спрячет, — прочитала она вслух, — и оба окажутся разлучены волей смертных вопреки воле звёзд, священные воды двух лун потребуют очищения — не для них одних, но для всего узора мира, треснувшего от неправильного решения".

Я замерла, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее.

— Беззнаковая душа, — медленно повторила я. — Тот, кто вызовет и спрячет. Зарайя, это же...

— Именно, — подтвердила она, и в глазах её горело неподдельное волнение исследователя, наконец нашедшего разгадку многолетней тайны. — Ты и Дариан. Единственные во всей современной истории королевства, подходящие под оба описания одновременно.

— Что значит "очищение в священных водах"? — спросила я, боясь поверить в возможность выхода из безнадёжной, казалось бы, ситуации.

— Легенда о водах двух лун, — объяснила Зарайя. — Древнее святилище на севере, там, где реки сходятся в озеро прямо под точкой, где обе луны отражаются одновременно в определённые ночи года. Считается, что воды эти обладают силой очищать искажённые решения, восстанавливая истинный узор небесного порядка.

— То есть, — медленно произнесла я, — пророчество буквально утверждает, что наше с Дарианом разлучение искажает узор мира и требует магического вмешательства для исправления?

— Именно так я и истолковала текст, — кивнула Зарайя. — И, что важнее, пророчество утверждает: очищение "положительно скажется на жизни этого мира" — не абстрактная формулировка, а прямое указание на пользу для королевства в целом, не только для вас двоих лично.

Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы — на этот раз не от отчаяния, а от хрупкой, едва зародившейся надежды, которую боялась спугнуть излишним энтузиазмом.

— Ты уже показывала это Илсевет? — спросила я.

— Показала сегодня утром, — сказала Зарайя. — Прежде чем прийти к тебе.

— И что она сказала?

Зарайя улыбнулась — той самой хитрой, довольной улыбкой, что я видела у неё крайне редко за все годы знакомства.

— Она сказала, — произнесла Зарайя торжественно, — что не намерена рисковать гневом самого неба, игнорируя официальное, задокументированное пророчество, найденное придворной главой Коллегии. Регентша объявляет паломничество к водам двух лун. С участием тебя, Дариана, лорда Мейса, невесты Дариана, обеих семей и полного придворного сопровождения.

— Паломничество, — выдохнула я. — Ради очищения узора мира.

— И заодно, как она сказала, — добавила Зарайя, — идеальная возможность сыграть обе свадьбы одновременно, в максимально торжественной, благословлённой самим пророчеством обстановке. Илсевет умеет извлекать политическую выгоду даже из древней магии, надо отдать ей должное.

Официальное оглашение указа состоялось в тронном зале назавтра, и я, стоя среди прочих придворных, наблюдала за реакцией собравшихся с тем же смешанным чувством ужаса и любопытства, с каким наблюдают за неизбежным крушением дорогой посуды.

Семья лорда Мейса — три сурового вида родственника в парадных мундирах южного флота — обменялась быстрыми, встревоженными взглядами, стоило глашатаю зачитать имена участников паломничества. Старший из них, дядя лорда Мейса с седыми бакенбардами и лицом человека, привыкшего командовать эскадрами, а не выслушивать волю древних пророчеств, подался вперёд, точно намеревался протестовать вслух, но лорд Мейс, стоявший рядом со мной, коротко покачал головой, и дядя, скрипнув зубами, отступил.

С противоположной стороны зала семья леди Ирны отреагировала куда громче: её мать, миниатюрная женщина в переливающемся зелёном платье, издала звук, подозрительно похожий на сдавленный вскрик, а отец, глава северного Дома, побагровел так стремительно, что я невольно испугалась за его сердце.

— Это оскорбление помолвки, устроенной с согласия обеих сторон! — выкрикнул он, не заботясь о придворном этикете.

— Это воля неба, засвидетельствованная официальным пророчеством, — невозмутимо ответила Илсевет с трона, и в голосе её прозвучала сталь, немедленно охладившая пыл разгневанного лорда. — Если у вас есть возражения против воли самих звёзд, буду рада выслушать их лично, желательно с обоснованием, почему ваше мнение весомее небесного порядка.

Отец леди Ирны предпочёл промолчать, хотя лицо его так и осталось цвета переспелой сливы до самого конца церемонии.

Пискля, устроившийся на моём плече — привилегия, которую он выторговал себе задолго до сегодняшнего дня под предлогом "официального сопровождения консультанта Короны", — негромко прокомментировал происходящее мне на ухо:

— Обрати внимание на выражение лица третьего кузена леди Ирны, вон того, с усами, топорщащимися так, точно у него там гнездо. Кажется, он единственный во всём зале искренне доволен новостями — видимо, давно претендовал на приданое сам, а тут такая удачная возможность.

— Пискля, — прошептала я, — сейчас не время для светских сплетен.

— Именно сейчас самое время, — невозмутимо возразил он. — Отвлекает от неминуемой паники.

Несмотря на всю серьёзность момента, я невольно фыркнула, чем заслужила несколько неодобрительных взглядов от придворных, решивших, что реакция была неуместной.

Новость о паломничестве разлетелась по двору быстрее лесного пожара, и уже к вечеру того же дня меня навестил Гром, лицо которого выражало смесь облегчения и настороженности одновременно.

— Значит, есть шанс, — сказал он, усаживаясь напротив меня за стол. — Хотя я не до конца понимаю, на что именно вы надеетесь. Пророчество не говорит, что вас соединят. Оно говорит про очищение узора мира. Это может значить что угодно, включая окончательное, необратимое разлучение как единственный способ исправить искажение.

— Знаю, — тихо сказала я. — Но это первый проблеск хоть какого-то знака за всё время. Я готова цепляться даже за такую неопределённую надежду.

— А Дариан знает? — спросил Пискля, до этого молча слушавший разговор с подоконника.

— Илсевет должна была сообщить ему сегодня, — сказала я. — Вместе с приказом об участии в паломничестве, разумеется. Не то чтобы у него был выбор отказаться от подобного мероприятия.

— Ирония судьбы, — хмыкнул Гром. — Регентша, стремившаяся разлучить вас, теперь сама организует совместное паломничество.

— Не думаю, что она это так формулирует про себя, — заметила я. — Скорее видит в этом способ окончательно закрыть вопрос. Сыграет сразу две свадьбы.

— Прагматично, — признал Гром. — Хотя лично мне больше нравится версия, где древняя магия хоть иногда действует в интересах простого человеческого счастья.

Пискля издал звук, подозрительно похожий на смешок.

— А мне, — сказал он, — нравится версия, где путешествие займёт минимум два дня в компании множества придворных, ненавидящих долгие переходы верхом. Обещаю захватывающее зрелище благородных лордов, страдающих от мозолей.

— Ты и без пророчества умудряешься находить светлую сторону в любой катастрофе, — заметил Гром, качая головой с той смесью раздражения и невольного уважения, что неизменно вызывал у него ворон.

— Опыт, — гордо объявил Пискля, приглаживая клювом взъерошенное перо на груди. — Кто-то же должен поддерживать боевой дух в этом доме, пока хозяйка причитает над несчастной судьбой, а ты хмуришься так, точно лично отвечаешь за исправность мироздания.

— Я не причитаю, — возразила я.

— Причитаешь, — хором заявили Гром и Пискля, переглянувшись с редким единодушием.

Несмотря на всю тяжесть последних месяцев, я невольно рассмеялась — слабо, но искренне, чувствуя, что впервые за долгое время в моей груди затеплилось нечто похожее на настоящую, не притворную надежду.

— Значит, через неделю, — сказала я тихо, глядя в окно на вечернее небо, где созвездие Косы, давно вернувшееся на своё положенное место, мирно светилось среди прочих звёзд — точно наблюдало за разворачивающейся драмой с философским спокойствием стороннего зрителя. — Через неделю узнаем, что решило небо на самом деле, а не только то, что решили за нас смертные.

Лорд Мейс явился ко мне на следующее утро. Он вошёл в лавку в парадном мундире флота, ещё не переодевшись после утреннего заседания Совета, и я впервые заметила, как сильно за последние месяцы под глазами у него залегли тени, — явно спал он в последнее время не лучше меня самой.

— Пророчество упоминает вас и капитана Крома, — сказал он прямо, без обиняков, усаживаясь напротив за стол переговоров, который до этого служил исключительно для клиентских консультаций. — Регентша не скрывала подробностей, представляя указ Совету.

— Знаю, — тихо сказала я, не находя в себе сил лгать этому человеку больше необходимого.

Он снял перчатки медленным, неторопливым движением — явно давал себе время подобрать слова, — жест, за которым угадывалась многолетняя привычка командовать флотом, никогда не действуя сгоряча.

— Ада, — сказал он, и в голосе его прозвучала не злость, а нечто более сложное — смесь тревоги и достоинства человека, готового принять неприятную правду, если она неизбежна. — Я обещал вам честность с самого начала нашего знакомства. Позвольте и мне рассчитывать на то же самое. Вы всё ещё любите его?

Я долго молчала, не находя в себе смелости солгать, но и не желая ранить его больше необходимого. Лицо его при этом не изменилось ни на йоту — выдержка человека, привыкшего сохранять спокойствие даже перед лицом штормового моря, — но пальцы, лежавшие на столе, едва заметно сжались в кулак.

— Да, — сказала я наконец. — Простите. Я старалась. Искренне старалась научиться любить вас так, как вы того заслуживаете.

Лорд Мейс кивнул медленно, принимая ответ с достоинством, удивившим меня даже спустя месяцы знакомства с его характером. Что-то мелькнуло в его серых глазах — боль, тщательно спрятанная за многолетней военной выучкой, — и тут же исчезло, уступив место привычной сдержанной твёрдости.

— Ценю честностьь, — сказал он. — Пусть пророчество решит то, что не смогли решить мы сами человеческими средствами.

— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как к глазам вновь подступают слёзы — на этот раз благодарности за редкое, незаслуженное благородство человека, оказавшегося куда более достойным, чем того требовали обстоятельства нашей помолвки.

Караван паломников растянулся на полмили — Регентша, обе будущие пары, семьи Домов, придворные Провидцы во главе с Зарайей, охрана под командованием Грома и, конечно же, Пискля, круживший над колонной с видом главного распорядителя мероприятия, хотя официально его роль ограничивалась исключительно моральной поддержкой.

Дорога петляла среди холмов, поросших высокой пожелтевшей травой, пахнущей полынью и нагретой солнцем землёй, а редкие рощи вдоль пути наполняли воздух смолистым ароматом хвои, смешивавшимся с запахом лошадиного пота и кожаной упряжи — обычная симфония долгого перехода, знакомая мне ещё по первым дням побега.

— Взгляни-ка на лорда Феррана, — шепнул мне Пискля где-то на середине первого дня, кивая в сторону тучного придворного, страдальчески подпрыгивающего в седле с каждым шагом лошади. — Три часа пути, а вид у него такой, точно он лично сражался с драконом и проиграл. Обещанное зрелище мозолей, кажется, начинает сбываться раньше, чем я рассчитывал.

— Не злорадствуй, — шикнула я, хотя губы сами растягивались в улыбке.

— Это не злорадство, — обиженно возразил ворон. — Это профессиональное наблюдение за миграцией плохо приспособленных к дальним перелётам особей.

— Ты не орнитолог, ты ворон.

— Тем ценнее моя экспертная оценка, — парировал Пискля с достоинством, взмывая в воздух, чтобы обозреть колонну с более выгодного ракурса.

Первый день пути прошёл в напряжённом, почти невыносимом напряжении между мной и Дарианом — оба ехали в разных концах каравана, разделённые не только физическим расстоянием, но и присутствием наших нареченных, лорда Мейса рядом со мной и леди Ирны, невесты Дариана.

Леди Ирна оказалась моложе, чем я представляла по слухам, — лет двадцати пяти, с тёмными вьющимися волосами, собранными в дорожную причёску, и правильными, породистыми чертами лица человека благородных северных кровей. Держалась она прямо, с достоинством, но в её больших карих глазах читалась настороженная, изучающая внимательность, ясно давая понять: она прекрасно осведомлена о подоплёке всего мероприятия и вовсе не намерена делать вид, что этого не замечает.

Один раз за обедом на привале наши взгляды встретились через весь лагерь, и она не отвела глаз первой — смотрела прямо, оценивающе, с тем выражением лица, с каким опытный игрок в карты изучает соперника перед решающей раздачей. Я ответила тем же.

К вечеру мы разбили лагерь на опушке леса, откуда до священного озера оставался ещё день пути. Костры разгорались один за другим, разнося по округе запах жареного мяса и дыма, а над лагерем висел тихий гул голосов — придворные обменивались впечатлениями от непривычно долгого перехода, кто-то жаловался на сбитые ноги, кто-то, наоборот, находил всё происходящее романтичным приключением.

Гром, обходивший периметр с обычной для него деловитой обстоятельностью, на секунду остановился рядом со мной, окинув взглядом моё бледное, напряжённое лицо.

— Держишься? — спросил он тихо.

— Стараюсь, — ответила я. — Хотя, признаться, каждая миля этого пути даётся тяжелее предыдущей.

Он кивнул, не находя, видимо, слов утешения, и лишь сжал моё плечо тяжёлой, надёжной ладонью прежде, чем двинуться дальше по своему обходу.

Я, наскоро поужинав в компании лорда Мейса, ускользнула к своей палатке, чувствуя себя вымотанной не столько дорогой, сколько постоянным, изматывающим напряжением сдерживаемых чувств.

Царапание в полог палатки раздался далеко за полночь, когда лагерь уже давно затих, оставив лишь редкие огни дежурных костров.

— Я не должен был приходить, — прошептал Дариан, проскользнув внутрь так тихо, что я едва расслышала шорох ткани.

В скудном свете единственной свечи я разглядела его лицо — осунувшееся за месяцы разлуки, с новыми морщинами у глаз, но взгляд оставался тем же самым, узнающим меня с прежней внимательностью, которую я успела полюбить ещё в первую нашу встречу в подвале. От него пахло дорожной пылью, лошадиным потом и, несмотря ни на что, всё тем же неизменным можжевельником, к которому я привыкла.

— Да, — сказала я, садясь на походной постели. — Но пришёл.

Мы смотрели друг на друга в темноте, освещённой лишь слабым светом углей снаружи, и оба понимали без слов: это, вероятно, последняя ночь, когда мы можем быть просто собой, не связанными чужими обещаниями и политическими расчётами.

— Завтра всё закончится, — тихо сказал он.

— Да, — повторила я его же слова. — И поэтому сегодня я не хочу думать ни о завтрашнем дне, ни о пророчестве, ни о ком-либо ещё, кроме тебя.

Он подошёл ближе, опускаясь рядом со мной на постель, и в этом движении было столько сдержанного отчаяния, что у меня перехватило дыхание ещё до первого прикосновения.

— Ада, — прошептал он, касаясь моей щеки с той нежностью, что всегда контрастировала с его суровой внешностью. — Что бы ни случилось завтра, эта ночь принадлежит только нам.

Мы любили друг друга медленно, тихо, стараясь не потревожить спящий лагерь, — и в каждом прикосновении, в каждом сдержанном вздохе была вся невысказанная боль прощания, весь страх перед завтрашней неизвестностью, вся отчаянная нежность людей, ворующих у судьбы последние украденные часы. Лунный свет, пробивавшийся сквозь тонкую ткань палатки, окрашивал всё вокруг серебром — точно сами небеса благословляли эту запретную близость своим молчаливым присутствием.

Когда всё закончилось, мы лежали, тесно прижавшись друг к другу на походной постели, и я слушала его дыхание, пытаясь запомнить каждую деталь — тепло его кожи, стук сердца под моей ладонью, тихий шёпот леса снаружи.

— Если завтра всё будет закончено, — сказала я тихо, — я хочу, чтобы ты знал: эта ночь стоила любых последствий.

— Знаю, — сказал он. — Для меня тоже.

— Мы не должны были влюбляться, — прошептала я. — Совсем не вовремя, совсем некстати, посреди государственного заговора и последующей политической неразберихи.

— Может быть, — согласился он, целуя меня в макушку. — Но я не изменил бы ни единого момента, даже зная всё, что случится дальше.

Мы попрощались перед самым рассветом — не словами, а долгим, безмолвным объятием, вобравшим в себя всё, что оба чувствовали, но не решались произнести вслух в преддверии неизвестного завтра.

— Иди, — прошептала я наконец, отстраняясь первой. — Пока лагерь не проснулся.

Он ушёл так же тихо, как пришёл, оставив после себя лишь тепло смятой постели и знакомый запах можжевельника, медленно растворяющийся в предрассветном воздухе, — и я осталась лежать одна, глядя в брезентовый потолок палатки и гадая, что принесёт этот последний день пути.

Утром колонна паломников тронулась в путь с первыми лучами солнца, и весь оставшийся день до самого озера я провела в состоянии странного, отстранённого спокойствия — прошлая ночь как будто исчерпала весь запас тревоги, оставив взамен лишь тихую готовность принять любой исход, каким бы он ни оказался.

Пискля, круживший рядом с моей лошадью большую часть пути, время от времени бросал на меня внимательные, изучающие взгляды, явно догадываясь о причине моего непривычно умиротворённого настроения, но, к его чести, не задавал вопросов, ограничиваясь лишь редкими, ненавязчивыми комментариями о красотах проплывающего мимо пейзажа.

— Обрати внимание вон на ту рощу справа, — сказал он в какой-то момент, явно пытаясь отвлечь меня от тяжёлых мыслей. — Легенда гласит, что там когда-то скрывался беглый принц одной из южных провинций, проживший отшельником сорок лет из-за несчастной любви. Кончил тем, что женился на местной травнице и умер счастливым дедом двенадцати внуков. Мораль истории, полагаю, очевидна.

— Твои истории с моралью с каждым разом всё прозрачнее, — заметила я, невольно улыбнувшись.

— Стараюсь ради благого дела, — невозмутимо ответил ворон. — Хотя признаю, сегодня утром намёк вышел особенно топорным даже для меня.

— Озеро уже видно за тем холмом, — объявил Гром ближе к полудню, поравнявшись со мной на своей массивной лошади. — Ещё час пути, и мы на месте.

— Как думаешь, — тихо спросила я, — что нас ждёт там?

Гром задумался на секунду, глядя вперёд, туда, где за холмом уже угадывались серебристые отблески воды.

— Не знаю, — честно признался он. — Но, глядя на тебя сегодня, впервые за последние месяцы вижу человека, готового принять любой ответ неба. Возможно, именно такое спокойствие и требуется, чтобы пророчество наконец сработало правильно.

Я улыбнулась — слабо, устало, но искренне, — и мы продолжили путь молча, каждый погружённый в собственные мысли о том, что ждёт нас всех у священных вод, отражающих свет обеих лун одновременно лишь в редкие, избранные ночи года.

Священное озеро оказалось куда прекраснее, чем я представляла по рассказам Зарайи, — идеально круглая чаша воды, окружённая белыми камнями, отполированными веками паломничеств, а в самом центре, там, где сходились течения нескольких рек, вода отливала серебром даже при дневном свете — точно хранила в себе отражение лун круглые сутки, а не только в редкие ночи полного схождения. Воздух здесь был другим, чем в столице, — чистым, прохладным, пахнущим мокрым камнем и той особой свежестью, что бывает только у больших водоёмов на закате, а тишину нарушал лишь плеск воды о берег да редкие крики водяных птиц, круживших над озером в поисках ночлега.

Церемонию назначили на закат — момент, когда, по словам Зарайи, обе луны должны были одновременно показаться над горизонтом, отражаясь в священных водах во всей полноте древнего пророчества.

Пока служанки помогали мне облачаться в ритуальные одежды в отдельном шатре, Пискля устроился на шесте у входа, бдительно следя за приготовлениями с видом ответственного распорядителя торжества.

— Нервничаешь? — спросил он, склонив голову набок.

— А ты как думаешь, — буркнула я, пока служанка затягивала последнюю тесёмку на белом одеянии.

— Есть разные варианты, — жизнерадостно заметил ворон. — Пророчество может оказаться полной чушью, придуманной каким-то скучающим Провидцем восемь веков назад для развлечения. В этом случае вечер обещает быть особенно неловким для всех присутствующих.

— Спасибо за поддержку, — сухо сказала я. — Именно то ободрение, которое мне сейчас нужно.

— Всегда пожалуйста, — невозмутимо отозвался Пискля.

Меня облачили в белые одежды ритуала — простые, без единого украшения, подчёркивающие символическую чистоту происходящего, — и я стояла на берегу вместе с лордом Мейсом, ожидая своей очереди войти в воду, пока напротив, на другом краю каменного круга, точно так же готовился Дариан рядом с леди Ирной.

Дариан в белых одеждах выглядел непривычно — без обычной формы, без меча на поясе, с распущенными по случаю ритуала волосами, которые он обычно стриг коротко, — и на мгновение мне показалось, что я вижу перед собой не капитана стражи, а того самого юношу-послушника, каким он был задолго до нашей встречи.

— Волнуетесь? — тихо спросил лорд Мейс, стоя рядом со мной.

— Очень, хотя вроде бы уже и не надо, — честно ответила я.

Зарайя, облачённая в церемониальные одежды Провидицы, вышла в центр каменного круга, разворачивая тот самый древний манускрипт, найденный в архивах Коллегии.

— Беззнаковая душа, — начала она нараспев, голос её разносился над водой с неожиданной, почти магической силой, — и тот, кто её прятал. Пусть священные воды двух лун разрешат узор, искажённый волей смертных, и восстановят порядок, угодный самим звёздам.

Илсевет стояла чуть поодаль, наблюдая за церемонией с непроницаемым выражением лица, а весь придворный кортеж застыл в напряжённом молчании, ожидая исхода древнего ритуала.

— Входите в воду, — велела Зарайя, обращаясь к обеим парам одновременно. — Пусть небо покажет своё решение.

Лорд Мейс взял меня за руку, помогая спуститься к кромке воды, а на противоположном берегу леди Ирна точно так же держалась за руку Дариана, — и мы одновременно шагнули в озеро, чувствуя, как холодная вода обхватывает лодыжки, потом колени, потом пояс.

В тот самый момент, когда обе луны наконец показались над горизонтом, отражаясь в воде двумя серебристыми дисками, озеро вспыхнуло ослепительным светом — куда ярче того, что я помнила по площади годовщины переворота, — и я почувствовала, как невидимая сила буквально вырывает мою руку из ладони лорда Мейса, увлекая меня через воду навстречу Дариану с неотвратимостью, не оставляющей никакого пространства для сопротивления.

Мы столкнулись где-то посреди озера, вода вокруг нас продолжала полыхать серебристым светом, а древние символы, вырезанные на прибрежных камнях, засветились в унисон с небом — сама земля словно отзывалась на завершение долго откладываемого пророчества.

Когда свет наконец погас, мы с Дарианом стояли посреди озера, крепко держась за руки, на который появились серебряные брачные узоры, а на берегу царило смятение: лорд Мейс замер с выражением потрясённого понимания на лице, леди Ирна прижимала ладонь ко рту, а вся придворная свита разразилась гулом голосов, в которых смешались изумление, возмущение и откровенный шок.

Отец леди Ирны первым нарушил оцепенение, вскакивая на ноги с побагровевшим от гнева лицом.

— Что это значит? — выкрикнул он. — Это оскорбление всех нас!

Мать леди Ирны, миниатюрная женщина в зелёном платье, разразилась не менее громкими причитаниями, хватаясь то за сердце, то за руку мужа, а трое кузенов семейства сгрудились вместе, что-то яростно перешёптываясь и бросая на нас с Дарианом взгляды, полные нескрываемой враждебности.

Семья лорда Мейса реагировала сдержаннее, но не менее выразительно: суровый дядя с седыми бакенбардами скрестил руки на груди с видом человека, готового немедленно объявить войну самому небу, если понадобится, а сам лорд Мейс, стоявший неподвижно у кромки воды, лишь медленно опустил голову — не в знак согласия, а скорее в жесте человека, принимающего неизбежное с достоинством, которое давалось ему явно нелегко.

Пискля, круживший над озером всё это время, спикировал вниз и уселся на ближайший камень с видом существа, наблюдающего за представлением исключительного качества.

— Это, — провозгласил он громко, так, чтобы услышала половина берега, — без сомнения, самая захватывающая свадебная церемония за всю историю моих наблюдений. Рекомендую всем присутствующим Провидцам немедленно записать подробности для будущих учебников.

— Не сейчас, Пискля, — одёрнула его Зарайя, хотя по её губам скользнула едва заметная тень улыбки, несмотря на всю серьёзность момента.

— Довольно! — выкрикнул отец леди Ирны, на этот раз обращаясь напрямую к Илсевет, лицо его пошло красными пятнами от ярости. — Это оскорбление, и я требую объяснений!

— Пророчество исполнилось буквально, — произнесла Зарайя громко, перекрывая нарастающий гул толпы, — именно так, как было предсказано. Небо соединило тех, кого разлучили смертные.

Илсевет, до этого молчавшая, шагнула вперёд, поднимая руку, призывая к тишине с той властностью, что заставила замолчать даже самых возмущённых родственников.

— Совет соберётся немедленно, — объявила она, и голос её не допускал возражений. — Здесь и сейчас, у этих самых вод.

Совет, собравшийся прямо на берегу священного озера в свете костров, продолжался далеко за полночь — лорд Мейс, к его чести, не устраивал скандала, лишь высказал своё разочарование сдержанно, с достоинством человека, принимающего волю судьбы, какой бы горькой она ни оказалась. Он сидел прямо, не опуская плеч, хотя пламя костра выхватывало из темноты его сжатые челюсти и напряжённые складки у рта — единственный внешний признак того, что спокойствие давалось ему куда труднее, чем показывал голос.

Семья леди Ирны требовала компенсации за расторгнутую помолвку куда громче и настойчивее — мать то и дело прерывала обсуждение театральными всхлипываниями, а отец каждые несколько минут поднимался с места, чтобы напомнить о фамильной чести, пока Илсевет не осадила его коротким, ледяным взглядом, заставившим замолчать до конца заседания. В итоге вопрос компенсации удалось урегулировать без излишней драмы — щедрым земельным наделом на границе северных владений, тут же принятым семьёй с гораздо большей готовностью, чем можно было ожидать по их прежним пылким протестам.

Мы с Дарианом сидели в стороне, всё ещё в мокрых от озёрной воды одеждах, держась за руки, пока Совет решал нашу дальнейшую судьбу. Пискля устроился у нас за спинами на невысоком валуне, необычно притихший для существа, обычно не упускавшего случая для комментария, — лишь изредка бросал на нас обеспокоенные взгляды, точно и сам не был до конца уверен в благополучном исходе.

— Пророчество не оставляет пространства для сомнений, — сказала наконец Илсевет, обращаясь ко всему собранию. Пламя костра играло на её седой пряди, придавая лицу почти призрачный вид человека, вынесшего окончательный приговор судьбе. — Небо ясно выразило свою волю. Но я не могу позволить, чтобы двое человек, чья должность требует безупречной репутации и кто важен для нашего мира, оставались на службе, но и без контроля их нельзя оставлять.

Она повернулась к нам, и в её взгляде я увидела не гнев, а нечто более сложное — усталое, почти сочувственное признание неизбежности происходящего.

— Ада, вы освобождаетесь от должности Свидетеля Короны, — сказала она. — Дариан, вы освобождаетесь от командования стражей Совета. Вам нельзя оставаться в столице. Обоим предписывается покинуть город и поселиться в фамильном поместье капитана Крома, вдали от дворцовых дел и общественного внимания.

— Изгнание, — тихо сказала я.

— Не изгнание, — гораздо тише поправила Илсевет, и в голосе её прозвучало что-то похожее на неохотную теплоту. — Скорее возможность жить так, как небо, судя по всему, изначально предназначало вам обоим, — вдали от политики. Но под наблюдением.

— Кто заменит меня на должности? — спросила я.

— Найдём достойную замену, — сказала Илсевет. — Не столь эффектную, возможно, но справедливую. А вы, — добавила она, глядя на нас обоих, — можете считать это не наказанием, а редким подарком. Живите.

Она помедлила, и голос её смягчился ещё больше, теряя последние остатки официальной сухости.

— Я буду присматривать за вами, — добавила она тихо, — через доверенных людей, разумеется, не вмешиваясь напрямую. Но если когда-либо понадобится ваша помощь, помните этот момент и мою добрую волю.

Я почувствовала, как слёзы, сдерживаемые весь этот долгий, изнурительный вечер, наконец прорываются наружу — не от горя, а от невозможного, оглушительного облегчения человека, которому судьба неожиданно вернула то, что казалось безвозвратно потерянным.

— Спасибо, — прошептала я, поворачиваясь к Дариану и видя в его глазах то же самое ошеломлённое, недоверчивое счастье, что переполняло меня саму.

— Значит, — тихо сказал он, сжимая мою руку крепче, — у нас есть будущее.

— Есть, — подтвердила я, чувствуя, как впервые за долгие месяцы позволяю себе поверить в это без остатка. — И, кажется, впервые в жизни мне не нужен гороскоп, чтобы понять, что оно будет хорошим.

Пискля, до этого молчаливо наблюдавший за нашим разговором с валуна, наконец подал голос, и в нём звучало неприкрытое облегчение, смешанное с привычной иронией:

— Что ж, — объявил он торжественно, — как официальный свидетель обоих несостоявшихся браков и одного состоявшегося магического, чувствую себя обязанным заметить: это была самая насыщенная неделя моей и без того богатой событиями жизни. Надеюсь, поместье Кром окажется достаточно просторным для моего дальнейшего проживания, потому что бросать вас двоих без присмотра я решительно не намерен.

— Даже не сомневалась, — сказала я, впервые за долгие месяцы смеясь по-настоящему легко, без тени прежней тревоги. — Куда мы без тебя.

— Именно, — самодовольно подтвердил ворон. — Куда вы без меня.

Поместье Кром давно перестало быть тихим фамильным гнездом, доставшимся Дариану от давно забытых предков, — за пять лет оно превратилось в шумный, живой дом, куда съезжались клиенты со всей округи, привлечённые славой "затворницы-провидицы", открывшей собственную практику вдали от столичных интриг. Пахло здесь неизменно свежим хлебом, деревом и травами, развешанными по кухне пучками, — запах дома, который я не сменяла бы теперь ни на одну дворцовую роскошь.

— Мама, к тебе опять очередь во дворе, — сообщила Лина, забегая на кухню с растрёпанными косичками и абсолютно счастливым выражением лица.

— Скажи, что буду через десять минут, — отозвалась я, вытирая руки о фартук. — Сначала нужно закончить с тестом, иначе Гром-младший останется без своего любимого пирога на день рождения. Я хочу испечь ему сама.

— Он и так его получит, — вставил Дариан и мимоходом целуя меня в висок. — Даже если придётся отложить всех клиентов до завтра.

За пять лет он почти не изменился внешне — разве что седая прядь над виском стала чуть заметнее среди тёмных волос, а морщины у глаз углубились, но не от тревоги, а от привычки чаще улыбаться, — и я до сих пор ловила себя на том, что засматриваюсь на него с тем же самым замиранием сердца, что и в первую нашу встречу в подвале чужого мира.

За прошедшие пять лет он из капитана превратился в хозяина процветающего поместья, обеспечивающего охрану караванов на всём северном тракте, — дело, начатое с нуля вместе с Громом, переехавшим к нам спустя год после нашего изгнания, официально устав, по его собственным словам, "нянчиться со столичными аристократами".

Пискля обосновался на любимом насесте у кухонного окна, откуда открывался прекрасный вид на подъездную дорогу, что позволяло ему первым узнавать о прибытии гостей и, соответственно, первым же встречать их язвительными комментариями. За пять лет он не постарел ни на день — вороны, судя по всему, вообще не подвержены подобным человеческим неудобствам, — зато обзавёлся новой привычкой безбожно перевирать факты собственной биографии перед впечатлительными деревенскими детьми, стекавшимися послушать байки о "герое, лично спасшем королевство от гибели".

— Едет какая-то представительная делегация, — объявил он, всматриваясь вдаль с видом бывалого разведчика. — Судя по гербам на карете, дворцовая. Хотя постойте-ка. Мне определённо знаком этот характерный наклон кареты при повороте. Регентша собственной персоной, готов поставить лучшее кольцо из своей коллекции украденных вещей.

— Откуда ты знаешь наклон кареты Регентши? — спросила я, вытирая руки о передник.

— Наблюдательность, — гордо объявил ворон. — Профессиональный навык, отточенный годами. Кроме того, я один раз залетел внутрь той самой кареты в поисках золота и успел изучить её устройство изнутри вдоль и поперёк, прежде чем меня довольно грубо выставили обратно.

Я вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук, и действительно увидела приближающуюся карету с гербом Регентства — гости такого уровня не появлялись в нашей глуши без веской причины.

Илсевет, всё такая же прямая и решительная, вышла из кареты, оглядывая двор поместья с нескрываемым удовлетворением. Седины у неё немного прибавилось, но осанка оставалась той же самой — военачальника, привыкшего командовать эскадронами, а не выслушивать оды придворных льстецов.

— Не ожидала, признаться, что найду вас настолько преуспевающими, — сказала она вместо приветствия. — Слухи о вашей семье докатываются даже до столицы, знаете ли.

— Регент, — каркнул Пискля с подоконника, отвесив церемонный, насколько это вообще возможно для птицы, поклон. — Какая честь снова видеть карету, чьё внутреннее убранство я имел удовольствие детально изучить пять лет назад.

Илсевет смерила ворона долгим, оценивающим взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на узнавание.

— Так это был ты, — сказала она с сухим удивлением. — Кучер до сих пор клянётся, что видел призрака, стащившего пряжку с сиденья.

— Обвинения, недоказанные судом, не имеют законной силы, — невозмутимо парировал Пискля, но что-то в его позе выдавало явное самодовольство пойманного, но не раскаявшегося преступника.

— Ваше Регентство, — сказала я, склоняя голову, стараясь спрятать улыбку. — Какая честь. Не ждали визита без предупреждения.

— Официальный повод, — сказала она, — пятилетие пророчества у священных вод. Совет настоял на небольшом торжественном туре по местам исторических событий. Неофициальный повод — любопытство, куда именно завела вас та скандальная ночь у озера.

Дариан вышел навстречу, склонившись в почтительном поклоне, хотя во взгляде его читалось куда больше тепла, чем полагалось бы по этикету при встрече с Регентшей.

— Как поживает королевство? — спросил он.

— Стабильно, — ответила Илсевет с той же сухой иронией, что я помнила по нашей последней встрече пять лет назад. — Совет Домов работает исправно, юная наследница взрослеет прекрасно, а моя новая Свидетельница Короны справляется вполне достойно, хотя, признаюсь, до вашей изобретательности ей ещё далеко.

Мы пригласили Регентшу за стол, где уже собралась вся наша шумная, разросшаяся семья. Лина, теперь уже семилетняя, унаследовавшая от отца тёмные волосы, а от меня — привычку болтать без умолку, деловито разливала чай не хуже заправской хозяйки, старательно копируя мои движения с той серьёзностью, с которой дети подражают взрослым в самые неожиданные моменты. Маленький Гром, кудрявый двухлетний карапуз с отцовским упрямым подбородком, требовательно тянул крёстного за рукав в сторону обещанного пирога, а сам Гром — старший, разумеется, — гордо демонстрировал свежие шрамы от последней стычки с разбойниками на тракте, явно наслаждаясь произведённым на Регентшу впечатлением.

— Впечатляющее хозяйство, — заметила Илсевет, оглядывая происходящее с явным одобрением, пока её взгляд скользил от смеющейся Лины к деловито устраивающемуся на стуле Дариану. — Пять лет назад я опасалась, что отправляю вас обоих в добровольное изгнание, а вижу вместо этого целое процветающее предприятие.

— Небо в тот вечер знало, что делает, — сказала я, беря Дариана за руку под столом. — Хотя, признаюсь, тогда я меньше всего верила в подобный исход.

— Кстати о небе, — сказала Илсевет, отпивая чай с явным удовольствием, — надеюсь, вы обе понимаете, что я искренне рассчитываю на отсутствие новых неожиданностей в ближайшем будущем. Одного скандального пророчества королевству вполне хватило на ближайшее столетие.

— Обещать не берусь, Ваше Регентство, — сказала я с улыбкой. — Неожиданности, кажется, входят в фамильную специализацию этой семьи.

— Не сомневаюсь, — хмыкнула Илсевет, но в глазах её плясали искорки веселья, ставшие за годы знакомства для меня привычной, драгоценной наградой за годы непростой службы.

Вечером, когда карета Регентши скрылась за поворотом дороги, а дети наконец угомонились, мы с Дарианом остались вдвоём на крыльце, глядя на закатное небо, где обе луны уже начинали свой привычный путь среди звёзд.

— Как думаешь, — спросила я, прижимаясь к его плечу, — что бы сказало моё старое земное гороскопное приложение про сегодняшний день?

— Понятия не имею, — сказал он, целуя меня в макушку. — Но здешнее небо, кажется, вполне ясно дало понять своё мнение, без всяких приложений.

— Точно, — согласилась я, глядя на созвездие Косы, мирно восходящее точно по расписанию среди прочих звёзд. — И, кажется, впервые в жизни у меня нет ни единого желания что-либо предсказывать заранее. Достаточно просто жить и смотреть, что будет дальше.

Он крепче обнял меня за плечи, и мы остались сидеть так — вдвоём, в тишине собственного дома, вдали от дворцовых интриг и чужих ожиданий, — зная, что бы ни готовило будущее, мы встретим его вместе.