Глава 1. Нет никаких тигров

Мама была права.

Глава 2. Служить наставлением

Следующим утром я проснулась от холода.

За ночь печь выгорела, даже вода в баке успела остыть, а в окна откровенно дуло. Нужно было зайти вчера вечером к Зое Игнатьевне, попросить её помочь с печью, потому что сама я с ними никогда толком не имела дела, — но после того странного рыка я долго сидела над бумагой, пытаясь зарисовать возмущения эфира. Увы, нельзя сказать, что у меня хорошо получилось.

Когда я опомнилась, было уже совсем поздно, а от печи шло тепло — и я рассудила, что до утра мне этого хватит. Ошиблась: потребовалось всё моё мужество, чтобы вылезти из-под одеяла, пропрыгать по ледяному полу до шкафа и натянуть на себя штаны, шерстяные носки и длинный вязаный свитер.

Над Дивноводным ещё даже не загорелся рассвет. Печь возвышалась в прихожей не благочестивой белостенной хозяюшкой, а огромным металлическим монстром, местами немножко ржавым. Вода в верхнем баке была ещё немного тёплая, но осталась её едва ли четверть.

Наполнять бак, кстати, надлежало ведром, а под полом кто-то едва слышно скрёбся. Зато кур здесь не было, и унитаз был старенький, но вполне привычный. В этом Дивноводное было милостиво к глупенькой горожанке.

Начертив перед лицом знак благословения, я взялась за кочергу и даже сумела с первого раза открыть дверцу печи. В тёмном нутре печки пряталось широкое и длинное пространство с решёткой, на которой возлежало что-то сизо-чёрное. В раннем детстве летом меня возили к двоюродной родне по маминой стороне, и там в доме готовили на печи — и, хотя там печь была совсем другая на вид, я худо-бедно понимала, что всё отгоревшее следовало стряхнуть вниз.

Выгрести золу и головёшки в совок было делом нехитрым, а в стороне от печи стояло сразу два ведра с дровами. Их, вероятно, следовало положить на решётку и поджечь, но эта задача вызывала у меня робость. Дед всегда колдовал над огнём сам, мне же оставалось только поднести спичку.

Зябко было даже в свитере. А ведь на дворе только ноябрь!..

Я почти набралась смелости сделать уже хоть что-нибудь, когда от дороги раздался спасительный шум.

В этот раз я всё-таки надела пальто, тем более что звук вполне отчётливо оформился в тарахтение автомобильного двигателя, а потом в лязг ворот. Забрехала, а потом сразу затихла собака. Я выскочила на крыльцо, а мой сосед, большой ценитель вдумчивых бесед с зайцами, как раз вылез из машины и пошёл запирать ворота.

Автомобиль у него был забавный, похожий на скруглённый со всех углов кирпич — ярко-красный и с большими круглыми фарами. Вот сосед заглушил двигатель и принялся натягивать поверх машины брезент. В тусклом свете фонаря красная машина превращалась в чёрный силуэт.

— Доброе утро! — крикнула я с крыльца.

Сосед дёрнулся и повернулся ко мне.

Любитель зайцев оказался довольно молод — наверняка моложе меня, я не дала бы ему тридцати. Доброе, светлое лицо улыбчивого человека. Русые волосы были коротко стрижены, а мягкая бородка была темнее, почти каштановая, в тон бровям.

— Доброе, — басовито сказал он. — Не спится?

Судя по движению, он глянул на часы. Я и так уже знала, что он там увидит: было едва ли пять утра.

Откуда этот человек приехал в такое время?

— Печь топить не умею, — честно сказала я. — Думала до утра потерпеть, но услышала машину. Могу попросить вас о помощи?

Мужчина молча потянул на себя брезент, что-то поправил и совсем скрылся за тёмным силуэтом машины. Потом хлопнула его калитка, следом — моя.

— Наталья Алексеевна, — я подала ему руку с крыльца.

Он аккуратно пожал мои пальцы:

— Дима.

— Дмитрий?..

— Дима.

Вообще-то, я давала ему возможность вспомнить собственное отчество. Но его имя — его дело.

На веранде Дима разулся. Из огромных резиновых сапог вынырнули полосатые голубые носки. От яркого света прихожей он заморгался, прищурился, потом стянул с себя стёганку, присел на корточки перед печью, цокнул языком.

Кочергой он орудовал так, как будто был по профессии кочегаром, а не кем-то там по зайцам и ночным разъездам. Вытряхнул из печи всё лишнее, заодно научив меня таким словам, как «топка», «зольник» и «колосник», бодро соорудил из дров что-то вроде избяного сруба, добавил щепы. Похлопал себя по карманам — на фланелевой рубашке их было нашито сразу три, и все на кнопках, — достал коробок спичек.

Сверкнуло.

— Видите? Пламя не тянет.

Огонёк колыхался перед открытой дверцей. Дима затушил его о совок.

— Поддувало у вас почти закрыто.

Он что-то такое дёрнул и снова зажёг спичку — теперь огонёк тянуло внутрь. Дима завёл руку глубже в топку, пламя лизнуло щепу, язычки пламени заплясали по её соседкам.

Это было красиво. Потом Дима закрыл дверцу.

— Через часик можно немного прикрыть. Не до конца только, до середины. Хорошо?

— Да. Спасибо большое… Дима. Может быть, чаю вам? У меня байховый, из города.

— Чаю? — Он широко зевнул; чудо, что не выломал челюсть. — Спасибо, Наталья Алексеевна. Но я всё-таки спать.

— Конечно… конечно. А вы откуда ночью?..

— К Надьвитальне вызвали, это ферма здесь к югу, у дочери температура поднялась. Ничего серьёзного.

У меня на лице, наверное, было написано, что я не очень-то понимаю. Дима вздохнул и сказал:

— Я здешний фельдшер. Если что — заходите.

— О. Спасибо.

— И это… как соберётесь печь топить сами, тоже позовите. И с поддувалом, знаете… вы лучше не трогайте ничего, я к вам перед службой зайду. Хорошо? А то печь — такое дело. Оно и несложное, и угореть можно. Дымоход-то здесь почистили?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. В общем, вы пока не трогайте. Я зайду.

И он снова зевнул, так же широко, как в прошлый раз. Потом снова пожал мне пальцы — да и ушёл.

Глава 3. Зайцы, мыши и другие животные

Заяц действительно был.

Он оказался не рисунком, а деревянной скульптурой примерно по пояс высотой. Весьма упитанный, пузатый заяц с длинной шерстью. Он сидел на задних лапах, уши лежали на спине, а морда у зайца казалась то игривой, то испуганной — с какой стороны посмотреть.

Ещё он был синий. И не такой сдержанно-сизый, а яркий, эмалево-блестящий, но при этом покрашенный во множестве оттенков: неизвестный художник подчеркнул кисточкой шерстинки и пятнышки, а кое-где мазнул серебряной краской так, что шерсть стала похожа издалека на рыбью чешую.

Заяц стоял у самой дороги. Пропустить его действительно было никак нельзя — ориентир верный; но вместо того, чтобы пойти назад к своему повороту, я ступила в сухую траву и обошла скульптуру по кругу.

Погладила заячью спинку. Прикрыла глаза. Скользнула сознанием выше, выше, в чистое мерцание эфира; вокруг — яркие звёзды чистых душ, светящиеся нити связей, едва заметные блуждающие тени. Эфир дрожал, отзываясь моему взгляду. Лёгкий перезвон, журчание воды, отголосок чьей-то песни.

Всё было спокойно.

А заяц под моей ладонью был молочно-белым, почти сияющим от собственного внутреннего света.

Я открыла глаза и погладила зайца ещё раз. Он был хорошо сделан, и всё же я не сказала бы, что искусно. Впрочем, я никогда не была ценителем: мне были куда ближе ровные линии ритуальных знаков, чем красота церковных картин.

Может быть, здесь я просто не могла оценить прекрасного, а на деле заяц был создан кем-то по-настоящему одарённым, полным таланта и собственного сияния, отмеченным Богом. Вещи, вышедшие из-под руки таких творцов, часто несли в себе отпечаток искусства.

А может быть, мастер просто был духовным человеком. Иногда чистая безделица бывает наполнена добром: платок, расшитый моей прабабушкой и ныне вывешенный в рамке в семейном ресторане, приносил удачу в делах — хотя воцерковленность прабабушки ограничивалась редкими посещениями служб и тремя главными праздниками.

Так или иначе, заяц был хорош. И я могла запомнить его сияние в эфире, чтобы не ходить до зайца пешком и просто поворачивать вовремя.

Я коротко погладила зайца по ушам, а потом вышла обратно на дорогу. Осень стояла сухая, солнечная, но притом холодная — редкое сочетание, какого я почти не встречала в Вежске. Земля вдоль дороги хрустела сухой травой и мёртвыми листьями, а не расползалась грязюкой. В тени она была будто бы присыпана солью: наверное, ночной холод оставил изморозь вместо тонкого трескучего ледка.

Крайняя улица не зря именовалась Крайней. По пути к церкви Дима охотно рассказал, что она тянется и тянется дальше, разбрасывая в стороны короткие улицы-тупики вроде нашей Солёной — получалось что-то вроде разлапистой ветки, уходящей всё дальше от водных павильонов. Когда-то это был посёлок в посёлке, чуть ниже по улице всё ещё стоял мрачный двухэтажный барак, выстроенный для рабочих. Сейчас Крайнюю больше всего отличало от остального Дивноводного количество домов, годящихся для жизни зимой.

Вот и заяц стоял перед высоким деревянным забором, украшенным резьбой с плохо различимыми звериными силуэтами, а за забором среди деревьев виднелся добротный белёный дом под свежей черепицей. Через канаву к воротам был перекинут узкий мостик, едва ли на одного человека, хотя ворота могли бы пропустить и машину. Хозяева дома напротив вместо того, чтобы сооружать мост, пустили канаву в огромную металлическую трубу. Забор у них был обшит железными листами, за которые отчаянно цеплялись соломенно-жёлтые по ноябрю заросли дикого огурца.

Чуть дальше по улице виднелась колонка.

Это не мрачное место, нет. Скорее тихое, сонное. Спокойное. Я поверила бы в эту тишину, если бы не слышала в ночи рык.

Я нахмурилась, поправила на запястьях браслеты, нащупала в кармане флакон с ляписом — но сейчас никакого рыка не было. Вообще не было никаких звуков, кроме ветра, далёкой воды и хлопка калитки.

Я обернулась.

— Чего смотришь, — мрачно буркнул мужчина. — Заняться нечем?

Он так и стоял в дверях, не выходя наружу. Хозяину дома с зайцем было, наверное, под пятьдесят, и это были тяжёлые пятьдесят лет: смуглое лицо изрезало морщинами, в кустистых бровях виднелась седина, а вот пышная шапка волос на голове оставалась смоляно-чёрной. У него были непривычные, резкие черты. Про фигуру же нельзя было сказать ничего, кроме того, что мужчина был среднего роста: ниже шеи болтался цветастый пушистый плед, скрывающий все подробности.

— Здравствуйте, — сказала я, постаравшись звучать дружелюбно, и протянула ему руку: — Наталья Алексеевна. Простите за беспокойство.

Мужчина что-то буркнул, но руки мне не пожал.

— Я немного гуляю, — пояснила я. — Приехала только вчера.

— Скажи что-нибудь, чего я не знаю, — ворчливо ответил он. — Моё имя Уэмо. И лучше бы тебе не приходить сюда без дела!

Я снова окинула взглядом его фигуру. Плед был самый простой, клетчатый, точно такие продают в магазине на Пресной — по крайней мере, они были вывешены на веранде вместе с другим тряпьём. Я даже думала осмотреть его подробнее, когда пойду за шлангом для воды: сегодня хозяйка прямиком из церкви уехала в город, так что полюбоваться товаром удалось только из-за забора, под присмотром собаки.

Так вот, плед на Уэмо был совершенно обычный. А туфли из-под него выглядывали странные, остроносые, расшитые бусинами. И за ухом торчало перо.

И имя, конечно. «Уэмо» — необычное имя. Хотя обычное у этого человека тоже, наверное, было.

— Простите, Уэмо. Я не хотела помешать, просто любовалась зайцем. Ваша работа?

— Чья ж ещё?

— Очень красиво.

Уэмо закатил глаза — мол, на какую ерунду тратит свою драгоценную жизнь эта странная баба! — а потом исчез за забором, громко хлопнув калиткой напоследок.

Эфир принял меня легко. Вокруг меня зажглись привычные звёзды чистых человеческих душ. Для верности я поднялась ещё немного выше, до предела напрягая внутренний взор, — и почти не удивилась увиденному.

И двор, и белёный дом казались мне совершенно пустыми, будто и не было в них никого. Только мерцал белыми искрами деревянный заяц.

Глава 4. Покойся с миром

Дима пришёл с самого утра в понедельник, хотя я вовсе его не приглашала. После службы мы расстались скомканно, и вечером я нет-нет да поглядывала в окно на соседский дом — но дела, похоже, крепко схватили единственного в округе фельдшера и не желали отпускать. С печью я худо-бедно справилась сама, и дом даже не вымерз за ночь.

А утром, почти ровно в восемь, Дима постучал в мою калитку, открыл её без спросу и загромыхал во дворе какими-то железяками. Я только успела поставить чай и лениво листала книгу, пока он заваривался.

Книгу пришлось отложить — я оставила её на столе раскрытой, корешком вверх, чтобы не потерять страницу. Накинула на плечи платок, сунула ноги в сапоги. Ночью подмораживало, но теперь окна уже залило краснотой рассвета; небо было чистое, и я надеялась, что сегодня осень ещё будет приветливой.

Первым, что я увидела на веранде, был не Дима и даже не кошка. Это были мыши. Их было никак не меньше дюжины, от довольно мелких до весьма упитанных. Похоже, кошка их действительно давила или что-то в этом роде: следов крови не было, но все мыши были безоговорочно мертвы.

Отчёт о проделанной работе мышеловка Арсу аккуратно сложила на коврике перед дверью. Вышел почти что ритуальный круг для каких-нибудь культистов — трупики лежали ровным кружком, будто собирались водить хоровод. Кошка, очевидно, развлекалась всю ночь: мыши были разной степени окоченения.

Миска на узком подоконнике веранды была вылизана дочиста.

Над мышами я благочестиво исполнила жесты мира и упокоения. Смерть мышей не была различима в эфире — или, может быть, это я была слепа в силу своей привычки смотреть исключительно на людей. Так или иначе, убиенные по моей просьбе существа заслуживали по крайней мере достойного прощания, и я поклонилась им, выдержала недлинную паузу и только затем вышла на крыльцо.

Дима бродил по моему двору, принюхиваясь и заглядывая то под лестницу, то за угол, то за бочку.

— О! Наталья Алексеевна! Доброе утро. Помешал вам?

Я сцедила зевок в кулак. Ноябрьский холод был всё-таки кусачий, и я закуталась в платок плотнее, потянула его выше. Коса смешно задралась к уху — пришлось отфыркиваться от лезущих в лицо волос; они пушистые, мягкие, легко электризуются, так что какое-то время я потратила на борьбу с собственной косой. Дима так и стоял посреди двора с какими-то инструментами, смиренно ждал окончания этой войны.

— Доброе утро, — наконец сказала я, пригладив капризную косу. — А что вы делаете?

— Притащил вам тут всякое… Ящик куда поставить?

— Какой ещё ящик?

— Для продуктов. Вместо холодильника. Холодильника-то у вас нет?

Он подтолкнул ногой металлический куб. Тот был чуть выше колена, с какими-то хитрыми ручками, а через кольца в боках была пропущена цепь.

Я никогда не имела дела с такими штуками: дома у нас был только небольшой ларь, устроенный прямо в форточке. По зиме туда складывали вареники.

— Не знаю, — растерялась я. — А куда лучше?

— На веранду тепло от дома выходит. Вот, думаю, где-нибудь здесь?

Я не возражала. Ящик Дима приладил к крыльцу, чуть в стороне от дорожки: и биться об него на пути не будешь, и бежать от двери недалеко. Ещё Дима показал мне, как отпереть его и запереть — чтобы не залезли мыши или зверьё из леса. Рычаги были тугие, и я пока плохо представляла, как буду справляться с ними по морозу; зато рукоятка была заботливо сделана деревянной, чтобы не жгла руки.

— Я вам там дров наколол. Привезли-то хорошие, сухая берёза, но целыми чурбанами, а вам-то зачем с ними возиться?

Стыдно признаться, но я пока даже не заглядывала в дровяной сарай — только в самом начале, когда мне показывала его Зоя Игнатьевна. Что там были за дрова и какие они вообще бывают, я не имела ни малейшего представления; пока мне хватало тех, что стояли в вёдрах в прихожей.

И колоть дрова я, конечно, не умела, так что моя «возня» с ними была бы больше похожа на цирковое представление. Хотя справилась бы в итоге, конечно.

— Порубленное отдельно сложил, — невозмутимо продолжал Дима.

Я уже хотела благодарить и спрашивать, сколько должна денег, но он снова перебил мысль:

— Держите.

Я послушно взяла — не сразу поняла даже, что именно мне сунули в руки. Это оказался свёрнутый в кольцо шланг, перевязанный бинтом.

Дима потоптался у крыльца.

— Зайду?

Я посторонилась. В проходе хвост косы коварно потянулся к гостю с намерением прилипнуть к его куртке, но мне удалось вовремя призвать его к порядку.

На пороге Дима разулся, свесил куртку на крюк, а потом деловито заглянул в топку печи. Накрутил шланг на кран, зацепил у бака, набрал полный, погремел чем-то там наверху. Я стояла в прихожей, всё ещё кутаясь в платок и не понимая, что делать и что говорить.

С одной стороны, я терпеть не могла, когда кто-то вламывался в моё пространство, не предупредив. С другой стороны, «моей» здесь успела стать разве что спаленка с книгами на полке, а прихожая с печью всё ещё была скорее «чужой». И местное хозяйство — хоть и было всё-таки не деревенским, а дачным, — было для меня в диковинку; вот уж не хотела бы я остаться с этой печью совершенно наедине!..

Дима тем временем шастал туда-сюда с деловым видом. Я наблюдала за ним то из проёма кухни, то через щель входной двери.

Мышей сосед заметил только на третьей или четвёртой ходке. Отставил ведро в сторону, склонился над трупиками. На бородатом лице было написано недоумение, но оно быстро развеялось: не утруждая себя молитвой, Дима смахнул мышей в совок, да и вынес их вместе с ведром золы к баку на границе участка.

Заметки Ильи Лыткина, стр. 11-14 черновика

[машинописные листы]

В прессе у Дивноводного исключительнейшая репутация.

Половину осени 51-го я провел в архиве, выбирая и аккуратно перепечатывая газетные свидетельства. Я взял за основу семь крупнейших изданий. Это две еженедельных газеты с тиражом более трех миллионов экземпляров, а также три будничные и две ежедневные газеты с тиражами от миллиона экземпляров на номер. Разумеется, я обращал свое внимание и теперь обращу внимание читателей лишь на содержательные, в достаточной мере распространенные упоминания. Пустые заметки не представляют для нас решительно никакого интереса, хотя их и незатруднительно найти: это будут не более чем нейтральные, высказанные вскользь замечания о том, как то или иное лицо находилось в Дивноводном, или происходит из Дивноводного, или же рассуждает о, скажем, среднегодовой температуре в этих местах. Во всех таких упоминаниях при желании можно заменить ,,Дивноводное,, на какое-нибудь ,,Разьездное,, и это совершенно ничего не изменит в характере заметки.

Итак, в этих изданиях за последние десять лет я обнаружил всего триста восемьдесят шесть содержательных упоминаний; любопытный читатель при желании может ознакомиться со всеми ними самостоятельно благодаря обширной библиографической справке.

Итак, триста восемьдесят шесть /З86/ упоминаний. О чем же писали?

Глава 5. Тень от свечи

В единственной школе Дивноводного в связи с небольшим количеством местных жителей обучение всё ещё строилось по старой системе: здесь был общий начальный класс с единственной учительницей, который посещали дети с пяти до девяти лет, и лишь затем школьников делили по годам обучения, и тогда предметы читали разные люди.

В моё распоряжение поступили ученики классов с четвёртого по восьмой, то есть подростки начиная с тринадцати-четырнадцати лет; всего их было около сорока человек. В Дивноводном давно не было посвящённых достаточно высокой ступени, поэтому никому из этой разношёрстной толпы раньше не давали начал Тайного знания — мне предстояло теперь работать и с по-детски круглолицыми ребятами в первых рядах, и с вон тем мрачным прыщавым дылдой, которого невесть как проглядел осенний призыв.

В маленькой местной школе нашлось только одно помещение, в котором мы могли относительно удобно уместиться все вместе, и это была столовая. Повара поглядывали на меня через раздаточное окно с тщательно скрываемым интересом. Пётр Васильевич угрожающей статуей стоял в дверях и делал отметки в журнале: наверное, кто-то до урока со мной всё-таки не дошёл, и этому кому-то предстояли теперь неприятные минуты в директорском кабинете.

Все расселись по лавкам, я кашлянула и поправила инквизиторские браслеты на руках.

— Здравствуйте, — сказала я. — Меня зовут Наталья Алексеевна Вишнякова, я служительница Ордена, посвящённая одиннадцатой ступени. Когда-то мой путь к Тайному знанию начался с похожего школьного собрания, как, возможно, сегодня начнётся ваш.

Я оглядела столовую и отметила для себя несколько заинтересованных лиц — было их не слишком много. Впрочем, это не более чем естественно. В Орден приходит не более процента от всего населения страны. Это значит, что во всей этой столовой в самом лучшем случае трое начнут более глубокое обучение, а из них один — или же вовсе никто — будет посвящён в первую ступень.

— Кто из вас может рассказать мне о ваших уроках Богословия?

Дети затихли, как кошка Арсу, когда я ночью посветила на неё фонариком.

— Кгхм, — подсказал Пётр Васильевич.

И одна из девочек — высокая, в очках, с двумя косицами, — подняла руку и вскочила раньше, чем я велела ей встать.

— Богословие, — звонко затараторила она, — учат в начальном и первом классах! По два урока в неделю! Сперва мы изучили Листки о Словах, чтобы знать, что и как называется! Потом разбирали Первые дни! И потом читали Лекционарий!

— Ранние дни, — поправила я. Девочка побледнела, а гордая улыбка на её лице притухла. — Этот текст правильно называется «Беседа о ранних днях». Кто-нибудь может пояснить разницу?

Глаза застигнутой врасплох кошки стали ещё больше. Если бы сейчас дети с шипением кинулись по углам, я бы почти не удивилась.

— Когда мы говорим о «первых днях», наши слова звучат так, будто до них вовсе ничего не было, — я облокотилась на полку раздачи. — Иначе дни не были бы первыми, не так ли?

Я не очень любила преподавать и плохо понимала, что делать со стаей подростков, пытающихся сделать вид, что их всех здесь нет. Зато разговаривать об Учении я могла бесконечно, и даже в юности мне было не так уж важно, слушают меня или нет.

— Называть те дни первыми неверно в той же степени, в которой неверно говорить, что ныне четыре тысячи восемьсот пятьдесят второй год от сотворения мира. Потому что мир не был сотворён тогда, а ранние дни, о которых рассказывается в Беседе, не были началом января первого года. К сожалению, я пока не знаю ваших имён… вот вы, молодой человек в синем свитере.

Он выглядел старше остальных, высокий, кучерявый, с наметившейся полоской усов. А взгляд совсем детский — будто ждёт, что я стану его ругать.

— Д-да?..

— Напомните нам, пожалуйста, когда жили динозавры?

— Д-динозавры?..

— Динозавры, — ровно повторила я. — Их кости находят в земле, скелеты выставляют в музеях, а клыкастые пасти показывают в кино. Уверена, вы знаете. Когда они жили?

— Эм-м… сколько-то миллионов лет назад?

— Всё верно. Динозавры появились около двухсот сорока миллионов лет назад. Как вы можете заметить, двести сорок миллионов лет — это гораздо больше, чем четыре тысячи восемьсот пятьдесят два года. Может ли быть такое, что динозавры были сотворены раньше, чем мир?

Оглушающая тишина была мне ответом.

— Современная наука находит это маловероятным, — вздохнула я. — Мы ведём летоисчисление от осознания творимого мира, в Лекционарии есть Урок о жизни мыслителя Павла Строгого, который первым почувствовал в эфире огонь творения. Я попрошу вас повторить его к следующей неделе. Хорошо?

— Запишите, — вставил от двери Пётр Васильевич, и вся столовая зашуршала тетрадками.

Я дождалась, пока установится тишина.

— «Сотворение мира» — это такая же привычная словесная ошибка, как и «первые дни». Кто может вспомнить самое начало «Беседы»? Первые строчки?

Мне казалось, ещё немного, и я услышу, как на улице поют сверчки. Даром что окна были закрыты, и на дворе стоял ноябрь.

— Может быть, у кого-то из вас есть хрестоматия?

Мне повезло: хрестоматия нашлась. Её принесла та самая активная девочка с косичками, и она же, задыхаясь от ответственности, зачитала:

— «Тогда здесь были только туман и мрак, но они не могли быть преградой для взгляда Бога. От его внимания зажглась искра, и всё вокруг той искры кружилось, пока не стало миром, который мы…»

— Достаточно. Сейчас нас интересует самая первая фраза: «тогда здесь были только туман и мрак». «Тогда здесь были». Видите? Здесь уже что-то было, мы возникли из этого древнего космического тумана и Божественной искры, но что-то существовало и до этого. Поэтому мы говорим об этих днях, как о «ранних», но не как о «первых».

Девочка с косицами хмурилась. Её соседка, темноволосая тихоня с испуганным лицом, что-то записывала в смятой на коленке тетради. Кучерявый мальчик в синем свитере сгорбился так, что я с трудом могла его различить за спинами соседей.

— Вам может показаться, что разница невелика, — спокойно продолжала я. — Однако Тайное знание в первую очередь учит нас ответственности перед сказанным словом. В каждом слове, в каждом знаке, в каждом жесте есть внутренняя суть. В них есть смысл. Постигая их, мы постигаем мир вокруг и самих себя. Это ясно? Тогда — к организационным моментам.

Глава 6. Кедровый край

— Окна вам законопатить нужно.

— Думаете?

— Всё тепло выдует с такими щелями.

Вообще-то я его не приглашала. Это не в моих правилах — так уж навязываться соседям, к тому же с печью я более-менее освоилась, а кошка распугала всех мышей и теперь таскала мне то птичку, то крота. С утра, ещё до школы, я поставила томиться картошку, а по дороге обратно заглянула к Татьяне, которая добродушно отдала мне последнюю палку колбасы. Открыть банку с маринованными помидорами — вот и весь царский ужин, после которого можно без зазрения совести утопиться в книге.

Как легко догадаться, этому моему плану не суждено было сбыться. Потому что Дима постучал в мою калитку, когда я только успела снять сапоги; затем он с помощью взяточничества (мздой выступал кусок пирога с капустой) напросился на чай, и вот теперь объявил, что в доме нужно законопатить окна.

— Дому лет шестьдесят, как всей Солёной, он не перестраивался, — Дима будто не заметил моего скепсиса и невозмутимо прихлёбывал чай. — Окна рассохлись все. Их давно менять надо, но Быкова упрямилась, дом предков, дом предков… каждый год тут одеялами окна занавешивала.

— Как гостеприимно, — с иронией заметила я.

— А?

— Очень гостеприимно со стороны Дивноводного предложить мне вымерзающий дом.

— Да ну, вы не обижайтесь, Наташа. Можно же вас так — Наташей? Вы не обижайтесь. Это хороший дом, лучший из свободных в Дивноводном. На летнюю дачу вас не поселить ведь, а в гостинице… ну не дело это, месяцами жить в гостинице. Если попросите, мигом всё организуют, но поверьте на слово, в доме вам будет лучше. А окна законопатить — не проблема, это хоть сейчас можно начать, хотите?

Бородатый и улыбчивый Дима всё так же расслабленно хлебал мой чай. А я его, может быть, и не приглашала. Но в окна действительно дуло, пирог был вкусный, а ещё оказалось неожиданно приятно вот так просто разговаривать с человеком, который не косился бы на мои браслеты и не прятал бы в кармане кукиш — даром что этот жест не помогает ни от гостей, ни от инквизиторов.

Поэтому я, чуть помявшись, согласилась:

— Можно.

Я не смогла бы сказать однозначно, был ли это ответ на первый вопрос или на второй. Но Дима явно обладал чисто мужским умением понимать слова собеседника так, как ему это нравилось; возможно даже, в его голове я согласилась не только на окна и короткое имя, но и на что-нибудь ещё.

Это было неприятно… ну, скажем… примерно на три из десяти. Или, может быть, даже на два с половиной. И примерно на три с половиной из десяти — приятно. Возможно, эти шкалы нуждались в дополнительной калибровке.

Именно этим — уточнением оценки своих эмоциональных реакций — я и занималась, пока Дима мыл чашки и тёр в таз хозяйственное мыло. Потом он притащил из своего дома целую перевязанную бечёвкой пачку газет, я освободила стол от книг и фарфорового тигра, и мы принялись рвать листы на ошмётки и топить их в мыльном растворе. В полученное безобразие Дима иногда с важным лицом тыкал вилкой.

— «Новости Кедрового края», — зачитала я.

И развернула выпуск. В газете — под названием было указано, что она выходит еженедельно по субботам — был всего один лист, причём немалую его часть занимали обведённые жирной линией рекламные объявления. Между рекламой кое-как теснились заметки: на первой полосе была объёмная статья про туристический налог, ниже шёл список предельных сроков охоты и перечень животных, запрещённых к добыче, а на обороте — четыре некролога.

— Это местная, — с готовностью пояснил Дима, методично расчленяя многостраничную «Объясняем на пальцах» за август. — Её издают в Водопойном, это дальше по трассе, за здравницей.

Я слышала про Водопойное — это был городок к северу, больше всего известный лимонадной фабрикой.

— Почему «Кедровый край»?

— Потому что у нас здесь кедры, — Дима сказал это так, будто я спросила что-то очень глупое. — Весь север области, от реки Поперечной и до Шонь-Цы — это Вейтари, Кедровый край.

Я поймала себя на том, что прикусила свёрнутый в трубочку обрывок газеты, и поспешила порвать его помельче и скинуть в таз.

Забавно, как Дима мешал названия — наши с совсем непривычными. «Шонь-Цы» — это был, наверное, Хвойный хребет. Местность «Вейтари» никак особенно не называлась: Силинская область не могла похвастаться населением и не делилась на более мелкие куски.

У реки Поперечной наверняка тоже было какое-нибудь такое имя. Чужое.

Я спросила — и ожидаемо услышала новый странный набор звуков:

— Чашанька. То есть, Чашань. Чашанька — это уже немного по-нашему, вроде как нежно.

— А Чашань — это по-вейски?

— Угу.

— Они живут здесь?

— В Дивноводном? В Дивноводном живёт шаман, его зовут Уэмо. Но он безобидный.

— А кроме него? Другие вейцы?

— Не в Дивноводном, — Дима пожал плечами, закатал рукава и принялся руками мять газетно-мыльную жижу в тазу. — В лесах есть поселение, это неблизко. Они приезжают, продают пушнину, дичь и костяные фигурки, покупают лекарства, инструменты, тапочки резиновые… нечасто. Раньше к ним летом студентов таскали, что-то там они изучали.

Студенты были, наверное, историками или культурологами, что-нибудь в этом роде. Малых народов, всё ещё не влившихся в современную жизнь, оставалось немного. Скоро и вейцы совсем смешаются с местными, сломленные притяжением резиновых тапок.

— А ваш шаман, — медленно произнесла я, будто только что придумала этот вопрос, — что он умеет?

Дима удивился:

— Я-то откуда знаю? Что-то, говорят, умеет… погоду вроде предсказывает. Наташа, а у вас ножницы есть? Вы достаньте, пожалуйста. И порежьте пока во-о-от такими полосами… поклеим поверх щелей потом. Хорошо?

Заметки Ильи Лыткина, стр. 15-17 черновика

[машинописные листы]

Свои изыскания я вел в столичном архиве с несколькими командировками по стране, и эта подготовительная часть расследования заняла у меня без малого год. Я во всех возможных подробностях изучил публикации о происшествии и лично побеседовал с членами семей погибших и несколькими пострадавшими. Мне удалось получить доступ к заключению инженера-эксперта, которое легло в основу дела. Со всеми деталями я непременно познакомлю читателя позднее.

Однако, было совершенно ясно, что продвинуться дальше мне не удастся без личной поездки на место событий. Отправиться из Радолы в Силинскую область мне удалось только в ноябре 52-го года.

Читатель может укорить меня в том, что такие сроки совершенно неприемлемы для журналистского расследования, и это будет справедливо. По первоначальному плану я должен был отправиться в Дивноводное не позднее апреля, чтобы застать приуроченные к годовщине трагедии мероприятия /если, конечно, таковые имели бы место/. Однако, я вынужден с сожалением упомянуть, что это дело ведется мною pro bono publico, то есть без какой-либо оплаты, исключительно в интересах широкой общественности. Это обстоятельство не позволило мне нанять жилье в Дивноводном в сезон, когда местные цены могут довести неподготовленного человека до обострения хронического сердечного заболевания. В то же время открытый сбор средств от сочувствующих представлялся вредным для дела.

Итак, я отправился в путь восьмого ноября. К тому времени в Радоле установилась морозная и снежная погода. В день моего отбытия и вовсе была серьезная метель, из-за которой я едва не опоздал на поезд.

Тем удивительнее был контраст, когда пять дней спустя я вышел из здания вокзала в Силинске. Хотя Силинская область располагается в тех же широтах к востоку от столицы, климат здесь значительно мягче и балует жителей длинной сухой осенью и морозными, но короткими зимами. Местные рассказывают о годах, когда настоящие холода держались не дольше пары недель. Хотя такая несуразность все-таки остается редкостью, живущей в стариковских байках, сам этот факт не может не вызывать интереса.

Вся довольно обширная территория области занята смешанным и хвойным лесом, а местность здесь постепенно поднимается к горам, которые по карте уже принадлежат соседней, куда более населенной, Моряни. Здесь же проживают в основном бывшие переселенцы из северных регионов, потомки каторжников, а также представители некоторых малых народов; присутствует металлургическая промышленность, а также постепенно развивается лесозаготовка. Если мой читатель живет в крупном городе и никогда особенно далеко из него не выезжал, он наверняка примерно так и представляет себе провинцию.

В литературе я много читал о чудесной природе этих мест. Старые, нетронутые человеком леса, все еще дышащие могущественной древностью. Ослепительное осеннее золото, когда вся округа кажется частью ювелирной шкатулки, и здесь и там мелькают густые пятна малахитовой хвои. Величественные кедры, такие огромные, что их едва могут обхватить два человека, если возьмутся за руки; им полтысячи лет, а кисти хвои кажутся совсем юными. Папоротники, стелющиеся сплошным тенистым полотном, -- неизменные с тех времен, когда их предки видели динозавров. Птицы, которых не услышишь ни в каком ином лесу. Непуганые насекомые, рвущиеся навстречу всему живому, и целые жутковатые ковры божьих коровок…

Хотя снег здесь еще не лег, золота я не застал тоже. К моему приезду оно отгорело, увяло и превратилось во влажную серость. Зато и летающая дрянь на меня не покушалась, чего я, признаться, немного опасался.

Здесь мне придется попросить прощения у уважаемых силинчан, но сам Силинск открылся мне как некрупный промышленный город, весьма унылый на вид и представляющий в качестве достопримечательностей пару невыразительных бюстов и проржавевшие витражи. Мне пришлось в нем задержаться более чем на сутки, потому что электричка до Ерша ходит только по нечетным дням и отправляется ранним утром.

Ерш -- второй по размеру, а также в целом второй из двух город в Силинской области. Считается, что он получил свое имя от ЕРЗ, Егоровского резинового завода, вокруг которого и вырос. Не совсем ясно, как именно местные жители из завода получили рыбу, но нам придется поверить этой истории на слово.

Наконец -- надеюсь, я утомил вас этим описанием куда меньше, чем утомился сам в многодневном пути, -- от Ерша до Дивноводного предстоит добираться по шоссе. В сезон здесь ходит автобус, однако в ноябре единственное, что мне оставалось, это нанять такси. Благожелательный водитель с удовольствием беседовал со мной о перебоях с водоснабжением, слишком малых надбавках за стаж и классность, самых рыбных местах, суровых ограничениях на охоту и о всенародной любви к лыжам.

Однако о Дивноводном он не смог сказать ничего, помимо того факта, что там совершенно нечего делать в ноябре.

Глава 7. Здравствуйте

«Кедровый край», — снова и снова повторяла я про себя, крутясь в погребе и заглядывая в мешки и бочки. Жители Дивноводного встретили посвящённую достойными запасами: здесь нашлись и аккуратно выставленные на верхней полке тыквы под старой простынёй, и целый ящик пересыпанной песком и золой репы, не говоря уже о вязанке чеснока, многочисленных банках с соленьями и сушёных яблоках. Казалось, мне самой никогда всего этого не съесть.

«Зима длинная», — важно сказала Зоя Игнатьевна в один из первых наших разговоров.

И я тогда вынужденно согласилась с ней, хотя по меркам Вежска зима в Дивноводном вовсе не была длинной.

Валенки, кстати, нужно купить.

Из погреба я вылезла, кое-как зажав репу локтём, и в который раз пообещала себе купить фартук, в который можно было бы что-нибудь положить и спокойно взбираться по лестнице. Пока мыла и чистила, всё выглядывала наружу: окна дома напротив не горели.

Красная машина исчезла со двора ещё утром, раньше, чем я проснулась. Конечно, у фельдшера могли быть самые разные дела и в Дивноводном, и за его пределами.

Я знала, что многих больных, которым нельзя помочь на месте, Дима сам отвозит в город. Тогда он вернётся только вечером, если и вовсе не решит заночевать в Ерше. Эта мысль отдавала тревожной беспомощностью, и я зло рубила репу на бруски.

Будто бы я сама не разберусь с репой, печью и валенками. Будто бы мне больше не к кому обратиться. Будто оно мне вообще так уж надо — провожания, заделывание окон, шутки и болтовня, шишки эти дурацкие.

Тем более что в ответ на вопрос о своих замыслах Дима только смеялся. Это получалось у него необидно, но вместе с тем — неинформативно.

Я ножом смахнула репу в сотейник и принялась нюхать разномастные коробочки и баночки со специями. Их, похоже, пожертвовали для моей кухни разные хозяйки, потому что чёрных перцев здесь было сразу четыре, а лавровых листов — три. Зато соль была в заводской коробке, её я сама распечатывала.

Я сунула нос в очередную коробочку. Душица? А здесь шалфей, зачем вообще на кухне шалфей, если только не заваривать полоскание от кашля? Можжевельник…

Я перебирала травки по кругу, одну за другой, а моё сознание медленно уплывало всё выше, выше, выше.

Чувство расходилось, словно круги на воде. Цветные пятна, всё равно что мыльные пузыри, блестели бензиновым узором, наплывали друг на друга, множились и рассыпались искрами. Слой за слоем, план за планом, и только усилие сознания позволяло найти в этом смешении света фокус.

Я охватывала всё больше и больше — но сегодня неизвестный гость в лесу предпочёл молчать.

«Кедровый край», — повторила я про себя, наткнувшись в коробочке на хвойные иглы. Присыпала репу, чем пришлось, полила маслом, поставила на печь над самым огнём.

Что живёт в тебе, Кедровый край?

Если бы я была чуть более мнительной, я могла бы задуматься о том, не послышался ли мне тот рык. Долгая дорога, новое место, да и силы мои уже пошли на убыль; что только не мерещится посвящённым в таких обстоятельствах!.. В нашей ложе до сих пор рассказывают о целителе Суханове, который, не сумев подняться на новую ступень, в отчаянии бродил по улицам и рассказывал всем прохожим, будто они умирают от смертельной болезни. В Вежске это был единственный за всю историю случай, когда ложе пришлось отобрать у посвящённого символы Тайного знания.

Мой наставник говорил, что ему ещё долго казались гости — вернее даже, не они сами, а некое предчувствие, догадка о том, что кто-то из них может прятаться в человеке или в тенях. Василию Сергеевичу думалось, будто его силы не хватает больше для того, чтобы определить гостя в точности, хотя на самом деле никаких гостей не было.

Я легко могла бы решить, будто тот рык на самой грани восприятия был не больше, чем игрой моего воображения, прощальной фантазией о неслучившейся силе. Но я видела людей, страдавших от таких видений, и слышала много историй. И учили меня хорошо, и прежде всего меня учили верить — в том числе собственным глазам и ушам.

Этот рык был. Он был далеко, где-то глубоко в лесах, за много километров отсюда, в нехоженых, нечеловеческих местах. Вернее всего, это был один из тех гостей, что не несут вреда людям — в некоторых культурах их даже почитают как природных богов.

Если, конечно, этот гость не облюбовал для себя тело какого-нибудь вейца, которые жили в тех же лесах, неведомо как, неведомо точно где. И если вот так рычит занявший человеческое тело гость, то это очень, очень плохо.

За прошедшую неделю я сверилась с книгами и справочником астральных следов, провела пару ритуалов-просмотров и даже попробовала гадать на воске, хотя этот метод никогда не отличался особой точностью. Все мои знаки молчали. Во всех них было не больше смысла, чем в вяло шкворчащей в сотейнике репе.

«Кедровый край», — повторила я про себя, снова наткнувшись взглядом на табурет с высившейся на нём пачкой газет.

Я не слышала раньше этого названия. Я и о Дивноводном-то почти ничего не слышала. От Вежска до Силинской области было три с половиной дня железнодорожного пути. Говорят, Белозёровы обещали привести в Дивноводное электропоезд и даже начали строительство. Впрочем, когда оно закончится, меня давно уже здесь не будет.

А рык в лесу… может, это и вовсе ничего такого. Мало ли, от чего может рычать гость. Что вообще мы знаем о них — тех гостях, что скорее природные духи и сами по себе гуляют по миру? Я за всю свою жизнь не встречала ни одного и не знала никого, кто встречал бы, а ведь я — посвящённая одиннадцатой ступени, несколько лет служившая очищением. За это время я столкнулась с сотнями гостей.

С этими мыслями я ужинала, а потом мыла посуду, плескалась над тазом и долго листала книги, забравшись в кровать и укутавшись в одеяло. С этими же мыслями я засыпала. И проснулась — с ними же, и ещё несколько минут лежала, слепо глядя в потолок и не понимая, что меня разбудило.

Эфир был чист. Светлые пятна в соседних домах дышали мерно и казались тусклее обычного — верный признак, что люди вокруг спят.

Такого чистого спокойствия вокруг я не слышала нигде, кроме Дивноводного. Здесь была хорошая, мягкая тишина, воцерковленные жители, хорошие службы, ухоженное кладбище и добрые соседи, готовые помочь с печью и окнами, а из всех грехов — слегка недоученные дети. Чего ещё желать посвящённой Ордена, не правда ли?

Глава 8. Тёмная комната

Кто бы ни был этот Лыткин, и насколько бы ни были неприличными его вопросы, меня он действительно не беспокоил.

Жизнь окончательно вкатилась в свою колею. По будним дням кроме среды я по многу часов проводила в школе, измываясь над бедными учениками: хотя Пётр Васильевич и говорил, будто общих занятий будет достаточно, в знаниях здешних детей по Богословию зияли пугающие чёрные пробелы, и оставлять это было никак нельзя.

На третьем нашем уроке я выдала им всем по коротенькой контрольной на четыре вопроса. «Напишите четыре главных элемента похоронного ритуала», спрашивала я. И вместо ожидаемого «освобождающая песнь, свечной круг, предание земле, угловые знаки» получала что-то в лучшем случае отдалённо похожее на верный ответ.

По результатам контрольной я разделила учеников на группы — от «полных бестолочей» до «внушающих хоть какие-то надежды», — и теперь занималась с ними отдельно, по очереди, с двух часов дня и до самого вечера. К середине декабря я рассчитывала наконец перейти к законам Тайного знания и показать детям самые основные практики.

По утрам я проверяла домашние задания. Я требовала от учеников размышлений буквально на несколько строк, а проверяла подолгу, дописывая на листе рассуждения, которые следовало бы осмыслить. Пару раз из таких работ даже получались неплохие обсуждения.

А по вечерам, после школы, ко мне заходил Дима. Несмотря на несомненную предсказуемость события — он не пропустил ни одного вечера, — я никак не могла решить, как я к этому отношусь.

— Вы играете в кости? — спросил он в пятницу и похлопал себя ладонью по нагрудному карману.

Я поджала губы.

— Азартные игры не одобряет Учение.

— Да?

— Неопытный ум может быть введён ими в искушение. Этого надлежит избегать каждому, кто стремится исполнить Божественный План.

Дима прищурился. В полумраке моей кухни он смотрелся почти так же естественно, как и висящий на крючке передник. Бородатый и всё время улыбающийся, он распространял вокруг себя больше уюта, чем им же затопленная печь.

Я предполагала, что до какой-то степени ему симпатична. В конце концов, вряд ли он стал бы таскаться сюда и колоть дрова, если бы моё общество доставляло ему дискомфорт. Мы хорошо разговаривали обо всём подряд, Дима много смеялся, а я пару раз затеивала блины ровно к его приходу.

— А как насчёт неазартных игр?

— Все игры несут в себе азарт, даже «дочки-матери». Это допустимо для детей, в воспитательных целях, но помимо этого…

— Наташа, вы такая строгая, — разулыбался Дима. — Вы всегда такая?

— Какая?

— Суровая.

— Дима. Я инквизитор.

— Так я-то не гость!

Я прикрыла глаза, сверяясь с дыханием эфира, и подтвердила: гостем он действительно не был. Обычный человек, воцерковленный, непосвящённый, светлый. Пожалуй, даже светлее многих других людей: всё-таки он врачевал, а это угодное Богу занятие — если, конечно, сам врач не пытается стать равным Ему.

— Профессия накладывает отпечаток, — я пожала плечами. — У вас разве этого нет?

— Есть, — охотно подтвердил он. — Мне вон людей не жалко, даже когда я им ноги ломаю.

Положим, он не «ломал», а «вправлял» — в седмицу один из прихожан поскользнулся на свежем ледке и вывихнул лодыжку так, что из его рта вырвались непозволительные слова. Но особого сочувствия на Димином лице тогда действительно не было.

— А я пугаю людей, — кивнула я.

— Скажите «Бу».

Я откинулась на спинку стула и зябко повела плечами.

— «Бу»?

— Ну не так же! Чтобы было страшно.

— М-м-м.

— Вам показать, как надо?

Всё это было до крайности неловко, и я привычно спряталась от этой неловкости за прикрытыми веками и волнами эфира.

— Наташа? Извините, — он звучал смущённо, а на лицо я не смотрела. — Я не хотел вас обидеть. Просто вы, как бы так сказать… не очень пугающая.

— Бу, — сухо сказала я, так и не открывая глаз.

Честно слово, я не знала, что он будет так смеяться. Если бы знала — я ни за что бы не раскрыла рта.

В следующую седмицу в Дивноводном не готовили оленя. Читали Урок о прощении и примирении; я догадывалась, что Вера Павловна выбрала его не случайно, а в связи с какими-то событиями в посёлке, потому что после она пригласила к себе двух молодых женщин и увела во внутренние комнаты. Дима всю службу витал в облаках и, кажется, слушал плохо. И я была ничуть не лучше, потому что он как взял меня за руку на лестнице — погода была сухая, но тонкий, почти невидимый ледок намерзал там и сям, — так и держал за неё до сих пор.

У него были тёплые ладони. Большой палец скользил по моему запястью, как будто Дима пытался посчитать мой пульс. Урок нырял в одно моё ухо и вылетал из другого, проходя голову насквозь, а венка в виске билась так сильно, что её, наверное, было видно всем окружающим.

О Боже. О Боже. Это ведь действительно похоже на ухаживания. Не на простое приятное общение, не на пустые разговоры, отгоняющие скуку, — на ухаживания.

Обычный человек! Ухаживает! За инквизитором!

Он же шишку мне притащил, Боже!

— Хотите погулять? — спросил Дима. Толпа в дверях почти разошлась, и я встала со стула. — Погода хорошая, а на следующей неделе уже обещали снег.

— Эм-м-м. Дима, знаете, я только что вспомнила. У меня же… дела.

Он чуть склонил голову и смотрел на меня с интересом. Глаза смеялись.

— Дела, — настойчивее повторила я. — Большое спасибо, что проводили. Очень достойная служба, не правда ли?

— Очень интересно, — спокойно подтвердил Дима.

Я закуталась поплотнее в шарф и подняла воротник пальто. Запихнула подло выбившуюся косу внутрь, застегнулась на все пуговицы. Чопорно пожелала ему хорошего дня и заодно вечера — и торопливо зашагала по дороге.

Заметки Ильи Лыткина, стр. 4-8 черновика

[машинописные листы]

Мне видится сомнительным, что мой читатель многое слышал о той ужасной -- и страннейшей -- трагедии, что оглушила Дивноводное в мае Ч8Ч2 года. Потому прежде, чем погрузиться в детали, я хочу обьяснить, как наткнулся на эту загадку, тем более что сама история моего знакомства с ней достойна отдельного рассказа.

Дело в том, что ,,Тайна четвертого мертвеца,, стала в некотором роде легендой в узком кругу любителей интеллектуальных задач. В Радоле есть два закрытых, весьма малочисленных клуба, в которых заинтересованные граждане могут дать пищу своему сознанию. В салоне на проспекте Большакова устраивают игры с каверзными вопросами, а настоящая гордость чердака на Терентьевской -- Комната Происшествий.

Не следует принимать меня за обывателя таких собраний. Этот вид досуга присущ людям определенных узких кругов, цвету столичной интеллигенции. Среди завсегдатаев -- профессора, политики и представители некоторых областей искусств. Я попал туда совершенно случайно в августе Ч851-го года, когда брал комментарий у Д.В., редкого специалиста в области нумизматики.

Наша встреча была назначена в бистро на первом этаже, но там было очень шумно, и Д.В. пригласил меня наверх, в прихожую чердака. Тогда он не без хвастовства рассказал мне о местных традициях и о том, что сегодня здесь ,,детективный вечер,, .

Разумеется, я пожелал остаться. Это удалось организовать: за меня поручился еще один гость, а я поклялся на Постулате вести себя благопристойно.

Ровно в шесть вечера для нас распахнула двери Комната Происшествий. Там была обычная обстановка и некоторые бытовые предметы. Д.В. с восторгом отметил, что окна в Комнате заклеили рисунками, изображаюшими город, и немедленно взялся за карты. Полчаса спустя он определит адрес, по которому произошло наше выдуманное преступление.

Другие участники вечера за это время рассчитали размер ноги человека, оставившего след на полу, обнаружили несколько длинных волос /как выяснилось позже, искусственных: ,,убийца,, носила парик/, установили последний номер, по которому звонили с телефонного аппарата, и так далее, и так далее. Я был во всем этом действии решительно бесполезен.

,,Это ведь просто игра, -- уязвленно сказал я Д.В. несколько часов спустя, когда якобы имевшее место убийство было раскрыто. -- Кто-то из вас придумывает обстановку комнаты так, чтобы все загадки были разгаданы,, .

,,Илюша, -- Д.В. благодушно рассмеялся. -- То же можно сказать о любой головоломке! Но если ты хочешь настоящих тайн, их мы обсуждаем тоже!,,

Так я получил приглашение на вторую часть вечера, и так я познакомился с ,,Тайной четвертого мертвеца,, .

Глава 9. Двойственность всего сущего

— Натлексевна!

— Натлексевна-а-а!

Я подняла расфокусированный взгляд и заморгала от того, что мне под нос пихнули что-то чёрное и пушистое. Оно дурно пахло.

Люди боятся инквизиторов. К сожалению, детям Дивноводного об этом рассказать забыли. Если на первой встрече они прятались от вопросов и робели под взглядом Петра Васильевича, то всего пару недель спустя совершенно лишились почтительности.

— Натальлексевна, — девочка очень серьёзно поправила очки, — мы подготовили образец!

Всего их было человек десять — в основном из группы посильнее, почти все бойкие и болтливые. Девочка в очках была Нюрой Мухиной, старостой класса и бессменной ведущей школьных праздников. Чёрное и пушистое притащил Володя Петухов, а Соня, племянница вейского шамана, держала в руках свечи.

— Образец чего? — строго спросила я.

— Так тела!

И Володя снова пихнул чёрное и пушистое мне в лицо.

Оно оказалось кошкой — весьма облезлой и безнадёжно дохлой. Труп был свежий и ещё не успел всерьёз завоняться, но и лавандовой свежестью не благоухал.

— Как, — я отвела Володины руки подальше, чтобы не говорить мёртвой кошке в пасть, — как именно вы её подготовили?

Мои школьники были куда старше того безумного возраста, когда можно по незнанию причинить боль животному. Если кто-то из них убил кошку, это будет не детской шалостью, а грехом — и я прослежу за тем, чтобы они ответили за него так, как полагается.

— Это моя кошка, — сказала Соня Чернова, глядя на меня исподлобья. — Она умерла.

— Сама? — с нажимом спросила я.

Девчонка вспыхнула и набычилась. Я вздохнула — и прикрыла глаза.

Эфир хранит в себе следы всего, что было, и всего, что будет. Есть служители, которые посвящают всю свою жизнь расшифровке этих следов. Это особое сложное умение, требующее глубочайшего понимания символики и законов бытия; я владела им на невысоком уровне.

Тем не менее, я была посвящённой одиннадцатой ступени, едва прошедшей пик силы. Определить причину смерти по свежему трупу я умела ещё пять лет назад.

Тонкие слои легко приняли моё сознание.

Глубокий вдох — медленный выдох: я растворяюсь в свете и пустоте, становлюсь их тенью и частью Божественного Замысла. Поднимаюсь выше, позволяя своей душе соприкоснуться с невидимым и непредставимым. Нахожу своим чувством тень близкой смерти — и раскручиваю её медленно, виток за витком.

Марево в моей голове дрожит. Эфир дышит, мыльные пузыри ощущений лопаются о мою кожу и звенят колокольчиками.

— Кошке было шестнадцать лет, — негромко сказала я, всё ещё плавая в ощущениях. — Она погибла своей смертью, прожив столько, сколько отмерил ей План, и ещё немного. Отрадно, что мне придётся говорить с вами только о надругательстве над телом, а не о грехе смертоубийства.

Я открыла глаза. Нюра выглядела пристыженной; с Володи всё стекало, как с гуся вода. Ксенька шевелила губами, явно придумывая оправдания. Соня Чернова так и смотрела на меня из-под бровей.

— Мы для того и пришли, — сказала она без выражения. — Чтобы вы её отпели.

— Я?!

— Это образец, — Нюра растянула губы улыбкой. — Для похоронного обряда. В учебных целях!

Я обвела их взглядом. Школьники толпились вокруг меня со своей дохлой кошкой так, слово я преподавала не Тайное знание, а какую-нибудь музыку, и вот прямо сейчас собиралась взгромоздить на колено баян и сыграть что-нибудь эдакое.

Похоронный обряд мы разбирали несколько дней назад: разумеется, ученики не раз и не два наблюдали его своими глазами, но горюющие на похоронах редко дают себе труд задуматься о мистической природе происходящего. А вот смерть кошки, даже если кошку было очень жаль, не мешала ребятам думать о вышнем.

«Или о низшем», — вздохнула я.

Потому что в глазах вокруг меня сверкали азарт и любопытство, а вовсе не желание поразмыслить над преходящестью всякого обстоятельства, в котором бывает заключён дух, — включая, конечно, и саму жизнь.

Я скрестила руки на груди:

— Ну, приступайте.

К чести ребят, растерялись они ненадолго. Нюра бойко перечислила главные цели обряда: чтобы дух почившего нашёл свою дорогу в верхние слои, это во-первых; и чтобы тело не стало обителью для гостя, это во-вторых.

Природе свойственна дуальность. Как есть светлое и тёмное, мужское и женское, так всякие явления бывают противопоставлены друг другу, оставаясь при том частями одного целого. Свобода души и свобода тела; плоть уходит в землю и разлагается, но дух поднимается ввысь и собирается из рассеянного облака света в чистое сияние. Каждая часть этой пары скрывала в себе свой собственный дуализм: душе следовало открыть врата освобождающей песнью и дать опору свечным кругом.

Всякий природный закон повторяется внутри себя, от общего к частному, и порядок вещей сворачивается вечным фракталом, как ветвь папоротника.

Хоронить полагалось на кладбище, на котором каждая новая могила обрядом привязывалась служителем ко всем уже существующим — это делало защиту от гостей надёжнее. К счастью, тащить «образец» на кладбище Дивноводного никто всё-таки не собирался. Петя уважительно подал мне пальто, и я, всё ещё не веря, что позволила втащить меня в эту ерунду, пошла вслед за оживлённо обсуждающими детали школьниками на задний двор.

Кто-то раздобыл лопату, Ксенька притащила откуда-то полотенце (надеюсь, что не из столовой, или что по крайней мере его потом не подложат тихонько обратно). Вокруг установили свечи, Нюра листала песенник. Соня сидела на корточках и гладила кошку по морде.

— Её дух уже ушёл, — негромко сказала я ей, краем глаза наблюдая за тем, как ребята повторяют порядок ритуальных действий. — Она уже не с нами.

— Я знаю, — буркнула Соня.

— Ты проводила её, — так же мягко говорила я. — Верно?

— Я… сказала пару слов.

— Слова — это форма для душевного движения. Остриё сознания. Оно позволяет нам управлять намерениями точнее и тоньше, но первична — воля. Ты умеешь сделать свою мысль действием. Это хороший навык для служительницы.

Девочка посмотрела на меня, как на дуру.

— Меня научил дядя.

— Он тоже мог бы стать хорошим служителем.

— Но тушку он велел сжечь!

Я вздохнула. Сжечь — это хороший способ защитить тело от гостей; надёжнее кладбища, откровенно говоря. Но из земли душа может уходить ввысь столько, сколько потребуется: годами, иногда и десятилетиями. А провожать умеет не каждый служитель — да и прибирать тела иногда приходится и простым людям.

— Дядя не станет меня учить, — сказала девочка, когда условные похороны кошки почти подошли к концу. — По-настоящему.

«Я не вожу девчонок по тёмным комнатам», — сказал мне шаман Уэмо.

— Он не станет, — я кивнула. — Я могу.

Глава 10. Рыбное место

Хотя я уже какое-то время провела в Дивноводном, я почти не видела его летней, гостевой части — той, куда съезжались люди при деньгах, чтобы провести тёплые дни на природе, среди кедров, воды и видов на горы. Я знала, что здесь есть целая аллея с мраморными статуями, беседки и павильоны, питьевые фонтаны, соревнующиеся между собой по красоте и придумке. Но всё это хорошо было разглядывать летом, в сезон. А в ноябре нет большой радости гулять среди закрытых на зиму дач, даже если эти дачи очень хороши собой.

Так что здесь я пока видела только почтамт — он был в двух кварталах от церкви, — и фонтан перед домом Зыковых.

— Ванны, — соблазнял меня Дима, уговаривая взять простынь и пару полотенец. — Купели. Бюветы. Кедровый пар!

— Я не буду отдыхать, не посмотрев на знаки, — строго сказала я.

«И раздеваться перед тобой так сразу не буду тоже».

Потом я прищурилась и обвела Диму оценивающим взглядом. Я не назвала бы его красавчиком с картинки, но харизма и манера держаться в мужчине играют куда большую роль, а с этим у Димы всё было в порядке.

В конце концов, я свободная женщина, и почувствовать себя таковой… нужно подумать на досуге, следует ли считать эту мысль кощунственной.

Засмотревшись на спутника — куртка скрывала фигуру, но осанку и разворот плеч всё равно можно было оценить, — я поскользнулась на влажных листьях, и Дима придержал меня за плечо. А потом как-то так вышло, что моя ладонь оказалась у него на сгибе локтя.

Гостевая часть Дивноводного была хорошо распланирована и застроена ровными квадратами: аккуратно пронумерованные линии пересекали переулки, названные в честь всех месяцев года по очереди. Достаточно было сказать, что тот или иной дом стоит на третьего декабря или четырнадцатого марта, чтобы понять точно, где искать этот адрес.

Дома были не в пример краше, чем в окрестностях Солёной. Нарядные, в основном деревянные, в два или три этажа, они красовались большими арочными окнами, флюгерами с выдумкой и верандами за резными перилами. Иметь летний дом в Дивноводном было модным в определённых кругах, и в тех же кругах в прошлом сезоне, очевидно, были в моде ткани в горох — такие мелькали здесь и там.

Почти все окна были закрыты ставнями. Поверх многих калиток висели таблички с одинаковыми рыбами.

— Это значит, что хозяева уехали до весны, — рассеянно пояснил Дима. — Здесь следят за порядком, у хозяев обычно есть договор с нашей администрацией.

Я кивнула. Зоя Игнатьевна упоминала что-то такое и с гордостью подчёркивала, что в Дивноводном не бывает мародёрства и краж, и следят больше за тем, чтобы непогодой не сорвало ставни, а снегом не проломило крышу. По весне хозяева сообщали в посёлок, к какому числу дом следует отпереть.

— Почему рыбы?

— У нас на гербе рыба, — Дима разулыбался в бороду. — Вы не видели разве? На въезде в город знак стоит, напротив остановки.

Остановку я помнила — там был изображён олень с рябиновыми ветвями вместо рогов, — а вот знак с рыбой как-то пропустила. Впрочем, если он напротив, то я, очевидно, смотрела в другую сторону.

— Здесь рыбные места?

— Ну, не особенно. Ерунда всякая ловится.

— Почему тогда рыба?

— О! Так вы не слышали? Это же история как раз для прогулки к ваннам!

Я глянула на него искоса и поглубже спряталась в шарф. Сегодня я поддела под пальто самый тёплый свой свитер и пока не пожалела об этом: было не так и холодно, но идти далеко, тем более что Дима не столько шёл, сколько прогуливался.

Мы постояли немного на деревянном мосту между Мартовским и Апрельским. Под высокими перилами здесь и там были подвешены колокольчики, но их звон всё равно терялся за шумом воды. Речка была по-горному быстрая и скакала по камням бурунами. Если здесь и водилась рыба, вряд ли на ней можно было построить серьёзный промысел.

— Это легенда, конечно, — лениво заметил Дима, переплетая свои пальцы с моими. Даже в перчатках это ощущалось очень остро. — Сказка такая, но очень старая. Рассказывают, будто целебные воды открыл здесь один служитель, чьего имени не сохранила история…

Глава 11. Желать невозможного

Дома я, отговорившись небывалым энтузиазмом по поводу вечера над ритуальными узорами, заперла двери и зажгла свечи вместо электрического света. Расстелила на полу самое пушистое из полотенец, поставила на стуле зеркало. Опустилась перед ним на колени, села на пятки, расправила спину позвонок за позвонком, устремила макушку вверх, в небо, к космосу, к Его обители. Позволила силе свободно течь через моё тело.

Капля за каплей она падала на мою макушку. Кружилась водоворотом внутри головы, омывала собой глаза, которые видят больше, чем обычные глаза, и уши, которые слышат больше, чем обычные уши, и нос, который чует больше, чем обычный нос, и язык, который произносит слова, что имеют особый вес. Сила скапливалась и собиралась озером. Я пила её, как умирающий от жажды глотает воду. Сила текла по горлу, сбегала холодным ручьём вдоль хребта. Расходилась по моим венам, пульсировала в моём сердце, собиралась в животе солнцем. Утекала в землю, растворялась в ней, уносила с собой тревоги и слабости, возвращала меня в первобытную связь со всем миром вокруг.

Я открыла глаза и нашла взглядом зеркало. В неровном свете свечей лицо казалось бледным, а глаза — почти зелёными. Я смотрела в них, не моргая, погружаясь в темноту собственного зрачка, долго, долго, долго…

Это одно из самых первых упражнений, которые дают ученикам, желающим избрать для себя стезю Тайного знания. Казалось бы — всего лишь взгляд, всего лишь зеркало. Но этот взгляд требует того, чтобы воля и мысль были сильнее привычек тела. Мы подчиняем сознанию материю, но прежде всего подчиняем самих себя. Как можно изменить мир, если не умеешь всего-то перестать моргать?

Мы начинаем с минуты, переходим затем к двум, пяти, десяти… часу. Первые месяцы учения я ходила с красными глазами, всё равно что изрезанными песком. Но это прошло, и теперь в упражнениях я находила утешение.

Я тонула в черноте собственного зрачка и находила опору в печатях Ордена. Я росла от них, из глубины; я поднималась выше, и выше, и выше, сливаясь с эфиром, охватывая своим чувством всё больше и дальше. Это всё равно, что растягивать мышцы; это всё равно, что…

В висок ударило раскалённой спицей, и я, оглохнув от боли, вывалилась из царства духа в скрюченное на полу тело.

Несколько мгновений я лежала, не шевелясь. Глаза всё ещё были распахнуты, но я не могла даже осознать, что именно вижу. Спица, прошившая меня насквозь, исчезла, оставив только странное горячее ощущение внутри.

Я моргнула. Я знала, что мои глаза видят. Я знала, что по высохшим склерам расплываются слёзы, неся холод и успокоение. Я знала это — но не чувствовала.

Себя пришлось собирать в обратном порядке, снизу вверх: пошевелить пальцами затёкших ног, поскрипеть коленом, найти своим вниманием копчик. Я не смогла удержать позы — неожиданным ударом боли меня завалило на бок, и теперь от этого болела поясница. Я поднималась выше, двинула руками, возвращая себе равновесие. Опёрлась на ладони. Села.

Пальцами размяла виски — и наконец-то осознала, что всё это время смотрела на стул, на котором стояло зеркало.

В нём я отражалась растрёпаннее и ещё бледнее обычного. В полутьме — от моих свечей осталась лишь пара огарков, — глаза казались чёрными, и в них нельзя было различить зрачка.

Я заставила себя глубоко дышать.

Это теперь — мой предел? Это — то, на что хватает теперь служительницы Ордена?

Сколько я смогла просидеть — час, полтора? Два, может быть, но едва ли больше. Как высоко я смогла подняться? Как широко раскинулось моё чувство?

В свой первый день в Дивноводном я услышала рык. Далеко, глубоко, на самой границе чувствительности.

Тогда это была граница.

Где моя граница теперь?

Я снова растёрла пальцами виски.

Всякий, кто начинает служение, предупреждён о своём будущем. Мы постигаем учение, всё больше и больше погружаемся в магику, превращаем своё сознание в совершенное орудие. Проходим испытания, становясь прочнее и сильнее. Поднимаемся по ступеням посвящения.

Лучшие из лучших навсегла остаются на этой лестнице. Они входят в Магистериум, они слышат каждое движение эфира, они сминают ткань бытия пальцами и исполняют Божественную Волю во всей её полноте — потому что лучше всех других людей способны её понять.

Мне пророчили это будущее. Я верила в то, что родилась ради этого. Я была глупа, во мне говорила гордыня; План приготовил для меня совсем другую судьбу.

Одиннадцатая ступень стала для меня последней. Непройденное посвящение сделало меня одной из тысяч служителей, что принесли в Орден свои силу и волю и достигли своего апогея.

После пика всегда следует спад. Добравшись до своей собственной вершины, всякий служитель, не сумевший стать магистром, медленно становится всего лишь хорошо выученным человеком. Частью Ордена — но больше не частью его силы.

Это не плохая судьба, нет. Огромное число служений не требуют ничего, кроме понимания эфира. Я могла бы продолжить свой путь инквизитора, избавиться от привычки полагаться на браслеты, больше творить словом и знаками, меньше обращаться к изменению. Мои знания хорошо послужили бы Ордену.

Вместо этого я была здесь, в Дивноводном, где от меня вообще не требовалось ничего, кроме проверки детской писанины и разговоров о законах бытия. И что-то во мне отчаянно верило, что если я не буду слишком напрягать силу, она не уйдёт слишком уж быстро.

Она уходила куда быстрее, чем я могла бы бояться.

Даже серебряная игла стоила мне сегодня дороже, чем я привыкла. Эфир стал для меня слишком велик. Ещё немного, и всё, что мне останется — это умение гадать на погоду и читать знаки.

Это уже немало. Но сегодня я не была рада прочесть написанное.

Заметки Ильи Лыткина, стр. 50-53 черновика

[машинописные листы]

Когда имеешь дело с загадками такого рода, часто приходится собирать информацию по крупицам и следовать за каждым крошечным следом, даже если большинство из них не приведет тебя ни к какому результату. Такова участь каждого исследователя, и без козлиного упрямства и спортивной злости нечего и думать об этом ремесле.

Я обещал себе быть честным с читателем, потому должен написать прямо: первые дни в Дивноводном привели меня в уныние пополам с разочарованием в собственной стезе. Как должно быть ясно из разговоров, что я привел ранее, на прямые вопросы я не получал прямых ответов.

Я не мог, однако, позволить своему настроению разрушить многие месяцы труда. Потому я продолжал день за днем выискивать новые странности и ниточки, за которые можно было бы потянуть. Одной такой ниточкой для меня стала княжна Елизавета Александровна Белозерова.

Мне отрекомендовали ее как премилейшую женщину с легкой чудинкой, чрезвычайно приветливую и ласковую. В поселке ее уважительно называли ,,княжной,, , и я не заметил в этом никакой иронии.

Я навел справки и легко установил, что по рождению Елизавета Александровна не могла так титуловаться. Князю Белозерову Андрею Михайловичу она приходилась отдаленной формальной родственницей. Тем не менее, можно сказать, что именно Елизавета Александровна привлекла интересы высокого семейства в эти края.

К большой удаче любого расследователя, княжеские фамилии чрезвычайно скрупулезно документируют все свои любовные терзания. Это позволило мне составить следующий граф:

Глава 12. Всё любит счёт

Я смотрела хмуро. «Кое-что подозрительное» — это одновременно довольно точное и критически неконкретное определение всему происходящему в Дивноводном.

Лыткин обворожительно улыбался. В эфире он звучал обычным горожанином новой эпохи: если в небольших посёлках не такая и редкость встретить глубоко светлого, живущего всю свою жизнь в согласии с верой человека, то в крупных городах всё чаще и чаще люди говорили, что верят в Бога, хотя на деле верили скорее во что-то высшее без особых уточнений. В такой позиции одновременно нет ничего преступного или даже крайне порочного — Бог имеет тысячи ликов и тысячи имён и раскрывается перед всяким ищущим так, как тот способен Его понять, — но и ничего достойного в этом нет тоже.

Мне следовало помолиться о том, чтобы эта заблудшая душа однажды пришла в Учение. И я даже сотворила короткий знак, но в остальном оставила этот неблагодарный труд на наставителя родной для Лыткина церкви. Он по крайней мере был прихожанином, хотя я бы предположила, что службы он посещал разве что по большим праздникам.

Ещё этот Лыткин очевидно не считал зазорной ложь, не раз и не два был проклят, но при том обладал живым и ярким стремлением и жил в согласии с тем, что замыслил для него План. Носил обереги от гостей, семь штук, и серебряные кольца на пальце и на цепочке на груди.

В кармане клетчатого укороченного пальто, двубортного и с модным в этом году широким воротником, он держал довольно объёмную колбу ляписа.

— На самом деле, — он продолжил совершенно расслабленно, как будто ни мои прикрытые глаза, ни знаки, ни очевидный даже для непосвящённого запах эфира его не тронули, — Наталья Алексеевна, я хотел бы обратиться к вам с профессиональным вопросом.

— Я тороплюсь, — повторила я.

И, поправив сползший шарф, зашагала по дороге. В городских зимних сапогах, слишком для меня тесных, уже было ощутимо холодно. Я в который раз мысленно поблагодарила Диму, который убедил меня купить валенки и даже подсказал, у кого по этому поводу посоветоваться. Пусть зима в Дивноводном обычно короткая, мне не хотелось бы за неё отморозить ноги.

— Наталья Алексеевна! — брошенный у калитки Лыткин догонял меня стремительно. — Наталья Алексеевна!

Я не остановилась, но уже мгновение спустя он оказался рядом, подстроился под мой шаг и то и дело заглядывал мне в лицо.

— Как вам нравится в Дивноводном? — светски поинтересовался он, будто не преследовал меня по пустым поселковым улицам, а развлекал беседой в очереди на телефонный звонок.

— Умеренно.

— Прекрасные места! Такая природа! Сразу после приезда я, клянусь, был попросту пьян от кедрового духа! А вот от местной воды у меня пока ноют зубы, но я не теряю надежд, мне советовали быстро выпивать стакан холодного второго номера, по утрам натощак… на мой вкус, первый вкуснее. А вы что думаете?

Я пожала плечами. Знаменитые минеральные воды я пробовала от силы два или три раза, и по сравнению с ляписом в чае они не показались мне ничем особенным.

— А вы ведь преподаёте в школе, верно? — не дождавшись от меня ответа, Лыткин предпочёл сменить тему. — Учите ребят Богословию?

В каком-то смысле мне импонировали его энергия и харизма. Лыткин был человеком одновременно лёгким и ярким: он, кажется, готов был часами поддерживать смешные разговоры, сиять даже в незнакомой компании и странным образом располагал к себе пустой болтовнёй. Ещё он казался вполне искренне заинтересованным моим мнением по поводу кедров, минеральной воды и знания местными школьниками Богословия.

Поразительным образом Лыткина не портили даже ярко-оранжевые штаны с пижонскими стрелками, которые на любом другом мужчине казались бы насмешкой над человечеством.

— Что вам нужно? — резковато спросила я.

Мы как раз вышли к улице Крайней, и я уважительным кивком поздоровалась с шагающим вверх по дороге шаманом Уэмо. Тот вежливо кивнул мне в ответ.

— Как я уже говорил, — Лыткин проводил шамана заинтересованным взглядом, — я расследую престраннейшие события, имевшие место в Дивноводном. О вас я слышал много хорошего, Наталья Алексеевна. Говорят, вы очень верны своему делу…

Я фыркнула. Будто бы жители Дивноводного что-то могли понимать в моём деле и степени верности ему.

— …я хотел обратиться к вам с просьбой помочь мне отыскать покойника.

Я остановилась так резко, что Лыткин сделал два лишних шага, а потом обернулся ко мне со всё тем же увлечённым лицом.

— Вы ведь могли бы? Посвящённые ведь чувствуют умерших в земле?

— Вы хотите найти труп?

— Есть основания предполагать, что где-то в Дивноводном есть тело, погребённое без ритуала. Я мог бы обратиться с этой просьбой к Вере Павловне, но, как вы понимаете…

— Какие основания?

— Письменные свидетельства, — уклончиво ответил Лыткин.

Я покачала головой. Вот уж что я знала хорошо, так это выражение лица свидетеля одержимости, который стремился соврать, будто не замечал ничего подозрительного. Как инквизитор, я предпочитала показывать в ответ фотографии растерзанных жертв Вежского Мясника, в котором из-за таких же добродетельных слепых соседей слишком поздно обнаружили гостя. К слову, из двадцати четырёх соседей по подъезду выжили только трое.

Лыткин казался человеком, которого такие фотографии скорее заинтересуют, чем впечатлят. Впрочем, я так или иначе теперь не носила их с собой.

Ещё я не лезла помогать людям, которые не были со мной полностью честны, даже если они красиво говорили.

— Вы наверняка слышали об обрушении церкви. Десять лет назад? Инженерная ошибка?

Я кивнула и снова зашагала по дороге, но уже медленнее, так, чтобы ему было удобно говорить.

— Погибло четыре человека, да будут с их душами мир и упокоение. Двое местных, они похоронены здесь, в Дивноводном, я первым делом поклонился их могилам…

«Первым делом ты пьянел от кедрового духа», — мысленно поправила его я и сама себе улыбнулась.

— …тело ещё одной погибшей забрали родственники, она похоронена в Стограде. Четвёртый погибший тоже не был местным, в Дивноводное приехала его семья, но тело пропало.

— Вы смеётесь? Как может пропасть тело?

— Никто не знает, — Лыткин картинно развёл руками. Ему самому загадка явно доставляла много удовольствия. — Накануне вечером, как утверждал работник морга, оно мирно лежало в своём холодильнике. А наутро холодильник был пуст.

Я снова нахмурилась. А Лыткин, чрезвычайно довольный собой, сказал:

— Так я зайду за вами после уроков?

Глава 13. Кладбищенская романтика

— Дима, — я задумчиво повертела крошечный пряничек, которыми меня соблазнила Нонна Сергеевна, — давайте сходим на кладбище?

Он закашлялся в чай, и я аккуратно похлопала его по спине.

— Наташа, — с чувством сказал он, восстановив дыхание, — вы знаете, это самое романтичное приглашение, которое я получал от девушки.

— Неужели вы никогда не ходили на свидания на кладбище? — деланно удивилась я.

— О, вы умеете шутить!

Я нахмурилась, и Дима сразу поднял ладони и повинился, что перегнул палку. Это вышло у него одновременно по-мужски серьёзно и мягко, без холодности.

Я могла бы сказать, что на самом деле это никакое не свидание, и вообще романтичные прогулки на кладбище простительны разве что подросткам, которым бьёт в голову жажда острых ощущений и пока не хватает выученности для того, чтобы взять её под контроль своей воли. И вообще — мне просто очень не хотелось идти туда одной: пусть для служителя нет ничего тайного в могилах, это совсем не значит, что общество усопших очень уж мне нравится.

Но на самом деле, конечно, это всё-таки было немного свидание. Если уж я решила смириться с собственной распущенностью и недостатком в Диме здравого смысла, стоило бы сдвинуть эти странные отношения чуть дальше совместных ужинов.

Некстати вспомнилось, что я сама впервые поцеловалась именно на кладбище. Это глупо и недостойно инквизитора, но так всё и было: за мной уже тогда ухаживал Костя, мы были хорошими друзьями по учению, и он смотрел на меня так, как не смотрел на любую другую сестру по Ордену. Это было… приятно. Он сам был красавчик, душа компании, любимец девчонок. А смотрел — на меня.

Посвящение на четвёртую ступень — первое из серьёзных, настоящих посвящений. До того от послушника требуют только подтвердить понимание Учения: мы проходим через белую и красную комнаты, поклоняемся символам, читаем затверженные слова, говорим с наставниками о намерениях. Такое посвящение — скорее праздник, чем испытание. Недостойных просто не допускают до него.

На четвёртой ступени ты становишься служителем. Это многое значит; это многого требует. Ты отрекаешься от обычной жизни и посвящаешь себя Ордену, ты становишься новым, другим, и обретаешь новую судьбу.

Четвёртое посвящение — не о знании, а о готовности и вере. Их требуется прожить, их требуется доказать в испытании.

Символически в этот момент ты умираешь. Старая жизнь заканчивается; ты слышишь молитвы, которые говорят за тебя, и видишь знаки, которые за тебя чертят. Потом ты ложишься в гроб, крышку забивают гвоздями. Гроб раскачивается — тебя несут вниз, на двор, где хоронят служителей.

Опускают в землю. Комья бьют в крышку.

Ты слышишь эфир. И ждёшь, пока те, кому ты себя вверил, позовут тебя в новую жизнь.

Есть послушники, которые отказываются от испытания раньше, чем ложатся в гроб. Есть те, кто не выдерживает ожидания и изо всех сил звенит в колокольчик, чтобы его выпустили из-под земли. Это страшно — лежать вот так. На уровне чувств ты переживаешь свой конец.

Когда мой гроб открыли, я тряслась вся. Мне подали руки, подняли рывком, поставили на колени, положили на голову венок. Я получила свой знак служителя и ушла к скамье для плакальщиц на подгибающихся ногах.

А Костя принёс мне чай и болтал о глупостях, пока у меня стучали о кружку зубы. Потом мы сидели в обнимку, шепчась о том, что всё-таки не умерли. Потом — целовались; сперва было глупо и мокро, а позже — хорошо. И свежевырытая могила, в которой меня только что хоронили, нам ничем не мешала.

В общем, мне не чужда кладбищенская романтика. Но Диму я всё-таки звала не целоваться.

— Я хотела послушать эфир, — честно призналась я, пока не дофантазировалась до чего-то совсем не того. — Осмотреться. Сравнить следы усопших и надгробия. Говорят, у вас здесь есть неучтённый мертвец.

Дима закатил глаза.

— Он и к вам забрался в голову?!

— Кто?..

— Этот… Лыткин! Столичный хлыщ, любитель дешёвых сенсаций!

Я не сказала бы, что Лыткин произвёл на меня впечатление охотника за сенсациями. В нём, конечно, считывался журналистский азарт, но о своём деле он говорил серьёзно и с уважением. А поездки в Семск и в Дивноводное аж из самой Радолы едва ли можно было назвать дешёвыми.

— Он достал всех местных, — доверительно сказал мне Дима. — Вы слышали? Марфа Валерьевна вчера спустила на него пса, так он уже сегодня припёрся опять, «с сосисками для собачки»!

Я хмыкнула.

— А Марфа Валерьевна?

— Растаяла, — буркнул Дима. — К Беляшу у неё большая слабость… да, да, пса зовут Беляш, можете хихикать, сколько хотите! Но вопросы Лыткин задаёт дурные. Хотел знать, посещает ли княжна ванны и если да, то с кем… в любую дыру пролезет без мыла и приличиями подотрётся.

Последняя фраза так явно была цитатой из Марфы Валерьевны, что я рассмеялась.

— А вас он подозревал в том, что вы ходячий мертвяк.

— О да!

Дима очень убедительно изобразил монстра из фантастического фильма: со скрюченными пальцами, вытянутыми вперёд руками, высунутым языком и глазами в кучу. Я снова засмеялась, а потом посерьёзнела:

— Дурные вопросы или нет, но я, как служитель, не могу отказать в ответе спрашивающему. Равно я не могу отрицать свидетельства лишь потому, что мне не нравится свидетель. Я приносила клятвы.

«К тому же, если я не найду никакого лишнего трупа, мне придётся ещё раз задуматься о том, что же всё-таки рычит в вашем прекрасном кедровом лесу».

Дима потряс руками и промычал что-то на кладбищенском.

— Так вы пойдёте или нет?

Он всё-таки бросил изображать монстра, но снова закатил глаза так, словно я приговорила его не меньше чем к службе золотарством. И всё-таки согласился:

— Ну конечно, Наташа. Кто же будет спасать вас от толпы напророченных Лыткиным мертвяков? Как думаете, мне лопату взять — или лучше топор?

Глава 14. Слепая курица

— …кладбище?! Ты с ума сошёл?!

Голос показался мне смутно знакомым. Я плавала в эфире, качалась на его волнах, дышала вместе с надмирной силой, и глаза мои заливал свет. Чужой разговор казался здесь неуместным, лишним, будто кто-то взялся сверлить стены в зале, где играет симфонический оркестр.

Мне хотелось, чтобы эта испуганная женщина замолчала.

— Я тебя об этом просила?! Ещё и притащил её сюда, как… как…

— Было бы лучше, если бы она сама пошла? — огрызнулся её собеседник. — Или ты хочешь, чтобы у нас на кладбище помер инквизитор?! Боже, только бы…

— Ой, лучше уж молчи! Кладбище! Павильон! Ты вообще за нас или?! Молчи теперь и делай… что там делают в таких ситуациях!

— Я?! Твою мать, я фельдшер, а не…

Эфир волновался вокруг меня. Накатывал, накрывая с головой, бурлил морской пеной. Цветные круги, как бывают на мыльных музырях. Шум в ушах, и сквозь него доносились только обрывки фраз.

— Да чтобы я ещё хоть раз…

— Помолчи, пожалуйста, просто помолчи…

— Ты сам довёл до…

— В милости Его и…

Шум усиливался. Отчаянно хотелось зажать уши руками, но я была бестелесной точкой во власти эфира, и мне оставалось лишь слушать.

— Если вы хотите собачиться, выйдите вон.

Это был другой голос, новый. Глубокий и спокойный, он перекрывал собой мелочную ссору, как морская волна смывает с песка следы.

— Курицу мне ещё принесите.

«Причём здесь курица? — вяло подумала я. — И где — здесь?..»

Эта мысль ошпарила меня, но мгновенно схлынула.

Эфир стоял надо мной, прекрасный и бездонный. Сила клубилась облаками. А за ними был Он, будто солнце; Он следил за мной; Он протянул мне ладонь; Он говорил, что…

Я не различили слов. Шума больше не было, и не было отзвуков чужой склоки. Вместо них была песня, странная песня, составленная из тысяч звуков, все из которых звучали одновременно. Голоса крутились вокруг меня, шептались, улыбались звериными мордами. Тянули меня вниз цепкими лапами.

Барабаны звучали всё громче, перезванивались на ветру колокольчики, и их было так много, что я вся стала слухом и больше ничего не могла видеть. Удары бубна стали ударами моего сердца, кровь билась в такт со взмахами чужих рук, и Он скрылся за облаками.

Тогда голос за звериной песней вдруг шепнул:

— Возвращайся.

Глава 15. Он не кусается

Если вечером и ночью я ещё бодрилась, то к утру седмицы меня догнала вся та боль, что до того стеснялась появиться открыто. Казалось, что всё тело было одним сплошным синяком; в груди пекло, голова раскалывалась, а ещё всё время хотелось пить, но от воды при этом тошнило.

Я лежала в кровати, пытаясь сделать вид, что встаю и хотя бы ментально двигаюсь в сторону туалета. Меня раскачивало, как на волнах, и иногда роняло в несуществующую пучину. Я размышляла о том, сильно ли расстроятся в Дивноводном, если их долгожданная учительница Тайного знания всё-таки сдохнет.

Может быть, нужно было кого-нибудь позвать… но для этого пришлось бы встать и по меньшей мере перейти улицу… или что — фонариком в окно сигналы показывать? Только фонарик-то на веранде…

Не знаю, сколько точно я вот так предавалась унынию. Потом хлопнула дверь, вжикнуло, зашуршало, и в комнату зашёл Дима — с помятой бородой и в разных носках, — а вперёд него кастрюлька в полотенце.

— Зоя Игнатьевна варила, — объявил он, подтаскивая к моей кровати табурет и любовно устраивая на нём кастрюлю. — Ты как тут?

Я промычала нечто неопределённое. Лучше бы Зоя Игнатьевна пришла сама: её можно было бы попросить довести меня до туалета. Правда, она всю дорогу причитала бы и охала — «Натальюшка Алексеевна то», «Натальичка Алексеевна сё».

Где-то в затылке ворочались неприязнь и странное ощущение, что я должна знать о Зое Игнатьевне что-то плохое, только забыла, что именно. Возможно, это было такой же игрой воображения, как гости, которые казались моему наставнику после ухода силы.

— Кружится? Тошнит?

Я что-то промямлила в ответ. Дима закатил глаза, вышел из дома, через несколько минут вернулся обратно с белым медицинским коробом и принялся совершать надо мной своё медицинское колдовство.

— Вены, как у цыплёнка, — проворчал он. — Руку расслабь!

Но попал с первого раза, а бутыль с лекарством примотал лентой пластыря к вешалке для одежды.

Странно, но от капельницы действительно полегчало, и довольно быстро: кружение кровати прекратилось, и в глазах у меня просветлело. Я добралась-таки до туалета — не без помощи Димы, но хотя бы риска упасть лицом в собственные нечистоты больше не было, — кое-как помыла трясущиеся руки и побрызгала водой в лицо. Хотела свернуться калачиком в постели, но Дима грозно напомнил про необходимость держать спину прямо и велел сидеть на стуле. Спасибо, хоть плед подложил, а другой накинул сверху. Меня уже почти не шатало, но всё ещё знобило.

Перед супом мне было велено съесть таблетку и запить её вонючим раствором какой-то эссенции чего-то там — из-за вяжущего вкуса первые ложки супа показались мне помоями. Но потом я распробовала и наваристый говяжий бульон, и домашнюю лапшу.

Кастрюля была почти полной, и Дима довольно охотно согласился разделить со мной трапезу. Так мы и ели, сидя напротив друг друга рядом с письменным столом, застеленным газетой.

«Клюквенный лимонад с шалфеем теперь изготавливают в Водопойном! Одиннадцатого ноября запущена новая производственная линия, на которой…»

Буквы немного плыли перед глазами, а суп собирался в животе тёплым комком. Я думала, что не так и голодна, но стоило тошноте уйти — выхлебала всю тарелку до последней ложки.

— Получше тебе?

Дима говорил мягче, чем раньше. Глаза снова улыбались. Я вдруг подумала, что вчера смешливые морщинки-лапки у глаз пропадали с его лица, и от этого Дима казался каким-то неправильным и злым.

— Да, спасибо…

— Хочешь спать или чаю сделать?

— Служба скоро начнётся, — вяло сказала я.

Стрелки часов неумолимо ползли к полудню.

— Ты собралась туда идти?!

— Я думаю, моё отсутствие можно будет извинить в связи с обстоятельствами… но тебе, как прихожанину, полагается…

Дима рассеянно почесал подбородок.

— Ну… если тебе так надо, почитай.

— Э?..

— Ты же служительница. Можешь из заботы о моей душе Урок пересказать!

— Я болею, — возмутилась я. — И не веду служб!

— А что, для этого нужно специальное разрешение?

— Нет… Я имею право вести службы, если ты об этом. Только я не хочу!

— Ну ладно. Думаю, я переживу.

— Но…

— Чай твой вкусный где, в верхнем шкафу?

— А…

— Ладно, сам найду.

Я открыла рот, а потом закрыла его снова. Желание запустить в Диму тарелку было почти нестерпимым: объявился тут командовать, будто его звали!..

Но потом я услышала, как он гремит чем-то у печи, выходит на улицу, возвращается снова; льётся вода, перестукиваются дрова; свистит чайник, шуршат пакетики… как бы я болела здесь одна? В холодном доме, в уснувшем на зиму курортном посёлке, где у меня нет ни одного родного человека?

Учение порицает алчность, стяжательство и помышления о личной выгоде вперёд заботы о человеческой душе. Но я всё-таки запихнула все свои возмущения поглубже и постаралась сделать приветливое лицо.

— Наташа?..

— Да?

— Ты странно на меня смотришь. Это чай, и он, честное слово, не отравлен. А я не кусаюсь. И я нашёл пряники.

Конечно, он нашёл пряники. Я припрятала их всего-то в шкатулку для серебра — но Дима, наверное, помнил, что оттуда я доставала до коврижку, то коржик, то шарлотку, благо шкатулка была как раз подходящего размера, невысокая и плоская.

— Спасибо, — неловко сказала я. — За помощь, и вообще…

— Не за что. У нас здесь так принято. Осторожно только, чай горячий. Ляпис этот свой будешь добавлять? Поискать его?

Я поморщилась. Только кислого серебра во рту мне сейчас и не хватало.

— Не надо. Спасибо.

Заметки Ильи Лыткина, стр. 27-32 черновика

[машинописные листы]

,,Бабские сплетни,, , -- сказал мне А.Ф., слесарь, и оглушительно треснул дверью.

,,Не понимаю, о чем вы,, , -- твердо заявила З.И., пенсионерка, бегая глазами.

,,Уходите, пожалуйста,, , -- вежливо попросил Д.И., фельдшер, прежде, чем я задал хотя бы один вопрос.

,,У вас заявление? Нет? Тогда не моя работа,, , -- буркнул С.В., участковый, и заперся изнутри.

,,Вы за кого меня держите?! Запихните вопросы себе прямо в…,, -- кричала М.В., работница купального павильона, прежде чем пригрозила спустить на меня собаку /я избавлю читателя от дословного цитирования/.

,,Во имя Бога, мертвые заслужили покоя!,, -- вздохнула В.П., служительница, и начала молитву.

Никто в Дивноводном не желал говорить со мной о трагедии Ч8Ч2-го года. Будто сговорившись /но должен ли я употребить здесь слово ,,будто,,?/, местные жители твердили, что обрушение церкви стерлось из их памяти, судьба Евгения Рябова -- никогда не вызывала интереса, а никаких сплетен про пропавший труп не ходило по поселку.

Здесь желание поскорее уехать из этого негостеприимного места могло бы взять надо мной верх. Это, однако, лишило бы меня профессионального самоуважения.

Глава 16. Праздное любопытство

Княжна Елизавета Александровна Белозёрова жила на пересечении Апрельского переулка и пятой линии. На углу её участка рос величественный кедр, ближе к дому под снегом угадывались укрытые на зиму клумбы. Двухэтажный дом стоял на высоком кирпичном фундаменте и был неправильной формы: к основному прямоугольному строению примыкал изящный полукруглый эркер с огромным окном, забранным сеткой квадратных стёкол. За ним виднелась пышная комнатная зелень.

Моя встреча была назначена на среду. Чтобы иметь честь быть приглашённой в этот дом, мне пришлось сперва пообщаться с чопорной Катериной Тихоновной Веселовой, которая работала при княжне помощницей по хозяйству и со рвением бойцового инквизиторского пса защищала приватность своей работодательницы. Следовало оставить карточку, обозначить цель визита и дождаться согласования времени и даты.

Я хотела всего лишь поблагодарить добрую женщину: из рассказа Димы было ясно, что если бы она не заметила нас на кладбище и не позвала на помощь, я, весьма вероятно, ушла бы в эфир насовсем. Можно было ограничиться формальной беседой после седмичной службы, но мне это показалось холодным и невежливым, а после разговора с Веселовой во мне даже проснулся некоторый азарт.

Я никогда раньше не бывала приглашена в княжеские дома. В Вежске жили представители двух или трёх фамилий, но в связях с одержимыми они замечены не были и гостей в своих квартирах не разводили, так что все эти дворянские порядки с назначением визитов были мне знакомы только по книгам и кинофильмам.

На дворе давно не сорок пятый век, когда между самым распоследним из княжичей и обычным дворянином пролегала пропасть, а между самым распоследним из дворян и простолюдином — пропасть ещё большая; теперь многие границы стёрлись, а сегодняшние магистры и сегодняшние князья — совершенно разные люди. Когда-то главы княжеских семей считались наместниками Бога, хранителями Порядка и Плана, стояли над служителями и произносили самые весомые слова обрядов.

Абсолютизм давно отцвёл и ушёл в прошлое, как и года, когда Светоносные Вороны боролись с нечистой силой, дурно выбирая методы. В наше время князья почти никогда не получают духовного образования — в моде больше экономическое, — а древняя фамилия даёт мало привилегий: разве что право на красивое титулование и то, что некоторые заведения по-прежнему желают видеть князей в числе дежурных перерезателей парадных ленточек.

Некоторые из семей всё ещё сохраняли накопленные поколениями капиталы. Таких было немного, и Белозёровы входили в это число.

Их род восходил к святителю Алексею Помнящему с Берега Белого озера. Урок о нём входил в Большой Лекционарий; если я помнила верно, святитель Алексей прославился тем, что каждый день особым образом зачитывал имена всех, лежащих на местном кладбище, и тем на многие лета избавил городок от гостей. Позже открытия Алексея стали частью общего похоронного ритуала, а сам он в преклонных годах стал духовным хранителем города. На этом месте его сменил ученик, ученик того ученика был возведён в покровители, а его сын стал первым князем Белозёровым.

Елизавета Александровна, разумеется, ни к ритуалу, ни к духовной работе в целом не имела никакого отношения. Она с юного возраста болела и теперь жила в Дивноводном круглогодично, потому что чудесные местные источники были полезны её здоровью. Правда, к посещению своих родных покойников она относилась серьёзно, и именно это в конечном итоге спасло мне жизнь.

Ради встречи с ней я испекла бабушкин пирог с яблоками под сметанным кремом и надела своё лучшее зимнее платье: строгое тёмно-синее, оно было украшено широким воротником, усыпанным вышитым узором с бисером. Узор я составляла сама, а вот вышивала его, стыдно признать, работница ателье.

Парадный вид платья подчёркивала неестественно ровная спина — у меня давно ничего не болело, но Дима упрямо накладывал тугую повязку на рёбра, — а портили валенки. Снег лёг одной ночью и надолго, теперь сугробы только росли и росли, серебрясь на солнечном свету. Улицу укатал Андрей Андреевич, гордо властвующий над трактором, а дорожку от моего крыльца до калитки каждое утро чистил Дима.

За это он бессовестно требовал чаю и поцелуев. Я считала обмен честным и расплачивалась не без удовольствия.

Тем не менее, без валенок, пухового платка и колючих подштанников из верблюжьей шерсти я сама себя не пустила бы ни в какие гости, так что красивому платью пришлось остаться в меньшинстве; разглядывая горящие полукруглые окна и царствующую за ними зелень, я уныло размышляла, не сварюсь ли во всех своих поддёвках.

— Наталья Алексеевна, — чопорная женщина даже приветственно кивнула с тем особым выражением, которое бывает у киношных дворецких, которые вроде как и слуги, но при том считают себя благороднее любого гостя, — Елизавета Александровна рада вашему визиту. Пройдёмте, пожалуйста, в гардеробную.

О да, здесь была устроена гардеробная, вход в неё располагался сразу у двери. Это было небольшое помещение с цветочными обоями, в котором нашлось место изящному креслу на винте, паре пуфов, открытому шкафу, раковине и трюмо. К услугам гостьи здесь были полотенца, какая-то косметическая ерунда, остроносые домашние туфли и капроновые носочки в бумажных конвертах.

В общем, верблюд верблюдом, а в коридор я выплыла, имея вид вполне светский — только поправила рукава так, чтобы они не закрывали серебро браслетов.

— Как вам у нас нравится? — спросила Катерина Тихоновна, с очевидной гордостью оглядывая резные деревянные панели и лампы в изящных плафонах.

Я пожала плечами.

— Учение почитает душевную красоту прежде внешней.

Она скосила на меня взгляд, но кивнула:

— Разумеется.

Глава 17. Чувства лгут

— Это правда?

— Что именно?

— Что я умерла.

Дима нахмурился, потом вытаращил глаза, а потом заржал.

— Ну коне-ечно, — брякнул он, рассмеявшись, — а я Марина Влюблённая!

Было бы приятно подумать о том, что Дима влюблён и потерял от меня голову. Именно об этом и должна была подумать женщина в ответ на его смех.

Вместо этого я спросила:

— У тебя есть племянники?

— Э? С чего бы это?

— Братья? Сёстры? Болтливые школьники среди пациентов?

— Это допрос? — Димины глаза лучились теплом.

— Люди редко знают этот Урок, — уже мягче пояснила я, почувствовав укол совести. — Но я давала его детям, и я подумала…

— Я в тринадцать сломал ногу, — небрежно сообщил он, и я нахмурилась, не понимая, при чём тут нога. — Пока валялся, перечитал всё, что было в доме.

Я кивнула, а когда он привлёк меня к себе, охотно откинулась на крепкое плечо. Дима хорошо пах, и борода его оказалась мягкая-мягкая, пушистая, и в неё приятно было зарываться руками. Но лицо от поцелуев всё равно горело, и первые несколько дней я подозрительно искала в зеркале красные следы на подбородке. А теперь ничего, привыкла, и теперь сама нашла его губы и позволила себе утонуть в ощущениях.

Мнительные люди могли бы подумать дурное. Мы проводили наедине много времени; Дима пунктуально следовал своей привычке встречать меня у ворот школы и то поправлять шарф, то помогать в войне с капризной косой — иногда, правда, казалось, что он выступал на стороне косы. Он бывал у меня в гостях почти каждый день, мы целовались, не задёргивая штор. Я позволяла ему немного распускать руки, но ничего большего не происходило.

«Пока», — добавил скептичный голосок внутри.

И я склонна была с ним согласиться. Мы очевидно симпатичны друг другу и свободны — почему бы и нет? Всё может быть, что и сейчас между нами стоят только мои сломанные рёбра.

— Так, — я с трудом разорвала поцелуй и приложила палец к мужским губам, препятствуя новым поползновениям. — Ты не ответил! Это правда или нет?

Дима закатил глаза.

— Вот тебе правда нужна сейчас лекция по медицине?

— Стремление к познанию — одна из важнейших добродетелей для любого ищущего смысл.

Я старалась сказать это серьёзно: в моих словах не было лжи, а никому ещё не повредило погружение в Учение, пусть и не в самый подходящий момент. Но, должна признать честно, из меня вряд ли получился бы хороший наставник. Губы предательски расползались в улыбке, да и в глазах наверняка плясало что-нибудь эдакое.

Дима снова заржал, и это вышло у него так заразительно, что я тоже расхихикалась ему в подмышку. Но потом он, смирившись, всё-таки принялся объяснять — но, увы, не сообщил ничего особенно нового.

Вот уж в чём разбирается любой инквизитор, так это в мертвецах: наше обучение включает в себя уход за терминальными больными, что позволяет им должным образом облегчить душу, а нам — во всех подробностях увидеть уход человека. Я наблюдала и тихий сон, при котором больной будто бы просто медленно опускался глубже в черноту, и мучительную агонию, и поразительную ясность сознания, предшествующую смерти.

Учение полагало благословение и исповедь ритуалами, готовящими умирающего к последнему и главнейшему из таинств — окончательному единению с Богом в полноте, недоступной живым. Сильный служитель может проводить дух к высшим слоям эфира и помочь ему найти покой без страха и сомнений, но обычно достаточно лишь напутствия. Так или иначе, мы никогда не можем сказать в точности, как далеко ушёл дух — и доподлинно знаем, что даже спустя десять лет после смерти на месте погребения можно различить след души, всё ещё стремящейся к свету.

Врачам чужды тонкие материи; врачи служат Богу иначе. Как фельдшер, работавший на скорой помощи, Дима воспринимал смерть как то, с чем следовало бороться в меру человеческих возможностей. Поэтому он ничего не говорил про путешествия духа. Вместо этого Дима сказал: если человек не дышит, а его сердце остановилось, с этим иногда ещё можно что-нибудь сделать.

— Мозг, — он постучал себя пальцем по виску, — умирает от гипоксии. Но не сразу. При своевременно начатой сердечно-лёгочной реанимации…

Я наблюдала за пациентами, которых не следовало реанимировать, но это не значило, что я не понимала основ. Без медицинского вмешательства клиническая смерть длится не дольше пяти минут, а затем наступает и полная смерть, безвозвратная.

Дима качал меня долго. Пока прибежала Елизавета Александровна, пока она позвала на помощь. Потом меня должны были доставить к шаману, потом шаман должен был сделать свои шаманские вещи. Если всё это время я была в состоянии клинической смерти, пусть даже Дима очень старался, очень странно, что я не получила необратимых неврологических повреждений.

До этого я как-то естественно полагала, что Диме удалось запустить сердце. Но он не сказал ничего такого — а я отделалась всего-то треснутыми рёбрами и слабостью.

— Мозг чрезвычайно пластичен, — сухо сказал Дима.

Я медленно кивнула.

— А Елизавета Александровна? Ты же её наблюдал. Она умирала?

— Елизавета Александровна болела, — он пожал плечами. — Люди болеют, люди выздоравливают.

— Но ты знаешь о Марине Влюблённой.

— При чём здесь это?

Я сама не взялась бы объяснить, при чём здесь это, и зачем я портила игривое настроение человеку, с которым мне нравилось целоваться.

В память снова ткнулось что-то — про мыльные пузыри, куриц и голоса. И снова я не успела поймать эту мысль за хвост.

Глава 18. Стучите громче

Следующий раз я проснулась рывком и выпрямилась так резко, что заныли рёбра и закружилась голова.

Было темно, только сверху на меня падал рассеянный свет. Спиной я опиралась на лестницу, на коленях лежал фонарик, у ног валялась картошка.

Картошка была сухой. Полы — тоже. Тыквы ровным пузатым рядочком стояли под полкой с закатками, репа горделиво дремала в ящике с песком и золой.

И, конечно, в погребе не было никаких рыб. Решительно ни одной.

Чушь какая-то.

Я потёрла виски, окончательно прогоняя сон, и сообразила, от чего проснулась: в мою дверь определённо стучали, настойчиво и громко. Кое-как встала, болезненно поморщившись на звук разрываемой ткани — кажется, я зацепилась ночной рубашкой за один из многочисленных гвоздей, — подхватила случайную банку с помидорами и вылезла наружу.

День уже вступил в свои права, бросил на пол длинные линии света и повис в комнате серебром пылинок. Ночью кошка притащила новую придушенную мышь и разместила её прямо на аккуратно стоящих у кровати тапках; пришлось брезгливо спихнуть её пока на пол. Ещё я накинула платок — и всё-таки успела открыть дверь раньше, чем Дима принял решение её выламывать.

Вид у него был слегка дурной, хотя у меня, наверное, не лучше: я ведь даже не причесалась. На веранду щедро нанесло снега, и сейчас в ней Димой-бульдозером была пропахана траншея, а по краям шли точки кошкиных следов и галочки, оставленные птицами.

— Ты в порядке?

Я неопределённо пожала плечами. Я пока сама не понимала, в порядке ли я.

— Меня остановили у школы, — Дима решительно взял меня за плечи и переставил глубже в прихожую, зашёл внутрь сам и закрыл дверь. — Попросили проверить по-соседски… Пётр Васильевич был очень обеспокоен.

— Пётр Васильевич?..

В моей голове всё ещё кружила сияющая рыба, и смысл его слов доходил до меня с большим опозданием.

— Ты не пришла на урок, — Дима потрогал лоб и, оттянув веко, посветил мне в глаз фонариком.

У него были сухие руки, а от света хотелось часто-часто моргать, и…

Тут я наконец спохватилась и, вывернувшись, бросилась в комнату к часам.

— Твою мать!.. Прости своей дочери момент слабости… твою мать, твою мать, твою мать!

Я заметалась по комнате, наскоро расплетая то чудовище, в которое превратилась моя коса после сна, и на ходу выпрыгивая из носков. Свитера полетели из шкафа всей стопкой разом, колготки я сдёрнула с батареи, рубашка… рубашка…

— Я никогда не опаздываю на работу, — я натягивала колготки, не особенно заботясь о том, что на меня смотрит мужчина. В конце концов, я собиралась с этим мужчиной спать, и вообще, он врач, он меня откачивал, что он там не видел. — Никогда! Не понимаю, почему не сработали будильники. У меня два будильника. В Дивноводном есть часовой мастер? Мне будет очень нужен часовой мастер!

Дима молча сгрёб все свитера в охапку и уже собрался плюхнуть их на письменный стол, когда вдруг замер:

— Наташа?

— А? — я замерла в позе цапли, на одной ноге и с гармошкой колготок где-то на уровне колена.

— Это… что?

— Где? — я вытянула шею, но чуть не навернулась.

— Это… хм. Да не мельтеши ты!

— У меня там дети!

— Не переживай, их пристроили дорожки чистить, во имя Плана.

— Не богохульствуй.

Дима махнул на меня рукой, я наконец победила колготки, подошла к столу…

Я хорошо помнила, чем была занята весь вчерашний вечер. Я пыталась убедить себя, что противоестественная дичь, которая творилась в Дивноводном, всё ещё поддаётся хоть какому-то контролю и осознанию. Кажется, тетрадь я оставила на столе — но я со всей определённостью не посыпала её чешуёй.

В первый момент чешуя показалась мне серебряной, сверкающей; крупные блестящие чешуинки — одна к другой, как большие пайетки с праздничного платья. Потом, проморгавшись, я сообразила, что всё это было игрой света; чешуя как чешуя, крупная, рассыпанная по всему столу и поверх моей тетради с каракулями.

Чешуя была совершенно сухой. Я с трудом представляла, что нужно сделать, чтобы получить такую картину. Почистить рыбину, промыть отходы в сите и разложить на газете сушиться?.. Это было совсем не похоже на остатки вчерашнего ужина с сушёной воблой или чего-нибудь в этом роде. Скорее… на что-то ритуальное.

Я мысленно отвесила себе леща. Тьфу, и здесь тоже рыбы! Остановись, Наташа, одумайся. Ты инквизитор, тебе везде мерещатся ритуалы. Это не значит, что ритуал существует на самом деле! Разве ты слышала когда-нибудь хоть что-то о ритуалах, требующих рыбьей чешуи?

С другой стороны, о ритуалах, требующих крови слепых куриц, я тоже раньше ничего не слышала.

— М-м-м, — весомо сказала я Диме, захлопывая тетрадь. — Так что с часовым мастером? Здесь есть часовой мастер?

И всунула ему в руки тяжёлый механический будильник, а сама закопалась в шкаф в поисках подштанников.

— Кажется, ты просто забыла его завести.

— Я никогда не забываю завести будильник, — отмахнулась я.

— Н-да? Ну, загляни к Зыковым, у них средний летом подрабатывает ремонтом. Так-то он больше с фотоаппаратами… Второй у тебя электронный?

— Будильник?.. А. Да. И оба не сработали. Ну что за утро!

Я нырнула в свитер, побросала в сумку свои записи и футляр с карандашами, запихнула косу под шарф.

— Ты идёшь?

— Да. Наташа. У тебя точно всё в порядке?

— Лучше некуда, — мрачно подтвердила я, обуваясь. — Мне бы успеть хотя бы ко второй группе. Если ребята из первой не разбежались, можно посадить их вместе… хотя у них не совсем совпадают темы… и мне дали кабинет на четыре стола, но я могу попроситься к Анне Дмитриевне, у неё обычно пусто в это время…

— Тебе бы позавтракать, — Дима пустил меня в дверях вперёд и оглянулся с каким-то растерянным лицом. — Ты чуть не умерла, и восстановление…

«Чуть не умерла», — так он сказал.

«Чуть».

— Всё в порядке, — соврала я, постаравшись придать голосу вес. — Спасибо, что зашёл.

Заметки Ильи Лыткина, стр. 69-74 черновика

[машинописные листы]

Представьте себе, что идете по присыпанной щепой дороге, и слева от вас -- деревянные заборы, белый, синий, снова белый, полосатый желто-красный, снова синий, и так далее, а справа -- прозрачный кедровый лес. Вы идете, слева курятся трубы, из-под калитки торчит любопытный собачий нос и две белые лапы, а справа -- бежит по припорошенной хвоей земле чернохвостая белка. Вот она останавливается и смотрит на вас, а потом стрелой проносится по стволу вверх, торопясь по своим беличьим делам.

Сумерки. Кедровый лес прозрачен и населен призраками. Как бы ни была хороша погода, среди деревьев всегда висит неясная дымка, будто предупреждая, что ты вступаешь на землю природы, не человека; я не удивился бы, встретив здесь зайцеленя или лесное чудище из детской сказки. Но сегодня чудище не выходит ко мне, только качаются ветки кедров в вышине, когда белка бежит все дальше и дальше от меня.

Если вам удалось нарисовать в своем воображении эту картину, я попрошу вас дополнить ее еще несколькими мазками. Первым из них будет запах -- солено-хвойный дух свежести, который кажется запахом освежителя воздуха, только принесен ветрами, а не аэрозолем. Вторым будет кусачий холод, пробирающийся в штанины и колющий иголочками коленки. А третьим -- пузырящийся в легких восторг.

Таковой будет седмица в самом конце ноября, когда я сумел сбросить с себя разочарование, отчаяние и раздражение, чтобы дать себе и Дивноводному очередной -- новый -- шанс.

Глава 19. Антимонии

Каждое утро я спускалась теперь в погреб, и сила моя растекалась по выписанным на стенах узорам и барабанила по фанерному полу кристаллами ляписа. Потом я клала на пол подушку, опускалась на колени и отпускала сознание, силясь почувствовать то ли в лесу — рык, то ли в своём доме — гостя, то ли в самой себе — одержимость.

Я могла просидеть так и час, и полтора, дыша в унисон с вибрациями эфира и повторяя одно за другим служительские упражнения. Увы: ни одно из них так и не приблизило меня к пониманию.

Никакой воды не было, как не было рыб, как не было чешуи на моём столе, как не было противоестественного сияния. Были только соленья, все из которых стали кислее из-за постоянного воздействия моей силой.

Но я не сумасшедшая ведь, верно? Я видела то, что видела; и даже если представить, будто всё это мне показалось, чешую видел и Дима тоже! Значит, она была на самом деле? И потом исчезла — но куда?

Я даже всерьёз рассматривала параноидальную идею, будто у меня в подполе завёлся неведомый недоброжелатель, большой любитель жутковатых розыгрышей. Пустил воду в погреб, подсветил фонариком, потом откачал. Рассыпал чешую по моим записям, а потом бережно смёл её кистью в кулёк и вынес вон, не оставив ни единого следа в белом снегу.

Но это ерунда ведь, верно?

Я могла бы ещё заподозрить, будто всё это — шаманских рук дело. В посёлке, однако, многие знали об его отъездах и повторяли безо всякого сомнения: Уэмо уходит, когда ложится достаточно плотный снег, и возвращается, когда ему вздумается.

Когда ко мне явилась рыба, Уэмо уже не было в Дивноводном.

В конечном итоге я составила сухое письмо, в котором формально перечислила наблюдаемые мной мистические события. В этот раз мне даже не удалось сопроводить их записью астральных узоров, так что я предполагала, что послание отправится прямиком в архив, в отсек для неподтверждённых свидетельств.

Сила служителя — в силе его духа. Нельзя подняться по ступеням сколько-нибудь высоко, не научившись усмирять свои сомнения и тревоги. Так и я продолжала спускаться в погреб для упражнений, но в остальном старалась оградить себя от бесплодных размышлений о природе сияющей рыбы и о том, не следует ли мне искать душевного исцеления.

К моей большой удаче, в посёлке было достаточно занятий, которые могли занять мою голову.

Дивноводное усыпало снегом, лёгким, серебряным — на опавшие хлопья первых дней легла мелкая хрусткая крупка. На площадь перед церковью вынесли широкие фанерные ящики с лампочками: в них мигающий свет плясал по слоям фигурно вырезанного картона, иллюстрируя сцены из Уроков. Часть ящиков явно вышла из мастерских Ордена, я узнавала и клейма, и то, как у нас принято было вырезать контуры деревьев и гор — служители собирали их из черт, неразличимых для необученного человека. Но были здесь и самодельные картины, выполненные прихожанами. Особенно удалась история о Григории Щедром: к его рукам неизвестный творец привесил на нитках настоящие монетки.

Ещё давали представления. В один из четвергов исполняли гимны; местный хор пел не очень слаженно, но душевно, а у Веры Павловны вдруг обнаружилось умение брать чистые высокие ноты. Борис Евгеньевич Зыков грозился добыть в лесу что-нибудь эдакое на праздничный стол, но его изо всех сил отговаривали: пусть даже ты видный охотник и в прошлом местный егерь, а всё-таки не шаман, и соваться зимой в глубину леса зазря не стоит.

К концу декабря я наконец сочла, что пробелы в Богословии можно, прикрыв глаза от святотатства, счесть закрытыми. Мы провели большое, умеренно содержательное собрание, я смилостивилась и пообещала не требовать от Петра Васильевича исправления оценок в аттестате, и мне даже подарили коробку конфет, привезённых из города — это оказалось удивительно трогательно. А уже в понедельник мы попробовали первое из упражнений — размышления над пляшущей тенью.

— Прислушайтесь к плечам… попробуйте напрячь их — и расслабить… раскройте грудную клетку, сделайте глубокий вдох… нарисуйте волну мягкой ладонью… ваши руки парят, они свободные и тёплые, в голове лёгкий туман, спокойная пустота… медленный выдох…

Я не раз и не два вела общие встречи, а на младших ступенях мне приходилось работать с простыми людьми. Я добавляла в голос тех вибраций, что резонируют с самыми ясными слоями эфира, и погружала слушателей во внутреннюю тишину — но пока, конечно, терпения школьников хватало не на многое.

Зимние праздники — время, когда грань между тонкими материями и реальностью особенно тонка. На севере даже совершенно необученные люди могут увидеть светящиеся следы в небе; каждый год в больницы привозят сотни людей, погруженных в меряченье — особый вид психического расстройства, от которого страдают неподготовленные к взаимодействию с эфиром люди. Для больных характерны психотические проявления, от судорог и галлюцинаций до песен на неизвестных языках. Но в школе, конечно, ничего такого не произойдёт: я умею направить внимание человека так, чтобы он увидел и почувствовал не большее, чем то, к чему он готов.

— Сосредоточьтесь на тенях… отпустите своё сознание… когда наши души в беспокойстве, суетный разум стремится рассмотреть в тенях образы. Тогда нам кажутся лица, силуэты зверей… однажды на пути Тайного знания мы учимся видеть знаки и смыслы, которые тени содержат на самом деле. Но прежде всего мы должны отринуть всё кажущееся… успокоить сознание… вы смотрите на тени — и видите лишь их… позвольте мыслям течь и становиться тише…

Я дышала вместе с ними — и заставляла себя забыть о рыбе так же, как забывала о мелькнувшем в пламени мимолётном образе.

Глава 20. Чего ты хочешь

— Вот как так, Дима? Почему так? Я знаю людей, которые убили бы за такой дар! Это, конечно, противно Учению и несмываемый грех… но для многих людей была бы недостижимая мечта! Вот взять даже Веру Павловну. Думаешь, она отказалась бы от силы? А этой Соне — ничего не надо!..

— Ух-хумс, — неразборчиво выдохнул Дима мне в волосы.

Мы снова сидели на моей кухне, и кухонька была такая маленькая, что вдвоём мы плохо на ней помещались. Я предпочитала считать, что именно поэтому я сидела у мужчины на коленях, кипятясь в чай, а Дима вдумчиво целовал мою шею.

— Как можно отказаться от дара? Как? Бог не отмечает нас просто так, есть выбор — но есть и предназначение. Это святотатство — отказаться от столь явного знака… и зачем? Ну вот зачем? Что такого важного она собирается делать со своей жизнью?!

— Мх-хм…

— Её зовёт эфир, Дима. Понимаешь? И так отчётливо! Это такая редкость, это почти никогда не встречается. Бывают люди, что даже не умеют ничего толком, а что ни слово — то благословение! Чистые души, ясный взгляд. Эфир через них разговаривает. Она столько всего сможет, если посвятит этому себя. А она — не хочет!

— Хм-м-мх…

— Да ну тебя.

Я обиженно потянулась за печеньем и принялась им хрустеть.

— Эй, — Дима звонко чмокнул меня в щёку. — Я слушаю. Я просто, знаешь, фельдшер. Я не очень понимаю в ваших Орденских штучках.

— Да какие тут штучки…

— М-м-мх, — он снова зарылся носом мне в волосы. — На самом деле, я правда не понимаю. Ну, светится у неё там что-то… это такое уж чудо?

Я сползла по коленям пониже, чтобы вывернуть шею и заглянуть в его лицо. Он шутит сейчас, да? Или чего — действительно не понимает?

— Дим, — очень осторожно, как глубоко нездоровому человеку, сказала я. — Она просто рисовала картинку. Картинку, Дим. А она засветилась.

Он обхватил меня обеими руками и притянул к себе обратно. Я ткнулась носом в карман рубашки и с удивлением обнаружила в нём спички.

— Ты разве не смогла бы сделать, чтобы оно светилось?

— Смогла бы.

— Но ты говоришь, что ты сейчас не так уж и сильна. А она — сразу Божья избранница?

— М-м-м… Дим, это разные вещи. Видишь ли, сила… хм… вот с чего нужно начать: то, что мы можем и не можем сделать, не определяется одной только силой. Способность управлять силами есть в любом человеке, в ком-то больше, в ком-то меньше, но всегда есть. Но сама по себе это довольно мало значит. Ей нужно уметь пользоваться, её нужно превратить в инструмент. Это как с игрой на саксофоне. Технически кто угодно может выдохнуть в трубу, у кого-то в лёгких больше воздуха, у кого-то меньше, но какой-то звук выдует кто угодно. Но не любой может сделать из этого музыку. И не любую музыку. Понимаешь?

Конечно же, всё это Диме должны были рассказывать в школе — на тех самых уроках Тайного знания, которые теперь вела я. Но какой человек годами помнит абстракции, которые занудный ворчливый учитель вкладывал в пустую молодую голову? Меня же учили логарифмам, и что я о них теперь знаю?

На самом деле, это не совсем правильно — говорить о силе как таковой. Это атавизм, наследие, оставшееся нам от старой магики, когда самые умелые из служителей полагали себя могущественными. Теперь мы точно знаем, что мир устроен иначе — но слова упрямее знания.

Саксофонист делает музыку из воздуха. Но это не его воздух; человек не обладает им, воздух — не часть его тела. Саксофонист берёт воздух из мира, а потом своим умением, своим тонким пониманием себя и своих действий направляет его так, чтобы получить нужный звук. Так и мы, служители, изменяем эфир.

Если поставить в рядок начинающих музыкантов, впервые пришедших на урок, окажется, что кто-то из них от природы отмечен слухом, а кто-то умеет растянуть ровный выдох на полторы минуты. И редко, исчезающе редко, бывает так, что у человека легко получается музыка — будто бы сама, на чистом чувствовании.

У Сони получились не совсем те ноты, что были написаны, — едва ли она хотела сделать так, чтобы её пластинка светилась. И всё-таки это было явное, совершенно определённое благословляющее воздействие, получившееся у неё само собой.

— Я считалась одарённой, — негромко сказала я, расслабляясь в мужских руках и позволяя им разгуливать по рубашке. — В пятнадцать я благословляла пряники, сто тридцать штук, и все они вышли одинаково отмеченными силой. Это требует большого контроля, это сложно. Сонина сила другая, более дикая, и девочка пока совершенно ей не владеет. Вряд ли сможет натворить плохого, но… как можно совсем от этого отказаться? Как?

— Может, она этого не хочет?

— Не хочет?! Слышать эфир — не хочет? Менять через него реальность — не хочет? А хочет — угробить свой дар и остаться обычным человеком? Так?!

— Люди хотят разных вещей, — дипломатично сказал Дима.

И я опомнилась.

Люди хотят разных вещей. Да. Для этого нам дан выбор и чувствование: чтобы стремиться к исполнению Плана из собственной свободы, но не из обязательства, потому что нет чистоты в безразличном следовании Порядку, если смысл его и его суть не освоены душой.

Мне следует уделить больше внимания собственным занятиям, прежде чем нести людям то, что я поспешила назвать светом.

Дима тем временем добрался до чувствительного участка между лопатками, прикосновения к которому даже через рубашку снижали мои духовные порывы. А потом он и вовсе мурлыкнул мне в ухо:

— Какие у тебя планы на праздники?

Я пожала плечами, успокаиваясь.

— Пряников испеку, наверное.

— У меня мама коврижку медовую обещает, а я баранины у фермера купил. Филе корейки.

— О, — рассеянно протянула я. — Баранина… здорово.

— Пойдёшь со мной?

Я моргнула. Домашний праздник — семейное дело, для очень близкого круга. На такие вещи соседское гостеприимство уж точно не должно распространяться; любой приличный человек должен отказаться. Странно, что он вообще стал спрашивать.

— Нет-нет. Спасибо. Не стоит.

Глава 21. Слишком мало всего

В такие моменты я всегда становилась противоестественно, пугающе спокойна. Мне говорили об этом много раз, всё больше в шутку, хотя на деле в холодной голове было великое благо. Мой голос был сух, мысли ясны, а воля была наполненной силой иглой.

— Дима. Какой сегодня день недели?

— Э-э-э…

— Какой?!

— Четверг.

— А телефонная станция работает по вторникам и пятницам?

— Эм-м… Да? Наташ, ты не…

— Заведи машину. Где живёт Елена Витальевна? Мне нужно срочно позвонить в Ёрш.

— Наташа?

— Быстро!

Времени на пустые пререкания не было. Я метнулась в дом, не разуваясь пробежала через комнаты, сгребла в кучу все свои записи и пихнула их в портфель. Откинула крышку шкатулки для серебра, наткнулась на пряники, выругалась, рванула ящик тумбочки. Второй комплект браслетов… простые слитки… колбы с ляписом, все сразу в карман без разбору… цепочки горстью, кольца… твою мать, мне следовало взять больше!

Я не запомнила, заперла ли дверь. Зато запомнила, что наваливший за ночь снег хватал меня за ноги и заставлял вязнуть, как муху в паутине. Дима остановил машину у самой калитки и всю дорогу бросал на меня нервные взгляды, пока я распутывала цепочки и надевала их одну за другой; у Елены Витальевны гостила Зоя Игнатьевна, и они обе заохали, занервничали и плескались тревогой всё то время, что мы ехали.

Аппаратура включалась мучительно медленно. Я успела бросить вещи на скамье для посетителей, набросать на листе условную схему Дивноводного и прикинуть, как будет лучше отрезать гостя от кладбища, когда меня наконец пригласили в кабинку.

Три бесконечно долгих гудка — и трубка заговорила.

— Здравствуйте. Братство Песка и Солнца приветствует каждого стремящегося к воплощению Плана.

Я не была уверена, что мне ответил тот же паренёк, что и в прошлый раз, но надменности, пафоса и скуки в голосе было примерно столько же. Сегодня ему не повезло: мне было плевать на вежливость и ритуальные фразы.

— Наталья Алексеевна из Дивноводного. Соедини меня с инквизиторами.

— С инквизиторами? Так не поло…

— Двенадцатая ландмарка, — рявкнула я.

Голос в трубке поперхнулся. Мне показалось, что он бормочет что-то себе под нос — вероятно, напоминал себе ландмарки одну за другой. Позорище.

— Каждый служитель, — я зачитывала ровно, стараясь сдержать в себе бешенство, — имеет право на представительство в любом братстве и волен обратиться за помощью в любую Ложу, и в этой помощи не может быть отказано. Это двенадцатый пункт Всеобщего Устава. А теперь соедини меня с инквизиторами наконец!

Паренёк буркнул что-то невнятное. Потом в трубке щёлкнуло.

В этот раз мне ответила женщина, и я понадеялась, что она будет понятливее того служителя, который в прошлый мой звонок даже не потрудился записать знаки.

— Сестра Людмила, — мелодично сказала она.

Я представилась.

— В прошлом я служила очищением, одиннадцатая ступень, — сухо сказала я. — Сейчас нахожусь в Дивноводном. Здесь сильный старый гость, стадия «м», нужны инквизиторы, полиция или военные, эвакуация местных жителей, и…

— Вы его видели?

Она говорила всё тем же ровным мягким голосом, который подошёл бы скорее служительнице исцелением.

— Если бы я его видела, звонить было бы уже некому, — мрачно сказала я.

Кажется, мне не повезло снова попасть на плохо обученную молодую девицу. Гость стадии «м» против одного инквизитора, пусть даже очень талантливого и в полной силе высоких ступеней Ордена, — это сытый гость и брошенный им искорёженный труп.

Я никогда не сталкивалась с гостями старше стадии «з», и потом, отходя от шока, мы долго несмешно шутили, что «з», должно быть, обозначает «задница полная». Нас было шестеро, всех здорово побило, а Матвей получил тяжёлые травмы и две недели провалялся у целителей.

Это — «з». Я не могла представить, как будет расшифровываться «м».

— В Дивноводном очень ясный эфир, — сообщила мне женщина сочувствующе. — Не всегда его движения бывают поняты верно.

— Я служила очищением шесть лет, — отчеканила я. — Я видела сотни гостей в самых разных условиях. Вы считаете, я не способна отличить гостя от галлюцинации?!

— Если вы сошли со ступеней…

— Вам нужно выезжать прямо сейчас. И молиться, что здесь ещё будет кого спасать, а гость не отожрётся до стадии «н»!

Людмила строго кашлянула.

— Я не могу задействовать такие ресурсы просто на основании…

— Я отправляла записи, — прошипела я. — В ваш архив и в столичный, найдите входящее письмо с первым штампом от двадцать первого ноября. Там описаны все астральные узоры. Вам сообщали месяц назад, но вы не потрудились прислать служителя проверить! Тогда гость был глубоко в лесу, примерно в двадцати километрах от посёлка. Теперь я слышу его снова, это тот же самый гость, и он идёт к Дивноводному. Вы думаете, я не позвоню сейчас в столицу? Вы думаете, Орден…

Короткий писк был мне ответом. Писк — а потом тишина.

Я неверяще нажала на пару кнопок, а потом грохнула кулаком по стенке кабины.

— Наталья Алексеевна, — работница станции робко поскреблась в дверь. — Наталья Алексеевна, тут… в общем…

Перед глазами плясали пятна. От стойки на меня встревоженно поглядывал Дима, Зоя Игнатьевна нервно топталась в натёкшей с сапог луже и выкручивала пальцы, а Елена Витальевна смотрела на меня заискивающе.

— Не работает, — сказала она и робко улыбнулась. — Наверное, провода снегом побило.

— Провода, — мрачно повторила я. — Снегом.

Елена Витальевна развела руками и снова улыбнулась.

— Провода, — снова повторила я, пытаясь хотя бы у себя внутри обуздать надвигающуюся катастрофу.

— Вы присядьте, — закудахтала Елена Витальевна, неумолимо оттесняя меня к стулу. — Не переживайте так, Наталья Алексеевна! Я скажу Зыковым, если повезёт, они найдут обрыв сегодня же, и уже завтра…

Я криво усмехнулась. «Завтра».

Гость сейчас не рычал. Теперь я видела следы его приближения — мерные шаги великана, который и старается ступать мягко, но каждое его движение заставляет листья трепетать, а ветер — повторять его волю. Я ощущала его так ясно, как только могут быть ясны колебания эфира.

И для меня это означало, что никакое «завтра» не наступит.

Глава 22. Есть только магия

— Наталья Алексеевна! А вы здесь? Давайте полотенечко вам найду, махровенькое, да?

— Марфа Валерьевна, в посёлке эвакуация.

— Ай, — она махнула рукой. — Да ну какая эвакуация!

— Вам не сообщали?

— Забегал пацан, участкового средненький, верещал чего-то. Придумают же!..

— Это не выдумка.

— Скажете тоже! Наталья Алексеевна! Вы не знаете разве? У нас места тихие, благие, и воды дивные. Никаких чудищ у нас тут отродясь не было, только чудеса! Так вам полотенечко, да? Мы зимой так-то не выдаём, но я держу парочку для своих, оно так-то куда приятнее, когда сухое, горяченькое…

Она подмигнула мне, засуетилась, бочком протиснулась в узкую дверцу подсобки, захлопала там чем-то.

«Места тихие», — мысленно передразнила её я.

«Воды дивные!»

О Боже, Боже…

Я перегнулась через полукруглую стойку, даже не сбросив шубы. Как и раньше, изнутри в ней торчали десятки гвоздиков и шурупов с ключами, подписанные бледными карандашными буквами со множеством сокращений. Я выцепила крупный тяжёлый ключ с синей биркой и пошарила рукой по остальным, пытаясь вспомнить, как выглядели ключи в Диминых руках.

— Наталья Алексеевна?..

— Мне нужны княжеские ванны. Прямо сейчас.

— А я вам полотенечко…

— Ключи, — рявкнула я. — Где?!

Марфа Валерьевна глянула укоризненно и осенила себя знамением, но ключи нашла и сама открыла для меня первую, самую тяжёлую дверь с капризным замком.

По коридорам гуляли сквозняки. Нелепые, слишком современные для убранства павильона лампы горели через одну; в иссиня-белом свете фанерные листы на полу казались грязными пятнами. Гулкое эхо путалось в углах.

У тигра на мозаичном пейзаже недоставало части морды. Это выглядело так, будто из-под тигриного оскала выглянуло гниющее нутро.

— А я ведь к доктору съездила, — неуверенно сказала Марфа Валерьевна, отпирая следующую дверь и пропуская меня внутрь. — Как вы сказали, Наталья Алексеевна. В город. Так мне таблеток выписали — целый список… от них то сердце колет, то в глазах мутится!

— Всё равно пейте.

— Да уж пью, они там ещё слов страшных написали и стращали, что помру.

Я кивнула. Тогда, осенью, в сердце Марфы Валерьевны лежали глубокие багровые тени. Сейчас я берегла силы и не стала смотреть.

— Тут вода есть? В несезон?

— Кое-где перекрываем…

— В княжеских ваннах?

— Не помню, Наталья Алексеевна, это слесаря надо спрашивать. Послать за ним?

Я прикрыла глаза и прислушалась к току воды. Любой служитель умеет чувствовать воду…

— А далеко слесарь?

— Сейчас-то? Не знаю.

У меня оставался, может быть, час. Время утекало сквозь пальцы песком, путалось в ветре и становилось пылью. Всего лишь час — на то, чтобы…

Всякий инквизитор ходит по краю. Ты никогда не знаешь, насколько сильный гость тебе встретится и успеешь ли ты ударить по нему первой. Но страшно обычно бывало потом, после, когда до тела запоздало добиралась дрожь; до того в крови жило понимание, что всё здесь зависит от тебя, и что ты можешь…

Я и сейчас могу. Я всё ещё могу. Даже если Орден не дарит мне больше своей силы, я всё ещё могу — просто — её — взять!

Марфа Валерьевна открыла комнату с ваннами, неуверенно прошла внутрь, зачем-то поправила брошенную швабру, потёрла носком туфли линии на полу. Я рванула бронзовые ручки кранов, трубы закашляли, зашкворчали, плюнули в пожелтевшее мраморное дно ржавчиной.

Серебро на моих запястьях нагрелось, кольца жгли пальцы. Я вцепилась сознанием в серый комок, которым стало в эфире хитросплетение местных труб, и потянула нужную мне нить.

Она шла тяжело, туго. Из носа потекло горячее, но я не потрудилась даже стереть рукавом кровь: пальцы болели так, словно я ломала их о настоящие трубы, а не обращалась к метафизическому. Горячая игла в виске, пока совсем тонкая, но ввинчивающаяся всё глубже и глубже. Воздух застрял в лёгких, в ушах звенело, а нить всё тянулась, тянулась, тянулась.

Да твою ж мать!

Я дёрнула — и она лопнула.

Бронзовый кран сорвало, он подлетел на добрый метр и звонко ударился о закрашенную фреску на стене. Под ванной заворчало чудовище, в потолок плюнуло рыже-чёрной дрянью, тошнотворный запах бросился в нос, а потом из трубы вверх ударил фонтан воды.

Она разбилась об узорчатый карниз, расплескалась, потекла по стенам. Треснула и шлёпнулась вниз штукатурка. Вода барабанила в мраморное дно ванны и с рычанием убегала в сток, лилась по стенам уродливыми тёмными потёками, собиралась в лужи на полу, мешалась с грязью и пылью, чавкала, беспокоилась.

Вода текла у меня по лицу, смешиваясь с кровью. Шуба набрякло и скатилась с плеч, свитер — вымаран, штаны — в воде по колено, коса прилипла к шее.

Игла в виске всё ещё жгла.

— …Наташенька! Наташа! Наталья Алексе-евна! А что же?.. А как же?! Я слесаря позову, позову же?! Или…

— Уезжайте из посёлка, — безразлично сказала я, прикрывая глаза. — Возьмите родню, найдите машину, уезжайте. Зоя Игнатьевна обещала трактор…

— Трактор?..

— Такая глупость — трактор…

— Наталья Алексеевна, какой трактор, вы что такое говорите, здесь же всё под мою ответственность, я в журнале расписывалась, нужно же сле…

— Уезжайте, — повторила я. — И дверь за собой закройте.

Я не услышала, что она ответила. Я отметила только то, что хлопнула дверь, и эхо от воды заполнило собой всё моё сознание.

Она была чудовищно грязная, эта вода. Застоявшаяся, неприятная, мутная, с ржавыми хлопьями, с кусками штукарки и смытой с пола сажей.

Я стянула с себя валенки. Вода мгновенно пропитала носки. В эфире линии ритуального рисунка едва заметно мерцали, и я легко нашла его центр, опустилась на колени, зачерпнула воду ладонями.

— Возвращайся…