Глава 1. Никакой благодарности

— Давайте сверим ещё раз, — Юрий Валентинович устало потёр переносицу и принялся натирать платком пижонскую перьевую ручку. — Пятнадцатого января в три часа двадцать минут вы вместе с гражданами… кг-хм…находились в церкви Дивноводного, по адресу площадь Дивная, дом один. Затем в четыре часа пятьдесят минут вы были вот здесь, верно?

— На дальнем краю участка. Да.

— Участок по адресу улица Лесная, дом два?

— Верно.

— Это крайний дом у леса?

— Именно.

— Не у перекрёстка?

Я опёрлась локтём на стол и уронила лоб в ладонь.

Юрий Валентинович был мужчиной немного за пятьдесят, невысоким, но подтянутым и с идеально прямой спиной. Он носил тяжёлые армейские сапоги с гражданской одеждой, имел две пары очков, но ни одни из них не надел дольше чем на несколько минут, любовно наглаживал перьевую ручку и производил справедливое впечатление человека чрезвычайно усреднённого, а также зануды и брюзги.

Федеральным законом, сухо говорил Юрий Валентинович, натирая тряпочкой ручку, вводится единый порядок нумерации домов в городах и посёлках. Домам следует присваивать адреса исходя из их соотносительного месторасположения, причём чётные и нечётные нумера должны располагаться по разным сторонам улицы, по возможности образуя симметрию, нечётные нумера слева при движении по возрастающей. Началом улицы считается тот её конец, что наиболее приближен к центру населённого пункта, таким образом, нумерация производится от центра к периферии. В случае кольцевых улиц и улиц, образующих хорды таких улиц…

Я рассеянно рассматривала карту. Очевидно, глава посёлка Дивноводное все эти правила о «нумерах» не счёл нужным принять к сведению. Второй дом по Лесной улице был со всей определённостью последним, стоял в отдалении и был окружён одними только снегами и кедрами. Нечётная сторона на Лесной отсутствовала вовсе.

Юрий Валентинович недовольно покачал головой и поставил на карте жирную красную точку.

— Проверьте, пожалуйста. Место обозначено верно?

— Да.

— Список присутствующих лиц?

— Да, — с заминкой сказала я, проглядев список. — Я не всех знаю по полным именам.

— Допустим… давайте ещё раз обговорим с вами предшествующие события. Когда вы прибыли в Дивноводное?

— Восьмого ноября.

— Вы утверждали, что уже через неделю обратили внимание на обстоятельства, свидетельствующие о потенциальной угрозе жителям посёлка. Верно?

— Нет. Нетипичные эфирные возмущения я почувствовала в первый же день. Я оценила, хм, потенциальную угрозу, провела соответствующие исследования. Восемнадцатого ноября я проинформировала о госте Орден. Двадцать первого ноября дополнительно направила письма.

— И что же ответил вам Орден?

— Я не имею права пересказывать внутренние обсуждения Ордена.

— Наталья Алексеевна! Хочу напомнить вам, что препятствование официальному расследованию является…

— Покажите бумаги, — тяжело вздохнула я.

Он подтолкнул ко мне лист, в котором под большой жирной надписью «Протокол опроса» была чуть кривая машинописная шапка, пока заполненная Юрием Валентиновичем наполовину.

— Я прошу предоставить документы от Тайной полиции, — очень вежливо сказала я. — Свидетельствующие о ваших полномочиях и подтверждающее допуск к материалам Ордена. После этого я, конечно же, расскажу все подробности.

Документов у Юрия Валентиновича не было. Вместо них у Юрия Валентиновича были блестящая перьевая ручка, двое очков и губа, которую он хмуро жевал.

— Наталья Алексеевна. Вы же понимаете, что не в ваших интересах…

Он разговаривал ласково, участливо, будто я была истерящей дамочкой, случайно пырнувшей пьющего мужа ножиком, — а Юрий Валентинович предлагал мне покаяться и понадеяться на квалификацию дела в самооборону. Для таких ведь случаев придуманы всякие глупости вроде «это совсем не в ваших интересах», «я на вашей стороне», «чем скорее мы установим все детали»…

От пустого разговора болела голова. Голова болела четвёртый день, то мутным горячим маревом, застилающим глаза, то огненными спицами, пробивающими до крика. Сила ушла из меня вся, схлынула, будто и не было, а боль — осталась.

Я казалась сама себе мешком, который сперва нагрузили так, что весь он растянулся и прохудился, а потом опустошили, удивившись, что он не сделался снова новеньким и ровным. А мешковина стала жидкой редкой марлей, и швы все вывернулись и надорвались, и если раньше можно было носить зерно, то теперь картошка пролетает насквозь.

Голова болела невыносимо.

— Мы пока не рассматриваем это дело как имеющее прямую связь с Тайным знанием, — увещевал меня Юрий Валентинович. Я разлепила глаза и взглянула на него с сомнением, но ничего не сказала. — Пока мы с вами просто беседуем… тем не менее, в Ордене вам сказали, что в Дивноводном нет никаких гостей?

Я молчала. Юрий Валентинович тяжело вздохнул.

— Пойдёмте дальше. Пятнадцатого января около трёх часов дня вы публично объявили о потусторонней угрозе жителям посёлка. Об этом вы можете говорить свободно?

— Это был гость стадии «м», — устало сказала я. Марево в голове собиралось в жаркий комок, и я снова прикрыла глаза, борясь с тошнотой. — Я сообщила об этом в Орден.

— И предприняли самостоятельные действия?

— От Ерша три часа пути.

— При чём здесь это?

— В таких условиях я обязана предпринять самостоятельные действия.

— И вы объявили эвакуацию?

Я промолчала.

— И привлекли гражданских лиц?

Как будто в Дивноводном были ещё какие-то лица!

— По вашему приказу граждане, — Юрий Валентинович сверился с записями, — Зыков Борис Евгеньевич и Зыков Егор Борисович были назначены на ремонт телефонной линии, граждане Шилов Андрей Андреевич и Лыткин Илья Вязеславович отправлены в направлении Ерша и Афанасьевской здравницы соответственно, а вы совместно с четырьмя жителями посёлка, владеющими огнестрельным оружием, расположились по адресу улица Лесная, дом… кг-хм… два. Верно?

— Уэмо написал заявление? — не выдержала я.

— Не приходил в сознание, — меланхолично ответил Юрий Валентинович. — Но давайте пока вернёмся к вашим действиям. При эвакуации вы потребовали задействовать личный транспорт…

Боль в голове пульсировала и каталась от виска к виску, как бусина по натянутой струне. Слова Юрия Валентиновича были съедены шумом в ушах, и я не поняла, сказал ли он что-нибудь о тракторе.

«Интересно, починили ли телефонную линию», — лениво подумала я.

Наверное, да: вряд ли ведь этот Юрий Валентинович четвёртый день сидит здесь без связи.

— …у вас было поручение для гражданина Лыткина Ильи Вязеславовича. Расскажите об этом подробнее.

— Я просила его съездить в Афанасьевскую здравницу. Там тоже есть телефон.

— С кем он должен был связаться?

— Я попросила его сообщить о происшествии в соответствующие инстанции.

— Вы снабдили его инструкциями?

— Документами, да. Записи астральных узоров, контактные данные ложи, мои заметки.

— И что было дальше?

— Я полагаю, он уехал в Афанасьевскую здравницу?

Юрий Валентинович что-то чёркнул в блокноте. Протокол он старался вести в меру аккуратными округлыми буквами, чуть склонёнными влево, а в личных записях красовался сплошной косой забор, в котором я не могла разобрать ни слова.

— Что вам известно о его маршруте?

— Он должен был найти водителя. Кого-то из местных…

— Кого именно?

— Я не уточняла.

— Где и когда вы видели его в последний раз?

—Тогда же. В церковной свечной.

— Время?

— Около трёх? Вы называли время. Простите, но при чём здесь это?

Юрий Валентинович снова принялся натирать ручку. Мне хотелось вырвать эту ручку из его пальцев и швырнуть в стену так, чтобы она ушла в шпаклёвку до середины.

— Я расследую его исчезновение, Наталья Алексеевна. Пожалуйста, давайте сосредоточимся на подробностях…

Глава 2. Духи и души

Уэмо умер той же ночью, незадолго до рассвета.

Я узнала об этом от рыб. В темноте моя комната наполнялась блеском чешуи и шёпотом волн, и я часами сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, баюкая блаженную тишину в голове. Вода мыла голые ноги, игралась с пальцами, превращала полы халата в парусину. Я умывалась её силой, пила её и до боли тёрла кожу.

Вода была похожа на сияющую невесомую пену. Она лечила моё бедное измученное ритуалом тело, умиряла плещущуюся в животе боль, успокаивала дрожь в руках, стирала из глаз красную пелену. Она латала собой дыры в моём сознании, возвращала чувства и ясность мысли.

Увы, эта вода не знала, что её не существует, и не могла подарить мне понимания собственной природы.

Вместе с водой ко мне приходили рыбы. Как та, самая первая, крупная и усатая — только теперь их были десятки, все они кружили вокруг меня. Не хоровод, но танец листьев в спокойствии лесного озера. Сияние чешуи — солнечные блики на зеркале.

Я знала, что рыбы немы, но эти рыбы говорили со мной, и это совершенно меня не удивляло. Рыбы рассказывали мне о своём одиночестве.

— Вас же много, — шёпотом отвечала я, подавая одной из рыб открытую ладонь так, как собаке предлагают понюхать руку при знакомстве.

Рыбы ворчали, что сами себе давно надоели, и что быть рыбой ужасно скучно, и что говорить им не с кем, и что смотреть им не на что, и что все истории, даже самые старые и позабытые, уже выучены ими наизусть. Это было так печально и горько, что я расплакалась. Слёзы мешались с сияющей водой и обращались сверкающими серебряными монетами, только вместо гордого профиля на них был отчеканен олень, у которого вместо рогов качались молодые клёны.

— Расскажи, — шептались рыбы. — Расскажи что-нибудь…

И я рассказывала. Я не сказочница, и даже служительница знанием из меня вышла негодная. Но я прочла много книг, меня многому научили. И я по памяти читала рыбам Уроки из Большого Лекционария: о Сергее Танцующем, который создал самые древние наши телесные упражнения, и о Галине Беспалой, которая первой научилась обращаться к эфиру одной только твёрдостью намерения, без ритуального рисунка, и о Катерине Прекрасной, которая своей силой меняла себя день за днём, чтобы оставаться молодой и привлекательной, и от того сошла с ума.

Сама себе я почему-то не казалась сумасшедшей. Это ведь обычное дело — читать Уроки рыбам. Может быть даже, они слушали меня лучше поселковых школьников.

Рыбам нравились Уроки, и они в ответ рассказывали мне свои сказки. У них получался многоголосый странный хор, в котором сложно было следить за отдельной историей. Герои путались между собой и превращались один в другого, и всякая сказка начиналась ни с чего и ничем не заканчивалась.

Ещё рыбы показывали мне картинки. Я смотрела в огромные сияющие глаза — и картинкой-вспышкой видела вещи, которые никак не могла бы увидеть иначе. Я видела, как всё моё серебро убегает в слив павильона, плывёт по трубам, пробивается из земли травой и становится птичьими гнёздами. Ещё я видела, как сынишка Елены Витальевны учит злосчастные планеты, а она тихо плачет на кухне. Я смотрела на спящих людей и на их сны — и увидела, как тихо ушёл из своего тела шаман Уэмо, а на койке больничной реанимации осталось только тело, глухое ко всем усилиям врачей.

Потом я проснулась, и никакой воды не было. Было утро, в щель штор лезло нахальное солнце, у меня задеревенела поясница и ужасно болела отсиженная за ночь задница. Печь остыла, по дому полз холод, где-то под полом едва слышно шуршали мыши. Кошка спала, свернувшись клубком на моей подушке и прикрыв лапой мордочку.

Голова была на удивление ясная, словно не было этих четырёх дней в полузабытьи, когда я и сама-то не всегда могла сказать, где нахожусь и чем занята. Больше всего это было похоже на то, что я выпила на ночь две таблетки парацетамола, и болезнь пусть не ушла совсем, но хотя бы вытянула из меня свои температурные щупальца.

По-старушачьи покряхтывая, я всё-таки поднялась с пола. Погладила кошку — она довольно затарахтела мне в ладонь.

Такое хорошее, светлое утро. Солнце, блестящий на улице снег, синее-синее небо. Кап, кап, кап — греется на свету сосулька, свисающая с козырька веранды и уже мечтающая о весне. На нетронутом белом листе огорода — россыпь заячьих следов. Дышащая уютом печь, душистый мёд, толстый кружок колбасы на куске батона.

А Уэмо умер. О Боже, Боже. Мне могло привидеться всё что угодно, но я служительница, меня учили, я умею отличать правду от…

Умею ли?

Я нахмурилась в свой чай. Я была уверена, что гость движется к Дивноводному. Я знала точно, что чувствую, я не сомневалась ни минуты, я потребовала трактор и ружья, я взяла силу, которая мне не предназначалась. И ружьё выстрелило. А гость исчез.

Так никогда не делают гости. Так бывает с галлюцинациями, Наташа. С галлюцинациями, а не с гостями.

Я с трудом прожевала кусок бутерброда и уронила лицо в ладони. Рациональная часть меня могла сколько угодно сомневаться и не доверять чувствам, но что-то глубинное внутри меня знало: Уэмо умер.

Умер потому, что в него выстрелили. Выстрелили из-за того, что я не удержала силу. Из-за того, что я ждала гостя, а пришёл…

О Боже, Боже.

На часах ещё не было девяти утра. Я не знала, поехали ли родные Уэмо в Ёрш, или как раз вот сейчас, утром, его сестра отправится на телефонную станцию, попросит звонок вне обычного расписания, гудки, голос санитарки с поста, сухое объявление. Бывают такие слова, от которых всё вокруг раскалывается. Бывают, я знаю.

А слов, которые я могла бы сказать этим людям, не бывает. Должны быть другие слова, для инспектора — это дело передадут тому же Юрию Валентиновичу, или в Дивноводное отправят кого-то другого? — и для Тайной полиции, которая теперь-то уж точно не может остаться в стороне.

Но ни для них, ни для самой себя слов у меня пока не было тоже. И я, отставив чай, принялась собираться.

Заметки Ильи Лыткина, стр. 81-84 черновика

[машинописные листы]

После беседы с Валентиной Петровной я, разумеется, не мог не заинтересоваться в том числе и исследовательской работой Владимира Олеговича и Володи Никитина.

Читателю может это показаться странным, ведь тот разговор дал мне немало другой пищи для размышлений и поставил некоторое количество вопросов, на которые мною пока не были найдены ответы. Однако, я должен пояснить, что очень часто в подобных случаях нет важных и неважных деталей, как нет и единственно верного способа распутать загадку.

Дело в том, что мы привыкли мыслить о расследованиях как о детективных историях, а в историях, которые рассказывают люди, если свои законы развития. Здесь ожидаемо увидеть увлекательную завязку, волнительные перипетии и неожиданный финал. В противовес этому настоящая жизнь зачастую оказывается пресна и предсказуема.

Также следует отметить, что -- опять же, в противовес удобству рассказывания историй, -- в реальности запрос документов из архива, набор их копий и пересылка тех копий почтой занимает некоторое время, которое скучающему журналисту не удается потратить на что-нибудь более животрепещущее.

Итак, каковы бы ни были мои мотивы, однажды я попросил у Валентины Петровны ,,что-нибудь почитать,, , и она с величайшим удовольствием снабдила меня тремя официальными изданиями и одной машинописной копией с личных дневников. Я вынужден был дать клятвенное обещание обращаться с этими сокровищами бережно, а также не пить чаю за письменным столом.

Я не стану предлагать читателю ознакомиться с этими трудами самостоятельно, но вовсе не потому, что они недостаточно увлекательны /по правде говоря, над одной из книг я провел бессонную ночь и здорово изгрыз ногти/. Все эти работы весьма сложно доступны, а роман ,,Человек, выросший из кедрового семени,, и вовсе вышел самиздатом в количестве всего пятидесяти экземпляров.

Прежде всего необходимо пояснить, что Владимир Олегович Никитин получил высшее образование в области гражданского права и в ней же совершенствовался в течение более чем десяти лет, последовавших за его увольнением с военной службы. Он не причастен к каким-либо академическим кругам, не изучал фундаментальных гуманитарных дисциплин и не ездил студентом в фольклорные экспедиции. Тем не менее, половину своей жизни Владимир Олегович посвятил изучению традиционного уклада и верований малого народа, известного в нашей стране как ,,вейцы,, . Поскольку сравнить наработки Владимира Олеговича с какими-либо иными источниками чрезвычайно затруднительно за невысоким многообразием оных, я вынужден принять изложенное на веру.

Глава 3. Материнское сердце

— Ты хорошо подумала?

Соня смотрела на меня исподлобья. Осколок зеркала в её кармане побагровел от крови. Даже не заглядывая в эфир, я ощущала пульсацию в изрезанной руке.

Я слаба духом. В тот момент больше всего я хотела, чтобы она просто вдруг куда-нибудь исчезла — вместе со своими вейскими проклятиями, мёртвым дядей, провожанием кошачьих душ и желанием учиться у инквизитора. Тогда я осталась бы одна в тишине своей кухни, допила чай и дождалась, пока в соседнем доме зажжётся хорошо знакомый мне огонёк. И я просто сбежала бы туда, спряталась от безумия прошедших дней.

И всё-таки дух во мне есть, поэтому я сказала мягко:

— Ненависть — плохой учитель. Ты можешь обратиться к любому другому…

— К кому?! Вы сами скажите — к кому?! К Вере Павловне? Она ничего не умеет!

— Она умеет многое, и она достойно выполняет…

Соня засмеялась. И смеялась долго, смеялась и размазывала слёзы по щекам двумя руками — окровавленной и здоровой. Правая ладонь была выпачкана так, что казалось: на ней не осталось ни одного живого места. Но это ерунда, ничего такого, это даже не ожоги от ляписа, такие порезы заживают легко.

— Промой хоть, — не выдержала я. — В воду сунь… полотенце тебе принесу.

Она попробовала отнекиваться, но я была непреклонна. Пока девочка плескалась в воде, а потом шумно сморкалась, я раскладывала среди чашек и печенья бинты и зелёнку.

Соня с интересом вглядывалась в порезы. Один, самый длинный, я успокоила через эфир.

— Твоя мама не зря злится, — негромко сказала я, выплёскивая помутневший чай и заваривая свежий. — Стреляла не я, но здесь есть моя ответственность. Не думаю, что тебя должна учить именно я.

— Некому больше! Вера Павловна знает кучу умных слов, да. Но она почти ничего не чувствует! А в Ерше преподаёт только Воробьёв, ему за восемьдесят. Он за полтора часа не смог запомнить, как меня зовут.

— Ты могла бы поехать в Силинск. Тебя наверняка примут в школу-пансион при Ложе.

— Мама не отпустит.

— Тебе нужно учиться. Уверена, она тоже это понимает.

Соня закатила глаза и помотала головой. Я вспомнила свой визит в дом Черных, стиснула зубы и предложила:

— Я могу поговорить с другими служителями в Ерше.

— Ха!

— Что — «ха»?

— И они вас послушают? Да они вас ненавидят!

— С чего ты это взяла?

— Все знают.

— Предположим. Это не имеет никакого значения. Я могу обратиться в Ложу с просьбой, и мне не могут отказать без веских причин.

— Вот уж спасибо большое… они всё равно меня не возьмут. Я же не… ну… вы понимаете.

— Невоцерковленная?

В эфире нить, связывающая Соню с церковью Дивноводного, была совсем тонкой. Конечно, обычно в Ложах предпочитают других учеников, но это нельзя назвать обязательным требованием.

Но, откровенно говоря, я не хотела отправлять Соню в Ёрш, и даже не потому, что не хотела ни о чём просить этих людей. Моё доверие к коллегам из Ложи сейчас покоилось где-то в самой глубине дивных местных вод.

— А другие шаманы?

— В циме нет других шаманов, — глухо сказала Соня.

Я медленно кивнула. Я ничего не понимала в шаманизме. В Ордене не уделяли особого внимания иноверным культам — я знала разве что некоторые даты праздников, в которые мы особенно пристально наблюдали за эфиром. Но всё-таки если существуют шаманы, их шаманские дела должны иметь у народа свой вес. Если у вейцев не осталось шамана…

Я не знала, что это значит. Но догадывалась, что ничего хорошего.

Впрочем, моя ли эта проблема? Может быть, шаманы как-нибудь самозарождаются в лесу, или их назначают на общем собрании, или там, я не знаю, кидают с вершины кедра бубен, кто поймал — тот и шаман. И силу этому шаману даёт какое-нибудь ритуальное братание с гостем. Откуда мне знать; это не моя вера.

Соня мрачно грызла печенье. Её близкий человек умер сегодня утром. Умер из-за меня, и её мать прокляла меня каким-то вейским проклятием. Но она всё равно пришла, пусть и с осколком зеркала в кармане.

Глупое, глупое моё сердце!

— Хорошо, — сказала я, когда пауза затянулась. — Чему ты хочешь научиться?

— Я слышу вещи, — неохотно призналась девочка. — Но плохо понимаю, что они значат.

— Например, какие?

— Плеск воды… — она говорила рассеянно, а у меня мурашки пробежали по загривку. — Свист ветра, шум леса. Звериные звуки. Копыта, лапы. Беличий лай. Птицы… как ягоды с куста падают. Как пропастает семечко. Как сопит ёж. Ещё люди… дышат, ходят, разговаривают. Без слов, то есть… я как будто не знаю слов, которые они произносят. А эмоции — как у зверей. Кто-то злится, кому-то скучно, кто-то болеет. Это ведь вы сказали Марфе Валерьевне поехать к врачу? Она теперь звучит по-другому.

— Мы называем это чувствованием. В школе мы учим, что вся наша реальность отражается в эфире… ты помнишь Урок об Игоре Мастере? С ритуалами в зеркалах?

— Он от них умер, — буркнула Соня.

Это один из любимейших детьми Уроков: он похож на страшилку, рассказанную у костра. Однажды Игорь исчез в своём зеркале. Его тело никогда не было найдено.

А ещё это просто хороший Урок, и я как-то вдруг успокоилась. Что бы там ни было, а в рассказах о магике всегда есть покой.

— Верно. Современное Тайное знание считает более правильным считать, что это наша реальность — отражение. Эфир велик, и в нём содержится бесконечность бесконечностей концептов и абстракций… Человеческое сознание не способно их постичь. Мы понимаем Вселенную так, как нам позволяют возможности физических тел. Вступая в Учение, мы освобождаем сознание от привычки видеть вещи глазами и считать увиденное настоящим. Мы смотрим сердцем и видим вещи иными, принимаем новое, более чистое понимание… в тебе живёт талант, и уже сейчас ты видишь и слышишь больше, чем считается обычным для физического тела. Теперь наша задача — научиться отличать услышанное от придуманного и того, что тебе показалось. Чаще мы учим начинающих смотреть, но с тобой мы можем начать с более простого для тебя модуса…

Соня кивнула и спряталась в чай. Она сидела сгорбившись, как воробушек на насесте, и только изредка бросала на меня острые взгляды от кружки. Окровавленный осколок зеркала лежал на краю стола, присыпанный крошкой от печенья.

Я говорила и говорила — о власти и силе, которую человек может черпать из своего сознания. Сперва мы учимся ощущать, потом — подменять одно ощущение другим. Воля служителя формирует эфир и тем помогает хаосу приблизиться к Плану.

Соня слушала меня молча, и я чувствовала, как с каждым моим словом её внимание уплывает всё дальше и дальше.

Потом она сказала устало:

— Я просто хочу, чтобы они перестали.

Глава 4. Поступать правильно

Марине Назаровой я обещала подумать.

И я действительно думала — не в моих привычках лгать о таких вещах. Но голова моя грозилась лопнуть от всех этих дум.

Я чувствовала гостя, я чувствовала его, это было на самом деле! И я сделала всё, чтобы спасти людей, которых клялась защищать. Я поступила так, как и должен был поступить инквизитор. С этим не спорили даже эти двое из Ерша! Я готова была сдохнуть тут. Боже, я готовила знаки, которые творятся на собственной смерти! И этот ритуал — это разве мне было нужно? Мне хватало и той силы, что во мне всё ещё есть!

А теперь у меня каша в мозгах, мне не отзываются слои, мне мерещится всякая дрянь, я не помню толком последние четыре дня. В конце концов, у меня болит всё тело. Я стёрла в кровь ноги — и не знаю когда и где!

И кто-то смеет сказать, что я должна что-то ещё?!

Я могла бы далеко уйти в гневных размышлениях и вопросах, на которые у меня не было ответа.

Но вокруг меня плавали рыбы. И каждый раз, когда я натыкалась взглядом на их сияющие гибкие спины, я давилась очередной мыслью.

Эти рыбы были рождены дивной водой. Они преследовали меня, потому что я посмела зачерпнуть неблагих, природных сил. За одно это меня следует судить; а если из-за моей слабости погиб человек…

Я была ослеплена гордыней и страхом. Я взяла в руки оружие, не предназначенное для человека. Это моё деяние. Это я поддалась соблазну; это я не сумела удержать в руках силу. Я сломала жизнь этому мальчишке с ружьём. Он — всего лишь жертва моих пустых амбиций. Его судят за убийство, в котором виновата я.

Но что ещё я могла сделать? Здесь что, было какое-то «правильное решение»? Может, я должна была махнуть рукой и уехать домой, плюнуть на всё, работать в ресторанчике и не читать новостей?! Толкнуть на поселковом собрании речь о том, что мы сейчас все умрём, делайте, что хотите?! Выйти к гостю безоружной — чтобы красиво сдохнуть первой?!

Что из этого Учение назвало бы благом, если уж то, что я сделала, названо дурным?

В минуты сомнения служителю полагается искать света и понимания в сиянии эфира. Я отдала магике половину своей жизни, и каждое из упражнений жило в памяти моего тела. Но сейчас я не могла найти в себе никакого сосредоточения, и даже ляпис жёг пальцы до запаха палёной плоти.

Я ссыпала его на стол. Руки дрожали. Я совсем забыла, как это бывает больно. Я совсем забыла, каково это — не ощущать за своей спиной дыхания Плана и не знать, поступаешь ли правильно.

Если сознание служителя не может отринуть земные чувства, ему надлежит обратиться к Постулату. Так велит мне Учение, и я открыла свой потрёпанный экземпляр на случайной странице, пробежалась взглядом по столбцам. Буквы плыли и плясали у меня перед глазами.

Дома, в Вежске, я пришла бы к магистру Андрею и попросила бы у него совета. Мы пили бы чай у окна, и он говорил бы хорошие правильные вещи, от которых туман внутри рассеивался бы, сдавшись перед ясностью мысли и воли.

В Дивноводном магистра Андрея не было. В Дивноводном — помимо меня самой, неспособной сейчас посоветовать больному обратиться к врачу, — была только Вера Павловна. И пусть она многое знала и служила честно, я не могла не вспоминать её округлую подпись на документах.

Нет, я не стану обращаться к Вере Павловне. Нет. Нет.

Рыбы смотрели на меня с укоризной, и это заставляло панику в моей голове накаляться. Я не должна читать чувства по мордам несуществующих рыб! Это безумие, не одержимость даже, а безумие, и я уже не могу сказать, что из этих бед хуже!

Я! Инквизитор!

К счастью, я услышала машину раньше, чем окончательно утонула в собственных страхах. Грохот соседских ворот вспугнул рыб, а я сунула ноги в сапоги, набросила на плечи пальто и чуть не грохнулась на крыльце, поскользнувшись.

Красная машина на фоне сугробов показалась мне эхом крови на снегу. Перед глазами плясали мухи. А ведь я всего месяц назад ломала рёбра… Я вспомнила об этом именно сейчас — то ли потому, что всё моё тело болело и мучилось, то ли потому, что глупое сердце гулко колотилось в грудную клетку.

Мы почти не виделись с Димой все эти дни. Я помнила, как хлопнула красная дверь, и машина, пробуксовывая в снегу, уехала по улице вверх. Потом… мне кажется, он говорил мне что-то. Но тогда я слушала кедры, а не людей.

Дима накрывал машину брезентом, когда я подошла. Я надеюсь, от моих шагов в снегу оставались следы, а на пальцах не сияло чешуи.

— Наташа?..

Я ткнулась лбом ему в плечо. Куртка пахла керосином, лекарствами и зверем. Не знаю, какие из этих запахов были на самом деле, а какие только казались мне отголосками эфира; не знаю, когда моё тело придумало, что вонь керосина ему нравится.

Я просто стояла, зябко натягивая пальто и прикрыв глаза. Очень хотелось плакать. Я не плакала тысячу лет; нет, Учение не запрещает слёз, как думают иногда неофиты, но прикосновение к эфиру помогает осознавать преходящесть эмоций раньше, чем они накроют тебя с головой. Во мне всегда было достаточно силы, равновесия и покоя, чтобы просто не хотеть плакать.

Что сделала со мной эта проклятая дивная вода?

— Привет, — неловко сказала я. — Как… дела?

Дима отмер, глубоко выдохнул. Поправил мою косичку. Мне почему-то казалось, что он улыбается. Он всегда мне улыбался.

— Без шарфа почему? — строго спросил он.

Я пожала плечами и пробормотала что-то неразборчивое, как сопливая девчонка.

— Иди в дом. Я с машиной закончу…

Глава 5. Фигуры на доске

Я слепо таращилась на телеграмму, подписанную дрожащей рукой Елены Витальевны и порядочным образом отштемпелированную, и не могла разобрать в ней ни слова. Буквы всё пытались сложиться в осмысленные предложения, но получалась совершенно невероятная чушь. Невозможная, противоестественная.

Карточка была жёсткая, шершавая с одной стороны и глянцевая с другой. На лицевой стороне был нарисован зайчик с букетом тюльпанов, а витиеватые буквы складывались в торжественное «С днём рождения!» — выбор почтовых открыток в Дивноводном был невелик.

Дома я выхлебала две полных кружки холодной воды, а потом набрала такой же в умывальник и макнула в неё лицо целиком. К сожалению, это не помогло. Карточка так и жгла мне глаза со стола.

Я покрутилась на крошечной кухне, ругаясь сама с собой и нервно жестикулируя. За окнами масляно качалась темнота, сыпался мелкий-мелкий вялый снег, и даже вездесущие рыбы, притомившись, ушли глубже в пол — только спинной плавник иногда мелькал над линолеумом.

Рыбы сейчас казались мне родными, любимыми, совершенно прекрасными рыбами. А проклятая телеграмма — безбожным исчадием тёмных слоёв, отвратительным самой природе эфира.

Тайная полиция! Назначение из Тайной полиции! Я просто сошла с ума.

На самом деле, я не была в этом так уж уверена. По здравому (ха-ха) размышлению я могла бы привести несколько весомых аргументов в пользу собственной адекватности.

Во-первых, настолько всеобъемлющих глюков всё-таки не бывает. Я способна пересказывать события по порядку, что невозможно во снах, и мои наблюдения всё-таки в какой-то мере последовательны.

Во-вторых, для бреда характерна полная уверенность в собственной правоте, а я как раз-таки в ней сомневаюсь.

В-третьих, помимо рыб, гостей и ритуала были события объективно подозрительные. Это и крайне странная реакция инквизиторов, и отдельные оговорки местных, и шаманизм как таковой, и эта… Доротея Дорофеева.

Хорошо. Хорошо! Предположим, я всё-таки не сумасшедшая. До тех пор, пока не доказано обратное, будет разумно действовать из пресуппозиции, что я психически сохранна.

Здесь моё сознание снова взволновалось, и мне потребовалось время, чтобы его успокоить. Глубокий вдох — медленный выдох. Сконцентрироваться на ощущении эфира в затылке. Прикрыть глаза — расслабить пальцы, кисти, плечи — снова глубокий вдох через нос.

Вокруг меня происходят десятки странных вещей. Я способна принять их, понять их и увидеть за ними тень Плана и внутренний свет. Странные вещи, множество странных вещей. И одна из самых странных среди них — это я.

Потому что, выходит по всему, меня здесь вовсе не должно быть.

По меньшей мере несколько лет во всей Силинской области не могли найти служителя знанием, даже для назначения на сезон. Это необычно само по себе: обучение школьников — одна из обязанностей Ордена, к которым принято относиться серьёзно.

Интересно, есть ли учитель в соседнем Водопойном? Мне почему-то кажется, что да.

Вежск очень далеко от Дивноводного. Это совсем другая традиция, даже не братская Ложа, у нас и черты некоторые рисуют иначе — школьникам, конечно, всё равно, но для служителей важны такие вещи.

А ещё я инквизитор, а не учительница. Я хороший инквизитор, я видела множество гостей и сталкивалась с самыми сильными из них.

Раньше я бездумно предполагала, что наставник или даже магистр Андрей похлопотали о моей судьбе, когда я попросила перевод «куда-нибудь подальше и прямо сейчас». Теперь мне виделось в этом второе дно.

«Мне вас очень рекомендовали», — сказала майор Дорофеева. Она знала, кто я такая, ожидала, что я позвоню, и понимала, что в Дивноводном происходят странные вещи. Вполне вероятно, что меня с самого начала отправили именно сюда — именно потому, что здесь что-то происходит. И именно потому, что меня «рекомендовали». А рекомендовали меня — уж никак не в качестве учительницы.

Тайная полиция. Итак, Тайная полиция.

На уголке телеграммы я аккуратно начертила пару композитных глифов: отталкивающий вред и создающий связь. Потом я сложила открытку вдвое и спрятала её во внутренний карман куртки. Конечно, было бы гораздо лучше, если бы мне прислали документ с печатью, но отштемпелированная телеграмма тоже производит впечатление. С ней я могу припереть к стене и участкового, и приезжего инспектора, и даже неуловимого старосту Дивноводного, который месяцами не появляется в возглавляемом им посёлке. Не ясно, правда, скажут ли они мне хоть что-нибудь полезное. Потому что пока никто из местных не проявлял желания о чём-либо мне рассказывать или самим обратиться в Тайную полицию.

Наверное, они надеялись, что я сама предпочту умолчать о своём поступке. Это был большой соблазн; но не больший, чем переложить всё это безумие с больной головы на здоровую.

В общем, мне не стоит ожидать от этих бесед многого. А с другой стороны…

Что я вообще хочу узнать?

Поручение Дорофеевой было крайне расплывчатым. «Составьте отчёт» — ну уж конечно не о методике сбора кедрового ореха, верно?

Тогда я всё-таки вынула свою верную тетрадь и нарисовала в центре очередного разворота большой вопросительный знак. Он быстро обрастал стрелочками и новыми вопросами: «рыбы?», «маска Уэмо?», «Сай-я-линь?», «инквизиторы?», «местные?» и ещё пара десятков других. Чем дальше я писала, тем больше у меня рябило в глазах: в таком разнообразии сложно понять, за что хвататься.

А потом я как-то вдруг сообразила, что из всех этих вопросов есть ровно один, который можно отнести к срочным.

Потому что, как известно, статистика неумолима: с каждым новым днём шансы найти пропавшего человека живым снижаются, пока не становятся неотличимы от нуля.

Заметки Ильи Лыткина, стр. 38-41 черновика

[машинописные листы]

Есть в нашей обширной стране такие места, которые кажутся сошедшими напрямую с полотна живописца, мастера реалистической социальной живописи. Я уверен, что каждый мой читатель видел немало таких картин, а в школьные годы написал по ним десяток безэмоциональных сочинений: на переднем плане художник изобразил паренька, загоняющего во двор кур; за забором мы видим зеленеющую ботву; серое небо над крышами…

Представьте себе любое из самых заунывных таких сочинений, и вы представите себе село Чурово Тайнопольской области, малую родину пропавшего Евгения Рябова. Я прибыл сюда в середине весны, после полугода исследования архива и чертежей, чтобы поговорить с родственниками пропавшего мертвеца.

Чурово -- одно из тех самых вымирающих сел, которые все будто бы хотят спасти, одновременно закрывая последнюю оставшуюся в районе школу. Еще в конце прошлого века Чурово жило традиционным хозяйством, но теперь дела здесь идут довольно-таки плохо, и единственное, что здесь по-настоящему уверенно растет -- так это сельское кладбище, при котором даже нет своего служителя.

Как давно известно читателю, я журналист, а журналист -- это та собака, что умеет сотворить из частного общее, из общего частное, из рутины -- сенсацию, а из самой обыкновенной жизни -- проникновенную политизированную статью, созвучную заявлениям нужного кандидата. Я должен уверить, что говорю об этом без гордости. Всякое профессиональное умение можно направить в самые разные стороны, и не любая из них будет сочтена этически верной.

Вместе с тем важно помнить и о том, что тексты, которые мы пишем, всегда выполняют собственную работу. То может быть разная работа, но она обращена к человеческому иррациональному, к чувствованию и эмоциям. Вот, скажем, сейчас я сочиняю для вас книгу о журналистском расследовании с интригующей завязкой, и я, безо всякого сомнения, желаю, чтобы вы эту книгу прочли -- и больше того, прочли с интересом и удовольствием. Для того я выстраиваю свой текст по определенным законам, разбавляю сухие факты историями, существующими исключительно для развлечения читателя, перемежаю пафос иронией и стремлюсь закончить каждую главу некоей яркой деталью, какие в среде людей пишущих принято сравнивать с наживкой на рыболовецком крючке. Доверчивый читатель только и успевает, что открыть рот, как уже намертво прикован к разворачивающемуся сюжету.

Признаваясь во всем этом, я продолжу и дальше показывать вам детектив с драматическими поворотами и в меру харизматичным главным героем /по крайней мере, я надеюсь произвести именно такое впечатление/. Я сделаю лишь одно небольшое исключение, и в этой главе позволю себе отклониться от намеченной эмоциональной линии. Мне кажется критически важным подчеркнуть кое-что, что иначе будет совершенно утеряно в повествовании.

Все дело в том, что для расследователя такие истории часто похожи на увлекательную игру, головоломку, которую ты с большим удовольствием и азартом крутишь по вечерам, чтобы однажды, нащупав решение, получить ощущения близкие к эйфории. Вы можете помнить, какое настроение царило в том детективном клубе, где я впервые столкнулся с этим делом. Это совершенно естественно, это часть человеческой природы. Помимо того, нередко именно такой подход помогает распутать преступление, ведь и для криминального ума его злодеяние тоже бывает игрой.

Вместе с тем мы должны помнить, что наше сегодняшнее интеллектуальное развлечение -- не больше, чем отголосок чужой неизбывной трагедии и невыносимого горя, а я сам с увлечением ковыряюсь в документах, скупо описывающих безжалостно переломанные судьбы живых дышащих людей. Об этом необходимо знать, и именно потому я хочу показать читателю Чурово.

На сегодняшний день в селе живет чуть больше пятидесяти человек, тридцать с чем-то из которых уже достигли пенсионного возраста. К некоторым из них приезжают дети, некоторые коротают свой век в одиночестве; горше всего говорить с женщинами, которым некому даже помочь с дровами и гниющим крыльцом. Соседки перекрикиваются между собой, обсуждая /и зачастую осуждая/ всех вокруг, но в конце концов возвращаются каждая к своему одиночеству.

Среди них Мария Игоревна Рябова выделяется выгодно. При ней живут невестка и младший из внуков, а другие дети и внуки наезжают несколько раз в год. Завидная старость! А что сама она нездорова, а невестка та похожа на старуху, так это от врожденных каких-то болячек; те запросы, которыми Мария Игоревна осаждает администрации и прокуратуру, написаны от безделья и невеликого ума; она забросала письмами самого князя, нового владетеля земель вокруг Дивноводного -- но тот, конечно, ей не ответил.

Мне Мария Игоревна велит выйти вон и не возвращаться. Она уже оплакала сына, она уже рассказала свою историю сотни раз, она смертельно устала от людей, желающих нажиться на памяти ее умершего ребенка и бередящих незаживающую рану. Настаивать невозможно. Когда я ухожу, Мария Игоревна смотрит на меня из-за забора, а затем уходит к соседке и горько рыдает у нее на плече.

Станислава Михайловна находит меня сама. Ей чуть-чуть за сорок, но она выглядит старше; волосы уже седые наполовину. Это вдова Евгения. После его смерти она осталась с малолетними детьми в наемной городской квартире. Спасаясь от нищеты, женщина была вынуждена переехать в село, в дом своих свекров. Первые годы она надеялась встать на ноги и обосноваться снова в Семске, но этому, как видно, не суждено было случиться. Отца помнит только старший сын, да и то смутно, все больше по фотографиям.

Станислава Михайловна просто сидит рядом со мной на лавке у чьего-то чужого дома, молчит и крутит на пальце обручальное кольцо. Оно сильно ей мало, некрасиво пережало палец и прокручивается с очевидно болезненным усилием.

Об этих женщинах много писали в газетах. По местным меркам они, должно быть, знаменитости, но едва ли этому рады; все, что я вижу в их лицах, -- обреченность. Они знают, что я -- очередной бездельник, который будет весело плясать на ненайденных костях их любимого человека, пообещает принести покой и возможность закрыть эту страницу, но не выполнит своего обещания. Затем этот расследователь забудет о своей неудаче и найдет себе какое-нибудь новое дело.

Тем не менее, Станислава Михайловна рассказывает мне о Жене. Она говорит долго, и в ее словах нет ничего, что могло бы помочь поиску. Но их невозможно не слушать.

Говорят, что любовь живет три года, а горе меркнет со временем. Еще говорят, будто любовь всегда красива. Я сам уезжаю из Чурово с тяжестью в сердце и всю дорогу целую кольцо, что ношу на цепочке на груди. Мне кажется, они -- те, кто врут о сроке годности любви и горя, -- мало видели любви и никогда не бывали в Чурово.

Глава 6. Дорожные споры

В ночь на среду мне впервые приснился Костя.

Такого не бывало с давно позабытых времён: все мои сны о Косте закончились вместе с горячей юностью, когда совместная жизнь вошла в свою колею. Зачем смотреть сны о человеке, если в любой момент можешь протянуть руку и пощекотать его бок? Гораздо чаще во снах я видела гостей разной степени опасности, от дурацких светящихся собак до чудовищ, сжирающих город район за районом.

Сегодня вместо всех гостей был Костя. Он сидел на ковре в гостиной нашей маленькой квартиры. Этот ковёр выбирала я, мне понравились мягкие серо-голубые полосы, тем более что они хорошо подошли к синим шторам; а вот этот торшер у дивана мне подарила бабушка, он шёл в комплекте с укоризненным молчанием на то, что мы так и не назначили дату свадьбы…

Костя сидел на ковре и собирал железную дорогу. Потрясающе красивую железную дорогу — в детстве я могла бы нечаянно умереть от счастья, если бы мне выпал шанс хотя бы потрогать такую. В ней было, наверное, несколько дюжин деталей; пути и стрелки занимали почти весь ковёр; здесь был мост, разворотный круг, перрон и переход над ним, а к важному блестящему паровозу прилагалось целых шесть вагонов.

Я смотрела на поезд и на Костю. Щёлкали крепления деталей. С другой стороны ковра сидела смутная фигурка мальчишки, который тоже соединял между собой пути. Я смотрела на него против света и не могла различить лица, но откуда-то точно знала, что это наш с Костей сын.

Он не глядел на меня, и Костя тоже. У них была какая-то своя жизнь, увлекательная и полная, с железной дорогой. Я стояла в дверях в сапогах, и с них тёк на намытый моими руками старенький линолеум тающий грязный снег.

— Ты такая дура, Наташа, — сказал Костя, так и не подняв на меня взгляда.

Он говорил что-то ещё, но никаких других его слов я не запомнила. Так бывает со снами: они начинаются из ниоткуда, заканчиваются ничем и хранятся в памяти несколькими картинками и одной повисшей в воздухе фразой. Костя, ковёр, поезд, ребёнок. Отвратительная серая мокрая каша, нанесённая в тепло и уют квартиры. Мои руки, почему-то не прикрытые даже рукавами свитера. Мои серебряные браслеты.

Чешуя.

Где-то на этом я и проснулась.

Я лежала в своей кровати — теперь это можно было считать в некотором роде достижением. В комнате не стояло сияющей воды — и этому тоже следовало порадоваться. Конечно, нормальные люди считают подобного рода вещи обычным ходом бытия, отклонений от которого и ожидать-то нельзя, но мне теперь обыденность казалась потрясающей роскошью.

Потом я чистила зубы и думала: Костя был прав. Прав был Костя во сне, когда назвал меня дурой. И настоящий Костя, тот, что назвал посвящение простым, а мои эмоции нашёл беспричинными и удивительными, был прав тоже.

Если бы я была умнее и сдержаннее, мы могли бы перевезти тот выбранный мной ковёр в другую квартиру, может быть даже, свою собственную. Мог бы родиться мальчик с железной дорогой. А я не топила бы печь в заметённой снегом заднице мира, не видела бы несуществующих рыб и не касалась бы недозволенных ритуалов, чтобы обрасти от этого чешуёй; ещё я не отвечала бы на странные вопросы странного следователя и не выслушивала бы враньё местных инквизиторов; ещё…

Когда я уезжала, Костя сказал, что будет меня ждать, и что мы непременно справимся с этим «сложным периодом». Я много лет знала Костю; вполне вероятно, он действительно меня ждал. Конечно же, совершенно напрасно. И служительским чувством, и человеческим я знала совершенно точно: то, что связывало меня с Костей, безвозвратно умерло.

Летом, когда всё это только случилось, в моей голове рефреном билось: Костя меня не любит. И всё женское, хрупкое во мне кровило и мучилось. Я взрослая, рациональная, в чём-то циничная женщина — но я не хочу быть с человеком, который меня не любит. Это неправильно, это предательство, так просто не должно быть.

Теперь я остыла, пожалуй. Устала… окунула руки в сияющую воду… готовилась умереть в отчаянной попытке потянуть время… решилась завезти интрижку…

И теперь я думала, что дело совершенно не в любви. Дело в том, что это посвящение не может быть простым — если только ты относишься к нему всерьёз.

Вступая на стезю служения, мы оставляем себя прошлых. Тогда мы пишем завещание, и тот, у кого не дрожит в руке авторучка, не годится в служители, потому что не способен ощутить глубины в ритуалах. Я долго пряталась от этой мысли в своей мечте о семье — но тот, кто символически сжёг всякую земную привязанность и ничего при этом не почувствовал, не заслужил права называть меня дурой.

Ковры, железная дорога, грязный снег.

Рык в лесу, светящаяся рыба, знаки в павильоне.

Инквизиторы, инспектор, шаман.

Пропавший Лыткин и пропавший труп…

Да пусть сам он горит в символическом огне, этот Костя, и дурацкие сны вместе с ним!

Чай горчил. В доме не было паштета, поэтому на завтрак были обычные бутерброды, с колбасой. Ещё была гречка, которую я прямо в миске размяла с парой солёных помидоров. Пара крошек ляписа поверх… чистый разворот тетради, наточенный карандаш.

Я зачерпнула гречку и вывела на листе жирную единицу.

Глава 7. Верная примета

В раздражении я слишком сильно грохнула дверью и, устыдившись, виновато глянула на Диму — но он только хмыкнул, самолично пристегнул ремень безопасности, поправил мой сбившийся шарф и сунул под него выбившуюся косичку. Коса капризно встопорщилась снова.

— Что ты об этом думаешь? — с деловым видом спросила я, стараясь не слишком улыбаться. — Вейцы?..

Дима пожал плечами, запустил двигатель и обернулся через сиденье, чтобы лучше видеть. Машина, зафырчав и покачиваясь на каждом движении, поползла по дороге задом, вниз.

Димино лицо было совсем близко. Он внимательно следил за дорогой, а я аккуратно поправила вязаное ухо его шапки.

— Скажу Селивёрстову, — решила я и зажала ладони коленями. — Это инспектор, вы, наверное, знакомы. Инспектор же должен понимать в следах? Есть же картотеки, по которым можно установить производителя шин. И ботинки… может, там где-то размер отпечатался, или что ещё. Или можно понять, что он хромает. В общем, я скажу Селивёрстову.

— Снег будет.

— А?

— Ночью снег будет, говорю. Занесёт всё к хренам.

— Значит, пусть едет сегодня!

Я глянула на небо. Оно было светлое, затянутое лёгкой дымкой, но пока не обещало снега. Впрочем, погода в Дивноводном менялась быстрее, чем сводки с прогнозами на местном радио.

Я прикрыла глаза, касаясь эфира. Внутри меня плескалось слишком много человеческих суетливых эмоций, и мне пришлось продышать их, пропустить через себя, уравновешивая и рассеивая лишнее. Душевный покой — ключ к согласию с миром; мы направляем камеру своего внимания на то явление, что стремимся понять, но обречены на неудачу, если стекло камеры мутное и испачкано краской.

— Я не чувствую, — ровно сказала я минуту спустя. — Снега. Думаешь, будет?

— Я зайца утром видел. Это к снегу.

— Да?..

— Ага. Верная примета!

Я нахмурилась.

— Я знаю, что если в конце марта зайцы белые, значит, ещё будет снег. Такая примета, поведение животных связано с погодными условиями, и их наблюдение позволяет трактовать… в общем, это логично. Но сейчас же не март! В лесу какого зайца не встретишь — они все должны быть белые!

— Так я же не говорил, что он белый.

— Серый?.. Дим. В январе и в этих широтах серый заяц — верная примета инвазивного вида.

Дима засмеялся. Машина, раскачиваясь, так и катилась задом: следить во дворе пансионата не стоило, а другого места для разворота не нашлось.

— Ты прелесть, — сообщил мне Дима, и я недовольно дёрнула его за ухо шапки. — Это просто примета! Чёрная кошка дорогу перебежит — к неудаче, зайца утром встретишь — к снегу.

— А, такая примета…

— Верная, — он сурово погрозил мне пальцем. — Верная примета.

Я должна была, наверное, думать о Лыткине, планировать дальнейшие шаги или даже составлять на колене отчёт для майора Дорофеевой. Вместо этого я вспомнила, что в нашей Ложе была своя верная примета: если за телефон садится Игорь, первый принятый им вызов совершенно точно будет с приколом. За пару месяцев работы Игорь собрал целый букет абсурднейших вызовов, именно он поймал восемь заведомо ложных сообщений, именно он снимал трубку, когда звонили ржущие дети, и именно ему женщина в истерике рассказывала, что ей ужасно хочется конфету, и в этом совершенно точно виноваты не диета и не лунный цикл, а демоны.

— О, у нас был похожий случай! Мне как-то пациент доказывал, что не пьёт свои таблетки от давления, потому что ему это запрещает Бог!

— Самолично?!

— Да!

— А служители?..

— А служители сказали, что дедушке восемьдесят, и не пойти бы нам наблюдать его амбулаторно!

Я хихикнула, а потом, «виновато» вжав голову в плечи, созналась:

— Есть честно… я бы тоже так сделала.

— Ничего-ничего, мы нашли убийцу Бога, Наташа.

— Убийцу Бо…?

— Да-да. Я сообщил в поликлинику по месту жительства, там в регистратуре нашли адрес дедушкиной дочери, дочь прибежала и стала каждый вечер заходить к нашему пациенту и кормить его таблетками вопреки гласу Божьему. И знаешь что? Скорую к нему больше не вызывали.

— А у нас Игоря в итоге с телефона сняли, — вспомнила я. — Я составила заявление… с просьбой провести расследование на основании корреляции… Магистр очень смеялся и велел убрать Игоря из графика дежурств. И знаешь что? Ни болтливые конфеты, ни невоспитанные дети нам больше не звонили!

Дима разулыбался и потёр шею — наверное, у него уже всё тело затекло от такого положения. Он хорошо улыбался; это, наверное, особый талант, дар свыше — умение так улыбаться. Мне кажется, самый капризный ребёнок не плакал, когда Дима тыкал в него шприцом.

В Диме вообще было очень много жизни. Какой-то очень простой, земной — не той духовной энергии, что воспитывается годами упражнений. Обычный человек, не умеющий превратить одну тень в другую. Хороший человек…

Не знаю, что мной двигало, но я потянулась к нему, потёрлась носом о бородатую щёку — Дима дёрнул бровью, но не оторвал взгляда от дороги. Потом я скромно поцеловала его в уголок губ и, пока мужчина не успел опомниться, стянула шапку за пушистый рыжий помпон.

— Эй!

Я выпуталась из своего платка и напялила шапку на себя. Он оказалась мне велика, завязки «ушей» могли поспорить по капризности с моей косой, а подклад пропах чем-то медицинским — и всё это почему-то мне нравилось.

Дима не глядя погрозил мне пальцем. И опять улыбался. Боже! Бессовестный мальчишка! Я взрослая, прости, Господи, женщина! И это должно быть запрещено — вот так улыбаться.

Такую улыбку видеть — к душевной слабости. Верная примета.

Глава 8. Враки

Во сне Дима забавно сопел, как иногда сопят маленькие дети. Зато лежал он, будто парализованный: уснул на животе, с ладонью под щекой, да так и лежал до утра — никаких пинков и никакой борьбы за одеяло.

Строго говоря, его сон был вообще здорово похож на обморок. Наверное, это было наследством от работы на скорой помощи: фельдшеры, как и инквизиторы на дежурстве, умеют вырубаться мгновенно и намертво при первой же возможности.

Ещё, я уверена, Дима умел вскочить по будильнику, одеться за минуту и очнуться уже в машине. Но пока будильник не прозвенел, и я лежала рядом, разглядывая его помятое лицо, всклокоченную бороду, морщинки-лапки у глаз и рассыпанные по плечам веснушки.

В спальне у Димы стоял разложенный диван, оказавшийся неожиданно удобным — я давно не спала в таком уютном тепле и не просыпалась в мягкий полумрак, пропахший чем-то травяным и наполненный чужим сопением. Стараясь не двигаться слишком резко, я легла поудобнее и свернулась на боку. Дима вдохнул особенно глубоко, забавно нахмурился, и я прикусила костяшки пальцев, чтобы не рассмеяться.

Днём из-за улыбки и манеры двигаться он казался старше. Сейчас Дима выглядел как раз на свои двадцать шесть — лёгкий весёлый парень, живой, земной и полный простых эмоций. Сопит смешно, и снится ему… я прикрыла глаза, обняла чувствованием эфир. Проникать в Димино сознание было бы невежливо, но самых поверхностных эманаций достаточно, чтобы понять: ему снится что-то хорошее. Светлое.

Ему всего-то двадцать шесть. Двадцать шесть, Господи.

И он ведь может быть… влюблён. Влюблён — в меня. Так ведь может быть, да?

Я любовалась его лицом, но мне больше не хотелось смеяться.

Я избегала этой мысли раньше, потому что она казалась мне ужасно непохожей на жизнь — с чего бы парню с такой улыбкой влюбляться в суровую тётку-инквизитора! Симпатия, интерес, любопытство — этого вполне достаточно для того, чтобы оказаться в меру взаимно привлекательными и приятно провести время. Но вчера в Диме обнаружились эмоциональность и пыл, которые плохо сочетались с такой трактовкой. В том, как он меня целовал, было слишком много чувств. И в том, как он сопел сейчас… я не видела его снов, но я ощущала в них лишнее.

Он так на меня смотрел вчера. Боже. Это не может не нравиться — когда на тебя так смотрят. Это питает гордыню и самолюбование. Ещё это чрезвычайно неловко, неправильно, неуместно. Люди вообще не должны так смотреть друг на друга.

Я хотела бы сказать, что испытывала тот праведный ужас, к которому и должна была привести меня моя гипотеза. Как порядочный человек, я не должна желать быть причиной разрушительного душепомешательства, которым, безусловно, является невзаимная влюблённость. Осознавая глубину причиняемой мной боли, я должна принять моральный долг пресечь… тьфу на тебя, Наташа.

Я поморщилась, как от зубной боли.

Как всякий служитель, я знаю цену словам и знаю, что подменять мышление заученными формулировками — одна из самых губительных привычек. Но это не значит, конечно, что я ей не подвержена. В моменты слабости я прячусь от неприятных наблюдений за внешней суровостью тяжёлых словесных конструкций. Приняв эту ошибку и сопряжённый с ней духовный опыт, мне следует… тьфу.

Неприятная правда была в том, что мне нравилось ему нравиться. И вообще… нравилось.

На этой мысли я всё-таки заставила себя тихонько выползти из-под одеяла и прокрасться на кухню.

Мы взрослые люди, поэтому закончили вечер отнюдь не буйствами в постели: после разного приятного мы оба посетили душ, потом выпили чаю с пациентскими конфетами и даже посмотрели кусок уже следующего фильма — правда, от него снова отвлеклись. Дима выделил мне отдельные полотенце, наволочку и рубашку, а вот резинку для волос наоборот отобрал, так что с утра я была вполне свежа, зато очень растрёпанна. И моё отражение в зеркале было, пожалуй, моложе обычного — или же ясности моего сознания не хватало для того, чтобы отделять объективно воспринимаемую реальность от собственных ощущений.

Нужно просто заняться делом. Волнение в голове уляжется, и я смогу мыслить трезво. Пока же нужно заняться делом, проверить печь, прополоскать рот и сделать завтрак.

Я старалась не греметь посудой, но Дима всё равно пришёл совсем скоро, привлечённый то ли шкворчанием яиц, то ли запахом какао.

— Добр-р-рутр-ро, — он с усилием подавил зевок и усадил меня себе на колени, как была: с волосами, заколотыми бельевой прищепкой, и с кухонной лопаткой в руке. — М-м-м… ты чего вскочила в такую рань?

— Почти восемь, — я пожала плечами и, не сдержавшись, звонко чмокнула его в нос. — Пусти! Яйца подгорят.

Он тепло фыркнул мне в шею, и я — та я, которая пятнадцать минут рассуждала о совести и разрушительных душепомешательствах, — расхихикалась, как девчонка. Потому что щекотно, вот почему! А вовсе не…

Мужские ладони тем временем хозяйски оправили рубашку и легли на мои бёдра. Дима всё ещё ощущался сонным, но теперь в этом появилась какая-то деловая нотка.

Я шлёпнула его по рукам:

— Я не хочу есть горелое! И у меня урок скоро.

Руки поползли выше. Слово «скоро» Дима, похоже, принял за призыв к действию и пожелание быстрее перейти к сути.

Нельзя сказать, чтобы он настаивал. Ещё нельзя сказать, чтобы я сопротивлялась. Но всё же я верно поступила, когда сняла сковородку с огня: подостывшая яичница намного вкуснее сожжённой.

Потом я сделала сердитое лицо и картинно переоделась в своё. Дима имел вид исключительно благостный и уминал квашеную капусту.

— А что за урок-то? Пётрвасилич говорил, только с понедельника?

— С Соней. Она будет заниматься у меня индивидуально.

— Соня?..

— Да, — я вздохнула. — Я знаю, есть… осложнённый контекст. Но её некому больше учить.

Дима присвистнул и покачал головой. Я видела, что эта идея совсем ему не понравилась, но потом он встряхнулся, вернул на лицо расслабленную улыбку и сказал:

— Я обещал рассказать тебе про рыб. Хочешь?

Заметки Ильи Лыткина, отдельная подшивка

[перепечатано с рукописных страниц блокнота]

,,Э-эй!,,

Человек кричит мне и размахивает руками до тех пор, пока я не машу ему в ответ.

,,Э-э-эй!,, -- снова кричит он.

И показывает пальцем на себя, а потом гребет руками воздух так, словно хочет весь его сожрать. Чего он от меня хочет, я догадываюсь по контексту и интонациям.

Мне следует торопиться. Я не гуляю здесь праздно; у меня есть важное поручение; если в пансионате и есть телефон, он для меня недоступен, и, значит, я должен немедленно ехать к здравнице, чтобы как можно скорее сообщить в Тайную полицию о госте, приближающемся к Дивноводному.

,,Э-э-э-э-эй! -- кричит человек и снова машет руками. -- Ты Ильё? Привет от Настьи!,,

Когда я подхожу ближе, незнакомец широко улыбается и тяжело шлепает по моему плечу варежкой.

Глава 9. Уроки и наказания

— Человеческое тело механистично. Это машина, действующая согласно заданной программе. Даже когда разум и воля спят, тело продолжает дышать. Если ты идёшь по дороге и глубоко задумалась, тело продолжает идти, хотя твоя воля не занята этим действием. Если ты услышишь выстрел, ты упадёшь на землю и закроешь голову руками или же, наоборот, замрёшь без движения — всё это будет реакциями внутренней машины на происходящее… Механистический человек пассивен и не способен сознательно влиять на мир, он не способен на решения, на приложения воли и какие-либо мистические воздействия. Для человека, желающего встать на путь магики, необходимо приучиться различать в каждом своём действии механизм — и волю. Мы будем учиться в каждый момент заменять реакцию машины на приложение воли, пока её движение не станет тебе настолько же ясным, как движение руки. Это откроет для тебя путь к изменению эфира и вещам, которые простые люди называют «колдовством», не понимая глубин мистического учения; терпение будет вознаграждено; но прежде всего…

Соня послушно скрипела гусиным пером — я научила её правильно очинять перья и выдала свою дорожную чернильницу, а вот пергамента, традиционного для ученических записей, у меня не было. Поэтому писала она — гусиным пером в обычной тетради в клетку.

— Ты устаёшь, — с мнимым сочувствием сказала я, и Соня опустила голову ниже. — Ты устаёшь, у тебя ноют пальцы, глаза слипаются. Наставница говорит нудные вещи вместо того, чтобы показывать магические фокусы. Ты чувствуешь фрустрацию. Ты чувствуешь фрустрацию, и от этого портится почерк. Не так ли?

Соня опустила голову ещё ниже и пробормотала что-то себе под нос. Я молчала и ждала. Я уже сказала один раз, что требую от учеников открытости и способности признавать ошибки, а я не люблю повторять дважды.

— Наверное, — наконец сказала Соня.

— Это вызывает у тебя сомнения?

Она отложила перо и потёрла виски, размазав по коже чернила.

— Передай мне тетрадь, пожалуйста. — Я могла бы взять сама, но это не было бы вежливо. — Давай посмотрим на начало записей. Видишь ли ты вот этот росчерк заглавной «Т»? Обрати внимание на то, как аккуратно и симметрично выполнены все черты строчной «ш», и как изящно она подчёркнута. У тебя хороший почерк, Соня. Но если мы перелистнём страницу… посмотри, как здесь выполнена заглавная «Т».

К концу страницы аккуратная, как в прописях, «Т» превращалась в угловатую печатную загогулину.

— Так быстрее, — буркнула Соня.

— Верно. Скажи, пожалуйста, в какой момент нашего урока ты приняла решение выбрать более быстрый способ письма?

Треск дров в печи был особенно отчётливо слышен в тишине, разбиваемой только мерным тиканием будильника. Мы занимались в моей комнате. Соня сидела за письменным столом, сгорбившись и низко склонив голову над тетрадью, а я стояла рядом, облокотившись бедром на столешницу.

— Ты не принимала этого решения, — безжалостно сказала я, так и не дождавшись ответа. — Ты позволила своей воле и мыслящей части себя не принимать в нём участия. Бог создал нас несовершенными; в душе всегда есть зерно порока, разум ленив, а воля спит. Тогда не ты управляешь собственной силой, а тобой управляет механистическая природа. Некоторые люди за всю свою долгую жизнь ни разу не приходят в сознание, и мы должны относиться к этому с пониманием и принятием, но вместе с тем должны помнить о том, что путь к магике для таких людей будет закрыт до самой их смерти.

— Может быть, им и не надо…

— Может быть. Вопрос лишь в том, нужно ли это тебе.

Соня глянула на меня снизу вверх, сглотнула — я увидела, как дёрнулись мышцы шеи, — и неуверенно кивнула.

— В таком случае, — весомо сказала я, — я предложу тебе взять дома чистую тетрадь, двенадцать листов в косую линейку, и написать на первой строке первой страницы: «Воля превыше». Не имеет значения, как именно ты напишешь эти слова, красивым почерком или некрасивым, пером или карандашом. Затем тебе нужно будет повторять эти слова с первой до последней страницы, всякий раз выполняя их так же, как в первый. Это не должно быть механическим упражнением. Наоборот, твоя задача будет именно в том, чтобы преодолеть желание тела выполнять его механически. Мы отрабатываем здесь умение сохранять сосредоточение и присутствие воли вопреки тяге внутренней машины. Нам нужно уметь следить за каждым движением руки, находиться в текущем моменте, направить мысль в письмо. Я нахожу, что это упражнение способно принести тебе большую пользу.

— Когда это нужно закончить? — уныло спросила Соня. Она снова смотрела в стол.

Я пожала плечами.

— Ты можешь определить это самостоятельно. Моя задача — предложить тебе занятия, способные воспитать твою волю, и показать пути её приложения. Ты не обязана им следовать, как не обязана учиться. Невозможно заставить человека постичь магику. Если это твоё желание и твоё решение, ты способна задать себе свой собственный срок исполнения.

Теперь девочка глянула на меня с любопытством.

— А что вы делаете с учениками, которые решают не писать строчки?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Конечно. Мы ничего не делаем с учениками, не проявляющими старания в учёбе. В том числе не учим их.

Соня помолчала немного, а потом хихикнула:

— Вы тоже такое делали?

— Разумеется. Я прописала восемь тетрадей.

— Восемь?!

— Да. Мой наставник не был доволен ни первым исполнением, ни вторым, ни третьим. Седьмая тетрадь была напитана моей ненавистью так, что истекала чернилами. После этого я смогла наконец достичь верного спокойствия разума.

— Жесть, — бесхитростно сказала Соня.

Я улыбнулась. Строчки — одно из самых ранних упражнений, воспитывающее не в последнюю очередь терпение и послушание. Следующим этапом шло подчинение воле элементарных телесных импульсов; чаще всего мы предлагали неофиту глядеть в зеркало, не моргая и стараясь презреть физический дискомфорт и боль. Горелые пятна от ляписа на руках были много позже; ещё позже шёл трёхметровый бассейн, в который ученика бросали со связанными лодыжками и скованными за спиной руками; только через три-четыре года для нас открывала двери красная комната, в которой на каждого вошедшего обрушивался животный ужас. Ничего из этого я не называла жестью. Уж конечно — не строчки.

Соня покрутила в руке перо. Чернильное пятно у неё на виске размазалось в полосу, напоминающую ритуальный рисунок какой-нибудь примитивной культуры. Смешно сказать, но в этот момент я ощущала к девочке что-то близкое к умилению.

— Упражнение с тетрадью ты можешь обдумать дома. Сейчас же я предлагаю тебе заняться чувствованием эфира…

Глава 10. Без названия

Соню я ждала во дворе, нервно выстукивая по забору рваный ритм.

Дима утром не зашёл — он предупредил ещё с вечера, что повезёт пациентку в Ёрш. Оно было и к лучшему, потому что я едва ли была способна нормально разговаривать. С самого своего ночного пробуждения я проделала в доме десяток ритуалов, направленных на выявление и изгнание самых разных гостей, а также на прозрачность эфира, диагностику эманаций и Бог знает что ещё; другой десяток ритуалов был призван успокоить метущуюся душу, обрести покой сознания, увидеть личностный надлом и далее, и далее, и далее.

Магия твердила мне, будто дом свободен от любых возмущений эфира, а мой ум чист.

Раны на шее саднили. Я раздирала горло ногтями — остались длинные полосы сорванной кожи, кое-где сочащиеся кровью, а порой переходящие в глубокие царапины. Я щедро залила их перекисью, осквернив себя при этом нецензурной лексикой, но шея всё ещё болела так, словно эти следы оставили отравленные когти дикого зверя.

Как я ни вглядывалась, я не нашла на себе следов удушения. Но зеркало отражало синяк на моей спине, и этот синяк повторял формой маленькую ладошку.

Господи Боже. Господи Боже.

Я служительница, и я должна сохранять присутствие духа в самых непростых обстоятельствах. Я должна быть смелой, должна уметь найти в себе силу вопреки ужасу животной части себя.

Я должна теперь, наверное, каяться и просить забрать у меня знаки, потому что я — не — могла.

Господи Боже!..

Это ведь не может быть на самом деле?! Такого не бывает на самом деле! Бывают самые разные и самые страшные вещи, но гости изучены научно. Я читала статьи! Я сама выступала на конференции с докладом о альтерациях эфирных следов при различных уровнях сопротивления носителя, и мой доклад сопровождался — милостивый Господи — графиками и калькуляциями!

И ни в одном, ни в одном, мать его, учебнике не писали о гостях, которые заставляют своих жертв танцевать и задыхаться!

Для этого всего у Ордена не было ни расчётов, ни даже названий.

Шарф казался удавкой. Я тянулась содрать его, бросить в снег и топтать ногами, захлёбываясь рыданиями и криком. Только эфиру известно, чего мне стоило сдержаться. Моих сил не хватило на то, чтобы успокоить руки: правая бездумно стучала по калитке, а левая вцепилась в ручку так, что болели пальцы.

Дом прожигал меня недобрым взглядом слепых окон.

Я могла бы в него… не возвращаться. Вещи — не самое главное в жизни, пусть даже среди вещей есть семейные фотографии и Постулат. Это всего лишь бумага. Бумага с буквами! Я смогу простить себе грех оставления какой-то книги, пусть даже священной!

Вот прямо сейчас. Я одета по погоде, документы и деньги лежат во внутреннем кармане пальто. Я могу открыть калитку, выйти отсюда и пойти прочь, к шоссе. Поймать машину, добраться до Ерша, сесть на электричку. Вернуться в Вежск. Извиниться, ладно уж! И работать в ресторане.

Принимать звонки с заказами, вот что я могла бы делать. Записывать их на отрывные листы через копирку, передавать на кухню, паковать блюда и умолять курьера не трясти коробки. Никогда в жизни я не мечтала о нашем ресторане так, как сейчас.

Бабушка велит томить утку… в яблоках и бруснике, а в утином жире протушить пшёнку. Она знает, как я люблю утку. И она не скажет мне ни слова ни про Дивноводное, ни про служение, ни про то, с каким лицом я в ноябре отказалась от простой человеческой жизни во имя этой мистической херотени. Никто не укорит меня ни словом. Я буду там дома, по вечерам я буду заваривать себе ромашку, а на запах валерьянки сбегутся все окрестные коты. И я просто забуду это всё, как страшный сон!

…если, конечно, рыбы не последуют за мной в Вежск.

Это очень, очень важное «если».

Не знаю, сколько я стояла вот так у калитки, нервно оглядываясь на тёмный дом и то матерясь, то одёргивая себя и вспоминая молитвы. Около часа, я думаю; с Соней мы договаривались на девять утра, а мои ритуалы кончились незадолго до восьми.

Я замёрзла так, что нервно переминалась у забора, отогревала ладони дыханием и тёрла щёки, чтобы вернуть им хоть какую-то чувствительность. Тело болело; рёбра вспомнили, что совсем недавно были сломаны, лёгкие всё ещё горели, шею жгло, ныл надорванный ноготь. Затылок сверлило недобрым взглядом. Милостивый Господи, я знала, что инквизитор — опасная профессия. Но я представляла это совсем иначе!

Наконец в начале улицы показался красный помпон. Соня шагала быстро, размахивая объёмной сумкой, а я всё пыталась расслабить лицо и отцепиться от калитки. Получалось дурно.

— Натлексевна? — Судя по широкой улыбке, у Сони было хорошее настроение. Ну, хоть у кого-то. — А мама нам пирог испекла!

Я тупо смотрела на свёрток у неё в руке. Что-то треугольное в пергаменте, выпачканном жжёным сахаром и чем-то красным. Пирог был, наверное, с вареньем.

— Он отравленный?

— Зачем вы так, — обиделась девочка. — Мама сказала… а почему вы здесь стоите?

— Мне нужна твоя помощь, — мрачно сказала я. — Ты говорила, что слышишь вещи. Ты можешь послушать? И объяснить, что слышишь?

Она глянула на меня с недоумением.

— Это какое-то упражнение?

Можно бы было солгать и сохранить лицо, но в упражнениях я отвечала за безопасность ученика. Здесь я не ручалась за свою собственную.

— Только скажи, и я накрою здесь всё экзорцизмом, — мрачно пообещала я.

Я не стала уточнять, что не уверена больше ни в одном экзорцизме.

Заметки Ильи Лыткина, страница без номера

[написано от руки]

Беседа с водителем — расшифровать! Кассета 6, с 22′

(надбавки за классность — зарплаты, общ.благополуч., курортные цены / местные жители)

Глава 11. Рукописи не горят

— Где вы её взяли?

— Где взял, — Юрий Валентинович хохотнул, — там уже нет!

— Так где?

— Места надо знать… Ха!

— Выйдите вон с этой клоунадой, — мрачно велела я, и только тогда инспектор посерьезнел.

Соня поглядывала на нас из угла с бесхитростным любопытством. Вряд ли они понимала, о какой рукописи речь, да и судьба болтливого журналиста едва ли её волновала, но смотреть на взбудораженного инспектора всё равно должно было быть интересно.

Юрий Валентинович скосил взгляд на Соню и кашлянул. Ах да, «тайна следствия», конечно. Впрочем, хранителям очень важных следственных тайн не стоило трясти этими тайнами прямо с порога и не поздоровавшись.

— Где мы можем с вами побеседовать? — строго спросил инспектор.

Я вздохнула и перевела взгляд на Соню. Она поджала губы, и я успела почувствовать укол вины — мы толком и не позанимались с ней сегодня. Но девочка хмыкнула и сказала милостиво:

— Ладно. Секретничайте!

И одним глотком осушила свою кружку с остывшим чаем, а потом стянула с верёвки над печкой варежки, как-то очень ловко влезла в тяжеленную шубу, нырнула в валенки, да и была такова.

Я посмотрела на Юрия Валентиновича без особого гостеприимства, но он уже разделся и даже притащил на кухню стул из комнаты, потому что стоящая здесь табуретка была, очевидно, недостойна инспекторской задницы. Потом он достал платок и маленькую бутылочку спирта, тщательно вытер стол, выдал мне медицинские перчатки

Рукопись он вынул из пакета так, словно она была величайшей драгоценностью.

Неопрятная пачка тонких желтоватых листов — машинописные строчки и пометки от руки, где-то карандашом, а где-то синей, красной или зелёной пастой. Пахло немного странно, чем-то затхлым и при этом тёплым.

— Отпечатки пальцев? — деловито спросила я, натягивая перчатки.

— С высокой вероятностью нежизнеспособны, — Юрий Валентинович поморщился. Влажно хлопнул латекс. — Пористый материал, тепло и влажность, в таких условиях потожировой след сохраняется дня два-три, а прошла почти неделя.

— Зачем тогда перчатки?

— Для сохранности, — буркнул инспектор. — Будете читать?

Я прищурилась, оценивая толщину пачки. Илья Вязеславович Лыткин был человеком многословным, и на рукопись это, похоже, тоже распространялось: в ней было никак не меньше сотни страниц.

— Так всё-таки где вы её нашли?

— На самом деле, Наталья Алексеевна, это вы навели меня на мысль! Помните? Вы сказали, что наш журналист — немного параноик.

Я кивнула. Юрий Валентинович имел вид чрезвычайно довольный; с таким лицом можно хвастаться перед стажёрами своими гениальными умозаключениями.

— Я спросил себя: где бы я хранил рукопись, если бы был параноиком? Это бумага, нам понятен её размер, её не проглотишь и не будешь носить в кармане. Это может быть труднодоступное необычное место, как-то при обыске мы обнаружили паспорта под крышкой бачка. Или наоборот — можно прятать что-то на самом виду…

Я скептично приподняла бровь. Юрий Валентинович кашлянул и закончил хмуро:

— Лыткин хранил толстый почтовый конверт на проходной гостиницы, в холле есть стойка для счетов и корреспонденции постояльцев.

— А её не проверяли раньше?

Инспектор скривился, как будто съел что-то кислое.

— Конверт лежал не в том отсеке.

Я кивнула. Я примерно представляла, о какой стойке речь: такая была у нас в Ложе, эдакий открытый шкаф с узкими отсеками, каждый подписан: «В канцелярию, приём накладных», «В службу очищением, от населения», «Для пожертвований» и так далее. За порядком следил сотрудник приёмной граждан, он же три раза в неделю разносил документы по кабинетам. Постояльцам, видимо, предлагалось думать о своих письмах самостоятельно, что создавало немалый простор для путаницы.

С другой стороны — сколько их было, тех постояльцев, в январе-то? Сомневаюсь, что на них всех приходилась хотя бы пара дюжин писем. На мой вкус, при розыске пропавшего человека стоило хотя бы поверхностно проверить их все.

— На конверте не было штемпелей, — Юрий Валентинович будто прочёл мои мысли. — Только адрес гостиницы и номер комнаты.

— И лежало не в том отсеке, хм. То есть вы вскрыли предположительно чужую корреспонденцию?

— Я обсудил это с гостьей, которой якобы предназначалось письмо, разумеется. Прелестная дама, живёт в номере с октября, одинока, выписывает ежемесячный журнал о вязании и больше ничего. С удовольствием приняла извинения соседа, который якобы сообщил семье неправильный адрес.

Я нахмурилась. Не может быть, чтобы эта гостья не знала об исчезновении Лыткина — такие новости гремят по коридорам много дней и доходят даже до людей совершенно глухих. Странно, что благовоспитанная дама не сообщила полиции о договорённости с письмами. Не посчитала это важным? Просто забыла?

Юрий Валентинович тем временем принёс из комнаты настольную лампу — разумеется, позабыв спросить, можно ли её взять, — выложил чёрно-белую в шахматку линейку и вынул из сумки массивный фотоаппарат.

— Так вы будете читать? — спросил он с нетерпением.

— Да. Разумеется.

Глава 12. Пузырь

— Ната-аш? — Дима медитативно рисовал загогулины на моей пояснице.

Я подгребла под себя подушку и завозилась, устраиваясь поудобнее. Ленивое томление ещё не сошло с меня до конца, и торопиться в душ пока не хотелось.

Вечером выпал мелкий серебристый снег; он укрыл двор пелериной, которую зима будто бы сплела на коклюшках. Закат разгорелся розово-золотым румянцем, тучи стекли с гладкой черноты неба, в лесу разоралась не по сезону какая-то сумасшедшая птица, шумели старые кедры, скользила по ветвям чернохвостая белка — и мне было так восхитительно хорошо, что внутри порхало что-то лёгкое и светлое.

Почему-то подумалось, что оно было подобно плавательному пузырю у рыб. Пока ты жив, он держит тебя в согласии с окружающим миром. Если же ты перестаёшь поддерживать баланс в своём пузыре, то совсем скоро всплываешь кверху брюхом.

— Ната-аш?

— М-м-м?

— Пойдём к маме завтра?

Я вытаращила глаза и села. Пузырь болезненно сжался.

— Зачем?!

— У неё крыша сарая провалилась, — легко сказал Дима, коварно обхватывая меня за талию и заваливая обратно на одеяла. — Она вечером жаловалась, но уже темно было лезть.

— Э-э… очень жаль… в смысле, сочувствую… то есть… Дим, я не очень по сараям, — я беспомощно взбрыкнула, но добилась только того, что удобнее провалилась в его объятия. — Крупные объекты плохо поддаются…

— Гвозди подержишь.

Я нервно сглотнула, а Дима добил меня бесстрастным:

— Мама пирожки собиралась делать. С яйцом и луком, на сметане.

На сметане… кто же не любит пирожки на сметане!..

Тьфу ты, ерунда какая в голову лезет.

Я встряхнулась и постаралась изгнать из себя дурацкие розово-сопливые бредни, достойные малолетней дурочки в платьице в горошек, но никак не инквизитора. Надела на себя серьёзное лицо, обернулась. Как бы так объяснить ему, чтобы и не обидно, но и однозначно, твёрдо, чтобы он услышал и понял?

— Дим…

Он смотрел на меня в упор, а потом усмехнулся и разулыбался, сразу став на пяток лет моложе.

— Ты чего — мамы моей боишься?

— Пф-ф! — Я держала в одиночку гостя категории «е», что мне какая-то провинциальная тётка с пирожками и дырявым сараем? — Скажешь тоже. Хотя… а она проклинать умеет?

— Э-э-э… — Дима глубокомысленно почесал бороду. — Хм. Знаешь, она как-то подговорила меня гусениц в ведро собрать и тёте Нонне через забор перекинуть. Это считается за порчу?

— Порчу имущества, — строго сказала я, картинно поправив невидимые очки. — Конечно. Огородные посадки относятся к имуществу, гусеницы нанесли ему значительный ущерб, налицо умысел и возможно хулиганские побуждения. Акт был совершён несколькими лицами по предварительному сговору, с вовлечением несовершеннолетнего в противоправную де…

Дима оглушительно заржал, я подавилась перечислением отягчающих обстоятельств и насупилась: ну почему же из всего курса права я помню исключительно бесполезную ерунду?..

— Я тебя люблю, — нежно сказал Дима. — Ты такое солнце.

Потом он чмокнул меня в нос и снова рассмеялся.

Он ржал, а я обтекала. Пожалуйста, скажите мне кто-нибудь, что мне послышалось. Он ведь не всерьёз это, правда? Это просто такое… выражение. Умилённое. Ну, вроде как подружки, давясь хохотом над взятым на двоих пирожным, говорят «я тебя обожаю».

К счастью, Дима, кажется, не ждал от меня никакого ответа и успешно отвлёкся на косу, с которой в этот раз не успел содрать резинку. Теперь он, подтянувшись на диване повыше и по-хозяйски повалив меня на себя, воодушевлённо пушил мои волосы.

— В общем, пойдём.

Я проворчала ему в ключицу что-то неопределённо.

— Ната-аш, — он не больно дёрнул прядь. — Мама очень хочет с тобой познакомиться.

— Мы знакомы, — буркнула я.

Я видела её несколько раз в церкви и как-то чертила ей блогословление на здоровье: женщина сильно хромала. Правда, как её зовут, я вспомнить не смогла.

— Пообщаться, — поправился Дима.

— Я ей всё равно не понравлюсь.

— Чего это?

— Вообще-то я старая!

— Ничё, — безмятежно отмахнулся Дима. — Ты главное не говори, что детей не хочешь.

— Но я хочу!

— Ну вот и славно. У тебя же нет уроков завтра?

— Н-нет, — неуверенно сказала я.

Мне казалось, с того дня, когда я вышла к лесу, полная силы дивной воды, прошла вечность. А на деле — всего-то больше недели, и завтра была суббота, а Пётр Васильевич ждал меня в школе только в понедельник.

Время всё равно что сошло с ума. Или, что вернее, с ума сошла я — потому что мне виделись рыбы; потому что я плясала голая и кашляла серебром; потому что сейчас вместо того, чтобы твёрдо отказаться, я обвила руками его шею и потянулась целоваться.

Это просто было слишком хорошо. Непреодолимое искушение — а у ж инквизиторы знают кое-что об искушениях!.. Во мне было достаточно выдержки, чтобы просидеть трое суток перед кувшином и не сделать ни глотка. Даже этой выдержки не было достаточно для того, чтобы не целовать Диму.

Борода была мягкая-мягкая. Усы щекотные, но больше не кажутся мне колючими — то ли отросли ещё немного, то ли мои губы привыкли. А Дима вкусно пахнет, и от того, как он меня касался, сладко кружилась голова.

Где-то там снег заметал сарай со сломанной крышей, а чужая мама вязала очередной свитер или лепила пирожки. Мы целовались, как два дурака, я тёрлась носом о бороду и гладила уши, а руки Димы бродили где-то в окрестности мест, о которых неприлично говорить в обществе.

— Так пойдёшь? — хрипловато спросил Дима, когда мы оторвались друг от друга.

А мой светящийся внутренний пузырь вопреки всему будто надулся и стал ещё легче, и от этого во мне проснулась какая-то другая я, игривая и нагловатая. И это она — не я, конечно, не я, — вздёрнула бровь и мыркнула ему в ухо:

— С тебя снеговик.

— Снеговик?..

— С морковкой и в шарфе!

А Дима послушно заржал:

— Всё ради твоей помощи с сараем!

Глава 13. Между строк

— …ты видела?

— Тс-с-с…

— Я вот никогда такого не видела! Всякое видела, Машк, а я-то хорошо насмотрелась, ты знаешь! В Кренске когда жили, у нас прямо в бараке нашли одержимого, его скрутили на нашей кухне, Машк! Думаешь, я не видела? Браслеты их… ещё пахнут они… падалью пахнут, Машк.

— Тш-ш-ч… ну ты специально что ли?

— Девятой ступени! Там с ними был — девятой ступени! Знаки эти их серебряные, всю кухню засыпали своей гадостью, я ещё подумала — сахар, а она жглась! Так вот, этот, кренский, девятой ступени — он был нормальный, Машк. А эта…

— Ты до плохого договоришься.

— Что думаешь, — смешок, — прибьёт меня?

— Ну уж — прибьёт…

— Вот и я думаю — побоится! Но я говорю тебе, вот это всё — это даже для орденских перебор. У неё глаза светились как, ты видела? Чистые фонари! И кожа тоже… на руках чешуя…

— Так и ступень одиннадцатая.

— И чего она из-за этого — русалочка?!

— Почём мне-то знать, что они там умеют… мне Ксенька рассказывала, она из свечи птичку сделала в одно движение. Может она и себя умеет — в рыбу? Мало ли что!

— Человека! В рыбу!

— Ну, такое себе, да…

— Ты себя успокаивай сколько хочешь, а я Пётрвасильичу сказала прямо: хоть стреляй меня, а Володя на её уроки больше ходить не будет. Пусть на второй год оставляют. У меня всего один ребёнок, чтобы бешеной бабе его скармливать! А по весне эта уедет, да и всё на том.

— Это если уедет…

— Уедет, уедет.

— Ох, Танечка. Ты мне вон говоришь себя не успокаивать, так и ты тогда головой подумай! Правильно Игнатьевна тогда сказала, зря её к шаману потащили, пусть бы и сдохла. Димка написал бы что-нибудь, ну, что там пишут, сердце там или пневмония… а теперь-то…

— Да с чего бы ей не уехать!

— Дура ты, Таня… А Пётр Васильевич что сказал?

— Сказал — подумает…

Я усмехнулась и покачала головой. Русалочка, надо же.

Женщины так и судачили на крыльце церкви, то увлекаясь, то переходя на встревоженный шёпот. Одна из них, повыше и погромче, «Танечка» — бурно размахивала руками; вторая, пониже и поплотнее, «Машка» — тревожно обшаривала взглядом площадь.

На двери никто из них не смотрел. Я стояла в тени массивного церковного канделябра, слушала досужие поселковые сплетни и ждала, пока темноту свечной развеют яркие лампы люстры и Вера Павловна пригласит всех внутрь.

В прошлую седмицу я не была на службе — я даже не уверена, что она тогда состоялась. Сама я тогда бродила тенью среди снега и кедров, погруженная в беспамятную дымку нечеловеческого чувствования.

Это было всего неделю назад, подумать только. Для меня с тех пор случилось столько всего, что прошло будто бы не меньше полугода, а вот для сплетниц Дивноводного новость не успела пока устареть.

— А Тамара Львовна, ты слышала, Машк? В доме заперлась! Сказала, пока эта не уедет, так и не выйдет. И весь забор увешала колокольчиками

— Ну она всегда была с придурью.

— Придурь или нет, а колокольчиков я у неё купила дюжину… это шаманские ещё, Уэмо сам их делал. Таких и не будет теперь больше. Да упокоится в мире…

— Да упокоится… Дюжину взяла, говоришь? Я бы может пяток, на всякий случай. Дорого заплатила?

Подслушивать — негодное занятие; даже слова, сказанные тебе открыто, не всегда можно понять верно, а слова украденные сознание легко превращает в ложь. Вот и сейчас я думаю, что «Игнатьевна» — это Зоя Игнатьевна, радушная соседка из дома напротив, та, что шипела на Андрея Андреевича, что он недостаточно меня боится. Но мало ли на самом деле в посёлке женщин с таким отчеством?

И кто-то из них предпочёл бы, чтобы я умерла. Впрочем, это был не первый раз, когда мне желали смерти.

«Димка», который «ну что-то там напишет», — это, конечно, мой Дима, фельдшер Дивноводного. Я вполне уверена, что он мог бы придумать что-то лучше пневмонии, он вообще мастерски умел ругаться медицинскими словами. И Вера Павловна, конечно, подписала бы то, что ей скажут.

А колокольчики — это, наверное, те же, что висят на мосту через ручей и позвякивают, даже когда нет ветра. Говорят, будто вейские колокольчики звучат, когда их касаются духи. А в Дивноводном хорошо дышится; Дивноводное нравится духам.

«Пусть бы и сдохла». Я знаю, конечно, что люди боятся инквизиторов. Но разве ведь настолько, чтобы обойти служителя стороной и оставить умирать?

А ещё — с чего бы мне не уехать?

Я ведь в Дивноводном по назначению. И чьё бы оно ни было, службы знанием или Тайной полиции, моя работа здесь не бесконечна. Пройдёт несколько месяцев — и я уеду отсюда навсегда. Вернее всего, не успев даже попробовать знаменитых магнитных ванн, закрытых в несезон.

Болтовня на крыльце прервалась, а потом громкая «Танечка» принялась бурно рассыпать вопросы и сожаления вперемешку.

— Не могу сказать, — строго сказал Юрий Валентинович. — Вы можете сделать официальный запрос…

— Ой, ну уж, запрос! Мы же по-соседски! Сто лет у нас никто не терялся, да и где тут теряться, места-то совсем тихие!..

— У вас не найдётся чистого платка?

— Ну, конечно, конечно. Ма-ашк?!

— Держите.

Я выглянула из-за двери. Юрий Валентинович, неуклюже зажав портфель между коленями, тёр платком стёкла очков.

— Если вы хотите помочь расследованию, можете рассказать мне про охоту, — сухо сказал инспектор.

— Охоту?.. Да вы что, у нас и не охотятся.

— Зимой?

— Да и летом…

— Я слышал, к посёлку выходят хищники.

— Болтовня всё! Россказни для приезжих. Машк, сейчас половина только? Тамара Львовна же сразу за поворотом живёт, успеем к ней до службы.

— А?..

— К Тамаре Львовне, Машк! Пойдём, пока доковыляем по этим сугробам! Чего-то Андрюша не выехал сегодня, а без трактора-то… доброго дня, господин инспектор!

И женщины заторопились вниз по ступеням.

Юрий Валентинович проводил их долгим взглядом и надел очки. Аккуратно сложил платок пополам, а затем ещё раз пополам; спрятал его в карман. Какое-то время он смотрел в пустоту, а я смотрела на него.

Охота-то тут при чём?

Обсудить это с инспектором я не успела. Вера Павловна отворила двери, и я поспешила выбрать для себя стул в тени от колонны.

Глава 14. Цена исцеления

— Горбунов, — Юрий Валентинович поправил очки с чрезвычайно довольным лицом, — Василий Аркадьевич.

— Василий, — криво усмехнулась я.

— …приезжий из Унтешко, Сивецкий край, тридцать шесть лет, — продолжил инспектор. — Четыре года назад в результате автомобильной аварии получил травму позвоночника, выписан с диагнозом «полная параплегия нижних конечностей». Прибыл в Дивноводное в октябре в сопровождении жены, Елены Степановны Горбуновой.

— Параплегия — это паралич?

Юрий Валентинович довольно кивнул.

— Он бежал, — устало озвучила я. — Бегом. Через всю площадь.

— Возможен подлог медицинской документации. Или чудо.

Чудо. Ну, конечно.

На крыльце Василий Горбунов рухнул на колени, а потом заплакал, как ребёнок. Ноги его не выдержали, он завалился на бок, мы с парой прохожих кое-как придерживали его, чтобы не скатился по лестнице. Вера Павловна принесла какие-то тряпки; босые ноги и шею обмотали. Мужчину трясло то ли в припадке, то ли в истерике, поднимать его и заносить внутрь мы побоялись — мало ли, сотрясение или что-нибудь ещё.

К счастью, Дима приехал достаточно быстро, и почти сразу что-то вкатил пациенту внутривенно. Потом мужчину погрузили в машину, и они уехали в здравницу.

Жена в этой сцене не участвовала.

— Спросите, откуда я знаю, — благодушно предложил Юрий Валентинович.

— Откуда вы знаете? — безразлично спросила я.

Сцену у церкви он вполне мог бы видеть своими глазами — как человек порядочный, Юрий Валентинович отстоял седмичную службу до конца. Потом он возник на крыльце будто ниоткуда и оттащил меня в сторону сразу, как уехала машина. Так мы и стояли в тени ёлки, глядя, как переговариваются зеваки. Протоптанные дорожки, наваленные лопатой сугробы, размашистые драные следы в нетронутом снегу в самом центре площади. Небо синее-синее. Провода через него тянутся, расчерчивают на полосы и косые треугольники…

— Этот гражданин, — инспектор довольно постучал ручкой по своему блокноту, — у меня давно на карандашике! Знаете ли вы, кто оплатил для Василия Аркадьевича проживание, питание и все лечебные мероприятия?

…птицы на проводах качаются. Одна, две, три. Две, три. Две.

Мой взгляд застрял на средней птице и никак не мог сдвинуться. Мне почему-то казалось, что эта птица светится, и вопрос Юрия Валентиновича я осознала не сразу.

— Князь! — раздражённо буркнул инспектор, не дождавшись от меня воодушевления.

И я опомнилась.

— Князь? Какой ещё князь?

— Князь Андрей Михайлович Белозёров! Это указано в гостиничных бумагах.

Я моргнула. Птица перестала светиться.

— А поэтому, — Юрий Валентинович хищно улыбнулся, — поэтому сейчас, Наталья Алексеевна, мы с вами побеседуем с госпожой Горбуновой… посмотрите там, как с печатной машинкой?

— Да. Конечно.

Заметки Ильи Лыткина, стр. 93-96 черновика

[машинописные листы]

Уважаемый читатель уже, смею надеяться, знает меня как человека прагматичного и не склонного принимать пустые слова на веру. В своей обширной практике я сталкивался с немалым числом обстоятельств, которые заинтересованные лица пробовали представить как ,,загадочные,, и ,,необьяснимые,, , хотя на деле эта интерпретация была, разумеется, в полной мере обьяснима соображениями собственной выгоды.

Одно из самых любопытных дел такого рода я наблюдал около восьми лет назад в городке Липки, что на западе Радольской области. В июле по региону пронеслись первые сообщения о том, будто бы в водохранилище у Липок видели дракона.

Вскорости этот слух оброс увлекательнейшими подробностями. Так, появились первые фотографические свидетельства, на которых можно было увидеть некое удлиненное темное пятно, совершенно неоспоримо являющееся драконьей шеей. Очевидцы наперебой твердили, что наблюдали огромное болотно-зеленое чудовище, светящееся в темноте. На берегу было найдено нечто, что фельдшер Липок идентифицировал как оборванный фрагмент ласты ,,неизвестного вида животного,, ; при транспортировке в исследовательскую лабораторию столицы нечто было загадочным образом утеряно. Выездная группа сотрудников биологического факультета из Радольского института выступила со сдержанным завлением, что на основе имеющихся данных не могут утверждать, что ,,липкинский дракон,, на самом деле существует -- одновременно с этим студентка, проходящая практику в той самой группе, на условиях анонимности сообщила, что природу неведомого существа ученым велено замолчать во избежание паники среди населения, поскольку существо это, безо всякого сомнения, радиоактивно.

За последующие восемь месяцев областным властям пришлось дать множество обьяснений, провести тысячу внеплановых проверок и взять миллион проб воды, которые, к слову, действительно показали крайне повышенное содержание тяжелых металлов. В Липках ввели карантин, школьников перевели на обучение в соседний город. Источником загрязнения оказался стоящий на берегу завод, руководство которого замолчало произошедший в мае аварийный сброс токсичных отходов в воду.

Наконец поймали и ,,липкинского дракона,, . Им оказалось вовсе не пораженное опасными веществами животное, а местный экологический активист, два месяца засыпавший городскую администрацию жалобами на качество воды и мертвую рыбу. Отчаявшись привлечь внимание властей обычными способами и будучи человеком безусловно творческим, он создал убедительную иллюзию таинственных событий, что в конечном итоге привело к закрытию завода и масштабным работам по очистке воды. Исход дела для самого активиста и его пособника-фельдшера неизвестен: оно слушалось в закрытом режиме.

Я смею предполагать, что пример чудовища Липок плотно засел в памяти каждого, кто был хоть как-то причастен к этой истории, и я не могу назвать себя исключением. Потому я с самого начала не придавал большого значения великому множеству духовных, мистических, колдовских и инопланетных гипотез, существующих вокруг ,,Тайны четвертого мертвеца,, . Я не видел никакой ценности в том, чтобы утомить читателя беспочвенными предположениями, будто в кедровом лесу близ Дивноводного захоронена летающая тарелка, и живущие в ней инопланетяне с помощью своих инопланетных технологий похитили тело Евгения Рябова для экспериментов /и совсем скоро, разумеется, уничтожат все человечество/.

Журналистика воспитала во мне человека скептичного, хладнокровного и в чем-то даже циничного. Чтобы убедить меня в существовании инопланетян, потребуется что-то большее, чем пропавший труп.

Тем не менее я должен сказать, что Дивноводное окружено великим множеством слухов, делающих поселок особенно притягательным для впечатлительной публики. Местный источник не назван Орденом ни святым, ни чудотворным, хотя отдельные личности стараются изобразить его в прессе таковым /с моей скромной точки зрения, было бы совершенно достаточно говорить об известных и научно подтвержденных свойствах минеральной воды -- но решения по рекламной кампании приняты, разумеется, не мной/.

В особенно тягостные минуты, столкнувшись с очередной захлопнутой перед носом дверью, я начинаю предполагать, что в Дивноводном вопрос явных или неявных выгод имеет значение не меньшее, чем в Липках восьмилетней давности. Жители поселка со всей определенностью что-то скрывают; я беседовал со множеством свидетелей и могу с уверенностью сказать, что такое упрямое массовое молчание однозначно подозрительно. В этой связи я взялся исследовать, как трагедия Ч8З2-го года сказалась на общем состоянии дел в поселке.

К моей большой удаче, отчет о бюджете любого муниципалитета -- открытая информация, хотя ради ее получения требуется обить некоторое количество порогов и поймать совершенно неуловимого главу администрации. Отчет этот сух, довольно безынтересен и подтверждает ожидаемое: обрушение церкви дурно сказалось на туристических сборах и поступивших в казну оборотных налогах. Поправила ситуацию лишь покупка земель поблизости Белозеровыми.

Стоит упомянуть и то, что князь в своих заявлениях обещал не только железнодорожную ветку, но и восстановление разрушенной церкви во всей ее былой красе.

Это, безусловно, благородное начинание, достойное исключительно уважения. Тем не менее, воспитанный профессией прагматизм требует от меня задать несколько неприятных вопросов. Насколько рыночной была сделка, по которой Никитины уступили земли Белозеровым? Как повлияли на эту сделку трагедия Ч8З2-го года, слухи о пропавшем трупе и гостях и обширные публикации в прессе? Как влияют теперь на перспективы района старательно отбеленная репутация и разговоры о ,,чудотворности,,? И не в этом ли кроется ключ к молчанию местных жителей?

Увы, но в магическую силу денег я верю много больше, чем в инопланетян и вейские сказки.

Глава 15. Птицы и серебро

— А нам дядю отдают, — вдруг сказала Соня.

Был ранний вечер. Девочка сидела на табурете в моей комнате, болтала ногами и чертила на листе ровные горизонтальные линии, одну за другой, многие десятки таких линий. Работа с чертами невозможна без умения провести прямую линию, а первые ступени учения всегда хуже всего даются людям с плохим почерком.

— Там были формальные вопросы… теперь всё улажено… Вера Павловна сказала, его в ближайшие дни привезут в Афанасьевскую здравницу. Ну и потом… — она нахмурилась. — Мама против.

Я нахмурилась тоже. Признаться, я потеряла нить.

— Против чего?

— Так похорон, — бесхитростно сказала Соня. — Это неправильно.

Какое-то время я смотрела на неё глупо, а потом сообразила:

— У вас сжигают тела, верно?

— У вейцев, — поправила она. — Отпускают дух и сжигают в каменном круге на кедровых ветвях. Маше пока ещё может… и ученик её нынешний, Оншо, я думаю, тоже. Это не сложно, и шаманом быть не обязательно. Мама хочет туда отвезти, к предкам. Себя завещала на папином участке хоронить, а дядю хочет в лес.

— Должно быть, для неё это важно, — осторожно сказала я. Простые люди часто придают много значения тому, кто, как, где и с кем будет похоронен, хотя духу безразлично внешнее убранство и обстоятельства погребения. — А чего бы хотел твой дядя? Вы обсуждали это когда-нибудь?

— Ему всё равно, я думаю. Он же шаман. Но вряд ли он хотел бы, чтобы его трогала эта Маше!

— Тебе стоит отложить карандаш, — вздохнула я. — Ты отвлечена мыслями, это не позволит тебе верно выполнить упражнение. В таких случаях правильнее прерваться, чтобы ответить на возникшие земные вопросы и обрести внутреннее спокойствие.

Соня задумчиво покрутила в руках карандаш, критически оглядела лист. Он был заполнен примерно наполовину, а среди линий были как очень хорошие, так и прерывистые, с пропусками или утолщениями — девочке предстояло ещё много работы. Постижение черт может занимать и несколько лет, а некоторым людям они не покоряются никогда. Рисуя правой рукой, пальцы левой мы складываем в знаки; запястья мы держим симметрично и жёстко, проводя между ними связь из воли и внимания; само движение идёт через локоть, через плечо, через лопатку и рёбра, от самого сердца.

Следующим шагом после прямых линий шли окружности, а над ними я сама провела много горестных часов.

— Вы думаете, она не права? — Соня отодвинула от себя лист и подняла взгляд на меня.

— Мне сложно сказать. Я выросла в другой культуре, ты понимаешь гораздо больше меня.

Она кивнула, а потом совсем по-девчачьи куснула кончик карандаша. Я забывала иногда, какими смешными бывают подростки: в чём-то почти совсем зрелые, уже ставящие серьёзные большие вопросы, а в чём-то — совсем ещё дети.

— Я могу поделиться тем, как мы видим это в Ордене. Это могло бы помочь тебе?

Соня с большим вниманием ковыряла следы зубов на карандаше, и я сочла это положительным ответом.

— Орден предписывает совершенно определённый обряд, — негромко сказала я. — Его изучают в школе, повторить его при необходимости сможет любой взрослый человек. Но значит ли это, что этот ритуал — единственно верный? По весне мы обязательно пройдём с тобой вместе по кладбищу… в Дивноводном достаточно старое кладбище, здесь есть захоронения тех времён, когда ритуал отличался от того, которым пользуются сейчас. Значит ли это, что раньше мы хоронили «неправильно»? Или мы «неправильно» хороним сейчас?

Соня смотрела только на собственные руки. Я — не Вера Павловна; в моей жизни не было сотен человек, мучимых своими сомнениями и горестями. Я не знаю, смогла бы я из года в год находить свет в них всех. Но уж говорить о похоронах я умела; это тема, ясная каждому инквизитору.

Для простых людей достаточно следовать заученным правилам и кланяться сперва востоку, затем западу, никак не объясняя это для себя. Тот человек, что стремится постичь магику и открыть в себе Тайное знание, не может ограничиться этим; раньше всего мы должны найти за правилами ритуала высокий смысл, в нём заключённый.

Мы научены говорить о похоронах, как о дуальном обряде. Он создан, чтобы принести свободу душе и свободу телу, чтобы проводить дух мёртвого и чтобы сохранить мир от гостей. Наш обряд позволит душе рассеяться в эфире и медленно уйти в высокие слои; вейские шаманы за руку отводят своих мёртвых к последней грани. На наших кладбищах тело надёжно защищено многослойными ритуалами и знаками; после вейского обряда от тела остаётся один только пепел, не способный стать прибежищем гостю. Исходя из этих главных целей мы можем считать эти традиции равновесными, а, значит, должны сказать, что можно поступить и так, и иначе.

Вместе с тем в обряде есть и третья сторона и третья цель, не столь высокая. Похороны нужны не только миру и мёртвым, но и живым — тем, кто придёт проститься, тем, кто горюет и оплакивает, тем, кто ищет родства и близости, тем, кто из года в год сажает цветы на мёртвой земле. Кто и как хочет помнить о живущем вдали от родного глубокого леса вейском шамане Уэмо, умевшем предсказывать грозу и выбрать из помёта хорошего котёнка? Что эти люди видят правильным и уважительным? Что принесёт им спокойствие и уверенность в том, что и их однажды проводят верно?

— Было бы правильно, если бы он не умер, — едва слышно сказала Соня.

— Возможно, — я постаралась не пустить в голос дрожь. — Мне… очень жаль.

Соня хмыкнула. Дрогнули плечи. А потом как-то вдруг, будто рубильник дёрнули, усмешка превратилась во всхлип. На лежащие на коленях пятнистые руки упала слезинка, девочка зло вытерла ладонь о штаны, потом ещё раз, и ещё.

Как справляется с этим Вера Павловна? Может, я зря считаю, что её служение ниже моего? Или мне мешает то, что я была одной из причин этой смерти?

Вдох — выдох. Я собрала внутри свет и любовь, потянулась к Соне с утешением и объятием.

Она дёрнулась так, что чуть не упала с табурета. Потревоженный белый лист спланировал со стола…

Я почти почувствовала, как лопнула струна сдерживаемой воли. Лист раскололся по карандашным линиям, будто они были разрезами. Бумажные полоски разлетелись по полу, свернулись кольцами, задрожали, собрались клубами…

Каждый из них выбросил в стороны перья и лапы, а мгновением спустя моё окно вынесла стая белоснежных птиц.

Глава 16. Спасибо за всё

Летом я вернусь в Вежск. Будет июнь, повиснет привычная дымка смога, частые грозы прокатятся над городом, и капли будут барабанить по известняковой статуе во дворе Ложи, размывая её лицо всё дальше и дальше. Я куплю зонт — ведь мне больше не следует растрачивать своё умение на то, чтобы не мокнуть под дождём, — и однажды постучу в кабинет магистра Андрея.

Он мудр и светел, наш магистр. Он знает каждого в Ложе — и, кажется, знает так глубоко, как мы сами себя не знаем. Я поделюсь с ним своими сомнениями… я расскажу ему о своих ошибках… я признаю свою вину и исполню наказание, которое он посчитает для меня соразмерным. Так я верну в свою смятённую душу равновесие и покой, и я позабочусь о том, чтобы они никогда больше не покачнулись.

Никогда.

— Иди домой, — тяжело вздохнула я Соне. — Я закончу здесь.

— Да там всего одна осталась, Натлексевна, и я совсем не устала, и вы же сами сказали, что ответственность и…

— Иди домой, — с нажимом повторила я. — Уже совсем темно.

Она открыла рот, потом закрыла. Надулась. Наверное, самой девочке казалось, что она хорошо скрывает эмоции, хотя многие из них были жирными буквами написаны поперёк лица.

…Я буду молиться о прощении и о том, чтобы вернуть себя и свой запутавшийся дух в русло Плана. Он милостив к тем, кто признаёт свои слабости; Он примет меня; до конца своих дней я стану служить…

— Как скажете, Натлексевна. Тогда… до завтра, да? Или… вторник, у вас уже в школе будет урок, да? А наши занятия?..

— Решим завтра.

— Ладно. Спасибо. Хорошего вечера.

Я милостиво кивнула и долго смотрела, как яркая красная шапка плывёт над заснеженной дорогой выше и выше, пока не скрывается за поворотом.

Вздохнула.

Ночь была облачная, солнце давно зашло, и сгустившаяся темнота стала почти совершенно чёрной. В посёлке её разгоняли фонари, где-то уличные, а где-то зажжённые заботливыми соседями у калиток; сюда же, к мосту, не проникало ни единого луча. Даже снег казался сейчас глухим тёмно-серым одеялом, едва-едва позволяющим различить очертания берега.

Мелодично звенели колокольчики. Шумела вода, кажущаяся совершенно чёрной, невидимой, почти несуществующей, будто от неё остался один только звук.

Здесь был только внутренний свет — тот, что делал мои глаза прозрачными и серебряными. Я отпускала его, дыша и расслабляясь, позволяя себе не держать лицо, которое не пугает простых людей. Позволяя себе быть такой, какой меня создал эфир.

Я попрошу прощения — потом. Потом — обязательно.

Огонёчек последней оставшейся птицы горел выше по течению, где-то рядом с тропой, по которой местные ходили зимой к ключу. Природный источник в Дивноводном не считался святым и не был даже порядочным образом освящён, и вода в нём была куда обычнее и проще воды из бюветов. Вода и вода. Ничего особенного.

Это грешно — черпать силу в воде. Это грешно — говорить с гостями. Но я не стану ничего брать, мне не нужно ничего сейчас, я только послушаю, что мне скажут. И духи ведь — не то же самое, что гости?

В чёрной воде мелькнула рыбья спина, потом ещё одна, другая. Рыбы кружили, рассеивая мягкое золотистое сияние. Его отблески плясали в снегу, искры цеплялись за хвоинки и поднимались в небо, паря невесомой пылью. Тропинка к ключу лежала перед моими ногами, манящая и освещённая заботливой луной.

— Я могу дойти сама, — сказала я негромко.

И снова пообещала себе замолить всё, что сейчас совершаю.

— Нам тоже не чуждо гостеприимство, — рассмеялись духи.

Я старалась держаться за всю ту строгость границы между добром и злом, что вырастило во мне Учение, но не могла вспомнить до конца ни одной строчки из Постулата. Мой разум был свободен; я не была ни одержимой, ни сумасшедшей. Мне просто почему-то совсем не думалось обо всём этом… правильном.

Я и не делала ничего неправильного. Я ни о чём не просила — искать милости духов было бы грешно, но они нашли меня сами. Я не заключала никаких сделок — давать неблагим силам обещания было бы неверно, но я ничего не была им должна. Я только единожды зачерпнула силу в обстоятельствах, в которых даже Тайная полиция считала это оправданным. Я зачерпнула силу, сохраняя в себе волю, и теперь несу за это ответственность. Я верна своему Учению —

даже если Учение, может быть, не так уж верно мне.

Я отдала Ордену пятнадцать лет. Пятнадцать лет! Всю мою сознательную жизнь я была сестрой своей Ложи, я служила Плану каждым своим вдохом. Я видела много ужасного, я пережила много страшного, мне причинили много боли, но я выполняла свой долг и даже не просила говорить мне за это «спасибо». Учение потребовало мою жизнь, мою силу, мою верность, мои желания, моё тело — и выкинуло меня слабеть на край света, когда я не смогла отдать ещё и своё сердце.

И вот я здесь, в спящем посёлке в глубине леса, среди взглядов, полных страха, ненависти и брезгливости. Я живу в никому не нужном доме, в котором нет даже холодильника, получаю за свою службу жалкие сколы и малую толику уважения. Я могла бы уйти из Ордена, конечно, и что бы я делала тогда? Принимала заказы по телефону, потому что семейный ресторанчик — единственное место, где возьмут на работу бывшего инквизитора?

Я не умею ничего, кроме служительства! Когда я могла бы научиться, если вся моя жизнь была отдана магике? И что же — я обречена теперь день за днём смотреть на других, одарённых, полных силы, схватывающих мгновенно всё то, что так дорого стоило мне?

А ведь у меня ещё и смеют просить отчётов! Расследований. Чего-нибудь ещё. Не объяснив ничего толком, не помогая ничем мне, не поблагодарив ни словом. Они и так отобрали всё, что у меня было. Перед кем я должна сейчас чувствовать себя виноватой?!

Бумажная птица сидела на сучке старого кедра, цепляясь за кору крошечными бумажными коготками. У неё не было глаз и головы, как и у всех других птиц, но мне чудился написанный в её фигуре вопрос.

За что я уничтожу сейчас это существо, не сделавшее никому ничего дурного и созданное человеческой безответственностью?

Я поджала губы, сложила пальцы в изгоняющий жест, но не успела ничего сделать: птица вдруг засияла, раздалась вширь, распушила хохолок. Светящаяся, пронизанная дыханием эфира фигура, не похожая на обычных птиц так же, как дивные рыбы не были похожи на обычных рыб.

— Ты пришла, — сказала мне птица.

Я могла бы испугаться. Наверное, я могла бы — но инквизиторов учат смирять свой страх.

И теперь вместо страха была одна только злость.

Глава 17. Она

Когда мальчик Луонэ ударил посохом оземь, он отворил духам человеческий мир — и те тали серебряными рыбами, просочились в сияющих птиц, обволокли своей сутью чудных зайцев, а последним вышел сам Сай-я-линь, и он выбрал для себя самое царственное тело из всех.

Духов было больше, чем звёзд на небе. Духи жили в каждом жуке и в каждой травинке, в каждом дуновении ветра и в каждом сне, духи не знали разницы между «здесь» и «там», между живым и мёртвым, между «вчера» и «завтра». Духи играли луной, точно мячом. Духи толкались и ссорились. Духи хотели веселиться, и для того они выбрали…

Глава 18. Заворожённость

— …аша! Наташа!!

Зачем он кричит? Глупый. Зачем он меня будит? Мне хорошо здесь…

— Твою м-мать, дыши! Дыши, дура! Ну?!

Дышать? О чём это он?..

— Наташа!..

Кажется, он тряхнул моё тело — эфир вокруг задрожал, и по нему поплыли красные, кислые, трещащие круги человеческого страха.

Это было… неприятно. Это было неправильно, некрасиво. Я должна заставить его прекратить.

Глаза открывались медленно, нехотя, будто были чужими и не могли решить, нужно ли меня слушаться. Я вся будто онемела, превратилась в бесчувственного болванчика. Уставшее тело было глухим и неповоротливым, а сознание скользило мягко, неощутимо, не…

Я всё-таки открыла глаза.

Перед лицом болтались мокрые пряди, по воде скользили отблески яркого фонаря. Журчал ключ, от воды ко мне тянулась тёмная полоса подтаявшего мокрого снега. Скрипели кедры.

— Ты сидишь?! Сама держишься? Я отпускаю…

Он держал меня за плечи обеими руками, да. А я сидела на снегу, тяжёлая-тяжёлая, медленная, и тело хотело завалиться на бок — а я не могла вспомнить, что с этим можно сделать.

Это заняло какое-то время. Всё сейчас занимало много времени, а суетящийся вокруг Дима казался светящейся фигурой в ворохе размытых скоростью движений.

Так хорошо… Кедры дышат медленно, по-зимнему, и я дышу вместе с ними и чувствую макушкой, как надо мной ворочается небо.

— Руками шевели. Да, вперёд вытяни… пальцы в кулак… другую руку. Ноги чувствуешь? Так больно?

Дима крутил меня, как куколку, безразличную ко всему куколку. Он раздражал меня, злил, но вместе с тем я вспоминала к собственному вялому удивлению: это ведь я.

Это тело — моё. Я управляю им. Они живое, и я живая. Я человек, я рождена человеком, даже если только что…

Я живая. Да.

Дима снял с меня сапоги и отрезал штаны от колена. Я сидела на ярко-оранжевом спасательном круге, сверху на который была наброшена какая-то тряпка. Тонкое спасательное одеяло укрывало меня шалашом, и я только теперь, кое-как проморгавшись, смогла понять, что безотчётно шуршу им, перебираю пальцами.

Плащевая ткань с тончайшим серебристым напылением. Это для экстренных служб, я знаю: что-то там про теплопотери, ими несколько лет назад стали оснащать спасательные вертолёты…

Мысль была ленивая. Вкрапления серебра отзывались моим пальцам, и я рисовала на одеяле круги и узоры, ёлки и палки, человечков, спирали, треугольники, полосы — пока не поняла ещё и то, что мой рисунок подозрительно похож на ковёр в комнате шамана Уэмо.

Отдёрнула руку. Позабытое серебро, поворчав, успокаивалось, выравнивалось, стирая следы моих пальцев.

Дима безжалостно воткнул мне что-то в бедро, и вот тогда-то я опомнилась.

— Ай! Что это?..

— Спазмолитик.

— Зачем?..

— Чтобы ты не сдохла от переохлаждения, дура, — сказал он ласково. А потом гаркнул: — Ты нахрена полезла в воду?!

— Я?..

Я перевела взгляд на голые ноги, растёртые сейчас до красноты. Потом — на следы на снегу. Потом — на тонкий ледок, собирающийся мутью у края купальни… на брошенные в стороне мокрые сапоги.

Твою мать.

В голове клубился туман, и из него я вылавливала отдельные образы, всё ещё не желающие складываться в ясную картинку. Светящаяся вода, голоса. Оскаленная морда. Картины на воде. Танец? Был танец… была сила…

Реальность, размытая в дым, и эфир такой осязаемый, словно я и сама была духом. Прошибающее тело электричество, накатывающий восторг и обрушивающийся страх, голоса, голоса, голоса.

Я кричала, кажется? Моё тело кричало. И хохотало. И умывалось дивной водой, снова и снова. Спустилось по ступенькам к ключу… по колено, верно? Выше одежда сухая, только волосы у лица вымокли и натекло на шарф. Значит, по колено… в ледяную воду у ключа, в январе.

И мне даже не было холодно. Мне и сейчас не холодно. Я давно не чувствовала себя такой здоровой, как сейчас.

— Всё в порядке, — получилось хрипло, и я кашлянула, прочищая горло. — У меня ничего не болит.

— Угу, — Дима постучал ногтём по шприцу и прищурился. — Рукав закатать сама можешь? Сейчас ещё кой-чего накатим…

— Дим, я хорошо себя чувствую. Правда.

— Ага. А у умирающих от обморожения вообще никогда ничего не болит. Рукав закатывай!

— Ни от чего я не умираю…

— Не умираешь, — охотно согласился он, жёстко фиксируя мою руку собственными коленями и вливая в вену что-то шпаряще-горячее. — Ты вообще очень невезучая девушка, так стараешься сдохнуть, но всё никак не получается… ну всё, всё, не дёргайся. Сейчас ещё один, давай в другую руку, этот не болючий.

— Везение? Дима… я ведь инквизитор, Дим… Ты забыл?

— Я-то? Я-то всё помню.

— Дима…

— Да замолчи ты наконец, не болтай под руку!

Я кашлянула, но не стала спорить дальше. Он хороший человек — Дима. Хороший, просто… человек.

Он испугался…

Я бы тоже испугалась. Но я не сумела испугаться, вокруг меня звучал эфир…

Он был прекрасен и полон света, он обнимал меня и лелеял, он баюкал меня и шептал о вечной надмирной любви…

Дима тем временем обмотал мне ноги тряпьём, нахлобучил вместо ботинок огромные резиновые тапки и беспорядочно покидал в пластиковый пакет разбросанные по снегу вещи.

— Попробуем встать, — хмуро сказал он. — Да? Раз уж ты так хорошо себя чувствуешь, безмозглый ты инквизитор! Давай руки, я потяну, да? Оп! Молодец. Стоишь? Точно стоишь? Ноги как? Можешь на меня сильнее… угу. Я подвёл машину к фонтану, ближе никак. Метров двести, попробуем сами, да? Рация не добивает до посёлка, тут скользко до жопы, если я с тобой тут навернусь…

— Ладно…

Голова кружилась — не болезненно, а пьяняще-возвышенно, как после глубокой медитации. В таком состоянии следует сделать дыхательные упражнения, укоренить душу в физическом плане, обрести внутреннее равновесие. Но Дима, наверное, прав, — вряд ли следует делать это мокрой и в зимнем лесу.

— Как ты здесь оказался? — неловко спросила я, кое-как ковыляя по тропинке.

— О, как здорово, что ты спросила, — в голосе слышалась издёвка. — Вот знаешь, возвращаюсь я вечером от больной… Тш-ш, не торопись, осторожно… Так вот, иду я по улице, смотрю, а у тебя окно выбито, дверь нараспашку, весь двор в стекле, на полу сугроб.

— Это птицы…

— Да хоть гномики, Наташа! Соня ещё блин тоже, дура, «Натлексевна то», «Натлексевна сё», тьфу, зла не хватает.

— Я отправила её домой…

— Четыре часа ночи, Наташа.

— А?

— Четыре часа ночи. Сейчас. Вы с Соней разошлись около восьми. Ты несколько часов плавала, мать твою! Зимой! Это чего — моцион ваш инквизиторский?! А если б тебя утром нашли? Тут по зиме люди бывают даже не каждый день!

Утром… Если бы меня нашли только утром… целая ночь в холоде у воды, переохлаждение, горячка, бред…

Нашли утром. Переохлаждение.

Утром.

У ключа.

— Дим, — голос дрожал. На меня будто вывернули ведро воды, ещё холоднее, чем в источнике. — Дим! Мне надо вернуться. Там… нужно посмотреть. Это важно. Дима!

Заметки Ильи Лыткина, страницы без номера

[машинописные листы]

Есть работы, которые с неизбежной последовательностью взращивают в людях цинизм, какой во всех других областях показался бы неприличным и отвратительным.

Так, всякий читатель, я уверен, знает, что для докторов человеческое тело теряет всю свою интимность и сакральность, а боль пациента превращается в терапевтическую задачу, но не вызывает сочувствия. Служитель, провожающий мертвых, не стесняется жрать над телом, причавкивая, и поясняет с хохотком: да здесь, мол, стерильнее, чем на высокой кухне. Для уставшего патрульного семейная драма становится скучной страницей служебного отчета; описав кровавые пятна и битую посуду на чужой кухне, он уходит домой, целует жену в губы и играет с собакой.

Подобная потеря чувствительности отдельными индивидами предсказуема и в некотором роде необходима для самого существования общества.

На фоне этих профессий мне немного неловко признать, что у нас, журналистов, есть свой вынужденный цинизм -- и стороннему наблюдателю он может показаться особенно отвратительным. По долгу службы мы наблюдаем великое множество человеческих судеб в моменты великого счастья и огромного горя, сомнений и ярости, страха и жажды справедливости. Конечно, мы не имеем возможности пропустить сквозь себя эти чувства; тот, кто не умеет их выключить, уходит из журналистики после первого же месяца в рубрике ,,городские происшествия,, . Одновременно с этим мы должны переложить в текст все те переживания, что сами от себя отодвинули. Мы смешиваем чужие эмоции с буквами, добавляем в них немного редакционного задания и щепотку актуальной политической повестки, выпускаем получившийся кадавр в тираж и получаем за него гонорар в кассе.

Об этом ли мечтает вчерашний школьник, с горящими глазами переступающий порог журфака? Впрочем, вряд ли уважаемым читателям будут интересны мои сожаления о выбранной стезе; как бы то ни было, журналист необходим обществу ненамного меньше, чем служитель наставлением. Мы формируем смыслы, мы создаем истории из потока рутины и так постепенно строим само понимание происходящего и повседневности. У всякого текста есть задача, не все из которых оказываются близки исполнителям, но именно за выполнение этих задач нам платят деньги.

За этими задачами и выпестованными образами мы легко теряем собственное ощущение важного. Мы теряем саму привычку к человеческому отклику. Если же однажды в ходе рутинной поездки мы сталкиваемся с вещами, которые нас подлинно трогают, о них становится нестерпимо сложно писать. Возможно даже, я не должен говорить о них, потому что они дурно согласуются с теми идеями, которые я должен вложить в свою работу; возможно даже, что сами идеи в моей исполнительской голове вступают в трагическое противоречие. Я сталкиваюсь с желанием замолчать или даже вовсе забыть увиденное. Я ощущаю сопротивление к тому, чтобы выворачивать наружу личную

Глава 19. Человеческое

Как служительница, я посвятила свою жизнь вещам подлинно мистическим, высшим, духовным. Я живу в мире, в котором звук не есть звук, но переживание, данное в телесном ощущении из снисходительной милости Бога к ограничениям нашей физической оболочки. Полтора десятка лет я окружена событиями и явлениями, для которых у простых людей даже нет названий. Я принесла множество клятв и должна уберечь свою душу от гостей и порока. Я рождена, чтобы воплотить собой План; на этом пути никакие тревоги не могут стать мне преградой.

Но есть стыдное, ни с чем не сравнимое удовольствие в том, чтобы хотя бы ненадолго забыть об эфире и смыслах, вынырнуть из высших слоёв и отдать себя чему-то совершенно человеческому.

Я просто не могу больше. Я не могу.

Округлая фельдшерская машина пыхтела и рокотала. Она вся пропахла лекарствами, спиртом и гретым металлом; занесённую объездную дорогу так и не почистили, и машина заваливалась то на один, то на другой бок. Я раскачивалась вместе с ней.

В свете фар был только снег, и я не всегда могла понять, как Дима понимает границы дороги. Растревоженная позёмка мела в окно — в её кружении мне почему-то казалась музыка. Что-то нежное, но простое, людское, будто колыбельная.

— Наташ… — Дима покосился на меня и нахмурился. — Может, всё-таки в Ёрш?

Я покачала головой.

Мне ничем не помогут в Ерше. Запрут под наблюдением, может быть, а то и вовсе — обсмеют и выставят мнительной дурой, как они уже сделали однажды. В Дивноводном такой чистый эфир и так хорошо дышится! В Дивноводном не бывает гостей! Просто служителям, сошедшим со ступеней, иногда кажутся разные глупости.

— Это всё духи, — выдавила из себя я. — Они… что-то делают со мной.

— Духи? Ты имеешь в виду, Сай-я-линь?

— Сай-я-линь? — меня передёрнуло, стоило только вспомнить тот рык и ту ужасную силу, которую нёс в себе шаман в расписной маске. — Нет!

— Что за духи тогда?

— Разные… духи. Или гости. Может быть, гости.

Он снова скосил на меня взгляд. Я зябко дышала на ладони и чувствовала себя без вины виноватой, а Дима снова смотрел на дорогу. У него была очень напряжённая челюсть, и хмурые брови совершенно ему не шли.

Казалось, он хотел сказать, будто никаких духов нет — но промолчал, чтобы меня не обидеть.

Я зябко подёрнула плечами и спрятала нос в шарф. Это был не мой шарф, Димин, а куда делся мой, я не помнила и не была уверена, что хочу вспоминать.

— Дим…

— М-м?

— Спасибо. Что пошёл искать. И вообще.

— А как же? — он почесал бороду. — Да брось. Или я б, по-твоему, спать лёг, пока ты там плаваешь невесть где?

— Мог бы…

— Вот уж хорошего ты обо мне мнения!

Варежки у него забавные. Зелёные с белыми и алыми узорами, на внутренней части они были подшиты плотной тканью, а на правой варежке на тыльной стороне был вывязан дурацкий ярко-красный олень. Ира, Димина мама, сказала, что это он сам выбирает цвета и любит вот такое — смешное. Варежки тёплые… они пахли так, что у меня начало щипать нос.

— Всё будет хорошо, Наташ. Ты же сама говорила, что служители и шаман говорят об одних и тех же вещах, у него духи, у тебя эфир… дело в точке зрения, а?

— У вас тут пять человек умерло.

— Никогда не слышал, чтобы гости обрушали церкви и убегали в лес.

В этом он был прав: гость, вкусивший крови, никогда не останавливался сам.

— Пять человек! И серебро… и пропавшее тело… и духи…

— Здесь была Тайная полиция, Наташ.

— И они ничего не нашли?

— Ну, видимо, нет? Не знаю. Я тогда даже не жил здесь. Но они приезжали, это точно, мама рассказывала. И инквизиторы приезжают, раз в полгода, как положено.

— Инквизиторы, — я нахмурилась, — пишут ерунду в документах. У них в отчётах враньё, они просто заметают под ковёр, и я думаю, что…

Я оборвала себя. Это недостойно — дурно говорить о коллегах. Это невозможно — представить, что инквизиторы Ложи куплены рыбьим серебром.

Духи щедры на дары. Духи готовы были обещать мне и деньги, и власть, и ответы. Но только ли мне они это предлагали?

А Тайная полиция…

Я представила, как сообщаю в столицу о возможном прецеденте коррупции, в котором в роли взяткодателя выступают светящиеся рыбы, и против воли хрипло хихикнула. Дима покосился на меня так, словно снова хотел проверить зрачки.

Машина качалась и скрипела снегом, медленно сползая вниз. Наконец показалась дорога; перед поворотом Дима остановился, с облегчением размял шею, устроился поудобнее и совсем по-другому, куда расслабленнее, выжал сцепление.

— А что Василий? — вспомнила вдруг я. — Он действительно встал?

— Он… кхм. Ему потребуется длительная реабилитация. ЛФК, физио, терапия. Мышцы ослаблены, много других проблем.

— Но он встал. Он был парализован, а потом встал. Верно?

— Так бывает, — Дима пожал плечами, но движение получилось скованное. — Восстановление нервной ткани, нейропластичность…

…и дивная вода.

Он посетил купель, этот Василий.

Ты сможешь исцелять умирающих, ставить на ноги увечных, говорить с покойными, карать тех, кто этого заслуживает…

Что ещё могут обещать людям духи? Кому ещё они давали свои обещания?

Мимо плыли кедры — чёрные полосы на чёрном; в вышине махали снежными шапками верхушки. Потом мелькнули дом с резными наличниками и остановка с оленем, показались заборы, фонари, колонка и снова заборы. Дворы щурились из темноты, и дом Веры Павловны спал тихим ночным сном, мягким, уютным.

Дима притормозил у калитки и выпрыгнул первым, чтобы открыть мою дверь раньше, чем я выпуталась из ремня.

— Всё будет хорошо, — повторил он. — Никаких страшных ужасных духов, только дурной инквизитор в купели, а?

— Думаешь?

— Уверен.

Глава 20. Дура

Я ударила так, чтобы серебро разлилось сетью над этой очаровательной сценой. Искры ссыпались на заячью шкуру, разрезанный силой воздух как следует приложил Диму по лицу.

Потом я ударила ещё раз. В этом не было никакой нужды, клятый рогатый заяц припал к земле и трясся всей своей порочной шкурой, а Дима отпрянул, потянулся к клетке из серебра и отдёрнул руку, обжёгшись. Но я ударила всё равно, потому что сила бурлила во мне пополам с обидой и гневом.

Я могла бы сдержать её, во мне достаточно воли. Но зачем?

Силы во мне было — до краю. Духи щедры на дары.

— Наташа?.. — Дима таращился на меня так, как не таращился на, мать его, природного духа на собственном огороде. — Ты… ты чего?

— Я?!

Я громко, до боли, расхохоталась.

— Наташа?..

Он шарил по карманам, думая, наверное, что я не замечаю. Но я замечала; эфир рассказывал мне обо всём, что спрятано в куртке; даже если сам Дима забыл об этом, я-то чувствовала: провинциальный фельдшер носил про себе тактические ножницы, жгуты и бинты, спирт и анальгетик.

Я не надела пальто, но мне даже не было холодно. Под ногами хрустел снег, пуганая луна спряталась в тучах, светился один только трясущийся заяц — и, наверное, мои глаза, в которых я не хотела сейчас сдерживать эфир.

— Наташ?..

Я присела на корточки, протянула руку к клетке. Заяц крупный, матёрый. Рогатый. А рога — словно ветки, с них ягоды свисают рябиновые…

Совсем как на той автобусной остановке. Искусная мозаика, горделивый олень; его рога превращались в рябиновые ветви, а вокруг кружили серебряные рыбы. Серебряные рыбы, которыми усыпано всё Дивноводное, какие вешают здесь на запертые дачи оберегами. Странные птицы на павильонах. Шаман, выбранная им кошка и предсказания погоды. Вейские сказки, которые читали всем местным детям, фактория, колокольчики.

Тихое, благостное Дивноводное!

Боже, как только могла я быть такой дурой!

— Почему? — тяжело спросила я.

— Что почему?..

— Почему ты молчал?

— О чём?..

— Об этом! Я спрашивала, Дим. Я спрашивала столько раз. Я спрашивала. Про гостей, про духов, про вейцев! «Это всё враки», так ты мне сказал? Враки?!

Заяц крупно дрожал — так, словно готовился вот-вот упасть замертво. Дима снова протянул к нему руку, просунул пальцы сквозь нити серебра. Он не был служителем, но чистое намерение — что-то тёплое, что-то тихое, — обволокло бедное животное светлой дымкой, которую я могла различить, даже не обращаясь к силе.

— Я не сказал тебе ни слова неправды, — негромко произнёс Дима. Он не поднимал на меня взгляда. Он смотрел на зайца, я смотрела на него и не верила, что совсем недавно всерьёз думала, что этот человек может меня любить. — Говорят, это особое место, здесь чистый эфир, по-особому дышится. Говорят, местные воды способны на чудеса. Говорят, в лесу живут духи, и это из-за них Дивноводное называется дивным. Все это знают, но это ведь враки, верно? Суеверия, магическое мышление. Байки для приезжих, которые хорошо продают «целебную» воду. Враки, в которые никто не верит, но колокольчик на окне всё равно висит в каждом доме.

Всё это он говорил мне, так и было. Про рациональность, что мистику, про суеверия и внутренний скепсис, про вейские сказки и их пользу для привлечения туристов. Я бы приняла эти слова и сейчас — если бы только не заяц, на рогах которого мелко подрагивали рябиновые ягоды.

— Это, — я ткнула в зайца пальцем, — тоже «магическое мышление»?

Дима пожал плечами. Я не видела его лица и не была уверена, что хочу его видеть.

Он молчал, я молчала тоже. Ягодка упала с заячьего рога в снег и протопила в нём лунку, будто капля раскалённого металла.

— Что ты сделала с теми собаками? — спросил наконец Дима.

— С какими ещё собаками?..

— В Вежске. Ты рассказывала, года два или три назад вам звонил горожанин, «у нас во дворе собаки светятся». — Я с трудом вспомнила, о чём он. Кажется, я рассказывала ему эту историю тысячу лет назад, где-то между варениками и лошадиными укусами. — Что ты с ними сделала?

— Мы их переловили и уничтожили, конечно.

— Конечно…

Он снова потянулся к зайцу. Тот прижал уши, а потом потянулся вперёд, понюхал палец. Качались рога, дрожали ягоды, и потусторонний цветной свет плясал по сугробам.

Он трогал меня вот этими самыми руками. Он говорил со мной о чувствах! И, может, о чувствах ко мне — с зайцем. Я сходила с ума, а он врал мне из жалости к одержимой безмозглой зверушке, которую давно пора бы пустить на рагу!

— Отец тоже говорил, что нужно уничтожить их всех. — Дима продолжил, когда я уже думала, что он не скажет больше ни слова. — Вызвать Тайную полицию, армию инквизиторов, усыпать здесь всё ляписом с самолёта. Я тогда ещё мелкий был, но мне потом пересказали…

Димин отец был приезжим служителем, и с женой у них вышло что-то плохое. Вот это и вышло? Светящиеся зайцы?..

— Что его остановило? — сухо спросила я.

— Деньги, — Дима усмехнулся. — Ему хорошо заплатили. И он уехал. Звал маму, но она… не согласилась, в общем.

— Кто заплатил?

— Посёлок. Глава администрации. Ложа. Не знаю точно, может, все сразу.

— И он… просто взял деньги? И… ничего не сделал? Даже когда обрушилась церковь?!

— Это были хорошие деньги.

— Настолько хорошие?

Дима впервые поднял на меня взгляд, и я неожиданно для себя увидела на его лице кривую усмешку, так не похожую на его обычную улыбку.

— Я тоже был удивлён.

Глава 21. Приятные люди

Я ночевала на продавленном диване напротив включенного без звука телевизора — показывали концерт классической музыки, и на экране смычки впустую скользили по струнам, а немая певица раскачивалась с открытым ртом. Иногда мне казалось, что я почти уснула, но потом я снова открывала глаза и оказывалось, что подпись в углу всё ещё указывает ту же сюиту.

Голова была пустая. Нужно было спать, сон необходим для здоровья сознания, но моё сознание, должно быть, достаточно отдохнуло, пока одержимое духами тело гуляло по Дивноводному.

Я едва дождалась, чтобы стрелка часов указала на восемь, и ускользнула из дома, не сказав больше Диме ни слова.

Глупости это всё. Последнее, что меня должно сейчас заботить — какие-то там отношения.

Был вторник и мой первый школьный урок после зимних праздников. Я даже думала как следует к нему подготовиться, но в итоге совсем не помню, что именно я говорила; вряд ли это запомнили и ученики: из класса на меня смотрели десятки испуганных глаз, в которых не отражалось никакого стремления к познанию. Потом Соня, кажется, пыталась извиняться, но свой ответ ей я не запомнила тоже. В столовой на меня оглядывались, мне освободили место у окна, работница с дрожащей улыбкой сама принесла мне и суп, и гуляш с перловкой, и чай, и вафельную трубочку, которой я вовсе не просила — невероятный и потому смешной уровень сервиса.

Суп был безвкусный. Кусочки говядины ничем не отличались от разваренной каши, густой соус напоминал сопли, и я тупо тыкала в них вилкой, не способная взять в толк, почему это не приводит меня ни к какому результату. Трубочка… крошилась. Я съела её целиком и не смогла бы больше ничего о ней сказать.

В школьной столовой обычно хорошо готовили. Это сегодня что-то было не так.

Здесь же, за хорошим столом у окна и пустым чаем, меня отыскал конопатый мальчишка — Петя? Федя? — сынишка Елены Витальевны с телефонной станции, который когда-то никак не мог выучить названия планет.

— Вам телеграмма, — буркнул он, остановившись в паре шагов и не поздоровавшись. Карточку он протянул мне на вытянутой руке.

Я взяла, и мальчишка мгновенно растворился в очереди за булками.

Отправитель оплатил подарочный бланк, но в несезон станция в Дивноводном не могла похвастаться ассортиментом карточек, поэтому на лицевой стороне был изображён зайчик с воздушными шариками, явно предназначенный для детского дня рождения. На обороте стоял штемпель «телеграмма срочная», несколько полос телетайпа были потрачены на пометки «акт заверенный гор. Радола №…», технические коды соединения, печати и подписи — а в поле для текста было вписано только:

впр

Я вздохнула. Майор Дорофеева могла бы потратиться и на графический знак «?» — на фоне всех номеров и подтверждений разница в цене уже не играла бы никакой роли.

Что я напишу ей? Что?!

И что она сделает, получив моё письмо? Засыплет кедровый лес ляписом из кукурузника?

Я постучала углом карточки по столу и убрала её в сумку.

Сегодня снова шёл снег, совсем мелкий, волшебный и лёгкий — но небо затянуло плотно, и потому всё время казалось, что нежная крупка совсем скоро превратится в бьющую в лицо метель. В школьном дворе мальчишки скребли дорожки, на площади у церкви дремала лохматая собака. Бухгалтер Анастасия Максимовна любовно обмахивала платком бронзовых тигров, спящих по обе стороны парадного крыльца администрации.

— О! Наталья Алексеевна! А я думал уже послать за вами!

— Добрый день, — я вежливо притушила глаза. Следить за сочащимся из меня эфиром сегодня было особенно трудно. — Что-то случилось?

Юрий Валентинович плюхнулся обратно на свой стул под пальмой и потёр ладони, как довольный таракан.

— О, так Лена наконец накопала кое-что интересненькое! — И добавил щедро и важно: — Вы мне понадобитесь.

Я нахмурилась. Лена была помощницей Юрия Валентиновича, работающей в Ерше, выполнявшей разные его поручения и высылающей документы — иными словами, девочкой на побегушках. Такой девочкой была именно некая Лена, но никак не я.

— Она нашла что-то по Горбуновым? Вы, кажется, хотели подтвердить с больницей историю с параличом и «исцелением»?

Юрий Валентинович недовольно отмахнулся, а потом расцёл:

— Лучше! Лучше, Наталья Алексеевна! Лена наконец-то домучила автоинспекцию. Возможно, ей пришлось применить пытки, кхм… вы не знаете? Если вам захочется совершить преступление, начните с того, чтобы украсть автомобиль. Вы успеете состариться до того, как эти улитки в погонах хотя бы примут заявление у потерпевшего. Но Лена! Лена их всё-таки достала!

И инспектор потряс своей папкой с такой гордостью, будто самолично сражался за неё со всем гостями страны.

Когда Дима перерисовал следы шин у пансионата, я не придала этому большого значения: много ли можно выяснить по шинам!.. Тем не менее, зарисовку я честно передала Юрию Валентиновичу и на этом о ней забыла — а рисунок тем временем был отправлен в Ёрш, из Ерша — в Силинск, а в Силинске — к криминалистам, которые смогли по рисунку протектора определить производителя. К нашей большой удаче, это оказались не просто какие-то шины, а фирменные шины с Громовского автомобильного завода, которыми комплектовались новенькие «Чернокрылы», те самые любимые очень обеспеченными людьми пафосные машины с хромированными фигурками на капоте. Шансы наткнуться на такую красоту на ближайшей шиномонтажке стремились к нулю.

Едва получив ответ, Лена немедленно сверилась с уже выбитым из автоинспекции списком водителей Дивноводного и их верных железных коней. Не далее как сегодня утром Юрий Валентинович подкараулил Елену Витальевну у телефонной станции, сделал пару звонков и теперь знал, на чём Лыткина подвезли к пансионату в день его исчезновения — и, вероятнее всего, кто сидел за рулём.

— И кто же?

— Непростая машинка-то, — лукаво усмехнулся инспектор. — Да не смотрите вы на меня так! Кто ещё в этой дыре может водить «Чернокрыл», если не княжна?!

Глава 22. Контекст

Оказывается, украсть из морга труп чрезвычайно легко, если тебе помогает в этом единственный местный фельдшер.

Сложнее всего было попросить его об этом.

Глава 23. Тихо внутри

Зимний лес могильно тих. Он прекрасен; будучи изображённым на картине, он мог бы стать самой завораживающей частью композиции; он кажется притягательным, как материнские объятия, как улыбка возлюбленного — и как тёмная вода омута.

Юрий Валентинович довольно похлопал по корпусу снегоход, поколдовал над бензобаком, резко дёрнул за шнур, потом ещё раз, и ещё — только с четвёртого рывка двигатель расфырчался. Снегоход дрогнул, с ветки сорвалась птица, а у меня между лопатками заворочалась холодная тревога.

Это безумие, верно? Ехать в лес, зимой, не зная толком, куда!.. И ладно бы я делала это одна, такую самонадеянную дуру, может, и не жалко. Но я втянула в этот замысел других людей, я втянула в него ребёнка. Это отвратительно, это низость, я не могла, я не имела права, я…

Юрий Валентинович тем временем завёл второй снегоход, плавно опустил какой-то рычаг, что-то подкрутил, постучал ключом по фаркопу и довольно крякнул. Снегоходов было два, жёлтый и красный; в остальном они были совершенными братьями-близнецами. На покоцанной краске борта красовались ровные буквы «Метель ДБ» — я уже знала, что это значит «длиннобазный». Ниже названия модели стояли индивидуальные номера, и эти номера тоже шли подряд.

Откуда инспектор добыл снегоходы, да ещё и в такие сроки, я не знала и не хотела знать. К красному снегоходу были прицеплены недлинные сани, на которые уложили канистры с топливом, пару тактических рюкзаков, свёрнутую палатку, лыжи и Бог его знает что ещё. Всё это привёз к пансионату белый грузовик с неболтливым угрюмым дядькой за рулём.

Дима любовно пристроил на сани объёмную оранжевую аптечку и довольно крякнул. Туда же со всем возможным почтением уложили плотный чёрный мешок, обмотанный бечёвкой — туда мы с Димой споро упаковали труп.

Ограбить морг действительно оказалось легче лёгкого. Мы оба натянули медицинские перчатки, Дима открыл двери ключами, я сняла служительские знаки и нанесла их потом заново, следы в снегу я замела одним долгим выдохом силы — и фельдшерская машина укатила от здравницы, будто никакого преступления не было.

Когда Лыткин рассказал мне о загадочном исчезновении трупа, мне казалось, будто его кража совершенно неосуществима. Но если и то тело вывезли вот так, люди, которые не должны были, но могли… зачем? Зачем вообще кому-то воровать труп?!

Если только не для того, чтобы поговорить с духом погибшего, как это планировала сделать я. Чтобы спросить у него… что?

Я помотала головой, выкидывая из неё лишние мысли.

Так или иначе, «наш» украденный труп почти семь часов пролежал в машине, потому что отправляться в лес в чёрную ночь было бы подлинным сумасшествием. Теперь был рассвет, тело погрузили на сани, рядом устроилась Соня, обмотала одеялом и обняла обеими руками закрытую корзину с курицей. Юрий Валентинович запрыгнул на красную «Метель» и аккуратно отвёл её от фактории. Дима вскарабкался за руль жёлтой, я влезла следом и неуверенно приобняла его за талию.

Я его много обнимала раньше, по-всякому. Но это было до того, как… до зайца, в общем. А после зайца…

Мы и не в ссоре как будто бы больше. Но быть «не в ссоре» и быть как раньше — немного разные вещи.

— Погода тихая, — сказал Юрий Валентинович, стянув перчатку и задумчиво прислюнив палец. — Обещали без снега?

— Не будет, — буркнула Соня. — Ушёл весь, был бы — я бы услышала.

— Ну, хорошо. Если что, всегда сможем вернуться по следам. Показывайте дорогу, юная леди!

Соня насупилась. Она прикрыла глаза и глубоко вдохнула, и я повторила за ней, успокаивая сознание и наполняясь тишиной. Вдох — выдох; расслабляются мышцы, пустеет голова, замедляется сердце. Чувствование расходится по местности, возвращая мне дыхание деревьев, суетливые движения птиц, мышей и белок — и ни следа человека или дороги.

— Сейчас прямо и чуть налево, на вон тот кедр с кривым суком держитесь, — уверенно сказала Соня. — Потом направо по просвету, и где-то после выворотня будет видно удобный съезд к ручью, по его руслу на колокол… то есть, на север… направо.

Юрий Валентинович послушно развернул лыжу снегохода и скользнул в лес. Я последний раз оглянулась на факторию и вцепилась в Диму покрепче.

Заказное письмо №ВК1086570010 от 02/02, год 4853

[машинопись]

Милостивая госпожа

Ваше Сиятельство В.А.,

Глава 24. Тигр, которого нет

Шаманка Маше оказалась очень маленькой, сгорбленной, совершенно седой женщиной. По словам Сони выходило, что она очень стара — но это совершенно не сказалось на её совершенно нестарческой прыти и цепкости крошечных рук.

Она пахла снегом, а эфир вокруг неё клубился, как метель, уткнувшаяся в лёгкую занавеску. Она принесла с собой сплошную ночную тьму, и ещё — масляную лампу; огонёк трещал, заглядывал в меня, и темнота щурилась, и в глубине леса ворчал огромный зверь, и его голос отзывался дрожью у меня внутри.

— Кшан мохе о ко, — недовольно сказала Маше.

Она крепко взяла меня за подбородок, с силой потянула к себе и повертела так и эдак. Пальцы шаманки были выпачканы красками.

— Я не пони…

Шаманка шлёпнула меня по губам — небольно, только руки у неё были холодные, как у мертвеца, — и застрекотала снова по-своему. Сперва как будто сердилась, потом ругалась, потом разочарованно качала головой, потом расхихикалась, как девчонка. Мне показалось даже, что Маше говорили десятками голосов суетливые духи, но в эфире Маше была почти прозрачным пузырём без эфирных проявлений.

Уэмо я вовсе не видела в эфире. Может быть, он тоже был таким пузырём, ещё тоньше и прозрачнее, чем Маше, — сосудом для духов.

— Мохе о чёохэ, — хмыкнула Маше и неприятно облизнула странно длинным языком бледные губы. — Тюнь.

— Маше говорит, что вы можете попробовать, — «перевёл» Оншо.

Маше говорила гораздо дольше и наверняка вложила в свою речь много сомнений, но я сделала вид, что не замечаю этого. Вежливо поклонилась, снова сдержав в себе рвущееся с пальцев благословение.

— Это простой ритуал и сложный, — сказал Оншо, улыбаясь. — Ему нельзя научиться. Духи или слушаются тебя, или нет. Если ты не сможешь, Маше не станет звать вместо тебя.

Я кивнула.

Маше снова повертела мой подборок. Чмокнула влажными губами, довольно чему-то хмыкнула и повторила:

— Тюнь!

И мазнула по моему лицу яркой синей краской.

Пусть даже я чёохэ и нравлюсь духам, я не вейская шаманка и никогда не буду таковой. Я выросла в другой вере, я выучена в другой традиции, и ломать всё это уже поздно, не к чему; если эфир дозволяет что-то вейцам, я могу сделать это тоже — по-своему, не повторяя след в след чужого ритуала, который я не способна понять. Но когда Маше обвела мои глаза краской и кинула мне плечи тяжеленный отрез дублёной кожи, я поблагодарила её от души.

Ещё Маше, довольно ухмыляясь, расплела мою косу, растрепала волосы, толстой костяной иглой пришила к прядям колокольчики. Посомневавшись, навесила мне на шею бусы из звериных зубов. Заставила десяток раз повторить за ней жест, которым нужно кинуть в огонь дар — и налила в деревянную кружку отвратительный на вкус отвар, который я едва заставила себя проглотить.

— А бубен женщина не должна трогать, — сказала она вдруг на чистейшем радском.

Потом снова забормотала что-то на своём языке.

Вместо бубна Маше толкнула мне в руки железный колокольчик. Хорошая, светлая вещь; он был создан не кузнецом, но человеком одарённым, умеющим мять металл собственной волей. Мне показалось, я узнаю отпечаток этой воли.

Шаманка шикнула, и люди вокруг всё равно что растворились, только из-за занавеси кололо чужим благоговейным любопытством. Маше погрозила наблюдателю пальцем, а я только пожала плечами.

Невозможное не любит чужих взглядов. Но в конечном счёте важна только воля.

Я встала на колени на сплетённом из шнуров ковре с нашитыми на него знаками, которые теперь попробовал бы прочесть Илья Лыткин. Опустилась на пятки. Закрыла глаза. Вдох — выдох…

Глава 25. Быть человеком

Он был восково бледный, все тени заострились, а борода, напротив, выцвела. Бескровные губы, приоткрытый рот, и морщинки у глаз разгладились так, словно они не на коже, а на пергаментной бумаге.

Я упала на колени рядом, рванула ворот куртки и шарф, приложила пальцы к шее. Руки трясло, сердце колотилось в горле, и я никак не могла понять, чувствую ли пульс или мне кажется. Приложила ухо к груди — поднимается? Почему он неподвижный такой, безразличный, холодный, как мё…

Нет, нет, нет!..

Потом он вдохнул. Глубоко, медленно, как совершенный манекен, в котором вместо живой грудной клетки — машина и поршни. Так же ровно — выдохнул. Механическое движение мышц.

Это хорошо, Наташа. Это хорошо. Самое опасное в такой ситуации — гипоксия, без кислорода начинаются необратимые изменения мозга, этого нельзя допустить. Тело дышит, и это хорошо. Это очень важно. Ты тоже дыши, Наташа, дыши, потому что тело — это только тело, а твой Дима сейчас…

Я сжала и разжала кулаки, вдохнула полной грудью, с усилием, до растяжения лёгких, вдохнула — с присвистом выдохнула. Я уже дозвалась мёртвого, а это много сложнее, чем удержать в теле живого! Удержать — это почти то же самое, что я десятки раз делала как инквизитор, когда экзорцизм читал кто-то другой. Это почти то же самое, Наташа. Нюансы… это не важно сейчас.

Я прикрыла глаза, сделала несколько мягких движений руками, разминаясь и успокаиваясь. Провела пальцами вдоль тела Димы, нащупывая паутинки связей, собирая их в плотную нить. Теперь только проследить за ней, потянуть, позвать — и всё это закончится.

— Всё будет хорошо, — пообещала я ему, усмиряя дрожь в голосе.

Вокруг меня шептались кедры. В сердце всё ещё звучал отзвук тигриного рыка, в сознании метались эхом плеск плавников, птичьи трели и мягкий перестук невидимых копыт. Сами духи схлынули, растворились, и теперь вокруг меня висела неверная серебристая дымка, в которую уходила цепко схваченная связь.

Я тянула, тянула. Дымка мутнела, выцветала, а нить всё не кончалась. Мне казалось, что вот сейчас, вот-вот, в неясной мути появится сияние знакомой души, но вокруг меня становилось только темнее, и искрящийся свет эфира становился блёклым, невидимым.

Будто вода уходила в пересохшую землю.

Я облизнула губы, направила свою силу в глаза и вдруг поняла, что она кончилась.

И что нить в моих руках — истаяла.

Нет-нет-нет, это глупость, так не бывает, не бывает. Моя сила на то и моя, что…

Только ведь это не моя сила. Способность видеть дальше и глубже я забрала у бедной слепой курицы, и теперь…

Я исчерпала её до конца?

— Возвращайся, — хрипло сказала я, всматриваясь в темноту над головой до боли в глазах. — Возвращайся.

Шептались старые кедры. Тихий ветер играл позёмкой. Хрустел снег, мигали размытые звёзды, и с каждым мгновением они становились всё ярче, всё чище, всё яснее, потому что…

Нет. Нет!

— Возвращайся! — велела я, пытаясь вернуть в голос стальную инквизиторскую волю.

Шелестела хвоя. Кружила луна.

— Вернись!

Снег под моими руками таял. А на его лице… нет. Даже у носа, там, где должно быть тепло от дыхания. Я помню это дыхание, я помню это тепло. А теперь там… снег.

— Пожалуйста, — выдавила я шёпотом. — Пожалуйста, Дим… Дима, Димочка…

Я давно не видела такого чистого неба. Я никогда не ненавидела небо с такой силой, как тогда.

Что я возомнила о себе?! Инквизитор! Одиннадцатая ступень! Назначение Тайной полиции! Никто, кроме меня!.. Я что, думала, будто бессмертная? Всемогущая! Хочу — черпаю силу из воды, хочу — беру глаза у курицы, хочу — творю, что в голову взбредёт, только грамоты потом на стену повешу. А простые люди — что с них? Что о них думать, разве я должна?!

— Вернись!

От стиснутых зубов больно, от холода немеет всё тело. Я должна, я должна это исправить. Я не могу допустить… я не могу, чтобы…

Это неправильно. Неправильно!

Вдох — выдох. Обрести внутренний покой… покой… тишину, в которой нет ничего, кроме бешеного сутка сердца, кроме сбитого дыхания, кроме клацанья трясущихся пальцев по пуговицам, кроме…

Боже! Мне всегда давалось это так легко! Я инквизитор, меня учили, я дошла до одиннадцатой ступени, я умею подчинять эфир своей воле и сохранять присутствие духа даже в самых сложных обстоятельствах. Вдох — вдох — ещё прерывистый вдох —

Где теперь все эти мои умения? Где?!

Я сжала кулаки, собирая внутри себя силу, стягивая её через боль и рвущуюся материю бытия. Распахнула глаза, швырнула в них столько боли, что не удивилась бы, если бы по лицу полилась кровь вместо слёз. Мыльная дымка, паутина связей, я ловила её руками, цеплялась, тянула изо всех сил, отчаянно пытаясь удержаться на странном мистическом плане.

Нить в пальцах рассеялась. Я рухнула на серый камень, сияние духов истаяло, и вокруг была только ночь.

— Вы обещали мне дары! — крикнула я ей.

— Мы обещали тебе ответы, — шепнула мне тишина.

— Вы обещали дарить. Не забирать! Дарить!..

— Разве мы не дарили?

— Разве мы подарили тебе мало?

— Люди… люди редко умеют быть благодарны…

— Разве мало мы принесли серебра?

— Разве мало тебе показали?

Я взвыла и бессильно ударила кулаками в камень. Взметнулась пыль — и зеленоватая взвесь, похожая на летучий мох и вместе с тем ни на что не похожая. Камень был тёплый, будто хранящий в себе след летнего солнца, и шептались кедры, и луна кружила по ночному небу так, как не должна бы кружить луна, и из темноты на меня глядели бессмертные духи.

Сколько чудес! Зачем нужны эти чудеса, если…

Моя воля рассыпалась, сила ушла из разбитого тела, рассеялась в дым. Я была почти слепа от слёз, я гладила и гладила бездумно любимое лицо, целовала бледные до серости веки. Я молилась — губы сами шептали заученные наизусть слова, и каждое из них в отдельности не имело никакого смысла, зато собранные вместе они были отчаянной, идущей откуда-то из глубины просьбой, на какие — я знаю — всё равно космосу.

Дима, Димочка. Я такая дура, Дим. Ты прав во всём, и меня невозможно любить, и я сама любить не умею. Сколько слёз я выплакала, когда мой образ сожгли в метафорическом огне! Сколько раз я повторила тогда, что я не такая! Я не смогу так, во мне есть душа, и если на высших ступенях магистериуму нужны люди без чувств, то это не буду я, потому что я живая, я человек, я всё ещё человек, и служитель не может и не должен до конца убить в себе человеческое.

И что я делала потом, все эти месяцы? Ходила по посёлку, в каждом разговоре напоминая себе и всем вокруг, что я-то не абы кто, а служитель одиннадцатой ступени! Возмущалась, как смеет какой-то провинциальный фельдшер ухаживать за могущественной ужасной мной! Молчала, врала, жаловалась, как со мной не хотят разговаривать — но и сама не слишком хотела слушать.

И теперь… теперь…

Никогда. Никогда больше. Я не знаю точно, в чём именно клянусь, но если Ты слышишь меня…

— Натлексевна, — меня потянули за руку, я зарычала по-звериному. — Натлексевна. Отойдите. Отойдите, ну.

— Дима, — захлёбывалась я. — Дима…

— Юрий Валентинович! Помогите её оттащить!

Я плохо видела их всех за завесой слёз и ещё хуже понимала, чего они хотят от меня и зачем. Я царапалась кошкой, звала серебро — но воли во мне было слишком мало, чтобы оно откликнулось. Инспектор схватил меня сзади под локти, да и выволок за пределы круга.

Мир перед моими глазами трясся и рушился, ноги не держали. Кедры шумели ветками, безразличное небо смотрело на нас слепым глазом-луной.

Я осела на снег, а Соня вдруг улыбнулась пустоте и поманила её рукой.

Глава 26. Каждому своё

Майор Дорофеева прибыла в Дивноводное через три дня после моего звонка. Вот на какие чудеса способны бюджеты Тайной полиции: авиаперелёт и наёмный автомобиль от Силинска были много дороже поезда и электрички, но железной дорогой она добиралась бы почти неделю.

Может быть, я предпочла бы, чтобы она приехала позже. Тогда в посёлке успели бы похоронить Уэмо, а с щеки Сони смылся бы багровый след оплеухи, которую отвесила ей мать в ярости за надругательство над телом брата. Я не присутствовала при скандале и чувствовала вину за это, но Соня ходила с гордо задранным носом, увешалась колокольчиками и окончательно уверилась, что всё сделала верно.

Время мчалось быстрее, чем я успевала его осмыслить. Юрий Валентинович сфотографировал Лыткина со всех сторон, с лупой изучил его документы, истребовал десяток листов объяснительных и любовно подшил папку и расписался под печатями своей пафосной перьевой ручкой. Сам Лыткин бродил по Дивноводному с лицом человека блаженного, и жители даже стали на всякий случай обходить его по дуге, но это совсем его не взволновало. Однажды я видела, как он сидел на ступенях церкви, удерживая модную портативную машинку на коленях и выстукивая что-то по клавишам. Лист полз быстро-быстро, но я не набралась смелости спросить, была ли это старая рукопись или какая-то другая.

Мы с Димой сперва отсыпались на его продавленном диване под бормотание включенного телевизора. Иногда меня будили тяжёлые тёмные сны, в которых серебряные рыбы сжирали всё, что было мне дорого; иногда Диму вдруг подкидывало с колотящимся сердцем. Тогда мы вцеплялись друг в друга крепче, и пусть от дивана у меня болело потом всё тело, душе полегчало.

Потом мы с ним говорили — долго и теперь спокойнее, всерьёз, без моей истерики и его шуток про трихинеллёз. А в тот день, когда приехала Дорофеева, мы с самого утра ползали по разложенным на ковре листам, записывая, чёркая и перекладывая записи так и эдак.

Вернее, писала в основном я. Аккуратно вынула из тетради скобы, выложила по центру один разглаженный разворот, вырезала пару десятков бумажных кружков и квадратов. Я думала вслух, а Дима ходил вокруг с важным лицом, предлагал идеи одна другой абсурднее, задавал хорошие вопросы и разбивал в пух и прах мои сырые гипотезы. Я задумчиво грызла карандаш, он дорисовывал в уголках рожицы, когда думал, что я не вижу. Он листал медицинские карты и вычёркивал фамилии на листе, а я кромсала батон на табурете, чтобы щедро хлюпнуть на него майонез и жадно жрать эту гадость, закатывая глаза от блаженства.

— Мне это не нравится, — признался Дима, чавкая бутербродом.

— Мне тоже, — согласилась я, окидывая взглядом бумажное безобразие на ковре.

Мы переглянулись и невесело отсалютовали друг другу хлебом. Где-то там нас и застал звук подъезжающего автомобиля.

Его заметил Дима, конечно: в отличие от меня, горожанки, он точно знал, что единственная машина в этой части Солёной улицы — его собственная. Он вышел на крыльцо, я выглянула следом, плотно прикрыв дверь, чтобы сквозняк не разбросал листы — и мы смотрели вдвоём, как незнакомые люди топчутся у моего забора, а потом женщина красивым движением пальцев выманивает из-под рукава текучее серебро и поддевает им крюк на калитке.

Почему-то я узнала её сразу. Она как-то удивительно хорошо подходила своему собственному голосу: невысокая, вся какая-то очень средняя, но с такой осанкой, будто проглотила железный штырь. На машине её катал инквизитор Анатолий; к собственному стыду, я испытала отчётливую злорадную ярость и от вида его нервного бледного лица, и от того, с каким безразличием майор Дорофеева им помыкала.

— Наташа? — женщина стянула перчатку и подала мне ладонь. Рукопожатие было таким же жёстким и железным, а взгляд колким: — У меня тут другой адрес был указан…

— Всё верно, — я пожала плечами.

Она глянула на Диму и приподняла бровь. Я вздохнула. А она жестковато рассмеялась и подняла раскрытые ладони: мол, я ничего такого и не имела в виду.

— Угостите бутербродом? У них тут в Ложе какие-то перепёлки, жрать нечего. Толя, подождите в машине, мы немного побеседуем.

Долгое мгновение Анатолий смотрел на меня, а я смотрела на него. Не знаю, что представлял он, а я примеряла на него несъёмный чёрный браслет служителя, лишённого знаков Ордена и его привилегий.

Потом он кивнул и сел в машину. Хлопнула дверь; Дорофеева, ничего не стесняясь, стряхнула своё пальто и пышную шапку с соболиным хвостом прямо Диме в руки, присвистнула от вида разложенных листов, удобно разместилась на ковре и зачерпнула из банки майонез.

— Ну-с, — сказала она довольно, щедро намазывая ломоть, — рассказывайте.

— Пока у меня есть гипотезы. Бездоказательные.

— М-да-да… не переживайте. Доказывать — не ваша забота, да вы и не умеете. Рассказывайте ваши гипотезы, и давайте-ка с самого начала.

— С самого начала?

— М-м-гу-м… — она активно пережёвывала бутерброд и, явно не желая отвлекаться, просто показала мне большой палец.

Я потёрла виски, собираясь с мыслями. Пузырь лопнул, и теперь время стремительно набирало ход, а вещи, которые я не хотела, но должна была сказать вслух, никак не становились приятнее.

— С самого начала, — медленно повторила я. — Что ж, в самом начале был мальчик Луонэ…

Эпилог

пять лет спустя

— Вы были правы, — негромко сказала я.

Снег лежал передо мной белый-белый, чистый, нетронутый. Казалось, что я стою в совершенной пустоте, на голом холме за границей кладбища, где и нет ничего, — и что говорить здесь я могу только с небом.

Даже летом, когда Славка Назаров по моей просьбе исправно выкашивал этот участок, простые знаки упокоения без имён и благословений едва можно было различить за травой. Зима же и вовсе укрыла их без следа, будто смыла из реальности; над снежной пустошью возвышалась только покосившаяся деревянная фигура зайца.

Заяц сидел на задних лапах, уши лежали на спине. Синяя краска выцвела, посерела, и серебрянные мазки, делающие шерсть похожей издалека на рыбью чешую, были почти неразличимы теперь.

Он прискакал сюда сам, а я сделала вид, что не замечаю в этом ничего странного. Иногда он опускал то одно ухо, то другое; иногда брал в лапки шишку или побег мальвы; порой припадал к земле, подняв круглый хвост. Духи любят играть…

— Вы были правы, — повторила я, гладя подушечками пальцев резную маску с рыже-чёрно-белыми полосами и вырезами для глаз, густо подведёнными синим. — Вы были правы, когда сказали, что она поумнеет. Я не понимаю до сих пор, думали ли вы, что Соня оставит духов? Или знали, как она выучится говорить с ними?

Дерево в моих руках было тёплым, будто нагретым солнцем. Ветер притих, белизна снега била в глаза, заяц слепо таращился в горизонт, а небо было синее-синее, пронзительное, как глаза Сай-я-линя.

— Она могла бы поехать в Ложу ещё осенью, — рассказывала я медленно. — Сдать третью ступень, а затем и четвёртую, я хорошо её научила. Так Соня получит знаки… это не важно для духов, но это бывает важно для людей… Следующей осенью я предложу ей ещё раз, Уэмо. Может быть, хотя бы на зиму, когда лес спит и Оншо не нужна помощь, она решится.

Да, это было бы хорошо. Все пять лет Сониного ученичества я мягко убеждала и её, и Анну Владимировну, что даже шаманке в глубоком лесу полезно было бы иметь Орденские документы просто на всякий случай. Но попробуйте-ка донести эту мысль до подростка, хранящего в себе прорву дикой мистической силы; пусть тот, кому это удастся, расскажет мне, как у него это вышло.

— Вы были правы ещё и в том, что говорили о маске, — продолжала я всё так же негромко. — Вы говорили, что через пять лет она будет уже и не нужна. Это всего лишь дерево, верно? И маску Соня давно уже вырезала свою. Но я отдам вашу, я обещала. Вечером Соня заглянет к нам на печенье. Я всё пробую испечь тигров… а они выходят кривые и похожи на кляксы. Может быть, вы знаете ещё и хороший рецепт?

Конечно, ответом мне была лишь тишина. Души мёртвых, вызванные шаманом для разговора, после ритуала уходят навсегда: не остаётся ни отзвука, ни искры.

Мои силы нашли новое равновесие, как и полагается силам служительницы, сошедшей со ступеней. В их границах я больше не могла увидеть даже тень мертвеца, нашедшего последний покой на этой земле.

Это не мешало мне знать, что Уэмо лежит здесь. Ещё один не преданный огню веец, как и те, что были похоронены на этом голом холме сотни лет назад. И то, что он никак не мог меня слышать, не мешало мне говорить.

Кто знает, где сейчас его дух? Может быть, он — один из тысячи тысяч духов, что умещается но кончике ресницы.

Я спрятала маску в сумку и сцепила руки, чтобы не нарисовать рвущиеся с пальцев привычные черты. Поклонилась по-вейски, так, как меня научил Оншо — пусть даже Соня говорила, что у меня всё ещё получается неправильно. Рассеянно погладила деревянного зайца по ушам. Высыпала зерно.

В белом снегу оно казалось искрящимся золотом. И я пошла обратно, не оборачиваясь: что бы за день ни был сегодня, никто не отменял мою обязанность в полдень прочесть хороший Урок.