«Хулиганка для нага» — книга Алиши Михайловой в жанрах эротика, попаданцы и любовное фэнтези. Главная героиня — Мия, женщина из нашего мира, которая оказывается в окружении народа нагов, мифического расы с уникальными физическими особенностями, включая наличие хвоста. Она попадает в новый мир, где сталкивается с культурными и политическими особенностями этого общества.
Сюжет начинается с того, что Мия оказывается в службе при императоре нагов по имени Сайхан. Он занимает высокое положение и имеет сильное влияние. Отношения между Мией и Сайханом развиваются как на личном, так и на политическом уровне. Между ними возникает напряжение и взаимное притяжение, что осложняет их положение в дворце, где присутствуют интриги и борьба за власть.
Основные события включают знакомство Мии с деталями жизни в империи нагов, участие в политических консультациях и столкновение с советниками, чьи интересы не всегда совпадают с интересами императора и его окружения. Мия оказывается втянутой в конфликты, связанные с угрозами как внешними, так и внутренними. Возникают ситуации, когда ей приходится принимать решения, влияющие на безопасность и положение как ее самой, так и Сайхана.
С одной стороны, Мия должна разобраться с новыми для нее правилами и обычаями. С другой стороны, она вынуждена выстраивать отношения с разными персонажами — от императорских советников до охраны. Взаимоотношения с Сайханом перемежаются моментами доверия и напряженности. Существуют проблемы, связанные с тем, что Мия — человек среди нагов и воспринимается как чужая. Сайхан проявляет к ней личный интерес, но это привносит дополнительные сложности в политическую обстановку.
Временами Мия сталкивается с необходимостью выбирать между личными чувствами и долгом перед новой страной. Ее опыт как человека из другого мира и умение адаптироваться становятся для нее опорой в решении сложных задач. Иногда она оказывается в ситуации, когда необходимо быстро реагировать на изменения и угрозы, что требует от нее смелости и рассудительности.
В финале текст акцентирует внимание на том, как Мия принимает свою новую роль и место в мире нагов. Она учится совмещать личные отношения и ответственность перед императором и народом. Главная тема — взаимодействие между разными видами, преодоление различий и поиск своего места в непривычной обстановке, основанное на принятии обстоятельств и выборе собственного пути.
Глава 1: Падающая звезда
Воздух. Он всегда здесь особенный. Густой, как бульон, и пахнет на три слоя, которые я различаю кожей, горлом, нёбом.
Первый слой, тот, что тяжело стелется внизу, от партера и оркестровой ямы, запах зрителей. Сладковатый, приторный дуэт попкорна и сахарной ваты. Запах праздника, который тебе не принадлежит. Второй слой висит на уровне манежа, где я разминаюсь. Горьковатая пыль старых матов, въевшийся в бархат занавесок грим, чужая потная униформа. Запах рабочей рутины, пота и крафтового клея для блёсток.
А вот здесь, наверху, на этой крошечной площадке под самым куполом, третий слой. Мой. Острый холод высоты. Он пахнет обезжиренным металлом трапеции, налётом старой смазки на тросах и пустотой, в которую сейчас придётся шагнуть.
Этим воздухом я живу с того самого дня, когда поняла, что качели на детской площадке это скучно, а вот оторваться от земли по-настоящему нет. Он обжигает лёгкие, бьёт в голову. В нём рождается восторг полёта и тот самый чистый, знакомый до дрожи адреналин. Без него нет свободы. Без него нет меня.
Если бы мне платили по рублю за каждый раз, когда я вот так вишу над пропастью, я бы давно купила этот цирк и перепрофилировала его в аквапарк. Меньше травм, больше веселья. Но нет. Я всё ещё здесь. Мия, акробатка высшей категории и главный поставщик адреналина для толпы, пахнущей попкорном. Моя суперсила не бояться высоты. Ахиллесова пята отчаянно бояться скуки. А тут, наверху, скучно не бывает. Только страшно.
И в такт этому чувству, глухо бьётся снизу грохот марша. Не мелодия. Пульс, тяжёлый, ритмичный, словно удары по натянутой коже барабана. Пульс той самой тёмной, дышащей массы, что колышется внизу: смутные силуэты лиц, синие вспышки экранов, блики на биноклях, ловящих каждый мой шаг. Океан, который я должна заставить ахнуть. Или в котором могу утонуть. Для них, экшн. Для меня, высшая математика из плоти и гравитации.
Пальцы в бинтах, мертвой хваткой впиваются в холодный металл трапеции. Это моя пуповина. Единственная нить, связывающая с миром твёрдых поверхностей. Ярко-розовые волосы, собранные в тугой пучок, наверное, смотрятся отсюда последним криком моды перед лицом вечности.
— И… летим! — доносится снизу голос Сергея, моего ловера.
Мозг глохнет. Мысли сливаются. Остаётся только тело, и этот кусок железа в руках, который сейчас станет центром вселенной. Толчок. Не от доски, от самой реальности. На мгновение, пока дерево уплывает из-под ног, в голове проносится картинка: папины руки, подбрасывающие меня, семилетнюю, к потолку нашей хрущёвки. «Лети, дочка!». И мамин испуганный голос с кухни: «Не роняй!». Я тогда не думала, что их страхи станут моей профессией, а крики мамы заменятся рёвом толпы.
Ветер взвывает, ввинчиваясь в уши ледяным сверлом. Он выжимает слёзы, которые тут же срывает и уносит прочь. Первый вольт, мир кувыркается. Арена плывет у меня над головой расплывчатым пятном, лица внизу превращаются в бледные, безликие лепестки. Живот, выточенный годами голода и бесконечных повторений, сжимается в тугой пружинный комок — раз! — и резко выталкивает тело дальше, выше, к следующей точке опоры.
Ещё один вольт, уже на чистой мышечной памяти. Тело само знает этот танец. Кости считают доли секунды, сухожилия поют от натяжения. Мысли, страхи, сомнения, всё отлетело куда-то далеко, осталась только эта идеальная геометрия падения, выверенная до миллиметра. И две сильные, руки внизу, которые должны появиться сейчас, вот-вот, я уже чувствую их тепло…
И в этот миг крайний луч прожектора — дрогнул.
Нет. Не дрогнул. Разорвался.
Ослепительно-белый сгусток света треснул с тихим, сочным хрустом, будто ломалась кость самого пространства. И я упала. Но не в руки. А в воду. Холодную, плотную, чужую.
Оглушающий удар о поверхность и вместо жёсткой хватки — жидкая бесформенность. Вода хлещет в нос, в рот, заливает глаза. Холод, острый и цепкий, впился в кожу, мгновенно промочил купальник. Я инстинктивно втягиваю воздух и вместо воздуха глотаю горьковатую жидкость.
Что за чёрт?!
Мозг, настроенный на идеальный трюк, на долю секунды зависает с синим экраном. ОШИБКА 404: РУКИ ЛОВЕРА НЕ НАЙДЕНЫ. Никакой воды в техкарте не значится! Под куполом нет бассейна! Я должна быть в сетке или в руках Сергея, а не в предбаннике какого-то спа! Это новый номер? «Акробатка и таинственный океан»? Без предупреждения? Зрители в восторге, наверное. Только я не в восторге. Я тону.
Инстинкт самосохранения, отбросив все шутки, бьёт тревогу. Я дёргаюсь, пытаюсь выплыть, оттолкнуться ото дна. Но дна нет. Только бесконечная, тёмная лазурь. В ушах звенит нарастающий, высокий звук, собственная кровь, сдавливаемая глубиной. Лёгкие, привыкшие к разреженному воздуху высоты, горят огнём, требуя вдоха, который утопит их окончательно.
«Так вот как оно — захлебнуться», — мелькает удивительно спокойная мысль.
В глазах темнеет. Не от потери сознания, от воды и отчаяния. Последние пузыри воздуха вырываются из губ и устремляются куда-то вверх, к свету, который уже кажется таким далёким, будто его и не было.
Значит, так всё и кончается. Не на манеже под аплодисменты, не в больнице от старости, а в каком-то дурацком бассейне-призраке, которого не должно существовать. Провалилась с трюком. В прямом и переносном смысле.
И в этот миг, когда тело уже готово предательски вдохнуть ледяную жидкость, а сознание растворяется в зелёном мраке, я чувствую тепло. Осязаемое, скользящее, живое? И оно снаружи. Кажется... движется.
«Серёжа? — лихорадочно проносится в остатках сознания. — Опоздал, кретин…»
Оно обвивает мою талию стальным кольцом, выдавливая из лёгких последний пузырь воздуха. И резко, безо всяких прелюдий, выдёргивает из зелёного мрака вверх, к свету, к звуку, к жизни, которой я уже мысленно махнула рукой.
Воздух ворвался в лёгкие не спасительной волной, а словно кто-то вогнал мне между рёбер ледяную кувалду. Резкий вдох обернулся приступом кашля. Я выплёвывала горькую, чужую воду, а мир вокруг плыл, белые блики, гул, стальные обручи на висках.
«Голова... Я же ею... об воду? Или Серёжа не поймал, и я об пол?»
Мысли плыли, как масляные пятна по воде. Или как я сама — беспомощно, без направления, без дна под ногами. Я пыталась открыть глаза, но веки были свинцовые, неподъёмные.
«Скорая. Должна быть скорая. Или хотя бы администратор с бутылкой воды и фельдшерским взглядом...»
Сколько я так пролежала, без понятия. В отключке время ведёт себя неприлично, а потом вдруг звук. Вернее, его полное, оглушающее отсутствие. Тишина. Не цирковая, не звенящая после аплодисментов. Гробовая. Та, что бьёт по барабанным перепонкам изнутри. Потом запах. Он просочился сквозь кашель и вкус воды. Что-то чужое, древнее и тяжёлое. Сырой камень, воск ладана, прожигающий ноздри озон после бури.
«Где я? В каком-то... холле? Музее?»
Я всё-таки открыла глаза. Свет резанул, заставив щуриться. Над собой я увидела не купол цирка, не знакомые балки и тросы, и не лицо перепуганного Сергея, а свод из тёмного, почти чёрного лазурита, и в его глубине мерцали светящиеся узоры. А ещё лицо. Незнакомое лицо.
Оно было слишком прекрасным, чтобы быть человеческим. И слишком странным. Белые, как первый иней, волосы падали идеальной чёлкой на лоб. Из-под неё на меня смотрели голубые глаза с вертикальными зрачками.
«Сотрясение. Галлюцинация, — торжественно объявил мой перегруженный мозг. — Красивая, фэнтезийная, с идеальной чёлкой. Зачёт. Теперь можно и в обморок.»
Лицо склонилось ближе. Я почувствовала его дыхание на своей коже прежде, чем осознала сам факт. И вместе с ним пришёл запах холодного металла, озона и чего-то древесного, горького.
Взгляд незнакомца скользил по моему лицу: задержался на каплях воды на ресницах, на мокрых розовых волосах, выбившихся из тугого пучка и прилипших ко лбу и скулам. Потом его пальцы: длинные, изящные, с бледной, почти прозрачной кожей и чуть заострёнными ногтями коснулись моей щеки. Я замерла, как кролик перед удавом. Ирония судьбы заключалась в том, что метафора в тот миг перестала быть метафорой. Прикосновение было ледяным. Не прохладным, а именно ледяным. Я дёрнулась, мышечный спазм против неожиданности.
— Эй, холодно! — выдохнула я сиплым голосом.
Но «галлюцинация» не отвечала. Она меня изучала. Взгляд, холодный и оценивающий, скользнул ниже, к моим плечам, обтянутым мокрым, блестящим от воды материалом купальника, и... дальше, к линии талии, к бёдрам, к...
Его брови, тонкие и светлые, чуть приподнялись. Он медленно, как во сне, перевёл взгляд с моей талии на ноги. И на его безупречном лице застыло выражение чистого, незамутнённого непонимания.
— Два... отдельных стержня? Для опоры? — прошептал он с ужасом. — Но они... гнутся. Слишком много сочленений. Как это... удерживает равновесие?
«Стержни? — пронеслось у меня в голове, застрявшей между паникой и истерикой. — Он что про ноги что ли?!»
Его рука, до этого касавшаяся лишь моей шеи и лица, потянулась вниз. Ледяные пальцы обхватили лодыжку. Я ахнула от шока. Это было невыносимо интимно, унизительно и абсолютно нечеловечно.
— Отпусти! — взвизгнула я, дергая ногой.
Но он не отпустил. Его пальцы лишь сильнее сомкнулись, удерживая меня с невозмутимой, пугающей силой, против которой мои рывки были смешны. Он поднял мою ногу, будто осматривал диковинный артефакт. Повертел, оценил, потрогал. Мне оставалось только лежать на холодном камне и чувствовать себя самой нелепо. Его большой палец надавил на подошву, чуть ниже пальцев ног.
— Свод гибкий, пружинящий, — бормотал он сам себе. — Механизм для амортизации удара при... прыжке? Ходьбе?
Его вторая рука потянулась к моей ступне. Он взял мой большой палец, аккуратно, с нежным любопытством, и отогнул его вверх, к голени. В глазах вспыхнуло что-то вроде восхищения.
— Диапазон движения... поразителен.
Всё это уложилось в несколько ударов сердца. Для него вспышка научного экстаза. Для меня растянувшаяся в вечность агония унижения, страха и нарастающей ярости. Сознание, перегруженное до предела, отбросило логику, приличия и даже инстинкт самосохранения. Остался только первобытный рефлекс. Рефлекс загнанного в угол зверя, который кричал: Бей!
— Я сказала, ОТПУСТИ!
Удар пришёлся с сочным, до ужаса удовлетворяющим звуком. Пятка моей стопы, жёсткая от года тренировок, встретилась с его высокомерной, безупречно очерченной скулой. Что-то хрустнуло. Надеюсь, не моя нога.
Странный незнакомец не издал ни звука. Вообще. Ни крика, ни стона. Лишь короткий, резкий, шипящий, выдох вырвался из его сомкнутых губ, и в нём было куда больше изумления, чем боли. Его голова резко дёрнулась в сторону от силы удара. И из тонкой ноздри выступила капля чего-то тёмного, густого, почти чёрного.
Глаза расширились до абсолютно круглых, по-человечески шокированных. И в этой синей бездне, на миг лишённой всякого величия, промелькнула целая буря: ярость, недоумение и дикий, ненасытный, почти восторженный интерес.
Его пальцы разжались. И потеряв точку опоры, я грузно и нелепо свалилась с мраморного бортика обратно в изумрудную воду бассейна. На секунду мир снова схлопнулся в тишину и мрак. Я отчаянно заработала руками и ногами, особенно той, которая только что отметила этого типа по морде, и на этот раз вынырнула сама, дрожащими пальцами впиваясь в шершавый мраморный край. Выдохнула. Подняла взгляд.
И вот тогда я увидела его. Целиком. Не обрывки, не намёк, не деталь. Всё.
Он стоял абсолютно прямо, даже не пытаясь коснуться скулы, на которой наливался след от моего удара. А ниже... Ниже пояса не было тела. Не было ног. Было другое. Огромный, мощный змеиный хвост. Он бил по гладкому мрамору пола с глухим, гневным стуком, оставляя длинные мокрые полосы.
Все мои жалкие, отчаянные теории про галлюцинации, про сотрясение мозга рухнули. Вместе с остатками здравого смысла, понимания мира и законов физики. Передо мной стояло чудовище. Изумительное, с лицом холодного ангела и белыми, как смерть, волосами. Но чудовище...
«Боже... — беззвучно выдохнула я.»
И вдруг это чудовище… медленно, с почти непристойной точностью, провело языком по верхней губе, смазав чёрную каплю. Жест был на редкость животным, инстинктивным, лишённым всякого намёка на человеческую культуру. И от этого в тысячу раз более пугающим. Зрачки, только что круглые от шока, снова сузились в опасные щёлочки.
— Любопытно, — прошипел он. — Очень... любопытно.
Кончик его хвоста дёрнулся, то ли в такт мыслям, то ли в предвкушении. А у меня в голове стучало только одно, простое и ясное: «КАКОГО ХРЕНА. Какого хрена я тут торчу. Надо тикать. Сейчас. Сейчас же». Сердце, кстати, колотилось где-то в районе горла, вытеснив оттуда здравый смысл.
... И я поплыла. Не к нему. От него. Инстинкт диктовал одно: создать дистанцию. Любую. Даже если это галлюцинация. Даже если я в коме, пусть меня развлекают котиками, а не голубоглазыми змеями с учёной степенью.
Вода, густая и изумрудная, плохо поддавалась. Она была тяжёлой, словно жидкий нефрит, и холодной не как бассейновая прохлада, а как глубинное дыхание пещеры, обжигающее лёгкие. Каждый гребок давался с усилием. Мышцы, привыкшие к полёту, горели от непривычной нагрузки, каждая связка кричала о предательстве. «Мы для красоты и грации, а не для этого мокрого безумия!»
Я доплыла до дальнего края, ухватилась за шершавый мрамор и изо всех сил попыталась выпрыгнуть. Руки дрожали, пресс судорожно сжался.
«Гоп!» — мысленно скомандовала я своим ногам. Ноги, мокрые и предательски скользкие, ответили: «Ага, щас, сама вылезай, мы в отпуске», и я шлёпнулась обратно в воду. В горле встал ком от ярости и отчаяния. Обернулась, откидывая мокрые розовые пряди со лба.
Змеюка даже не сдвинулся с места. Стоял там же, в той же позе небрежной грации, лишь слегка склонив голову. На его безупречном лице не было ни гнева, ни досады, лишь чистейшее, ненасытное аналитическое любопытство. Его хвост, лежал неподвижно, но самый кончик мерно покачивался из стороны в сторону, отсчитывая ритм моего позора. Такт. Пауза. Мой стук сердца. Ещё такт. Боже, да он дирижирует моей паникой.
Мозг, отчаянно цепляясь за остатки здравомыслия, подкинул новую, абсурдную теорию. «Если это всё-таки мой бред после падения... может, я могу им управлять? Эй, ты! Красивый змеевидный кошмар! Исчезни! Или в котика! Ну или хотя бы в упитанного ужа с добрыми глазами!» Я зажмурилась на долю секунды. Открыла.
Он не исчез. Не превратился. Его зрачки лишь ещё больше сузились, словно ловили фокус на интереснейшем экземпляре. На мне. Точнее на моём идиотском выражении лица, на котором, наверное, читалась вся эта дурацкая, беззвучная молитва про котиков.
«Всё. Хватит. Пора просыпаться. Просыпаться и ТИКАТЬ!»
Мой отчаянный взгляд наконец зацепился за низкую каменную скамью у стены, вырезанную в форме волны. А за ней арочный проем, теряющийся в тенях. Не дверь. Выход. Или хотя бы иллюзия. Но даже иллюзия сейчас была реальнее, чем весь этот кошмарный ящеричный морок.
Адреналин, горький и до боли знакомый, снова хлестнул по жилам. Циркач всегда атлет. Атлет в панике беда вселенной. И этой вселенной пришёл писец. С розовыми волосами и скользкими ногами. Я оттолкнулась от борта, сделала два скользящих, почти балетных шага по мокрому кафелю (спасибо, хореография!), и мир сузился до плоскости пола, точки опоры и цели. Всё как в хорошем номере.
И, прыжок!
Это был красивый, отчаянный, абсолютно профессиональный прыжок. Тот самый миг, когда ты перестаёшь быть телом и становишься чистой, выверенной траекторией. Когда мышцы помнят то, что мозг уже забыл, как падать, чтобы не разбиться. Как лететь, чтобы не упасть. И он же стал моей роковой ошибкой. Потому что с высоты скамьи я на долю секунды зависла в воздухе в виде идеальной мишени. И именно в этот миг что-то длинное, молниеносное и невероятно сильное обвило мою талию.
Его хвост. Он тащил меня обратно, через всю гладь бассейна, без усилия, с мягким шипящим звуком, похожим на смех. На смех существа, которое никогда не смеялось, но хорошо изучило анатомию чужого унижения. Шершавая, прохладная чешуя впивалась в мокрую кожу моего бока, под тонким слоем купальника.
Так, Мия. Тебя только что поймали на удочку, и ты даже не успела подумать про каламбур про «хвост судьбы». Позор. Снимают полбалла за остроумие в экстремальной ситуации. И два балла за самонадеянность. И десять за тупость. В общем, ты в глубоком минусе. И вдруг его хватка изменилась. Хвост скользнул выше, обвил меня чуть ниже груди, приподнял… и плавно, неотвратимо перевернул.
Мир опрокинулся с болезненной чёткостью. Не плавно, как в замедленной съёмке, а резко, рвано, без предупреждения. Гравитация, эта стерва, тут же схватила всю кровь и рванула её к голове. В висках застучали два маленьких, яростных молоточка.
«Это мы, — стучали они. — Твои последние нервные клетки. Мы ещё держимся. Но вообще-то у нас обеденный перерыв, так что поторопись». Мои мокрые розовые волосы свисали к полу, как бахрома дешёвой, но очень драматичной люстры. Его лицо тут оказалось прямо перед моим.
Я смотрела на него снизу вверх, нет, сверху вниз , нет, чёрт, я вообще перестала понимать, где верх, а где низ в этой гребаной реальности. Он был так близко, что я видела тончайшие чешуйки-блики на его коже у висков. Я смотрела на себя его глазами. И себе не понравилась. Слишком испуганная. Слишком живая. Слишком…
— Структурно нестабильная конструкция, — произнёс он своим бархатно-шипящим голосом, не отводя пронзительного взгляда. — Центр тяжести смещён к верхней части туловища. Падение головой вниз — статистически наиболее вероятный исход при потере равновесия. Как ваш вид вообще дожил до создания цивилизации?
Я попыталась что-то выкрикнуть, но вся кровь прилила к голове, давя на глаза. Получилось лишь хриплое, беспомощное: «Пусти… чокнутый…»
— Чокнутый, — повторил он, смакуя слово, как дегустатор редкое вино. — Производное от «чок»? Удар? Смещение? Очевидно, оскорбление. Эмоциональная, нерациональная реакция. Любопытно.
— А тебя не учили, что знакомство начинают с имени, а не с лекции по анатомии? — просипела я, чувствуя, как от виска к виску пульсирует боль. — И вообще, вежливые люди сначала ставят собеседника на ноги. Ну… или на то, что у вас там вместо ног.
Он замер. Впервые за всё это время. Мгновение, когда мир задерживает дыхание, чтобы посмотреть, что будет дальше. Его хвост дрогнул.
— Имя, — произнёс он медленно, — Ты требуешь… имя.
— Не требую. Прошу, — я попыталась пожать плечами в позе летучей мыши и чуть не провернулась вокруг своей оси. — Есть разница. Требуют дань и налоги. А имя просят. Ну, знаешь, чтобы знать, кого посылать, если что-то пойдёт не так. А что, у вас тут безымянный режим? По номерам общаетесь? — в моём голосе прорезалась знакомая, едкая нотка. Та, что всегда вылезала наружу, когда страх перегревался и превращался в наглость. — Тогда я первая. Мия. Циркачка, воздушная гимнастка, в данный момент, висящая вниз головой и очень, очень недовольная. Недовольная — это медицинский термин, кстати. Означает: «если ты меня сейчас не поставишь нормально, я, возможно, сделаю что-то, о чём мы оба пожалеем».
Он смотрел на меня. Долго. Слишком долго. Так смотрят на трещину в любимой вазе, которую считали неубиваемой. С ужасом, с восхищением, с тихой, безнадёжной радостью: «Она всё-таки живая. Она может разбиться». А потом его губы, бледные, тонкие, безупречные, чуть дрогнули в углах. Не улыбка. Нет. Слишком мелко, слишком глубоко, слишком похоже на судорогу забытого чувства. Память того, что не использовалось столетиями.
— Сайхан, — произнёс он. — Император. И ты…
Он сделал паузу. Такую, от которой у меня внутри что-то ёкнуло и покатилось вниз по перевёрнутому позвоночнику, застревая в рёбрах, царапая позвонки, падая в живот холодным, тяжёлым комком предчувствия.
— …первая, кто попросил меня назвать своё имя за последние триста лет.
Первая за триста лет
Я смотрела в его перевёрнутое лицо, и в голове стучала одна-единственная, дурацкая, но отчего-то очень чёткая мысль:
«Триста лет. Триста гребаных лет никто не спрашивал его имя. Он что, тут как комнатный цветок стоял? Поливают, подрезают, но по имени не называют?»
— Триста лет? — выдохнула я, чувствуя, как кровь тяжело пульсирует в висках. — Серьёзно? А как же... ну, не знаю... Эй, ты, Ваше чешуйчатоство, Повелитель клубков? Вариантов же масса! Никто не догадался спросить, как тебя там, по-простому?
Его вертикальные зрачки дрогнули. Расширились. Сузились. Снова расширились. Как будто я ткнула пальцем в оголённый нерв, и теперь он не знал, то ли отдёрнуться, то ли напасть. Или лизнуть в ответ, чисто для науки.
— Повелитель клубков, — повторил он. — Любопытный эпитет. Не встречал ранее.
— Ну, я вообще мастер эпитетов, — буркнула я, пытаясь хоть как-то стабилизировать своё положение. — Особенно когда вишу вниз головой в руках у мужика с хвостом. Тут такое в голову лезет… ты бы знал.
Его взгляд изучал моё лицо, медленно, черта за чертой. Глаза. Брови. Губы. На губах задержался дольше, и я почувствовала, как они сохнут под этим взглядом. Захотелось облизать. Сдержалась.
— Мужик с хвостом, — повторил он, и вдруг уголок его губ дрогнул. — Любопытная классификация. Обычно меня называют «ваше величество» или «повелитель». Твой вариант... свежее.
Он не закончил фразу. Вместо этого сделал то, от чего у меня внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Приблизился. Плавно. Как змея, которая не торопится, потому что знает, добыча никуда не денется. Его лицо оказалось настолько близко, что я перестала видеть что-либо, кроме его глаз.
Я перестала дышать. Нет, серьёзно, лёгкие просто взяли и объявили забастовку. Воздух кончился, а вдохнуть я не могла, потому что между нами не осталось расстояния. Только его дыхание, холодное, с привкусом озона и той самой древней, сладковатой пылью, касалось моих губ.
«Что он делает? — панически заметалось в голове. — Что он, чёрт возьми, ДЕЛАЕТ?»
Его хвост чуть сжался на моей талии. Напоминание. Я в его власти. Полностью. Абсолютно. Где-то в груди бешено колотилось сердце. Я чувствовала каждый его удар, в висках, в горле, в кончиках пальцев, которые судорожно вцепились в его плечи. (Когда я успела? В какой момент мои руки перестали просто болтаться в воздухе и нашли опору? Предательницы.)
«Спокойно, Мия, — приказала я себе голосом, который внутри звучал как писк комара. — Это просто игра. Он проверяет границы. Не дёргайся. Не показывай слабость».
Но тело не слушалось. Оно замерло, отказываясь подчиняться.
— И да, — произнёс Сайхан, и его голос стал тише, но в этой тишине не было ни капли слабости, только обманчивая, вкрадчивая мягкость хищника перед броском. — Ты единственная, кто разговаривает со мной не шёпотом и не глядя в пол.
Слова повисли в воздухе между нами. Интимные. Неожиданные. Как признание, которое он сделал не потому, что не выдержал, а потому что захотел. Потому что решил: я должна это знать.
И в этот самый момент, когда надо было проникнуться глубиной момента, осознать, какую честь мне оказывают, может, даже прослезиться от умиления. В моей голове заиграло. Громко, на всю мощность внутренних динамиков, с оркестром и струнными.
«ЕДИНСТВЕННАЯ МОЯ-Я-Я-Я-Я-Я-Я, С ВЕТРОМ ОБРУЧЕННАЯ-Я-Я-Я....,» — заливался Филипп Киркоров в моём черепе, блёстками осыпая только что построенный Сайханом момент чистой, хрупкой интимности.
Я мысленно зашипела на свой мозг: «Серьёзно?! СЕЙЧАС? Ты выбрал этот момент, чтобы устроить дискотеку девяностых?!» Но мозг только подкрутил громкость. «ЗАЧЕМ МНЕ ТЕПЕРЬ ЗАРЯЯЯЯ....» — вторил хор моих тайных психических отклонений.
И тут до меня дошло. Я вишу вверх ногами. Уже хрен знает сколько времени. Вся кровь прилила к голове. К голове, в которой и так с логикой не всегда всё в порядке. А тут полный прилив, почти цунами. Конечно, у меня там теперь вместо мыслей музыкальные хиты конца девяностых! Это не я идиотка. Это гравитация. Гравитация, вот настоящая причина, почему я сейчас не соответствую моменту.
Мысль меня успокоила. Ну, насколько вообще может успокоиться человек, висящий вниз головой в хвосте у змеи и слушающий Киркорова у себя в черепе. Я сглотнула. Горло пересохло, как в пустыне.
— Ну..., — мой голос прозвучал хрипло, почти шепотом. — Если ты хотел привлечь моё внимание, мог бы просто свистнуть. Или спеть. Или там... хвостом по полу шлёпнуть. А то нависаешь, как потолок в хрущёвке...
Он моргнул.
Всего один раз. Медленно. Как сова, которая только что проснулась и не понимает, какой это год и кто эта розовая чудачка, несущая какую-то околесицу про хрущёвки и пение.
Я буквально увидела, как в его голове проносится мысль: «Триста лет молчания, величия, абсолютной власти, и всё, чтобы в итоге стоять тут и слушать от инопланетного существа, которое висит вниз головой у меня в хвосте, предложение спеть? Что дальше? Танцевать? Хвостом шлёпнуть, как она выразилась?»
На его лице не дрогнул ни один мускул, но я готова была поклясться: где-то в глубине этих змеиных глаз сейчас происходил тихий, благородный, трёхсотлетний когнитивный коллапс.
— Ты не боишься, — произнёс негромко Сайхан, и это был не вопрос. Констатация факта с оттенком удивления. С лёгким, едва заметным, но всё же, уважением?
— Боюсь, — честно ответила я. — Очень. У меня внутри всё трясётся. Просто я... ну, знаешь, когда страшно, я начинаю болтать. Или лягаться. Это такой защитный механизм. В детстве меня водили к психологу, она сказала: сублимация через вербализацию. А я сказала — спасибо, док, я и так знала, что я болтушка.
— Сублимация? Защитный механизм, — повторил он. Кончик его хвоста лениво качнулся из стороны в сторону, скользя по мрамору с тихим, сухим шелестом, — Любопытно. У нас принято замирать или нападать. Болтовня как способ защиты... — он чуть склонил голову, и белая прядь волос скользнула по скуле. — ...Нестандартно. Ты полна сюрпризов.
— Я вообще нестандартная, — буркнула я. — Ты ещё не видел меня в хорошей форме. Там такое начинается... — я нервно хохотнула. — Цирк уехал, а клоуны остались. В прямом смысле.
Я осеклась, потому что поймала его взгляд. Он смотрел на меня как-то... иначе. Не как на задачу. Не как на экспонат под микроскопом. А так, будто я только что сказала что-то важное. Что-то, что он теперь будет прокручивать в голове, как дорогую заводную игрушку, пытаясь понять принцип её работы.
— И часто ты… нестандартна? — спросил он. Голос стал тише, в нём появилась та самая бархатная, обволакивающая интонация, от которой у нормальных девушек должны подкашиваться колени. У меня они и так подкашивались от перепада давления, так что эффект оказался смазанным, но где-то в животе всё равно предательски ёкнуло.
— Постоянно, — выдохнула я. — Это моя суперсила.
— Суперсила, — эхом отозвался Сайхан. На мгновение его взгляд ушёл в сторону, будто он заглянул внутрь себя. — Что ж...
Он не закончил фразу. Вместо этого его хвост пришёл в движение, плавное, текучее, гипнотическое, как танец кобры под дудочку факира, и мягко, почти нежно, поставил меня на ноги. Я даже не поняла, как это произошло: одно кольцо разжалось, другое подхватило, перевернуло, опустило. Это было похоже на то, как вода огибает камень, без усилий, но с абсолютной, неоспоримой властью. На долю секунды мне показалось, что это движение было даже... бережным? Но я решила не обманываться. Змеи не умеют быть бережными. Они умеют только сжимать. Или ждать. А этот, кажется, умел и то, и другое виртуозно.
Колени дрогнули. Мир качнулся, поплыл мутными разводами, но не успел рухнуть, потому что его рука всё ещё была на моём плече, а хвост на талии. Я стояла, утопая ступнями ног в холодном, шершавом мраморе, и чувствовала, как кровь медленно, тяжело отливает от головы, унося с собой остатки того дурацкого, пьяного куража, что держал меня вниз головой. Оставалась только я. Мокрая. Дрожащая крупной, противной дрожью. И он. Слишком близко.
Слишком, чтобы я могла дышать. Слишком, чтобы не замечать, как его пальцы, прохладные и сухие, начинают медленное движение вниз по моему плечу, оставляя за собой дорожку из мурашек. А кончик хвоста, тонкий и гибкий, как отдельное живое существо, скользнул чуть выше по талии, к рёбрам, будто проверял, есть ли там пульс. Или просто искал тепло. Это было не больно. Это было... ни на что не похоже. Пугающе интимно. До дрожи, которые побежали уже не по коже, а где-то глубоко внутри, по самому позвоночнику.
Я вздрогнула от контраста: моя разогретая паникой и движением кожа, встретилась с его ледяным прикосновением, и по телу побежали искры, не имеющие никакого отношения к холоду воды. Они были какие-то другие, сладкие, острые, запретные.
— Стоишь? — спросил Сайхан.
— Стою, — выдохнула я. — Кажется.
Он не убрал руку. Не убрал хвост. Просто стоял и смотрел сверху вниз, и я только сейчас, на твёрдой земле, поняла, насколько он огромный. Маленькая, мокрая, розововолосая и совершенно беспомощная, вот кем я была рядом с ним.
— Тёплая, — прошептал он. — Очень тёплая.
— А ты... — мой голос сорвался на хрип, царапнул горло. — Ты как холодильник. У вас тут все такие?
Он чуть наклонил голову, обдумывая вопрос. Кончик хвоста качнулся, то ли в такт мыслям, то ли просто от любопытства. Это было завораживающе, наблюдать, как его тело живёт своей отдельной, но абсолютно синхронной жизнью.
— Нет, — ответил он наконец. — Только я. Это... особенность моей крови.
Кровь. Точно. Чёрная, густая, холодная. Я видела, как она текла из его носа после моего удара.
— Кровь у тебя тоже... того, — ляпнула я.— Не красная.
— Верно, — кивнул он. — У нагов кровь тёмная. Чем сильнее магия, тем она темнее. У людей, насколько я знаю из легенд, кровь красная.
— Ну, легенды не врут, — я развела руками, демонстрируя себя целиком, и тут же пожалела об этом, жест получился слишком открытым, слишком доверчивым. — Красная кровь, круглые зрачки, отсутствие хвоста — полный комплект человека из ваших страшилок.
Он проследил за моим жестом, и в его глазах мелькнуло что-то... тёплое? Живое? Я не успела понять, взгляд снова стал прежним, изучающим, чуть сощуренным.
— Ты знаешь, где ты? — спросил он наконец.
Я огляделась, пользуясь тем, что меня больше не держат вверх ногами. Бассейн с изумрудной водой, которая всё ещё мерно покачивалась после моего заплыва. Мраморные колонны, уходящие в темноту, такие огромные, что в их тени мог бы спрятаться целый цирковой шатёр. Лазуритовый свод с мерцающими узорами, похожими на карту незнакомых созвездий.
— Ну... — протянула я.— Если честно, я надеялась, что ты мне скажешь. Потому что пять минут назад я была в цирке, под куполом, готовилась делать тройное сальто, а теперь... — я дёрнула плечом, насколько позволял его хвост, и почувствовала, как чешуя царапнула по мокрому купальнику. — ...теперь я в «Властелине колец», только бюджет явно больше, а сценарий кто-то потерял.
— Цирк, — эхом отозвался он. — Тройное сальто. «Властелин колец».
— Это всё слова, — кивнула я. — Но вообще-то я ждала ответа. Где я?
Сайхан подался вперёд. Всего на полкорпуса, но этого хватило, чтобы воздух между нами стал плотнее, почти осязаемым, а сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Хвост на талии чуть натянулся, подтаскивая меня за ним, и мне пришлось сделать шаг, чтобы не потерять равновесие. Потом хватка расслабилась, но расстояние между нами уже стало другим. Ближе. Опасно ближе. Я слышала его дыхание, ровное, тихое, холодное.
— Ты в Империи Нагов, — сказал он просто. — В моём дворце. В моём личном бассейне.
— В империи... кого?
— Нагов, — повторил он терпеливо, как учитель, объясняющий таблицу умножения туповатому ученику. — Змеелюдей. Мы — правящая раса этого мира. А ты...
Он замолчал. Подбирал слова. И от этой паузы у меня внутри похолодело сильнее, чем от его прикосновений.
— А я?
— А ты, — он склонил голову, и в его голосе проступило то самое изумление с которым он рассматривал мою стопу. — Ты — человек. Из легенд. Из мифов. Существо, которое не должно существовать в этой реальности.
— В смысле не должно? — я даже дёрнулась, насколько позволял хвост, и чуть не упала, потому что ноги всё ещё плохо слушались. — Я существую. Я вот тут, перед тобой. Мокрая, замёрзшая, с идиотским чувством юмора. Мы вообще-то пирамиды построили! Интернет! Телепузиков!
— Я не знаю этих слов, — сказал он. — Но я знаю одно: ты — первая. И единственная. В этом мире больше нет людей. Только ты.
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Воздух застревал в горле, не желая превращаться в слова. Из горла вырвался только сиплый, совершенно нечеловеческий звук, то ли всхлип, то ли сдавленный смех.
— Охренеть, — выдохнула я наконец.
И замерла, глядя в его лицо. До меня медленно, тяжело, как та вода, из которой меня вытащили, доходил масштаб катастрофы. Она не просто накрывала меня с головой, она просачивалась в каждую клетку, пропитывала кости ледяным ужасом.
— Так я не попаданка, — выдохнула я. — Я экспонат.
— Ты — открытие, — поправил он. — Величайшее открытие тысячелетия.
Величайшее открытие тысячелетия. Слова застряли в голове, как заноза. Я же всю жизнь хотела быть открытием. Только думала, в акробатике. Чемпионкой мира. Чтобы на обложках писали: «Мия Васильева, новый рекорд, новая высота». А теперь? Открытие для нагов. Не человек, а легенда, которую засунут в музей или под стекло. Ирония вышла на новый уровень. Выше, чем я когда-либо забиралась под куполом.
— Открытие, — повторила я вслух. Глухо, без выражения. Попробовала слово на вкус. Горькое. — Значит, я теперь открытие.
Он кивнул, не сводя с меня глаз.
Я хотела сказать что-то ещё. Про цирк. Про Серёжу, который, наверное, уже с ума сходит, не поймав меня. Про то, что мне домой надо, срочно, немедленно, сию секунду. Но вместо этого я просто спросила:
— А можно мне хотя бы полотенце?
Сайхан моргнул. Второй раз за сегодня. Кажется, я его снова удивила. Его идеальное, холодное лицо на миг потеряло свою бесстрастность, став почти человеческим.
— Полотенце?
— Ну да, — я обхватила себя руками, пытаясь согреться, и поняла, что дрожу уже не от холода, а от нервного истощения. — Я мокрая, замёрзшая, стою перед императором змеелюдей в мокром купальнике, и мне только что сказали, что я — единственный человек в этом мире. Я имею право хотя бы вытереться, прежде чем начинать паниковать по-настоящему.
Кончик его хвоста, до этого мирно покачивавшийся, замер на полу. Потом коротко дёрнулся, то ли удивление, то ли смех, который не нашёл выхода через губы.
— Полотенце, — произнёс он, и в этом слове мне послышалось что-то новое. То ли одобрение. То ли предвкушение. — Разумно. Пожалуй, с этого и начнём.
Он поднял руку и коротко щёлкнул пальцами, и в следующее мгновение из тени за колонной бесшумно выскользнула фигура. Я даже не поняла, откуда он взялся, просто материализовался из воздуха, как фокусник, только без «оп-ля». Ещё один наг. Не такой, как Сайхан. Тоньше, изящнее, без этой подавляющей мощи. В длинном серебристом одеянии, с лицом, скрытым капюшоном, из-под которого доносилось только ровное, беззвучное дыхание. В руках он держал стопку мягкой, пушистой ткани.
— Для гостьи, — бросил Сайхан, даже не глядя на слугу.
Тот бесшумно приблизился, положил ткань на каменную скамью у стены. Я только сейчас заметила, что там, оказывается, скамья есть. Слуга исчез так же незаметно, как появился, растворившись в темноте, будто его и не было.
— Спасибо, — пробормотала я и, не дожидаясь приглашения, шагнула к скамье. Подхватила верхнее, самое пушистое полотенце. Ткань оказалась невесомой, тёплой, с длинным ворсом, который мгновенно впитал влагу с моей кожи, оставляя после себя ощущение сухого тепла и лёгкого покалывания, — Я уже начала думать, что тут вообще ничего тёплого не водится.
— Водится, — отозвался Сайхан. — Просто я редко мёрзну.
— Счастливый, — вздохнула я и тут же вспомнила, с кем разговариваю. — Ой. То есть... ваше величество? Простите. Я не хотела... ну, в смысле, спасибо за полотенце. И за то, что не дали утонуть. И за то, что... в общем, спасибо.
Его взгляд скользнул по мокрым розовым волосам, торчащим из пушистого кокона, по лицу, по глазам, которые я сама не знала, что сейчас выдают. Будто пытался поверить в то, что видит. Или запомнить.
— Пожалуйста, Мия-человек, — сказал он тихо, и я впервые услышала своё имя из его уст. «Человек» прозвучало не как клеймо, а как... титул? Звание, которым можно гордиться? — А теперь... — голос стал другим жёстче, официальнее. — Стража.
— Стой! Стой! Стой! Какая стража?! — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. — Мы так не договаривались! Я вообще-то ещё ничего не подписывала! И у меня полотенце только что появился, между прочим! Я теперь в полотенце, я могу паниковать! И требовать объяснений! А ты сразу стража?!
Я дёрнулась, насколько позволял его хвост, и уставилась на него в упор. Тёплое, пушистое, пахнущее травами полотенце придавало уверенности. Или иллюзию уверенности. Сайхан моргнул. Четвёртый раз за сегодня. Кажется, я ставлю рекорды.
— Ты... — начал он, но я уже не слушала.
Потому что стража вышла на свет, и я увидела их. Наги. Настоящие, живые, не император. Внутри всё сжалось в тугую пружину, так всегда бывало перед сложным элементом, когда от страха остаётся только холодная, звенящая готовность. Только сейчас эта пружина была не во мне, я сама была этой пружиной, натянутой до звона в ушах.
Их было двое. Огромные. Выше меня на голову, с мощными хвостами, переливающимися тёмной чешуёй. У одного чешуя отливала синевой, у второго зеленью. В свете факелов эти отливы вспыхивали, гасли и вспыхивали снова, как сигнальные огни. Форма серебристо-чёрная, облегающая, с металлическими вставками на плечах. Лица... у них были лица. Не маски.
Один с широкими скулами и тяжёлой челюстью, с глубокими складками у рта, будто он привык хмуриться, второй почти красивый, с тонкими, нервными ноздрями, которые уже подрагивали, втягивая воздух. Они смотрели на меня.
И в их глазах горело то же самое, что я видела у Сайхана в первые минуты: ужас и ненасытное любопытство. Я физически ощутила, как их взгляды скользят по мне, ощупывают, сканируют, не верят. И одновременно, я и сама на них таращилась, как на пришельцев.
Один из стражей, тот, что слева, с синеватой чешуёй, чуть наклонил голову, и его ноздри дрогнули, втягивая мой запах. Я почти услышала, как воздух входит в эти длинные, узкие ноздри, как он растекается внутри, оседая на вкусовых рецепторах, о которых я ничего не знаю. Хвост за спиной дёрнулся, а кончик хвоста описал в воздухе короткую дугу и замер, дрожа.
Я вздрогнула. И сама не заметила, как моя рука метнулась к Сайхану, вцепилась в его хвост, в чешую, в единственное, что было рядом. Он был холодным. Но рядом с ним было почему-то... не так страшно. Или страшно было так, что хотелось за кого-то держаться.
— Стоять, — негромко скомандовал Сайхан.
И стражники замерли. Мгновенно. Словно их выключили. Даже хвосты перестали дрожать, просто упали на пол безжизненными жгутами.
— Это — государственная тайна, — голос императора стал жёстким. — Вы ничего не видели. Ничего не слышали. Никому ни слова. Ни жёнам, ни братьям, ни командирам, — он делал паузы между каждым запретом, и в этих паузах было слышно, как потрескивают факелы и как бешено колотится моё сердце. — Если хоть одна живая душа узнает о том, что здесь произошло, вы лишитесь не только языка, но и хвоста. А потом головы. Я ясно выражаюсь?
Стражники синхронно склонили головы. Хвосты прижались к полу. Я видела, как побелели костяшки пальцев на руках того, что слева, он сжимал древко копья так, будто от этого зависела его жизнь. Впрочем, возможно, так и было.
— Да, повелитель.
— Отведите гостью в западное крыло, — голос Сайхана снова стал ровным, официальным. — Личные покои. Никто не должен к ней приближаться. Она под моей личной защитой. И под моим личным наблюдением.
Последние слова он выделил голосом, и я поняла: это не для них. Это для меня. Предупреждение. Или обещание.
— И позовите Лэйшу, — добавил он. — Пусть займётся обустройством.
Хвост на моей талии, я почти забыла, что он всё ещё там, медленно, с явной неохотой разжался. Каждое кольцо распускалось отдельно, будто прощаясь, будто не хотело отпускать. Чешуя скользнула по пушистой ткани, и я вдруг почувствовала себя странно... пустой.
На месте, где только что было тепло его тела (тепла ли? холода?), остался след, как от компресса, который слишком долго держали. Ноги едва держали. Я сделала вдох. Ещё один. Воздух входил в лёгкие со свистом, царапал горло. Собрала остатки сил, как перед сложным элементом, когда от страха уже не остаётся ничего, кроме холодной, звенящей готовности.
— Нет, нет, подожди! — выпалила я, поворачиваясь к Сайхану. — Даже не думай меня вот так просто сдать каким-то хвостатым с широкими скулами! Я вообще-то ещё ничего не решила! Я даже не поняла, что происходит! У меня там, между прочим, мама, работа, контракт, Серёжа, который меня ловит, а ты меня страже? В какие-то покои? А поговорить? А объяснить, как мне вернуться домой?
Я сама не заметила, как перешла на крик. Вернее, на очень быстрый, сбивчивый, истерический тарарам, в котором слова наскакивали друг на друга, как вагоны поезда, сходящего с рельс. В голове стучало: «Остановись. Замолчи. Ты сама себя не слышишь». Но рот открывался и открывался, выбрасывая наружу всё, что накопилось за этот бесконечный день.
Стражники за моей спиной, кажется, даже дышать перестали. Я чувствовала их взгляды, два прожигающих луча между лопатками. Сайхан смотрел на меня с тем же выражением, с каким смотрят на взорвавшийся чайник, вроде ожидаемо, но всё равно впечатляет.
— Успокойся, — сказал он.
— Я спокойна! — рявкнула я. — Это моё обычное состояние, когда я мокрая, замёрзшая, в чужом мире, и меня только что пытались арестовать какие-то ящеры! У меня вообще-то день тяжёлый! Я упала с неба, между прочим!
— Я заметил, — ответил он. В его голосе мне послышалась насмешка. Или показалось? Но я уже летела по инерции.
— И ты ещё смеёшься?! — я ткнула в него пальцем, насколько позволяло расстояние. — Ты мне даже не объяснил толком, что тут происходит! «Империя нагов», «ты — легенда», «последний экземпляр» — это всё слова! А мне нужно домой! У меня жизнь там! Понимаешь? Жизнь!
Голос сорвался. Последнее слово вышло сиплым, почти беззвучным. Я судорожно вздохнула и сжала ткань на груди, чувствуя, как от крика защипало в горле. Сайхан чуть склонил голову. Белая прядь волос скользнула по скуле, и я поймала себя на мысли, что это красиво. Ненормально, но красиво.
— Ты всегда так... эмоционально реагируешь на стресс? — спросил он.
— Я реагирую так, как считаю нужным! — огрызнулась я. — А теперь отвечай: кто эта Лэйша, которую ты собрался ко мне приставить? И почему я должна идти с этими двумя? — я мотнула головой в сторону застывших стражников. — У них вообще лица каменные! И хвосты дёргаются! Меня это нервирует!
— Это их работа. — спокойно ответил Сайхан. — Лэйша — моя... доверенная наложница. Она поможет тебе освоиться. А все ответы — завтра. Если ты успокоишься.
— Я спокойна! — рявкнула я снова.
Он улыбнулся. Той самой тонкой, холодной, бесячей улыбкой.
— Вижу, — сказал он. — А теперь иди. Стражники проводят. Завтра поговорим.
Я открыла рот, чтобы выдать ещё одну тираду, но он поднял руку. Жест был небрежным, но абсолютно властным.
— Мия-человек. Ты получила полотенце, обещание ответов и мою защиту. Всё остальное — завтра. Сейчас тебе нужно согреться, поесть и поспать. Ты на пределе.
Я хотела возразить. Хотела сказать, что не успокоюсь, пока не получу ответы. Но он был прав. Чёрт бы его побрал, этого змея, но он был прав. Я замёрзла так, что зуб на зуб не попадал, хотя старалась этого не показывать. Желудок, напомнив о себе, жалобно сжался, когда я ела в последний раз? Утром? Вчера? В какой-то другой реальности, где были бутерброды с сыром и горячий чай в пластиковом стаканчике. А усталость... усталость навалилась такой тяжестью, что ноги гудели, а веки норовили закрыться прямо здесь, под его насмешливым взглядом.
— Завтра, — повторила я тише. — Ты обещаешь?
— Я император, — ответил он. — Я не обещаю. Я приказываю. И сегодня я приказываю тебе идти отдыхать.
Фыркнула. Но спорить больше не стала. Развернулась к стражникам, которые всё это время стояли как статуи, и буркнула:
— Ведите уже. Только без резких движений. Я пугливая.
Они переглянулись. В этом коротком взгляде читалось всё: недоумение, любопытство, страх и какое-то животное, древнее уважение. Кажется, поняли не всё, но шагнули вперёд. Их хвосты, только что прижатые к полу, чуть приподнялись.
На пороге я обернулась.
Сайхан стоял там же, у бассейна. Белые волосы, бледная кожа, тёмный силуэт на фоне изумрудной воды. Вода мерно покачивалась, отражая свет факелов, и казалось, что он стоит в центре вселенной, неподвижный, вечный, невозможный. Хвост медленно скользил по мрамору, оставляя за собой след.
Он смотрел мне вслед.
И улыбался.
Глава 2: Тюрьма с видом на рай
Я проснулась оттого, что солнце долбило прямо в глаза. Не просто светило, а именно долбило, как настырный ребенок, который решил, что раз ему не спится, то и весь мир должен вставать и веселиться. Даже сквозь закрытые веки оно пробивалось оранжево-красным, пульсирующим заревом, и в этом было что-то неправильное.
Слишком яркое. Слишком... чужое.
Рука сама нашарила одеяло, натянула на голову. Ещё минута и проснусь по-настоящему. В своей кровати, комнате, в мире, где солнце ведёт себя прилично и не светит так, будто хочет прожечь мне сетчатку.
Не сработало.
Пришлось садиться.
Комната плавала перед глазами, большая, залитая золотым светом, с высокими витражами, по которым скользили цветные блики. Воздух пах чем-то цветочным и чуть пряным, как в оранжерее. Надо мной нависал балдахин из тяжёлой ткани, расшитой узорами, которые при движении будто шевелились.
Я зажмурилась, открыла ничего не изменилось. Балдахин не исчез. Витражи не превратились в окно моей хрущёвки. И как я вообще здесь оказалась? В кровати? Помню только, что он отдал приказ страже, потом, кажется, меня куда-то вели, я еле ноги передвигала... А дальше провал. Вырубилась. Просто рухнула и отключилась. Даже не поела, не умылась, не разделась. Шок, мать его. Организм сказал «стоп-кран» и вырубил рубильник.
— Нет, — сказала я вслух. — Нет-нет-нет.
Вчерашний день навалился воспоминаниями: вода, холод, голубые глаза с вертикальными зрачками, хвост, который обвивал меня. И этот его голос: «Ты человек. Единственный человек в этом мире».
— Бред, — сказала я. — Полный бред. Так не бывает. Люди не падают в бассейны к змеям. Змеи не разговаривают.
Ноги спустились с кровати. Пол оказался холодным, мраморным, и это отрезвило окончательно. В моих снах гравитация обычно работает иначе: либо летаешь, либо падаешь, либо вообще висишь вверх ногами, и это нормально. А тут всё было слишком... физиологично: холодно, по-настоящему.
— Значит, не сон, — вздохнула я. — Жаль. Во сне хотя бы проснуться можно. А тут просыпайся — не просыпайся, а реальность никуда не делась.
Потянулась, хрустнула шеей и тут заметила столик. Он стоял в углу, низкий, резной, и на нём красовался настоящий пир горой. Незнакомые фрукты: розовые, фиолетовые, полосатые, как арбузы-мутанты. Лепёшки, от которых шёл пар. Несколько мисочек с чем-то, напоминающим тушёное мясо, и кувшин, из которого торчало горлышко с замысловатым носиком.
Запах... запах был манящим. Пряным, мясным, чуть сладковатым. Мой желудок отозвался жалобным урчанием.
— О, — сказала я, подходя ближе. — Кажется, меня тут кормить собираются. Это хороший знак.
Лепёшка пахла хлебом, только каким-то другим, с травами, что ли? Осторожно отломила кусочек, пожевала. Съедобно. Даже вкусно. Немного похоже на лаваш, но с...? Ладно, не суть. Главное, не ядовито. Я уже собралась накинуться на еду по-серьёзному, как вдруг краем глаза уловила движение. У стены, у самого входа, стояла фигура. Я чуть лепёшкой не подавилась.
— Твою ж... — выдохнула я, разворачиваясь и попутно пытаясь не рассыпать крошки по всему этому великолепному ковру. — Ты кто? Ты давно там стоишь? Как ты вообще вошла? Я не слышала!
Фигура молчала.
Это была женщина-нагиня, я уже научилась отличать. Тонкая, гибкая, в скромном сером одеянии с капюшоном, закрывающим пол-лица. Видны только губы, бледные, плотно сжатые, и подбородок. Хвост короткий, матово-серый, неподвижно лежал на полу.
В руках она держала поднос. Пустой. Видимо, уже поставила еду и собиралась исчезнуть так же бесшумно, как появилась. Профессионал, ничего не скажешь. В цирке бы таких за кулисами ценили, бесшумные, быстрые, незаметные.
— Эй, — сказала я, откладывая лепёшку. — Ты чего молчишь? Язык проглотила?
Та лишь чуть склонила голову. Губы шевельнулись, но звука не последовало.
— А, — дошло до меня. — Ты, наверное, не говоришь по-нашему? Ну, по-человечески? Слушай, я сама не знаю, на каком мы вчера с вашим императором разговаривали. Наверное, у вас тут автоматический переводчик? Магический? Типа, все языки понимают?
Снова молчание.
— Ладно, — я махнула рукой. — Не хочешь говорить не надо. Но ты мне вот что скажи... ну, или покажи. Мне нужно к императору. Срочно. Веди.
Эффект был такой, будто я предложила ей прыгнуть в вулкан. Глаза под капюшоном расширились, я увидела, как дрогнули ресницы. Губы приоткрылись, выдавили сиплое:
— Н-невозможно...
— О! — обрадовалась я. — Говоришь! Отлично. Значит, договоримся. Почему невозможно? Мне очень нужно. По личному вопросу. По самому личному, который только бывает. Я хочу домой.
Она попятилась. Буквально. Хвост пришёл в движение, отодвигая её к двери.
— Император... сам призывает..., — пролепетала она, и в голосе звучал такой ужас, будто она докладывала, что дворец горит. — Нельзя... нельзя просить... нельзя требовать... нельзя...
— Я не требую! — перебила я. — Я прошу! Вежливо! Слово «пожалуйста» в вашем лексиконе есть? Пожалуйста, отведите меня к императору. Мне очень надо. Я вчера с ним говорила, он меня не убьёт, обещаю. Ну?
Служанка вжала голову в плечи. Хвост поджался.
— Я... только прислуживать..., — выдохнула она. — Не докладывать... Не провожать...
— А если я сама пойду? — насела я. — Куда идти? Расскажи хоть примерно. У вас тут лабиринт? Есть указатели? Ну там, «К трону налево», «К выходу направо»?
Она смотрела на меня с таким выражением, будто я предложила ей станцевать голой на главной площади. Мелко затрясла головой, пятясь быстрее, и вдруг — шмыг! — исчезла за дверью. Бесшумно, как тень. Только хвост мелькнул в щели. Дверь закрылась. Я осталась одна.
— Ну и ладно, — сказала я в пустоту. — Сама разберусь. Я по канатам лазаю, а не по стрелочкам хожу. Найду как-нибудь.
Вернулась к столику, отломила ещё кусок лепёшки, зажевала, запила из кувшина. Жидкость оказалась кисловатой, чуть газированной, похожей на лимонад, но с травяным привкусом.
— Вкусно, — произнесла вслух. — Но домой хочется больше.
За едой взгляд сам утянуло в окно. Там, за витражом, угадывалась зелень, какие-то деревья, кусты. Солнце поднималось выше, заливало комнату всё более жёлтым светом. Мысли сами собой потекли в сторону дома. Туда, где всё было просто и понятно. Где был манеж, был Серёжа, была мама...
Она, наверное, уже знает, что я пропала. Или ещё нет? Сколько времени прошло в моём мире? Здесь прошла ночь, а там? Может, меня уже ищут? Может, по телевизору показывают мою фотографию и говорят: «Пропала циркачка, особые приметы: розовые волосы и полное отсутствие инстинкта самосохранения»? Я усмехнулась. Мама бы добавила: «И ещё она вечно лезет куда не надо».
А папа? Интересно, что бы он сказал про всё это? Наверное, только усмехнулся бы в усы и спросил: «Ну что, дочка, допрыгалась?»
Перед глазами снова встал цирк. Запах пыли манежа, смешанный с попкорном и гримом. Гул толпы перед номером. Холод металла под пальцами. И мой ловитор внизу ждёт, когда я полечу, чтобы поймать.
Интересно, он меня ищет? Наверное, злится, что я сорвала номер. Представляю его лицо, когда я исчезла прямо в воздухе. Решил, небось, что это какой-то новый трюк, а когда понял, что нет... Бедный парень. Не завидую я его нервам.
Но всё это было где-то далеко. Не больно, нет. Просто... констатация факта. Я здесь, они там. И мост между нами, судя по вчерашнему разговору с хвостатым красавчиком, не горит, а вообще отсутствует.
Закрыла глаза на секунду, чувствуя, как к горлу подкатывает противный ком. Но тут же открыла и тряхнула головой. Раскисать некогда. Если уж я тут застряла, надо работать. А тосковать буду потом. Или не буду, если получится вернуться.
— Ладно, — сказала я, доедая лепёшку и запивая последним глотком травяного лимонада. — Сначала дело. Найти императора, дожать его на тему возвращения. И для начала хотя бы выйти из этой комнаты.
Полотенце, в которое я замоталась после купания, держалось на честном слове и жило своей жизнью. Там, где надо облегать, топорщилось, а где надо держаться, предательски сползало. Я дёрнула его, поправила, пригладила ладонями, пытаясь придать себе презентабельный вид. Бесполезно. В итоге, плюнув на это безнадёжное дело, развернулась к двери, сделала шаг, другой, и на полпути замерла.
Так. Стоп.
Развернулась обратно. Подошла к зеркалу вплотную. Уставилась на своё отражение с пристрастием следователя, который допрашивает особо подозрительную личность.
— Ты серьёзно собралась к императору? В таком виде? С лицом, на котором всё ещё написано «вчера меня вытащил из воды змей»?
Из зеркала на меня смотрела девушка с безумными глазами. Нет, правда безумными, зрачки расширены, взгляд лихорадочный. На голове вместо причёски немыслимый розовый куст, в котором, кажется, можно заблудиться.
— Шикарно, — констатировала я. — Идём покорять императора. Уверена, он будет в восторге.
Провела рукой по волосам, пытаясь пригладить эту катастрофу. Волосы немного поддались, но всё равно торчали в разные стороны, как будто их наэлектризовали об этот дурацкий балдахин. Или как будто я всю ночь провела в эпицентре урагана. Впрочем, учитывая обстоятельства, так оно почти и было. Ладно. Сойдёт. В конце концов, я не на конкурс красоты, а на разбор полётов. Буквально. С боевым настроем, но при полном отсутствии парада, я шагнула к двери, положила ладонь на резную ручку, потянула на себя.
Дверь не открылась. Я нажала посильнее. Ноль реакции.
— Да ладно, — толкнула уже со всей дури, налегая плечом. — Серьёзно? Заперли?
Дверь даже не шелохнулась. Гладкая, тёмная, с замысловатой резьбой, изображающей каких-то извивающихся тварей, она стояла монолитом, будто никогда и не была дверью, а всегда была стеной. Просто стеной с ручкой для красоты.
Отступила, упёрла руки в боки, оглядела это архитектурное издевательство с двух сторон. С уважением и злостью одновременно. Уважение потому что качественно сделано, добротно, на совесть. Злость потому что это качество сейчас работает против меня, и работает на все сто.
— Значит, так, — объявила я двери, стенам и всему дворцу в целом. — Вы, видимо, не поняли, с кем связались. Я циркачка. Я по вентиляциям лазаю, по карнизам хожу, из любых закрытых помещений выхожу. Это у меня профессиональное. Так что не надейтесь.
В приступе нахлынувшего энтузиазма (отчаяние часто маскируется под энтузиазм, я это по себе знаю) окинула комнату оценивающим взглядом. Где тут ещё можно поискать выход? Должен же быть выход. В каждой уважающей себя тюрьме есть хотя бы иллюзия выхода. Или чёрный ход. Или подземный тоннель. Или...
Сначала окно. Самое очевидное. Подошла, упёрлась ладонями в раму, дёрнула. Заперто. Намертво. Дёрнула сильнее, вложив всю злость и весь страх, которые копились с утра. Ну же!
Нифигушечки!
Попробовала поддеть раму ножом для фруктов, который прихватила со столика, — тонкое лезвие скользнуло по щели, не найдя зазора. Никак. Попыталась выдавить стекло ладонью, потом локтём, на всякий случай прикрыв лицо, чтобы осколками не посекло. Стекло даже не скрипнуло. Только руку отбила так, что по пальцам побежала тупая, ноющая боль.
— Красивая тюрьма, — сказала я, прижимаясь лбом к холодной гладкой поверхности. — Очень красивая. Но всё равно тюрьма.
За окном раскинулся сад: зелёный, сочный, с фонтанами, которые переливались на солнце, с дорожками, манящими уйти вглубь, спрятаться среди кустов. Солнце золотило листья незнакомых деревьев, какие-то птицы или кто там у них летает, щебетали беззаботно, перекликались, будто дразнили. Прямо открыточка «Добро пожаловать в рай». Только рай за стеклом. А я в предбаннике.
Постояла так какое-то время, чувствуя, как холод стекла отдаёт в лоб, а тоска подкатывает к горлу липким комом. Потом тряхнула головой, отлепилась от окна.
— Ладно. Раз дверь и окна не вариант, значит, ищем другие пути. Я женщина с фантазией, меня голыми руками не возьмёшь. Ну, почти не возьмёшь.
Подошла к стене и начала методично простукивать панели. Костяшками, потом ладонью, потом опять костяшками, вслушиваясь, не отзовётся ли где пустота. Где-то тут должен быть тайный ход. В таких дворцах всегда есть тайные ходы. Я сто фильмов посмотрела, сто книжек прочитала. Нажимаешь на факел и поехали.
Я нажимала на всё подряд. На выступающие орнаменты, похожие на застывших змей. На каменные розетки, на замысловатые завитушки, даже в глазницы какого-то каменного зверя, вгрызающегося в стену с хищным оскалом. Ноль. Абсолютный ноль.
— В кино всегда работает, — буркнула я, потирая уставшие, уже ноющие пальцы. — А в жизни — облом. Сплошной облом.
Выпрямилась, отряхнула ладони, размяла затёкшую шею, и тут взгляд упёрся в камин. Большой. Каменный. С чёрной, тёмной пастью, в которой таилась глубина. Классика жанра. В каждом уважающем себя дворце должен быть камин, в который кто-нибудь обязательно лезет. За сокровищами, за тайным ходом или просто от отчаяния.
Ноги сами понесли к камину. Заглянула внутрь.
Труба уходила вверх, сужаясь. Теоретически... нет, практически тоже не очень. Сужение явно не для человека. Там даже ребёнок не пролезет, не то что взрослая девушка с розовыми волосами и склонностью к клаустрофобии. Да и сажа...
В носу защипало. Сначала легонько, предупреждающе. Потом сильнее, настойчивее. То самое знакомое предчувствие близкого чиха, когда уже поздно бежать за платком и поздно зажимать нос, остаётся только смириться и ждать.
Я зажмурилась. И тут оно вырвалось. Чих получился знатный, с душой, с подвыванием, с таким чувством, будто я не просто чихаю, а выдыхаю всю эту дурацкую реальность одним мощным импульсом. Эхо заметалось по камину, усилилось, вернулось обратно...
А из камина в ответ чёрное облако. Густое, плотное, как живое. Прямо в лицо, в глаза, в рот, в волосы. Сажа, копившаяся там столетиями, решила, что я идеальный повод вырваться на свободу.
— Тьфу ты! — отшатнулась, кашляя, и протирая глаза. Чёрная гадость скрипела на зубах, забивалась в нос, оседала на языке. — Ну уж нет. В камин я полезу только в том случае, если за мной будет гнаться стая голодных нагов. И то подумаю. Может, договорюсь. Попрошу пощады. Расскажу анекдот. Спляшу. Что угодно, лишь бы не лезть в эту сажевую бездну.
Вытерла лицо полотенцем, бесполезно, сажа только размазалась, въелась в кожу, превратив меня из бледной перепуганной девицы в чумазую трубочистку с безумными глазами. Чихнула ещё раз. И ещё.
Обвела комнату мутным, слезящимся взглядом. Чёрт. Осталась только кровать. Огромная, на возвышении, с тяжёлым балдахином, расшитым узорами. А вдруг под ней люк? В каждой уважающей себя тюрьме должен быть люк под кроватью. Ну, или под матрасом. Или хотя бы под ковром тайник с запасным ключом, карта побега, записка «ты не одна, мы идём тебя спасать».
Упёрлась в тяжёлую деревянную раму, толкнула. Кровать даже не шелохнулась. Какая ж она тяжёлая, тонны две, не меньше. Напрягла всё, что можно и нельзя: мышцы спины, ног, даже пресс подключила, хотя пресс тут вообще ни при чём. Кровать сдвинулась. На полметра. С противным, леденящим душу скрипом, от которого зубы заныли, будто кто-то провёл ножом по стеклу, медленно и с наслаждением.
Заглянула под неё.
Ковёр. Под ковром каменная плита. Без единой щёлочки, без намёка на стык. Монолит. Цельный кусок камня, уложенный так, будто дворец строили не люди (и не наги), а боги, которым было скучно и они решили потренироваться в совершенстве.
— Ладно, — выдохнула я, выпрямляясь. — Тут ничего.
Взгляд вновь скользнул по комнате, подводя безжалостные итоги. Простуканные стены, закопчённый камин, сдвинутая кровать, разбросанные подушки и ни одной зацепки. Ноль. Пустота. Глухая, непроницаемая, как эта дверь.
— Если я тут застряну надолго, — объявила я пустоте. — Я эту комнату на сантиметры разберу. По камешку. По ниточке. По пылинке. И тайный ход найду. Или просто развалю всё к чёртовой матери. Тоже выход. Пусть потом свои витражи заново собирают. И стены эти дурацкие. И камин. Всё пусть заново строят.
Обречённо вздохнув, рухнула на груду подушек с грацией умирающего лебедя, у которого подломились лапки прямо во время лебединой песни. Взгляд упал на чумазые руки, перепачканные до локтей. И полотенце. Даже, кажется, ресницы и те в этой гадости. Ладони выглядели так, будто я не камин исследовала, а смену в угольной шахте отработала. И премию не дали. И обедом не накормили. И вообще уволили без выходного пособия.
— Боже, — простонала я в потолок. — За что мне это? Чем я так прогневала высшие силы? Тем, что в детстве не любила манную кашу? Тем, что в школе списывала контрольные? Тем, что однажды...
И вдруг неприметная дверца в углу. Маленькая. Почти сливающаяся с резными панелями. Я могла поклясться, что сначала её там не было. Или я просто не обратила внимания, увлёкшись простукиванием стен и прочими бесполезными занятиями.
— О! — я вскочила так резко, что подушки разлетелись в стороны. — А это что за зверь?
Подскочила к дверце. Дёрнула за ручку. Открывается. За ней обнаружилось то, ради чего стоило просыпаться: небольшой бассейн, вырубленный прямо в камне. От воды поднимался лёгкий пар, заволакивающий пространство белесой дымкой, значит тёплая.Рядом плоские камни с углублениями, в которых аккуратно разложены какие-то склянки с тёмной и светлой жидкостью, куски мыла (или что тут у них?), мягкие губки, похожие на морских ежей, только без колючек, и стопка свежих, пушистых полотенец.
Воздух пах сухими, пряными травами Лаванда? Мята? Что-то ещё, незнакомое, успокаивающее. Этот запах проникал в лёгкие, оседал на языке, вытеснял оттуда привкус сажи и отчаяния. Посмотрела на свои чёрные руки, перепачканные до локтей, на полотенце, которое уже не спасти. Потом на тёплую воду, которая так и манила: войди, смой, стань чистой.
— Ладно. Раз сбежать не вышло, надо хотя бы привести себя в порядок.
Скинула полотенце на пол. Поколебалась секунду, глядя на купальник, тот самый, в котором рухнула с неба, в котором меня выловили из бассейна, в котором я провела эту бесконечную ночь. Мокрый, грязный, с противным запахом чужой воды и чужого мира.
— Прости, — сказала я купальнику, стаскивая его через голову. — Ты был хорош. Честно. Мы с тобой многое прошли. Помнишь, как я в тебе тройное сальто крутила? А как зрители аплодировали? Но сейчас нам надо расстаться. Это не ты, это я. Мне нужно пространство. И чистота.
Бросила его на край бассейна. Бедный купальник повис сиротливо, мокрой тряпочкой, напоминая о том, что вся моя прошлая жизнь осталась там, по ту сторону реальности. И не теряя больше ни секунды, а то вдруг передумаю или случится ещё что-нибудь дурацкое, залезла в тёплую воду.
Боже.
Как.
Хорошо.
Вода обняла тело, сомкнулась над плечами тёплым, ласковым коконом. Смывала усталость, сажу, прилипшую к коже, вчерашний страх, застрявший где-то под рёбрами, сегодняшнее бешенство, ещё кипящее в крови, разочарование от неудачных поисков. Всё уходило в эту воду, растворялось, исчезало.
Я сидела в этом каменном бассейне, отмокала, закрыв глаза, и тут, среди всего этого блаженства, в голову пришла запоздалая, совершенно неуместная мысль:
«Интересно, они тут следят за мной?»
Резко оглядела потолок, стены, даже воду на предмет подозрительных пузырьков, которые могли бы оказаться глазами. Есть у них камеры? Магические шары? Подсматривающие демоны, которых не видно, но они всё видят и потом докладывают хозяину? То есть не хозяину, а Сайхану.
Или он просто сидит где-нибудь в своих покоях, пьёт местный чай, листает местные указы, а сам краем глаза, или краем магического зрения, наблюдает за мной? У него же наверняка куча важных дел... указы там писать, кого-то душить, завоёвывать соседние государства, подавлять восстания, принимать послов... Но вдруг у него перерыв? Вдруг он решил сделать паузу и посмотреть, чем там его уникальный экспонат занимается?
Я представила эту картину.
Император нагов, владыка мира, великий и ужасный, сидит в роскошном кресле, подперев щёку рукой, смотрит в магический шар и видит там мокрую розоволосую девицу, которая старательно намыливает коленку. Трёт её мочалкой, придирчиво осматривает, трёт ещё раз. Потом переключается на вторую коленку. Потом на локти. Потом намыливает плечи, запрокинув голову и жмурясь от удовольствия.
И улыбается.
Вот этой своей улыбочкой, той самой, краешком губ. Которая либо обещает большие неприятности, либо что-то другое. Что именно пока непонятно, но от одних воспоминаний по коже побежали мурашки. Гусиные, колючие, но какие-то... сладкие, что ли. Не имеющие никакого отношения к температуре воды.
— Ну и пусть, — фыркнула я, отбрасывая эту мысль, как надоедливую муху. — Авось просветится, чего людям в воде делать надо. Может, новую культуру узнает. Расширит кругозор. Будет потом на заседаниях совета рассказывать: «А знаете, подданные мои, люди, оказывается, намыливают сначала левую коленку, а потом правую. И это очень важный культурный маркер».Усмехнувшись собственной шутке, я наконец сосредоточилась на процессе. Намылилась местным мылом. Ополоснулась под каменной лейкой. И вылезла из бассейна, закутавшись в свежее, пушистое полотенце.
В зеркале на стене ниши отразилась я. Чистая. Румяная. С мокрыми розовыми волосами, которые теперь не торчали дыбом, а висели тяжёлыми сосульками, стекая водой на плечи. Сажа исчезла, безумный взгляд... ну, почти исчез. Осталась просто девушка, которая понятия не имеет, где находится и что делать дальше. Но хотя бы чистая девушка.
— Уже лучше, — сказала я отражению. — Почти человек.
Вернулась в комнату, надела халат. Кое-как промокнула волосы полотенцем, оставляя их влажными, но хотя бы не текущими. Взгляд скользнул по склянкам на каменной полке. Нет уж, пользоваться ими я пока не рискую. Вдруг там что-то для волос, а вдруг клей для век? Или вообще кислота для выведения пятен?
В дверь постучали. Склянки, кислота, всё разом вылетело из головы. Осталось только сердце, которое прыгнуло в горло и забилось там пойманной птицей.
— Войдите! — крикнула я и тут же пожалела.Надо было сначала привести себя в порядок. Волосы зачесать на пробор, халат запахнуть поприличнее, а главное сделать вид, что я тут просто сижу и никуда не собираюсь. Но было поздно. Дверь открылась.
Сандалии от кутюр и другие пытки
В комнату вошла нагиня, которую я никогда раньше не видела, и вошла так, будто комната принадлежала ей по праву рождения, а я тут просто случайная мебель, которую забыли вынести.
Двигалась она с грацией, от которой у меня, человека, всю жизнь учившегося управлять телом, челюсть чуть не отвисла. Я-то думала, что знаю про контроль движений. Ага. Щас.
Длинные тёмные волосы, уложенные в сложную причёску с золотыми нитями, блестели, как дорогой шёлк, ни один волосок не смел выбиться из этой идеальной геометрии. Платье струящееся, зелёное, с глубоким вырезом, открывающим плечи и ключицы. На шее тяжёлое ожерелье с камнями, которые переливались, как живые. Хвост длинный, гибкий, в жемчужных нитях, тёк по полу, оставляя след. Чешуя у неё была не матовая, как у служанок, а переливчатая, с изумрудным отливом, менявшимся при каждом движении.
Едва она появилась на пороге, в комнате будто уплотнился сам воздух. И запах не цветочный, как от служанок, а другой: тяжёлый, сладковатый, с сандалом и чем-то ещё, от чего внутри шевельнулось что- то тревожное. Запах хищницы, нет, женщины, которая знает себе цену и не сомневается, что весь мир этой цены не стоит.
Она остановилась в центре комнаты и обвела взглядом мои владения.
Я вдруг остро осознала, как выгляжу со стороны: мокрая, лохматая, в халате, который норовил сползти с плеча, с безумным выражением лица. Под мышкой, кажется, всё ещё торчало полотенце, которым я вытирала волосы. Блеск.
Мы встретились глазами.
Она разглядывала меня с лёгким, едва уловимым любопытством, как смотрят на насекомое, которое залетело в дом и теперь смешно шевелит усиками. В глазах не было ни враждебности, ни тепла, только оценивающий интерес. На губах мелькнула улыбка, которая ничего не говорит о том, что у человека внутри, но отлично намекает, что ты не его круга.— Доброе утро, госпожа, — сказала она голосом, которым подают чай на светских раутах. Мягко, мелодично, с лёгкой вибрацией. — Я вижу, вы уже проснулись.
— Доброе. А вы... простите, кто?
Она чуть склонила голову. Жемчуг в волосах тихо звякнул, получился нежный, почти музыкальный звук.
— Меня зовут Лэйша. Я... доверенное лицо императора. Мне поручено заботиться о вас.
А, вот оно что. Та самая Лэйша, которую вчера упомянул Сайхан. Наложница. Смотрительница. Или как там у них это называется. Я оглядела её с головы до кончика хвоста и внутренне присвистнула. Такая «забота» может оказаться хуже любой вражды.
— Понятно. Мия. Человек, случайно упавший в ваш бассейн.
Она улыбнулась, так же непроницаемо, и ничего не добавила. Просто приняла к сведению. Затем медленно обплыла комнату, будто оценивала барахло на распродаже. Сдвинутая кровать раз. Разбросанные подушки два. Следы пальцев на стенах три. Заглянула в камин, и уголок её губ чуть дёрнулся, то ли усмешка, то ли лёгкое недоумение.
— Осваиваетесь? — спросила она, не оборачиваясь.
— Осваиваюсь, — подтвердила я. — Ищу выход. Есть варианты?
— Эти стены. Помнят тысячи наложниц. Ни одна не нашла тайного хода.
Она повернулась ко мне. В глазах холодное сияние, но в нём мелькнуло что-то похожее на любопытство. Как у кошки, которая увидела, что мышь не убегает, а садится напротив и начинает чистить усы. Нестандартное поведение добычи всегда интригует.
— Может быть, они просто плохо искали? — я подошла к стене и ткнула в очередной орнамент, палец ощутил холод камня, ничего больше. — Я по конструкциям спец. У нас за кулисами такие лабиринты, без карты не пройдёшь. А я проходила. И не раз.
Нагиня подошла к зеркалу, поправила причёску, хотя там и поправлять было нечего.
— Вы удивительно энергичны, — заметила она, глядя на моё отражение. — Для человека, который вчера упал с неба и чуть не утонул.
— Адреналин, — я пожала плечами. — Он потом перерабатывается в упрямство. Научный факт.
— Научный факт, — повторила она. — Интересно.
Секунду она смотрела куда-то сквозь меня, словно принимая решение, затем коротко, отточенным жестом хлопнула в ладоши. Звук прозвучал негромко, но повелительно. Прямо как у дрессировщика в цирке, только вместо тигров служанки. Впрочем, судя по грации и холодному блеску глаз, она и сама могла бы быть тигрицей.
Дверь открылась, и вошли две нагини. Те самые, в серых одеяниях с капюшонами, скрывающими лица. Они двигались бесшумно, как тени, и в руках несли гору ткани.
— Его величество распорядился, — голос Лэйши стал чуть мягче. — Чтобы вы чувствовали себя комфортно. Мы принесли одежду, подобающую вашему статусу.
Служанки опустили ткань на кровать. Я увидела наряд и присвистнула, привычка, въевшаяся в кровь за годы работы: костюмы надо оценивать сразу, на входе, чтобы потом не было сюрпризов под куполом.
— Ничего себе костюмчик, — сказала я, подходя ближе. — Ткань классная. Шитьё качественное. Дорогая работа. Камни настоящие? — потрогала вышивку, прикидывая вес. — Тяжёленько, но для парада пойдёт.
Лэйша чуть приподняла бровь. Она явно ожидала другой реакции, может, визгов восторга или смущённого топтания на месте. А тут какой-то розоволосый чудик щупает ткань и оценивает швы, как закройщик на фабрике.
— Разбираетесь?
— Артистка, — я пожала плечами. — Костюмы наша вторая кожа. Если костюм плохой номер не пойдёт. Если швы разойдутся в воздухе ты труп. Так что мы привыкли проверять всё на ощупь, на вес, на прочность.
Я покрутила наряд в руках, прикидывая крой, баланс, центровку. Интересная конструкция. Непривычная, но просчитываемая.
— Но это, конечно, уровень. Дорого, богато.
Подойдя к зеркалу, приложила ткань к себе, поймала взглядом отражение и замерла. Картина маслом: мокрая лохматая девка в халате, из-под которого торчат голые пятки, примеряет платье принцессы. Зелёный шёлк на фоне розовых волос, контраст ещё тот. Даже интересно, как это будет смотреться, если привести себя в порядок.
— Красиво, — констатировала я. — Только конструкция явно рассчитана на то, чтобы эффектно падать, а не ходить. У вас тут все в таком передвигаются? Или только позируют?
Лэйша выпрямилась. Её хвост чуть приподнялся, делая её выше, почти угрожающе величественной. Чешуя на нём тускло блеснула.
— Привычка, госпожа. И грация. У вас, я вижу, грация другого рода. Не будем сравнивать.
— Ну, — я усмехнулась, глядя на неё в зеркало. — Грация у меня есть. Только она в другом жанре. В цирковом. Там грация когда ты висишь вверх ногами и при этом улыбаешься. А ходить в юбках по земле... интересная задача. Ладно, давайте. Где тут примерочная?
Лэйша указала на резную ширму в углу. Я шагнула к ней, чувствуя на спине её тяжелый взгляд. Интересно, что она видит? Неуклюжую человечку, которая сейчас запутается в юбках и будет позорно падать? Или...
Скрылась за ширму и начала сражаться с тканью.
Это был квест. Но интересный. Как новый трюк: сначала непонятно, где правая рука, где левая, где завязки, а где потайные карманы (карманов, кстати, не было, местные дамы, видимо, не носят с собой ничего, кроме чувства собственного достоинства). Но я люблю такие задачи. Тело само включается в игру, пальцы запоминают, мышцы подсказывают, как повернуться, чтобы ткань легла, а не сбилась.
Методом тыка я вычислила очерёдность слоёв: нижнее тонкое, как паутинка, скользнуло по коже прохладой. Второе, тяжёлое, с вышивкой, будто в него вплели золото, легло на плечи. Верхнее, расшитое камнями, с рукавами, явно предназначенными не для активного махания, а для эффектного падения в обморок. Штанов не было. Вообще. Только юбки, разрезы, запахи, завязки, которые вели непонятно куда и зачем.
— Интересная конструкция, — бормотала я, завязывая пояс и пытаясь понять, не отвалится ли всё это при первом шаге. — Держится на честном слове и равновесии. Без хвоста явно сложнее, но...
Я вышла из-за ширмы.
Сделала несколько пробных шагов, приноравливаясь к непривычному низу. Ткань шелестела, струилась, путалась под ногами. Первые два шага были кошмаром, подол намотался на лодыжку, я чуть не споткнулась, но в последний момент поймала равновесие, сгруппировалась, переступила. Тело вспомнило, как ходить по канату, мелкими шажками, с постоянным контролем центра тяжести.
Третий шаг лучше. Четвёртый почти нормально. Пятый я поймала ритм. Главное не думать о том, что подол может намотаться на лодыжку в самый неподходящий момент, а просто двигаться, будто так и надо.
Лэйша прищурилась. В её глазах мелькнуло что-то... разочарование? Досада? Слишком быстро, чтобы понять, слишком глубоко, чтобы прочитать. Кажется, её слегка раздражало, что я так легко со всем справляюсь.
Подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела другая девушка. Не та растрёпанная чумазая особа, которая час назад копошилась в камине, ругалась на сажу и чихала так, что стены дрожали, и не та, что в панике простукивала стены и сдвигала кровать с риском надорвать спину.
Другая. Яркая. Неожиданно эффектная.
Розовые волосы, единственное, что осталось моим, рассыпались по плечам влажными волнами, контрастируя с золотом и изумрудами ткани. Наряд сидел идеально, будто шили по мне. Талия перехвачена поясом, подчёркивающим то, что надо подчеркнуть. Юбки струились до самого пола, скрывая ноги, но при каждом движении открывали их ровно настолько, чтобы...
Я повела плечом, и ткань скользнула, открывая ключицу. Красиво. Очень.
— Охренеть, — сказала я вслух и покрутилась перед зеркалом, ткань взметнулась, открывая ноги почти до бедра, и плавно опала обратно, будто нехотя. — Шикарная работает. Пластика отличная. Кто шил молодцы. Но...
Я сделала шаг к зеркалу, и взгляд сам упал вниз. Из-под роскошного подола, расшитого золотом и камнями, сиротливо торчали босые ступни. Пальцы с идеальным маникюром, спасибо, что успела сделать перед падением, поджимались на холодном мраморе, розовые ногти контрастировали с белым камнем.
— А в чём мне ходить? — помахала голой ступнёй, выставив её вперёд, как на подиуме. — Босиком, как утром? — нога дёрнулась, пальцы смешно растопырились. — Это, конечно, романтично и атмосферно. Древний мир, античность, всё такое, но к ужину я охрипну орать от холода.
Лэйша поправила жемчужную нить на шее. На её губах, идеально очерченных, мелькнуло что-то похожее на тень улыбки. Тонкую. Едва уловимую. Женщина, которая знает что-то, чего не знаю я, и наслаждается этим знанием.
— Его величество предусмотрел и это, госпожа.
Она щёлкнула пальцами. В комнату бесшумно скользнула нагиня с небольшой плетёной корзинкой в руках. Поставила её у ног Лэйши, поклонилась и исчезла. Лэйша подалась вперёд. Её пальцы, длинные, с идеальным маникюром (интересно, у них тут тоже есть салоны красоты?), коснулись крышки, откинули её.
— Ох ты ж, — выдохнула я.
В корзинке, на мягкой ткани, лежали сандалии. Золотистая кожа с медовым отливом, тонкие ремешки до икры, крошечные пряжки с бирюзой. Подошва с небольшим каблучком, сантиметра три-четыре. Не шпильки, на таких не сломаешь ногу, убегая от разъярённых наложниц, но цокать будут знатно. Лэйша протянула мне одну.
— Откуда? — спросила я, вертя сандалию в руках и примеряясь к ремешкам. — У вас же тут все с хвостами. Вы вообще знаете, что такое обувь? У вас в словаре есть это слово?
Лэйша выпрямилась.
— Его величество вчера вечером вызвал лучших мастеров. Описал... — она запнулась, подбирая слово, — ...конструкцию. Дал размеры. Приказал изготовить к утру.
Я замерла. Сандалия застыла в моих пальцах. Размеры. Он вчера рассматривал мою ступню. Долго. Внимательно. Я помнила, как его прохладные пальцы водили по своду, пятке, подъёму, каждому пальцу отдельно: смакуя, изучая, запоминая.
— Он... — выдохнула я. — Он снял мерку? Вчера? Когда...
Осеклась, краска залила лицо от скул до ключиц, быстро, неотвратимо. Наверняка теперь я одного цвета с собственными волосами.Лэйша смотрела на меня. В глазах мелькнуло: любопытство? понимание? лёгкая зависть? Зрачок дёрнулся, расширяясь, и она отвела взгляд, слишком быстро и контролируемо.
— Император, очень... внимателен к своим гостям.
— Ага, — буркнула я и резко наклонилась к сандалиям, пряча пунцовые щёки, не хватало ещё, чтобы она видела меня такой. — Внимательный.
Ремешки легли идеально. Обхватили щиколотку, поднялись выше, обвили икру, застегнулись на крошечные пряжки с бирюзой. Стелька приняла стопу, поддержала.
Встала. Сделала шаг. Цок. Каблук ударил по мрамору, прошлась, прислушиваясь к звуку. Он отражался от стен, высокого потолка и возвращался эхом: цок-цок-цок. И почему-то в этом цоканье мне слышался его голос, а за голосом потянулся и взгляд, когда он рассматривал мою ногу. Теперь он шёл со мной в каждом шаге. Обернулась к Лэйше, пряча смущение за деланной улыбкой.
— Ну как? Не упаду? Не опозорю императорский гардероб?
Нагиня перевела взгляд на мои ноги,потом посмотрела на моё лицо.
— Не должны, — в её голосе мне почудилась ирония.— Император был очень... точен в расчётах. Теперь позвольте показать вам гарем. Это поможет скоротать время...
Я уже открыла рот, чтобы согласиться. Ну правда, интересно же, как они тут живут, эти наложницы, в своём золочёном серпентарии. Гарем? Змеюшник? Надо будет потом выбрать что-нибудь пообиднее и покороче. Но в целом интересненько...
И тут меня осенило.
— Стой, — развернулась к Лэйше. — Слушай, а как мне с императором встретиться? Мне очень надо. Прямо срочно.
Лэйша опять приподняла бровь. На этот раз искренне, кажется.
— Срочно?
— Очень, — подтвердила я. — Твои служанки в обморок падают от слова «аудиенция», дверь заперта, а самостоятельные поиски, как ты уже заметила, результата не дали.
Развела руками в стороны, и подол послушно качнулся.
— Так что help. Мне к нему надо. По личному вопросу. По самому личному.
Лэйша моргнула.
— Хэлп? — в её устах прозвучало чуждо.
Я мысленно хлопнула себя по лбу. Конечно, у них тут нет английского.
— Помощь, — перевела я. — Мне нужна помощь. Пожалуйста.
Тишина повисла снова. Я почувствовала кожей, как её взгляд упёрся мне куда-то под ключицы, где под тонкой тканью бился пульс. Она чуть прищурилась, словно прикидывая, как можно использовать мой порыв, и выгоднее разыграть эту карту. Кончик её хвоста качнулся раз, другой.
— Император сам назначает встречи, госпожа. Это не обсуждается.
— А если я очень попрошу? — я сложила руки в умоляющем жесте, хотя понимала, что выгляжу глупо. — Ну пожалуйста? Передай ему, что Мия просит аудиенции. Что я не отстану. Что мне домой надо. Он же вчера сказал, что мы поговорим сегодня... Может, он просто забыл?
Голос сорвался на последних словах, и я мысленно выругалась: не раскисать. Особенно при ней.
— Я передам, госпожа. Но боюсь, сегодня император занят. У него много дел.
— А когда освободится?
— Не знаю. Император... непредсказуем.
Я вздохнула. Ну да, конечно. Царь-змей, ему по расписанию некогда с упавшими с неба циркачками разговаривать. У него там, наверное, важные дела: кого задушить, кого помиловать, кому улыбнуться загадочно, глядя в глаза своими вертикальными зрачками. А я тут со своим «домой хочу», как комар, пищащий на фоне симфонического оркестра.
— Ладно, — махнула рукой. — Тогда пошли... А куда, кстати?
Лэйша направилась к двери, толкнула створку, придержала плечом, хвост на миг коснулся косяка, скользнул по дереву с тихим шелестом, и только тогда бросила через плечо:
— Мне поручили показать вам гарем. Чтобы вы освоились.
— Освоиться? — я усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает знакомое упрямство. — Думаю, я уже достаточно освоила эту комнату. Но посмотреть давай. Вдруг там есть другой выход?
Она всё же обернулась и улыбнулась коротко и вежливо, в этой улыбке мне почудилось что-то... насмешливое? Снисходительное? Мол, ищи-ищи, глупая, все ищут, никто не находит.
— Выход есть только один, госпожа. Но сад очень красивый. Идёмте?
Я задержалась на пороге всего на секунду. Ладно. Я тут гостья, правил местной игры пока не знаю, а лезть напролом, когда не знаешь броду... себе дороже. К тому же интересно же, как они тут живут...
Разведка тоже дело.
Воздух в коридоре оказался другим, прохладнее что - ли, с лёгким запахом влажного камня и цветов. Где-то вдали журчала вода, я ловила это журчание ушами, пытаясь понять, где тут восток, где запад и есть ли у этого лабиринта вообще план эвакуации. Судя по тому, как уверенно плыла впереди Лэйша, план был, но не для меня.
Её хвост скользил впереди, мягко шурша по мрамору, и я поймала себя на том, что слежу за ним, как заворожённая. Красиво. Гипнотически. Опасно. В голове стучала одна мысль: «Я иду смотреть гарем. Я, Мия, циркачка из другого мира, иду смотреть гарем императора нагов в платье, которое стоит дороже, чем весь наш цирк вместе взятый.».
Мы свернули в арку, и коридор кончился. Кончился резко, будто его обрубили ножом. Вместо стен воздух, вместо потолка небо. Я даже моргнула, привыкая к свету.
Сад оказался не просто красивым, он был другим. Не таким, как земные парки с их подстриженными газонами и клумбами, высаженными по линейке. Здесь всё росло так, будто само решало, какой формы быть.
Деревья изгибались причудливыми дугами, их стволы переплетались, создавая живые арки. Я задрала голову, провожая взглядом одну из таких арок, под ней вполне можно было пройти, даже хвостом не задеть, если он есть. Интересно, они специально так выгнули или само выросло? Листья на них были не зелёные, а серебристые, с изнанки тёмно-фиолетовые, и при каждом дуновении ветра они переворачивались, и сад менял цвет.
Я замерла, наблюдая эту волну, она прокатилась по кронам, как вздох, оставляя за собой тёмный шлейф. Красиво до мурашек. И немного жутковато.Впереди зажурчало, и между стволами что-то блеснуло. Я ускорила шаг и увидела фонтан. Вернее, целых два. В центре первого застыла каменная нагиня, вода лилась из её сложенных лодочкой ладоней, падала в чашу и убегала каскадом куда-то в заросли. Во втором, поменьше, хвостатые звери, похожие на бескрылых драконов, застыли в прыжке, и струи били прямо из их пастей. Поймала каплю ладонью: холодная, настоящая.
— Ничего себе у вас ландшафтный дизайн, — выдохнула я. — Это что, всё рукотворное? Или магическое?
— И то, и другое, — ответила Лэйша, не оборачиваясь. — Сад создавали лучшие мастера Империи. Каждый камень, каждое растение здесь часть большого замысла.
Я хмыкнула. У нас бы такое «большим замыслом» не назвали, скорее «распилом бюджета». Интересно, у них тут тоже есть тендеры и откаты? Или магия позволяет без коррупции? Но выглядело и правда космически дорого.Мы свернули к кусту с розовыми, пушистыми соцветиями, помесь пиона и одуванчика-переростка. Аромат от него шёл густой, сладкий, почти приторный. Я наклонилась понюхать и оглушительно чихнула прямо в лепестки.
— Будьте здоровы, — машинально сказала Лэйша.
Я замерла, потом широко улыбнулась.
— Ого! Спасибо! У вас так тоже говорят? Значит, мы всё-таки чем-то похожи! А я уж думала, вы тут совсем инопланетяне. Ну, в смысле, вы инопланетяне, но не совсем.
Нагиня моргнула. Потерянно так, будто я спросила её о смысле жизни. Похоже, она вообще не ожидала, что обычное пожелание здоровья вызовет такую реакцию.
— Это... обычная вежливость, — сказала она осторожно. — После чихания принято желать здоровья. Разве у вас не так?
— Так! Именно так! — я чуть не подпрыгнула. — Сто процентов так! Слушай, может, мы не такие уж разные? Ну, подумаешь, хвосты... У вас тоже чихают, и вы тоже желаете здоровья. Это ж целая вселенная общих ценностей!
Она ничего не ответила. Просто повела плечом и чуть ускорила скольжение. Хвост, до этого плавно струившийся по мрамору, коротко дёрнулся, то ли раздражение, то ли желание поскорее закончить прогулку. Я решила, что пора сменить тему, пока она меня окончательно не возненавидела.
— Слушай, а у вас тут всё цветёт одновременно? Или это магия такая? Круглогодичное лето?
— Магия.Мы миновали ещё пару причудливых кустов и один фонтан с хвостатыми рыбами, прежде чем вышли к беседке. Она стояла на возвышении, увитая лианами с синими цветами размером с кулак. Гроздья свисали тяжёлыми кистями, и аромат здесь стал гуще, почти осязаемым.
— А это что? Типа зона отдыха?
Лэйша скользнула взглядом по беседке. Бегло, без интереса. Для неё это рутина.
— Летняя беседка. Здесь наложницы проводят время, когда жара становится невыносимой. В центре бассейн.
Я заглянула внутрь. Бассейн и правда был. Небольшой, из тёмного камня, почти чёрного, с прозрачной водой, в которой плавали лепестки тех самых синих цветов. От воды поднимался лёгкий пар.
— Красота, — сказала я искренне. — Прямо курорт.
Обернулась, окидывая взглядом сад целиком: фонтаны, мостики через ручьи, деревья с серебристой листвой, цветущие кусты, тенистые аллеи... Всё это переливалось, дышало, жило своей, непонятной мне жизнью. И везде, куда ни кинь взгляд, высокая каменная стена с узорами, которая уходила вдаль, теряясь в зелени. Она не давила, нет. Она просто была. Напоминанием.
— Только заборы высокие, — добавила я.
Лэйша чуть прищурилась.
— Вас беспокоят стены, госпожа?
— Привычка, — я пожала плечами. — Когда тебя запирают, начинаешь искать выходы. — я посмотрела на стену. — А за этим забором, кстати, что? Город?
Между нами наступила пауза, достаточно долгая, чтобы я поняла: вопрос неудобный.
— Столица, — в её голосе появилась та самая официальная нотка, с которой говорят о чём-то великом и недоступном. — Великая Змеиная Гавань. Там живут наги, торгуют, строят, служат императору.
Я присвистнула.
— Змеиная Гавань. Звучит эпично. А туда можно?
Нагиня вновь посмотрела на меня, и я прямо физически ощутила, как её взгляд говорит: «Ты вообще понимаешь, о чём спрашиваешь?»
— Наложницам не положено покидать гарем.
— А я не наложница, — напомнила я.
— Вы гостья. Но статус гостя... — она сделала паузу, подбирая слова, — ...не даёт права на свободу передвижения.
Усмехнулась.
— То есть я та же наложница, только без обязанностей? Класс.
— Хотя, — добавила она негромко. — Император иногда позволяет своим... приближённым... выезжать в город. Если они того заслуживают.
Я навострила уши.
— Заслуживают? Это как?
— По-разному, — она отвела взгляд, поправила рукав. — Кто-то верной службой. Кто-то искусством. Кто-то... — она чуть заметно улыбнулась, и в этой улыбке мне почудилось что-то опасное, — ...умением быть интересной.Я внутренне напряглась, хоть и постаралась не подать виду.
— Понятно, — кивнула я. — Значит, надо стать императору интересной. Ну, это я умею. Я вообще...
— Идёмте, госпожа, — перебила она, — Вам пора поесть.Ага, значит, экскурсия окончена, спорить не стала, пошла следом, однако тут же замялась, бросив взгляд на открытое солнце, заливающее беседку.
— Слушай. А может, здесь поедим? Тут же красотища, прохладно...
Лэйша бернулась, посмотрела на меня с таким выражением, будто я предложила устроить пикник на крыше императорского дворца. Или на его троне. С шашлыком.
— Здесь? Под открытым солнцем?
— Ну да. Что такого?
На её лице появилось выражение, какое бывает у взрослых, когда ребёнок несёт полную чушь: снисходительное, поучающее и чуточку усталое.
— Госпожа , загар... — пауза, она подбирала слова, — ...не для благородных. Цвет кожи маркер статуса. Смуглая кожа удел рабынь и тех, кто работает под открытым небом. Благородные нагини, наложницы императора... — она поправила рукав, демонстрируя свою безупречно бледную кожу, — ...берегут свою белизну.
Я моргнула.
— Серьёзно? То есть загар моветон? Надо же, а я всю жизнь думала, что бледность это «ой, ты заболела?». У нас на Земле, наоборот, люди в солярии лежат, чтоб быть смуглыми. Ну, или на море ездят специально. Загар это красиво, модно, молодёжно.
Она смотрела на меня с лёгким ужасом, который тщетно пыталась скрыть за маской вежливости. Её ноздри чуть раздувались, будто она пыталась унюхать в моих словах хоть каплю здравого смысла, и не находила.
— Вы... — нагиня запнулась. — Вы добровольно обжигаете кожу солнцем?
— Ну не обжигаем, а загораем, — поправила я. — Дозированно. С маслом. Чтоб ровный оттенок был.
— И вы считаете это... красивым?
— Считаю, но вам, наверное, не понять. У вас тут свои стандарты.
— Свои, — согласилась она. — И они предписывают благородным нагиням избегать солнца. Поэтому... — она жестом указала в сторону дворца, — ...прошу вас, госпожа. Обед подадут в тени. С должным комфортом.
Я вздохнула. Спорить с местными понятиями о красоте дело неблагодарное. Тем более когда ты тут в статусе «музейного экспоната под наблюдением». Или как там меня числят? «Экземпляр №1, розововолосый, выгуливать по саду, не выпускать».
— Ладно, уговорила, не хватало ещё, чтобы меня приняли за рабыню. Хотя... — я глянула на свои бледные после зимы руки. — Я пока на рабыню не тяну. Белая как мел.
Мы вернулись в коридор, после яркого сада глаза перестраивались с трудом.
— А что у вас на обед? — спросила я ей в спину. — Мясо? Фрукты? Те розовые штуки, которые у меня в комнате на столе были?
— Всё сразу, — не оборачиваясь, ответила она. — Император распорядился, чтобы вас кормили лучшим.
— О, — я усмехнулась. — Ценю. Может, он не такой уж и змей? Ну, в смысле, не только змей, а...
Я осеклась, понимая, что ляпнула лишнее. Слова сорвались с языка раньше, чем мозг успел их просеять через фильтр «а можно ли это говорить в присутствии местной жительницы, которая явно благоговеет перед своим повелителем». Лэйша замерла, потом медленно обернулась, хвост описал в воздухе дугу и застыл. Из её горла вырвался короткий, сдавленный звук, то ли шипение, то ли предупреждение. Едва слышный, но от него по коже побежали мурашки.
Чёрт. Мама ведь мне всегда говорила: язык без костей, сначала думай, потом говори. Особенно в присутствии змеелюдей, у которых на лбу не написано, что их бесит.
— Госпожа, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Император повелитель. Не стоит... — она подбирала слова, — ...не стоит забывать об этом.
— Да помню я, помню, — я подняла руки в примирительном жесте. — Просто мысли вслух. Привычка. У нас на Земле можно говорить про начальство всё что угодно. Ну, почти. Если не при свидетелях.
Она смотрела на меня ещё секунду, две, три и я физически ощущала, как этот взгляд сверлит насквозь. Затаила дыхание: сейчас последует кара небесная, магический разряд или что похуже.— Не забывайтесь, госпожа, — произнесла она наконец и двинулась дальше по коридору.Хвост ее нервно подрагивал. Я смотрела на него и думала: «Интересно, она меня предупреждает? Или просто боится, что я скажу что-то не то при свидетелях? Может ей не нравится, когда о нём так... по-свойски? У неё к нему чувства? Или просто уважение, которое я своими земными мерками не могу измерить?»Слишком много вопросов и ни одного ответа. Только этот бесконечный коридор, скользящий впереди хвост и запах цветов, который теперь казался не таким уж и сладким. Но хотя бы с едой определились: кормят лучшим. Уже плюс. Маленький, но плюс. Спустя несколько поворотов мы вошли в трапезную, и я забыла обо всём. Потому что внутри... ну, было на что посмотреть.
Глава 3: Партизанки в змеином царстве
Трапезная оказалась именно такой, как я и думала, огромной, светлой, но свет здесь был не солнечный, а рассеянный, будто стены сами излучали мягкое золотистое сияние. Потолок терялся где-то в вышине, и по нему плыли узоры. То ли мозаика, то ли магия, то ли мне просто мерещилось от голода.Наложницы сидели вдоль стен за низкими столиками. Краем глаза я успела заметить несколько фигур, мелькнувших на периферии, оценила примерное количество: по головам считать неприлично, по хвостам сложно, они всё время переплетаются. Но много. Очень много. Мысленно поставила галочку: «Вражеский тыл, вести себя осторожно, но вида не подавать».А потом мой взгляд упёрся в центр зала.Запах ударил в нос раньше, чем я успела разглядеть детали. Пряный, мясной, сладкий. Он заставил мой желудок совершить кульбит похлеще моих цирковых. На серебряном блюде лежала запечённая тушка какого-то зверя с золотистой корочкой. В пасть ему для красоты был засунут целый лимон (или что там у них вместо лимона). Зверь смотрел на меня пустыми глазницами и как бы намекал: «Ешь, не стесняйся, я уже всё».Вокруг этого монстра, как свита вокруг короля, громоздились миски с разнообразными угощениями. Отдельно высилась гора незнакомых фруктов, одни полосатые, как арбузы-переростки, другие светились изнутри, словно в каждую ягоду запихнули по светлячку. А от оранжевых долек, присыпанных чёрными зёрнышками, шёл такой густой сладкий дух, что слюна во рту заканчивалась и начиналась заново.Сглотнула. Громко. Сочно. Так, что эхо, кажется, прокатилось по залу. Лэйша обернулась и посмотрела на меня с уже знакомым выражением: смесь брезгливости и любопытства.
— Вы голодны, госпожа?
— Я не голодна, — ответила я, с трудом отрывая взгляд от полосатого фрукта. — Я умираю с голоду. Есть разница. Голод это когда хочешь есть. А смертельный голод — это когда готова съесть вон тот светящийся виноград вместе с веткой и тем, кто его выращивал.Кончик хвоста Лэйши дёрнулся, и она резко хлопнула в ладоши. Все головы, и без того повёрнутые в нашу сторону, дёрнулись и замерли.Я окинула зал быстрым, профессиональным взглядом. Тем самым, которым в цирке оцениваешь новую гримёрку: кто тут прима, кто массовка, а к кому лучше не поворачиваться спиной.Два десятка пар глаз смотрели на меня. На автомате начала раскладывать их по полочкам. Вон та, в центре явно звезда. Идеальная осанка, свита из трёх теней, которые ловят каждое её движение. Опасна не сама по себе, а тем, что умеет собирать стаю. Чуть поодаль ещё одна с холодными глазами. Не в центре, но со своим мнением. Одиночка. Такие не нападают первыми, но бьют в спину без сожаления. Дальше молоденькая, которая аж привстала, опираясь на хвост. Глаза горят любопытством, хвост подрагивает, как у щенка. Пока не опасна. Может, даже подружиться можно, если свои же не сожрут раньше времени. И ещё одна, в углу, сидит отдельно и смотрит исподлобья. Не враждебно, но настороженно. Про таких сразу не скажешь, надо присматриваться.
«Звезда» тем временем что-то сказала, слишком тихо и интимно, для своих. Три наложницы рядом дружно прикрыли рты ладошками и затрясли плечами. Хихикали. Сдержанно, но старательно. Прямо как стайка секретарш, услышавших свежий анекдот про начальника. И, судя по взглядам, анекдот был про меня.
Она чуть повела рукой. Смех оборвался мгновенно, наложницы уставились в пол, и в наступившей давящей тишине я вдруг услышала, как урчит у меня в животе. Громко. Настойчиво. С чувством собственного достоинства.
Лэйша скользнула вперёд, не давая тишине затянуться:
— Позвольте представить вам особую гостью его величества.Артистичная женщина, ничего не скажешь. Сделала вид, что ничего не произошло, и все дружно подыграли. Когда она выделила голосом «особая гостья», я прямо физически ощутила, как воздух в комнате стал плотнее. Кто-то опустил глаза, кто-то, наоборот, посмотрел с новым, пристальным интересом. Иерархия, мать её.Я улыбнулась широко, нагло, и помахала рукой:— Привет, девчонки! Я Мия.
А про себя подумала: «Особая гостья». Звучит так, будто я приехала с дипломатическим визитом, а не свалилась в бассейн.Никто не ответил. Ни одного «привет», ни одной улыбки. Только холодные, оценивающие взгляды. И лёгкое, едва заметное движение: кто-то поправил причёску, кто-то одёрнул платье, будто готовясь к конкурентной борьбе.
Я мысленно пожала плечами. Ну, не хотите, как хотите. Я человек привычный, меня и не так встречали. В цирке, когда новенькая приходит, первые две недели тоже все смотрят волком. Потом ничего, обвыкаются.Лэйша жестом указала мне на место рядом с той самой «звездой». Та окинула меня взглядом, словно я приползла к её двери дохлая и вонючая, и, даже не пытаясь скрыть брезгливость, демонстративно поправила складку на платье: «Ты здесь случайно, я здесь навсегда». Мой згляд сам перепрыгнул на другую девушку, ту, что сидела поодаль, одна. В её глазах мелькнуло любопытство.
— А можно мне туда? — я кивнула в сторону девушки, не понижая голоса. — Мне подружки нужны, а не конкуренты по выживанию.Лэйша чуть приподняла бровь, бросила короткий взгляд на «звезду» и кивнула.Я плюхнулась рядом с нагиней, сиденье оказалось мягким, но упругим, внутри явно не пух, а что-то другое, сушёные травы или магия. Закинула ногу на ногу, по-человечески, и тут же услышала сдавленный вздох откуда-то сбоку. Мои юбки разъехались, открывая ноги почти до колена. В зале пронёсся лёгкий шорох, то ли хвосты зашевелились, то ли коллективный вздох ужаса.
— Что? — я оглядела свою позу. — Ноги. Две штуки. Привыкла, знаете ли, за столько лет.
Соседка тихо усмехнулась.
— У нас тут так не принято, — сказала она негромко, но без осуждения.
— А я вообще не местная, — ответила я ей так же тихо. — Так что буду нарушать ваши традиции. Предупреждаю сразу.Она улыбнулась по-настоящему, без надменности и змеиного холода. Глаза потеплели, став медовыми. Я вдруг подумала: «Кажется, я нашла себе союзницу». Словно прочитав мои мысли, собеседница заговорила первой:
— Меня зовут Тайра, — голос у неё был тихий, шелестящий. Хвост лениво скользил по подушке, матово-серый, с редкими перламутровыми искрами, будто кто-то рассыпал по чешуе лунный свет.
— Очень приятно, Тайра. Я Мия. Местная фауна в моём лице, судя по всему, ещё не встречалась.Она усмехнулась одними уголками губ, и кожа вокруг глаз собралась тёплыми морщинками. Вдруг взгляд её скользнул мне за спину, и улыбка потускнела. Я обернулась.
«Звезда» смотрела прямо на нас. Не на меня, на Тайру. Взгляд короткий, как удар хлыста, но такой, что даже у меня мурашки побежали по позвоночнику. В этом взгляде читалось: «Ты с этой? Ну смотри. Я запомнила».
Тайра отвела глаза, пальцы, унизанные тонкими серебряными кольцами, чуть сильнее сжали край столика. Я слышала, как хрустнул камень под её ногтями? Или мне показалось? Здесь вообще все звуки какие-то слишком... отчётливые.— Ты с ней поосторожнее, — шепнула она, кивая в сторону «звезды». — Зарина не любит, когда внимание императора уходит к кому-то другому.
— А я тут при чём? — искренне удивилась я. — Я вообще за едой пришла.
И для наглядности потянулась к лепёшке, надломила тёплый край с хрустящий корочкой, посыпанной чёрными зёрнышками.
— Ты «особая гостья», — Тайра выделила голосом эти слова почти как Лэйша, и в них проскользнуло что-то, не злость, нет, скорее горькая ирония. — Для Зарины это уже повод.Я хмыкнула, жуя лепёшку. Тесто таяло на языке, оставляя маслянистый след и желание немедленно откусить ещё. Хорошо. Жизнь налаживается. Ну, почти.
— Слушай, Тайра ,— я отложила лепёшку и подалась чуть вперёд. — Рассказывай, что у вас тут за порядки? Кто главный враг, кто просто подлиза, а с кем можно чай пить?
Она удивлённо моргнула.
— Чай?
— Ну, напиток такой. У вас тут, я смотрю, травы всякие. Короче, с кем дружить можно?Тайра чуть наклонилась ко мне и зашептала, косясь в сторону зала:
— Зарина с чёрными волосами. Она здесь главная уже лет пятьдесят. Связи, власть, свита, вон те три дуры, которые без её кивка и дышать боятся. Если она решит, что ты мешаешь...
— То что?
— То ты исчезнешь. Не сразу, не грубо. Просто однажды утром не проснёшься. Или упадёшь в бассейн. Или твоя еда окажется... неправильной.
Я посмотрела на свою тарелку. Аппетит чуть притупился.
— А вон та, — Тайра незаметно кивнула на одиночку с приподнятой бровью. — Велена. Она не в свите, но к ней все прислушиваются. У неё ум холодный и язык острый. С ней лучше не ссориться, но и дружить... не знаю. Она ни с кем не дружит.Глянула на Велену, она, словно почувствовав, чуть повернула голову, ровно настолько, чтобы я поняла: она знает, что мы о ней говорим, и ей плевать.
— А молоденькая?
— Лили, — Тайра улыбнулась. — Она здесь всего пару месяцев. Ещё даже жемчуг в хвост не вплела, новенькая, сразу видно. Глупенькая, но добрая. Если Зарина её не сожрёт раньше времени, может, и вырастет в кого-то стоящего.
— А ты? — я посмотрела на Тайру в упор. — Ты кто в этой иерархии?Её ресницы дрогнули, взгляд нырнул куда-то вниз, в собственную тарелку. Она задумчиво провела пальцем по краю миски. Кольца тихо звякнули о керамику.
— Я никто, — сказала она тихо. — Император ни разу меня не приглашал. За двадцать лет ни разу.
Я моргнула. До меня не сразу дошло. А когда дошло, я выдохнула так, будто мне в солнечное сплетение прилетело.
— Двадцать лет? — переспросила я. — Серьёзно? Ты двадцать лет здесь сидишь и...— Тсс! — Тайра испуганно оглянулась и вдруг схватила меня за запястье. — Тише!
— Прости. Просто... двадцать лет, Тайра. Это же...
— Поэтому я здесь никто, — перебила она, но руку не отпустила. — Сижу в углу, молчу, никого не трогаю. Для них я даже не конкурентка, так, тень. Со мной можно разговаривать, не боясь, что я перебегу дорогу.
Я смотрела на неё и чувствовала, как под рёбрами разрастается что-то тёплое и колючее одновременно. Злость? Жалость? Восхищение? Нифига себе заявочки, двадцать лет просидеть в тени и не озлобиться.
— А не обидно? — спросила тихо.
Тайра пожала плечом:
— Привыкла. У нас тут так: или ты звезда, или ты фон. Я фон. Зато меня никто не трогает.Она улыбнулась. Я улыбнулась в ответ, мол, всё поняла. И мысленно подвела итоги: звезда со свитой Зарина, одиночка вроде Велены, фон в лице Тайры. Все при деле, все при местах. А где в этой схеме место для меня? «Особая гостья» это какая категория? Экспонат в зоопарке? Или новый вид, который ещё не классифицировали?
Машинально мазнула взглядом по залу, и выцепила у дальней колонны знакомый силуэт. Лэйша. Стоит, скрестив руки, и наблюдает за всем этим серпентарием как куратор в зоопарке.— А где Лэйша? — спросила я, кивая в её сторону. — Она же вроде тоже наложница? Почему она не сидит со всеми?
Тайра усмехнулась.
— Лэйша особая статья. Она не сидит с нами, потому что она выше этого. У неё свои покои, свои обязанности. Она доверенное лицо императора. Если Зарина фаворитка для... ну, ты поняла, для приятного времяпрепровождения, то Лэйша та, с кем он советуется.
— То есть умная, а не красивая? — уточнила я.
Тайра фыркнула.
— Красивая. Очень. Просто она не разменивается на гаремные дрязги. У неё другие интересы. И да, — она понизила голос. — Они с Зариной терпеть друг друга не могут. Но Зарина уже проиграла, просто ещё не знает. Или не хочет знать.
— В смысле проиграла?
— Лэйша ближе к императору, чем любая из нас. Она вхожа в его покои когда угодно. Она знает то, чего не знаем мы. И Зарина готова убить за этот статус, но ничего не может сделать. Потому что Лэйша умнее. И хладнокровнее.
Мы жевали какое-то время молча. Я украдкой разглядывала хвост Тайры, он лежал на подушке рядом. Красивый, кстати. Тайра жевала аккуратно, маленькими кусочками, и хвост её при этом почти не двигался, только самый кончик чуть подрагивал. И тут в моей голове созрел вопрос, который вертелся на языке ещё с первой встречи с Сайханом. Я аж лепёшку отложила.— Слушай, Тайра, — сказала я, понижая голос до заговорщического шёпота, чтобы даже ближайшие столики не услышали. — Можно спросить? Ну, это, наверное, глупо, но мне правда интересно.
Она насторожилась, но кивнула.
— Как вы... — я замялась, подбирая слова, и от этого занятия уши начали гореть. — Ну, в общем... интимные моменты. У вас же хвост. Он же большой, тяжёлый. Он не мешает? Или как это вообще работает?
Тайра так и осталась сидеть с лепёшкой у рта, глядя на меня круглыми глазами, в них отражалось такое изумление, что она вдруг начала тихо смеяться: плечи затряслись, хвост мелко задрожал, и даже серьги в ушах закачались.
— Ты... — выдавила она сквозь смех. — Ты правда хочешь это обсудить? За обедом?
— Ну а что? — пожала я плечами и снова потянулась за лепёшкой, потому что голод оказался сильнее смущения. — Вопрос закономерный. Я вообще-то вчера упала в бассейн, сегодня меня в платье нарядили, а завтра, может, уже замуж выдадут. Надо ж понимать, что меня ждёт!
— Мия, ты... — она покачала головой. — Ладно. Слушай. Во-первых, хвост это не просто хвост. Он слушается как рука или нога. Даже лучше. Им можно управлять, расслаблять, обвивать, и он не мешает, если не хочешь, чтобы мешал.
— То есть он как... ну, типа дополнительная конечность, только очень длинная? — я представила это и чуть не поперхнулась.
— Типа того, — она усмехнулась. — А во-вторых..., и тут она чуть заметно покраснела, что на её бледной коже было очень заметно , нежный розовый отлив пошёл от скул к шее. — Ну, всё устроено... так же, как у людей. Просто иногда удобнее.
— Удобнее? — переспросила я, и мой мозг, который должен был бы уже давно включить фильтр, наоборот, вырубил его нафиг. Я прямо подалась вперёд, опираясь локтями на столик. — В смысле, хвостом можно... ну... придерживать? Или обвивать? Или он сам по себе...
Тайра посмотрела на меня с таким выражением, будто я только что спросила, как у нагов происходит фотосинтез. Бровь её поползла вверх, а хвост замер, ни одного движения.
— Мия, — сказала она очень спокойно. — Ты сейчас серьёзно?
— А что? — я развела руками и чуть не опрокинула чашу с соусом. — Я должна быть готова ко всему! Это называется «информированное согласие»!
— Хвост часть тела. Такая же, как рука или нога. И если двое нагов... ну, ты поняла... хвосты обычно переплетаются, — она сделала паузу, давая мне переварить. — Это... приятно. Для обоих.
Я кивнула, пытаясь переварить образ двух переплетённых хвостов. Картинка вырисовывалась... скажем так, интригующая. Даже очень. Я почувствовала, как щёки начинают гореть, и это при том, что я вообще-то циркачка, меня голыми мужиками не удивишь.
— А если один из них без хвоста? — ляпнула я. — Как тогда?
Тайра замерла. Посмотрела на меня. Потом медленно перевела взгляд на мои ноги, которые я всё ещё держала в позе «нога на ногу» и даже покачивала верхней в такт каким-то внутренним мыслям. Потом снова на меня.
— Мия... — голос у неё сделался какой-то странный. — Ты что, собралась...
— Я НИЧЕГО НЕ СОБИРАЛАСЬ! — перебила я громким шёпотом, и от этого шёпота соседка за соседним столиком дёрнулась. — Я вообще про гипотетическую ситуацию! Чисто научный интерес! Я же учёный! Ну, в смысле, циркач, но с научным подходом!
Она отвернулась и ее плечи начали мелко трястись.
— Ты чего? — я толкнула её локтем. — Ты смеёшься?
— Я пытаюсь не смеяться, — выдавила она сквозь сдавленные всхлипы, и плечи её затряслись сильнее. — Потому что если я засмеюсь, на нас все обернутся. А если на нас все обернутся, Зарина увидит, что я с тобой ржу. А если Зарина увидит...
— То убьёт тебя за компанию со мной, — закончила я. — Понимаю. Тогда давай ржать тихо. Как партизаны.
И мы заржали.
В две ладошки, уткнувшись лицами в сгиб локтя, трясясь так, что столик под нами мелко подрагивал, и чаша с соусом жалобно звякнула о блюдо. Тайра всхлипывала, я икала, а хвост её ходил ходуном, мелко-мелко вибрируя, и перламутровые искры на чешуе плясали в такт нашей беззвучной истерике, будто кто-то рассыпал по воде лунные блики и они никак не могли успокоиться.Я чувствовала, как под рёбрами покалывает от недостатка кислорода, как щёки горят, а в глазах защипало от слёз. Тайра шумно выдохнула мне в плечо тёплым, сбивчивым дыханием, от которого по коже побежали мурашки.
— Подожди, — Тайра всё ещё вытирала слёзы, размазывая то ли тушь, то ли блёстки, которых у неё на веках оказалось куда больше, чем я думала. Но в голосе уже прорезалось любопытство, острое, как кончик её хвоста. — Ты сказала «ржать как партизаны». А кто такие... партизаны?
Я моргнула, прогоняя слёзы. Вот тебе и культурный обмен.
— Ну, это... — я замялась, подбирая слова и машинально теребя край лепёшки. Пальцы оставляли на тёплом тесте вмятины. — В моём мире, если захватчики приходят, некоторые люди уходят в леса и горы и борются с ними тихо, по-хитрому. Прячутся, взрывают мосты, пускают поезда под откос. Их называют партизанами.
Тайра слушала внимательно, склонив голову. Хвост её замер каменным изваянием, признак напряжённого размышления. Я видела, как под тонкой кожей на виске пульсирует жилка.
— У нас такого нет, — сказала она наконец. — Наги не воюют с нагами. Император он один. Если кто-то недоволен, его просто... ну, ты поняла.
Она провела пальцем по горлу. Короткое, почти изящное движение. Серьги в ушах качнулись, поймав свет.
— Да уж, догадываюсь, — хмыкнула я. — Короче, партизаны это те, кто смеётся тихо, чтобы враг не услышал. Как мы сейчас.
Тайра улыбнулась, и в глазах её мелькнуло тёплое понимание. Она чуть наклонилась ко мне, и я снова уловила тот горьковатый травяной запах. Теперь я разобрала в нём полынь и что-то ещё, сладковато-терпкое, вроде чабреца.— Тогда мы точно партизаны, — шепнула она.
А потом, помолчав, добавила уже серьёзнее, глядя куда-то сквозь меня, мимо столика, сквозь этот дурацкий золотой дворец:
— Странный у вас мир. Войны, поезда, захватчики и люди без хвостов, которые всё равно выживают.
— Ага. Мы живучие. Как тараканы, только симпатичнее.
Она фыркнула, прикрывая рот ладошкой, и хвост её снова расслабленно скользнул по подушке.— Ладно, — я подалась вперёд, локти упёрлись в столик, и я почти легла на него грудью, приближаясь к ней. — Тайра, если серьёзно. Научный интерес, реально. Как это работает? Ну, с хвостами?
Я мотнула головой в сторону её хвоста, который теперь лениво покачивался, выписывая восьмёрки на подушке.
— Я ж ничего не знаю, а мне тут, может, жить теперь. В смысле, они же не только для равновесия, да? Я вчера видела, как стражник этим хвостом... ну, он как будто дверь открыл. Или это мне показалось?
Я тараторила и чувствовала, как уши начинают гореть. Ну вот что за дурацкая привычка краснеть, когда спрашиваешь про интимное? Тайра посмотрела на меня долгим взглядом. Потом перевела его на свой хвост, будто видела его впервые.
— Ну, — сказала она, понижая голос до шёпота, в котором появилась нотка, заставившая меня замереть. — Если наг захочет, он может контролировать хвост так, что тот вообще не мешает. А может и помочь. Представь, что у тебя есть третья рука, только длинная и гибкая. И очень сильная.
— То есть это как... швейцарский нож? — ляпнула я, и голос мой предательски дрогнул. — Там и открывалка, и штопор, и...
— Мия! — ее щёки вспыхнули нежным румянцем, который на бледной коже был виден за версту.
— Что? — я развела руками, чувствуя, как жар заливает шею. — Я просто визуализирую! У меня мозг так устроен, мне надо картинку представить!
Тайра закатила глаза.
— Короче, если доживёшь до вечера и сходишь к императору, может, сама всё узнаешь. В практическом смысле.
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Ты сейчас намекаешь, что...
— Я ничего не намекаю, — она подняла руки в примирительном жесте, и браслеты на запястьях тихо звякнули. — Я просто говорю, что император...
Она запнулась.
Всего на миг. На одно короткое, хрупкое мгновение.
Взгляд её дрогнул и ушёл в сторону, туда, где в центре зала восседала Зарина в кольце своей свиты. Хвост, только что расслабленно скользивший по подушке, замер каменным изваянием. Ни движения, ни вибрации. Даже перламутровые искры погасли, будто кто-то щёлкнул выключателем.
— А можно мне спросить? — раздалось сбоку.Перед нами появилась Лили, та самая молоденькая, которую я заприметила ещё в начале обеда. Она нервно теребила край своего платья, прикусывала губу, и смотрела на меня такими круглыми глазищами, что в них можно было утонуть. Хвост её мелко подрагивал от волнения, выдавая всё, что она пыталась скрыть за робкой улыбкой.
— Лили, ты чего? — зашипела Тайра, и в голосе её прорезалась паника. — Зарина же увидит! Ты с ума сошла?
— А я тихо, — шепнула Лили и, не дожидаясь приглашения, плюхнулась рядом со мной. От неё пахло чем-то сладким, приторным, то ли духами, то ли фруктами, которые она ела. — Слушай, а у вас правда нет хвостов?
Она подалась ко мне, и глаза её горели таким неподдельным, детским любопытством, что я невольно улыбнулась.
— А как вы тогда... ну... держите равновесие? — выпалила она, не дожидаясь ответа. — А как вы плаваете? А как вы...
— Лили! — Тайра дёрнула её за рукав так, что ткань натянулась.
— Да ладно, — я положила ладонь на запястье Тайры, останавливая. — Пусть спрашивает. Тайра, ты не представляешь, как мне самой час назад хотелось пристать к кому-нибудь с такими вопросами.
Лили засияла, щёки округлились, глаза превратились в два янтарных солнца, и даже хвост её перестал дрожать и радостно стукнул по полу.
— А ещё говорят, у вас волосы бывают зелёные? — выпалила она, хватая меня за руку. — А розовые у всех или только у тебя? А правда, что вы едите насекомых? А правда, что у вас солнце другое? А правда...
— Так, Лили, по порядку, — я подняла руку, останавливая этот поток, ладонь замерла в воздухе, и Лили послушно замолчала, только глаза её продолжали умоляюще сиять. — Волосы бывают всякие: зелёные, синие, даже фиолетовые, если химией помочь. Розовые только у меня, эксклюзив. Солнце у нас жёлтое.
Лили замерла с открытым ртом.
— Жёлтое? — выдохнула она. — Как... как цыплёнок?
Я представила себе жёлтое солнце-цыплёнка, которое клюёт звёзды, и прыснулась от смеха.
— Именно так. Как цыплёнок. А про насекомых...
Я сделала паузу. Воспоминание накатило само: запах Бангкока, влажный, пряный, с нотками жареного масла и чего-то неуловимо чужого. Тот рынок, где Серёжа тащил меня к прилавку с жареными тарантулами. Как он улыбался своей дурацкой улыбкой и говорил: «Ну, Мийка, это же белок! Ты же спортсменка, тебе надо!» А я зажимала нос и пихала его в бок, требуя немедленно увести меня отсюда, пока меня не стошнило прямо на этих мохнатых тварей.
— Ну, в некоторых странах едят, — сказала я, возвращаясь в реальность. — Говорят, это полезно много белка. Лично я не пробовала, но если выбора нет... — я поёжилась, и мурашки побежали по спине. — Надеюсь, до этого не дойдёт.
Лили снова округлила глаза.
— А у нас насекомых не едят, — сказала она шёпотом. — Только драконы, но они на границе живут и вообще страшные.
— Драконы? — переспросила я, чувствуя, как внутри загорается любопытство. — Какие драконы?
Тайра открыла рот, чтобы ответить, но вдруг замерла.
— Лили, — выдохнула она одними губами. Без звука. Только по движению губ можно было прочитать. — Замри.
Я обернулась.
К нашему столику, лавируя между подушками и расступающимися наложницами, направлялась одна из свиты Зарины. Высокая, с идеальной осанкой и холодной улыбкой на губах, которая не касалась глаз. Хвост её скользил по полу с ленивой грацией сытой змеи, плавно, без единого лишнего движения. Чешуя отливала тёмной бронзой, и в свете зала на ней играли багровые блики. Наложницы за соседними столиками притихли, опустили глаза, вжали головы в плечи. Даже тарелки перестали звенеть.
— Опаньки, — шепнула я одними губами. — Гости.
Нагиня подплыла и остановилась напротив. Смотрела сверху вниз.— Госпожа Мия, — пролепетала она елейным голосом. — Госпожа Зарина передаёт вам своё восхищение вашей... смелостью. И спрашивает, не хотите ли вы присоединиться к её столу на десерт?Перевела взгляд на Зарину, та смотрела на меня с идеальной улыбкой, губы растянуты ровно настолько, чтобы показать ровные белые зубы, но глаза... глаза говорили: «Подойди, я тебя лично отравлю. Медленно. С наслаждением». Вокруг неё свита замерла, как статуи, только хвосты их мелко подрагивали, выдавая напряжение. Я улыбнулась в ответ. Широко, нагло, как умею только я.
— Передайте госпоже Зарине, что я тронута. Но я на диете.
Нагиня моргнула. Тайра подавилась воздухом. Я слышала, как она всхлипнула, пытаясь вдохнуть, и прижала ладонь ко рту. Лили перестала дышать. Даже Велена, которая, кажется, вообще не замечает ничего, кроме собственных мыслей, повернула голову в нашу сторону. Медленно, плавно, будто нехотя. И бровь её медленно поползла вверх.— На... диете? — переспросила нагиня.— Ну да, — я похлопала себя по животу, звук получился какой-то слишком громкий в этой внезапной тишине. — Фигура. Цирковая карьера. Знаете, как сложно делать тройное сальто, если переесть? А десерт у вас, судя по запаху, убойный, — я для убедительности принюхалась.— Я лучше завтра, с утра, на голодный желудок. Передайте, что я ценю, но нет.
Тайра рядом со мной закрыла лицо руками. Я перевела на неё взгляд. Пальцы её дрожали мелко, едва заметно, и сквозь них пробивался тот самый перламутровый румянец, который у нагов заменяет нашу краску стыда. Только это был не стыд. Это был ужас, приправленный восхищением.
— Ты что, с ума сошла? — зашипела она сквозь пальцы, провожая взглядом нагиню Зарины. — Она же тебя теперь точно убьёт!
— А если бы я пошла к ней, она бы меня отравила десертом, — я пожала плечами и потянулась за последней лепёшкой, — Я выбираю меньшее из зол. И вообще, — откусила кусок и прожевала, чувствуя, как по языку разливается пряное тепло, — Диета это святое. Даже под страхом смерти.
Лили смотрела на меня так, будто у меня из ушей полезли цветы. Лицо её вытянулось, рот приоткрылся, и вообще она стала похожа на очень удивлённого хомяка.
— А что такое «диета»? — шепнула она, подаваясь вперёд.
— Это когда ты не жрёшь, потому что хочешь влезть в красивое платье, — объяснила я максимально доступно. — Но в данном случае это просто предлог, чтобы не дать себя отравить.
— А-а-а, — протянула Лили, и по её лицу было видно, что она ничего не поняла, но переспрашивать боится.Тайра покачала головой, но уже улыбалась.
— Ты невозможная, — сказала она.— Я знаю, — кивнула я, дожёвывая лепёшку. — Но меня уже не исправить.
Мы сидели, доедая последние кусочки, и я уже думала, что сейчас меня отведут обратно в комнату, где можно будет наконец переварить этот безумный день. Тайра рассказывала что-то про местные обычаи, кажется, про то, как они украшают хвосты к праздникам, Лили поддакивала, и в зале становилось почти уютно. Даже воздух, кажется, стал мягче.
И вдруг дверь открылась.
Не та, через которую мы вошли, а другая, высокая, с золотыми змеями по бокам. Они были вырезаны так искусно, что в полумраке казались живыми, вот-вот зашипят, изогнутся, бросятся. В проёме застыла фигура. Стражник. Тот самый, с синеватой чешуёй, что вчера вёл меня в комнату. Он стоял неподвижно, сканировал зал взглядом, и когда нашёл меня, отчеканил:
— Госпожа Мия. Его величество император приглашает вас в свои покои. Немедленно.
Тишина. Настоящая, звенящая, абсолютная тишина. Я даже слышала, как где-то капала вода в фонтане. Кап... кап... кап... И как у Лили упала лепёшка из рук. Она стукнулась о столик и покатилась, оставляя маслянистый след.
— Чего? — выдохнула Лили. — Её? Сейчас? К императору?Тайра замерла, глядя на стражника так, будто увидела призрака. Её хвост, до этого мирно лежавший на подушке, дёрнулся и застыл. Я медленно перевела взгляд на Зарину.Лицо её превратилось в маску. Не в ту вежливую маску, что была раньше, а в настоящую: белую, неподвижную, будто вырезанную из мрамора. Ни один мускул не дрогнул, ни одна ресница не шелохнулась. Только глаза горели тёмным огнем с вертикальными зрачками, суженными в тонкие ниточки. И в этой маске читалось всё. Всё, что она не могла сказать вслух при свидетелях.
Но побелела она так, что её идеальная кожа стала просто белой, как мел. Губы, и без того тонкие, превратились в одну нитку. А хвост... хвост у неё ходил ходуном. Мелко, едва заметно, но я видела. Он бил по подушке с такой частотой, что это было похоже на дрожь.
Ее свита замерла. Три наложницы смотрели на меня так, будто я только что воскресла из мёртвых, или собиралась умереть прямо сейчас. Одна из них даже приоткрыла рот и забыла его закрыть. Велена, одиночка с приподнятой бровью, на этот раз бровь не подняла. Она просто смотрела. И в этом взгляде было что-то новое. Уважение? Любопытство? Предвкушение?
Я обернулась к Тайре. Она была белая, как стена.
— Ты чего? — шепнула я. — Дыши.Она дышала, но с таким трудом, будто воздух вокруг нас превратился в кисель. И тут до меня дошло. Это у них так стресс работает. Не тараторить без остановки, не размахивать руками, не ржать в голосину, когда страшно, а бледнеть. Чем сильнее нервничают, тем белее становятся. Как мел. Как бумага. Как стена, мать её.
А я, получается, в их глазах вообще инопланетянин. Потому что когда мне страшно, у меня рот не закрывается, щёки розовеют, как у поросёнка, и я начинаю махать руками так, что можно взлететь без циркового снаряжения.
— Мия, — выдохнула Тайра. — Его величество... он никого не приглашает вот так. Посреди обеда. Он вообще редко кого приглашает. А если приглашает...
Она запнулась. Сглотнула. Я видела, как движется её кадык под тонкой кожей.
— Что? — поторопила я.
— Это меняет всё.
Три слова. Коротких, простых. А от них повеяло таким холодом, что я поёжилась. Я посмотрела на неё. В её расширенные зрачки, в которых плескался самый настоящий, первобытный ужас. Потом на стражника, который застыл у двери, и терпеливо ждал. И в этот момент я покосилась в сторону колонны у дальней стены.
Лэйша.Она стояла там же, где простояла всю трапезу. Не сдвинулась с места. Руки скрещены на груди, пальцы выбивают беззвучную дробь по предплечью, спина прямая, лицо маска. И смотрела она... на Зарину.
В упор. Не отрываясь. А потом всего на миг, на одно короткое, хрупкое мгновение на губах её мелькнуло что-то похожее на усмешку.— Ладно, — сказала я, поднимаясь с подушки. Колени почему-то дрогнули, то ли от напряжения, то ли от всего сразу, но я сделала вид, что так и надо. — Пойду, раз зовут.
Я уже сделала шаг, когда Тайра схватила меня за руку.
— Ты хоть понимаешь, что это значит? — зашипела она.
— Понятия не имею, — честно ответила я, глядя в её расширенные глаза. — Но если не пойду будет хуже, да?
Она кивнула, и отпустила мою руку. Пальцы её разжались неохотно, будто она сомневалась, правильно ли поступает. Я поправила платье, которое за время обеда умудрилось съехать куда-то на одно плечо. Ткань была тёплой, чуть влажной от моих ладоней. Одёрнула её, расправила складки, провела ладонями по бёдрам, проверяя, всё ли на месте. Глупо, конечно, но этот маленький ритуал помог собраться.
Сделала шаг. Потом остановилась. Обернулась к Тайре и сказала тихо, чтобы никто не слышал, даже Лили, которая сидела рядом, вжав голову в плечи.
— Если не вернусь считай, что я просто сбежала на Землю. А если вернусь дорасскажешь про хвосты.
— Иди уже, — шепнула она. — Героиня.
И я пошла. Через зал. Под двадцатью парами глаз. Я чувствовала каждый взгляд физически. Кто-то опускал глаза, едва я приближалась, кто-то, наоборот, провожал меня в упор, не отрываясь. Зарина смотрела так, что, казалось, сейчас испепелит на месте. Её взгляд жег мне спину, прожигал платье, оставлял на коже невидимые ожоги. Но я шла ровно, не ускоряя шаг, не оборачиваясь. А когда поравнялась с её столиком, остановилась.
Повернулась к ней. Послала самую нежную улыбку, на которую была способна. И чуть махнула рукой на прощание.
— Приятного аппетита, девчонки!
Голос мой прозвучал в абсолютной тишине как выстрел. Лили громко икнула и закрыла рот ладошкой. Тайра закрыла лицо рукой. Я даже увидела, как сквозь пальцы просочилась её улыбка. А я вышла за дверь. Она закрылась за мной с тихим шипением, и этот звук был похож на выдох огромного змея.
— Ну что, — сказала я, разворачиваясь к стражнику. — Показывай, где тут у вас император живёт.
Он посмотрел на меня как-то странно.
— Следуйте за мной, госпожа.
Мы пошли по коридору.
Глава 4: Винегрет для императора
Стражник вёл меня так долго, что я потеряла счёт поворотам. Коридоры сменялись переходами, переходы лестницами, а лестницы снова коридорами. Стены здесь были выше, потолки терялись в темноте, а свет, льющийся из ниоткуда, стал холоднее, будто мы спускались куда-то глубоко под землю, хотя по моим прикидкам мы, наоборот, поднимались.Воздух тоже изменился. Если в гареме пахло цветами, травами и женщинами, то здесь... камнем, затишьем и чем-то ещё... древним. Тем, что лежит в основе мира и не нуждается в названии. От этого запаха почему-то захотелось дышать тише.
Наконец стражник остановился перед массивной дверью. Она была тёмной, почти чёрной, с вкраплениями золота, которые в этом призрачном свете казались россыпью звёзд. Два змея, вырезанные по бокам, смотрели друг на друга, и их глаза сверкнули, когда я приблизилась. На миг мне показалось, что они моргнули. Я на всякий случай моргнула в ответ.
— Входите, госпожа, — стражник склонил голову и бесшумно исчез.
Протянула руку, ладони вспотели, хоть вытирай о платье, коснулась тёплого дерева, и тёплая гладкая поверхность стала влажной под пальцами. Сердце колотилось где-то в горле, глухо, тяжко, будто не помещалось в груди: бух, бух, бух, я чувствовала каждый удар в висках, в кончиках пальцев, в пятках.А что мне вообще делать? Чёрт! Я же спрашивала у Тайры про хвосты, а про правила этикета забыла! Нужно поклониться? Сделать реверанс? Упасть на пол и биться головой? Он же император, мать его! А вдруг у них вообще не кланяются, а шипят или хвостом виляют? Я представила, как вхожу и начинаю выделывать хвостом кренделя, хотя у меня его нет, истерический смешок чуть не вырвался наружу, пришлось закусить губу.
Вдохнула раз, второй, чувствуя, как воздух входит в лёгкие холодным, плотным, почти осязаемым. Шагать в пустоту под куполом цирка было проще. Там я хотя бы знала: если что Серёжа поймает. А здесь... здесь я падаю в неизвестность, и даже некому подстраховать.Я шагнула внутрь.Свет здесь был приглушённым, золотистым, он струился откуда-то справа, мягко очерчивая контуры огромной комнаты. Сначала я ничего не разглядела, только тени, намёки на стены, на высокий потолок, теряющийся в полумраке. А потом глаза привыкли, и я увидела ЕГО.Вдалеке, на низком диване, заваленном подушками, сидел Сайхан. Его белые волосы отливали серебром в свете магического камня, заменявшего здесь камин. Камень был огромным, прозрачным, с живыми золотистыми искрами внутри. Они вспыхивали и гасли, и я кожей чувствовала этот жар даже на расстоянии.Вокруг, на низких столиках громоздились стопки книг в кожаных переплётах, свитки, какие-то приборы из стекла и металла. В одной из колб тихо булькала сиреневая жидкость, пуская пузырьки снизу вверх: буль-буль-буль, совсем как у меня в животе от нервов.А хвост... хвост его лежал на подушках, обвивая их с ленивой грацией удава. Чешуя переливалась и в свете магического камня эти искры вспыхивали, гасли мерным, убаюкивающим ритмом. Кончик хвоста медленно покачивался: туда-сюда, туда-сюда.
Он смотрел на меня.С любопытством. Таким долгим, изучающим взглядом, от которого захотелось проверить, не прилипло ли что-то к платью, не размазалась ли тушь, не стоит ли на голове ворона. Я даже рефлекторно провела рукой по волосам. Нет, вороны не было, просто розовые пряди торчат в разные стороны.
Пора.
Я сделала реверанс.Самый дурацкий, самый неуклюжий реверанс в своей жизни. Присела, придерживая юбки, и замерла на секунду в этом полуприседе, лихорадочно соображая: а сколько вообще тут стоять? Когда вставать? Может, надо ещё и голову склонить? Я склонила, и чуть не завалилась, потому что равновесие сместилось. Тело, привычное к тройным сальто, откровенно тупило в этой дурацкой позиции.Выпрямилась.
Господи, за что? Я же акробатка, а не балерина! Надо будет у Тайры спросить, как они тут вообще императора приветствуют. До того как в следующий раз позориться.
Кончик его хвоста качнулся быстрее. Определённо быстрее. Кажется, ему было весело.
Я застыла в центре комнаты, чувствуя, как под платьем по спине медленно катится капелька пота, щекотно. Пальцы на руках похолодели, вцепились в юбку и никак не желали разжиматься. А в голове билась одна мысль: «Реверанс был идиотским. Он видел. Он ВСЁ видел.».
Но поздно пить Боржоми.
— Привет, — сказала я. — Я это... пришла. По вызову.Его хвост дрогнул, качнулся быстрее.— Я заметил, — голос его был низким, с лёгким шипящим придыханием, от которого по позвоночнику пробежал холодок, а потом сразу жар, будто кто-то провёл ледяным пером по голой коже. — Особенно твой... вход.
Он чуть склонил голову, и в его глазах мелькнула усмешка. Та самая, от которой хочется провалиться сквозь землю, но при этом почему-то хочется ещё.
Вход. Он сказал «вход». И улыбается. Змей.
— Реверанс, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Получилось хрипловато, но хотя бы не пискляво. — Это такой человеческий этикет. Для особо важных персон.
— Ре-ве-ранс, — повторил он по слогам. — Красиво. И очень... своеобразно. Садись, Мия-человек.
Он указал на подушки напротив себя. Жест был ленивым, но в нём чувствовалась власть, не та, что выставляют напоказ, а та, что впитана с кровью, с чешуёй, с тысячелетиями.
Послушно двинулась к дивану. Подушки оказались мягкими, упругими, ноги утопали в них по щиколотку, идти было неловко, приходилось высоко поднимать колени, как цапля на болоте. Я плюхнулась и тут же столкнулась с новой проблемой: ноги.Нагини сидят, поджав хвосты, или обвивая их вокруг себя. У меня хвоста не было, и мои конечности торчали совершенно по-идиотски: коленки врозь, ступни на подушке, и никакой грации. Я попыталась спрятать ноги под юбку, ткань натянулась, оголив щиколотки. Попробовала скрестить, но получилось ещё хуже. Попыталась вытянуть и упёрлась пятками в край дивана. В конце концов я просто оставила их как есть, обхватила колени руками и замерла, глядя на него с вызовом.
— Удобно? — спросил Сайхан.В голосе определённо плясали черти. Его хвост качнулся, разделяя веселье хозяина.
— Ага, — огрызнулась я. — Особенно если учесть, что у меня нет хвоста, чтобы имитировать достоинство.
— Твоя прямота освежает. Здесь все так долго учатся имитировать, что забывают, каково это просто быть.
— Ну, я вообще-то циркачка, — я чуть расслабилась, откинулась на подушки, но тут же напряглась снова: тело проваливалось, теряя опору. Пришлось подложить руки под спину, чтобы не утонуть. — У нас имитация — это работа. А в жизни мы ржём в голос и показываем пальцем. Не все, конечно, но я да.Он хмыкнул и потянулся к столику. На нём стояли два высоких кубка из тёмно-зелёного стекла, такого тёмного, что оно казалось почти чёрным, пока свет не падал под правильным углом, зажигая внутри изумрудные искры. Сайхан взял один, протянул мне. Тускло блеснули тяжёлые перстни с камнями.
— Попробуй. Это не опасно, — добавил он, заметив моё колебание. — Я не травлю гостей. Особенно таких редких.Я взяла кубок. Стекло было прохладным, чуть влажным или это у меня ладони снова вспотели? Пить хотелось зверски: после обеда и нервов во рту пересохло. Я поднесла кубок к губам, сделала глоток. Жидкость оказалась прохладной, но не ледяной, чуть терпкая, с привкусом мёда и каких-то трав, я разобрала мяту и что-то ещё, цветочное, пряное. Вкусно.
— Что это? — спросила я, облизывая губы, и только потом поняла, что он смотрит на них, смотрит так, что мне снова стало жарко.
— Настой на травах, которые растут только в моих садах, — ответил он. — Помогает от усталости и... проясняет мысли.
— А, ну тогда давай, проясняй, — я сделала ещё глоток. — А то у меня в голове сейчас такой винегрет, что хоть ложкой ешь.И только когда слова вылетели, до меня дошло: я сказала «винегрет» императору. Императору! Который, может, вообще не знает, что это такое, и решит, что это какое-то оскорбление. Или что я обзываю его еду. А может...Мысленно дала себе подзатыльник. Так, Мия, соберись. Ты не в цирке, ты в гостях у правителя мира, где ты единственный человек. Нельзя просто вываливать всё, что в голову пришло, даже если очень хочется. Мало ли что он сказал, может, он просто вежливый. А на самом деле уже прикидывает, в какой позе тебя законсервировать для музея.Замерла, сжимая кубок. Воздух в комнате загустел, я физически чувствовала, как он давит на барабанные перепонки, заставляя поднять глаза.Подняла и поймала его взгляд. Он смотрел не отрываясь, с таким выражением, будто я была тем самым редким экспонатом, который надо изучать, гладить и ни в коем случае не упускать. Мне стало неуютно, но в то же время... приятно? Странное чувство. Или это настойка на травах так действует?— Расскажи о своём мире, — произнес император. — О Земле. О цирке. Я читал древние свитки о людях, но там больше легенд, чем правды. Хочу услышать из первых уст.Голос у него был такой, будто он не приказывает, а предлагает. Но я уже начинала понимать: у императоров «предлагаю» звучит как «сделай, иначе хуже будет». Хотя хуже, чем есть, уже вроде некуда.Я поставила кубок на столик и рассказала.Про то, что на Земле есть штука под названием «Новый год». Это когда все собираются, едят салат оливье (он выглядит как мешанина из всего, что есть в холодильнике, но почему-то вкусно), смотрят голубой светящийся ящик и ждут, пока какой-то бородатый мужик в красном принесёт подарки. Мама каждый год говорит, что она уже взрослая и подарки ей не нужны, а потом весь вечер заглядывает под ёлку и делает вид, что случайно нашла там коробочку с серёжками.
Я говорила и краем глаза следила за его лицом. Ни одной эмоции. Ну ни одной! Идеальная маска, за которой, как за тёмной водой, могло прятаться что угодно, от скуки до смертного приговора. Только хвост чуть покачивался, выдавая, что он хотя бы не спит.
Рассказала, что в моём мире наги это легенда. Сказки для детей и книжки для взрослых, где они то злые, то мудрые, а хвосты у них обязательно длинные и блестящие. Я в детстве читала такие истории и думала: «Вот бы встретить настоящего нага, интересно, какой он».
Ну и встретила, блин, спасибо моей карме.
А цирк... цирк это единственное место, где я всегда знала, что происходит. Там пахнет опилками и лошадьми, за кулисами вечный бардак, а на арене идеальный порядок. Там я знаю, кто я и зачем. Знаю, что если прыгнут, то меня поймают. Я запнулась. Последняя фраза вырвалась как-то сама, без спроса.
— Тебя ловят? — переспросил он. — Кто-то другой?
В голосе ни тени эмоций.
— Серёжа. Ловер. Без него номер не работает.
— И ты доверяешь ему свою жизнь?
— Приходится. Иначе никак.
Я пожала плечами, стараясь, чтобы это выглядело небрежно. Не вышло. Плечи были как деревянные.
Пауза.Он смотрел долго, и в его глазах плескалось что-то, чему я не могла найти названия, но отчего внутри становилось зябко, хотя камин, ну, этот светящийся камень, работал исправно.
— А здесь тебя ловить некому, — сказал он тихо. — Здесь ты упала в мою воду.
Голос его при этих словах изменился. Стал глубже, что ли. У меня внутри всё ёкнуло: от его голоса, взгляда, под которым кожа горела.
— Ну, ты поймал, — сказала я. — Спасибо.
— Я заметил, — усмехнулся он.
И тут я почувствовала движение.
Сначала я даже не поняла, что это. Просто какая-то вибрация, дрожь подушек подо мной. А потом увидела.
Его длинный, мускулистый хвос, цвета белого золота с жёлтыми искрами, которые сейчас, в приглушённом свете, казались расплавленным янтарём, медленно скользнул по подушкам.
Я следила за ним взглядом, не в силах отвести глаза.
Чешуя переливалась, играла бликами. Каждое движение было текучим, плавным, завораживающим, как танец или огонь. А может что-то древнее и опасное, что лучше не трогать, но руки так и чешутся.
Хвост приблизился, коснулся моей лодыжки. Легко. Почти невесомо. Просто обозначил присутствие. Я даже дышать перестала и он это почувствовал. Замер, прислушиваясь к моему пульсу. Чешуя оказалась на удивление гладкой, почти шелковистой. Ничего общего с той грубой чешуёй, которую я представляла, читая детские сказки.
Он замер на секунду, давая мне время дёрнуться, отстраниться, закричать.
Я не сделала ничего.
Просто сидела, вцепившись в кубок мёртвой хваткой, и следила, как чешуя переливается в свете магического камня, не в силах отвести взгляд. Тогда хвост двинулся дальше.
Медленно, очень медленно, он обвивал мою ногу. Сначала лодыжку, потом выше, к икре. Чешуя скользила по коже, прохладная и гладкая, и от каждого миллиметра этого прикосновения по телу бежали мурашки.
Я сглотнула. Воздух стал каким-то... густым. Дышать стало трудно, хотя хотелось часто-часто, как после пробежки. Хвост сделал ещё один виток. Остановился чуть ниже колена. Кончик лениво поглаживал кожу с внутренней стороны, там, где она особенно тонкая и чувствительная. Плавные, ленивые движения, от которых внутри всё сжималось в тугой узел.
Я подняла глаза на Сайхана.
Он сидел неподвижно, откинувшись на подушки. Расслабленный. В одной руке кубок, который он даже не поднёс к губам. Взгляд тёмный, тяжёлый, с вертикальными зрачками, расширенными так, что они почти съели голубизну радужки. Теперь его глаза казались почти чёрными, бездонными, затягивающими.
Он смотрел на меня. На свой хвост, обвивающий мою ногу. Снова на меня. И улыбался. Чуть-чуть. Одними уголками губ.— Ты очень напряжена.
— Я в гостях у императора-змея, который обвивает меня хвостом, — ответила я, слова прозвучали на удивление ровно, хотя внутри всё дрожало, пульсировало, кричало. — Есть причины расслабиться?Кончик хвоста чуть сжался, предупреждение? обещание? и снова расслабился. Я следила за этим движением, как кролик за удавом, и где-то в глубине сознания мелькнула мысль: «Мия, ты идиотка. Ты вообще понимаешь, что происходит?» Нет, не понимала. И от этого непонимания внутри разгорался странный пожар, липкий, совершенно неуместный.— Это просто хвост, Мия-человек. Часть тела. Как твоя рука.Он сказал это так буднично, будто обсуждал погоду. Словно не его хвост только что выписывал кружева на моей голени, а я не чувствовала каждую чешуйку клетками, нервами, самой кожей, сошедшей с ума.— Моя рука не обвивает незнакомых мужчин.
— А зря, — в глазах его мелькнула усмешка.— Хорошая рука многое может рассказать. Например, что ты сейчас сжимаешь подушку так, будто хочешь её раздавить.
Истерический смех подступал к горлу, пальцы и правда побелели, вцепившись в ткань. Пришлось заставить себя разжать их, буквально приказывать каждому фалангу: Отцепись. Расслабься. Ты не в цирке, тут не нужно держать мёртвую хватку. Но чёрт возьми, меня же не каждый день обвивают хвостом по самое не хочу!!!Глубокий вдох. Выдох. Мысленно дала себе пять секунд на истерику. Время вышло.
— И что же тебе рассказывает моя нога?
Сайхан чуть склонил голову, делая вид, что задумался. Белые пряди волос мягко скользнули по скуле, я поймала себя на том, что рассматриваю их, вместо того чтобы следить за главной угрозой.
— Что ты тренируешь тело. Мышцы плотные, рельефные, — пауза. — Что ты не привыкла к прикосновениям. По крайней мере, к таким...Вот же... диагност хвостатый. Прямо по косточкам разобрал. И главное не подкопаешься. Я машинально одёрнула платье, глупый жест, будто это могло меня прикрыть или защитить. Подушка подо мной предательски мягкая, в ней не обопрёшься, не сбежишь.Его хвост тем временем чуть надавил на точку под коленом, ту самую, откуда нерв бежит прямо в живот, минуя все мыслимые и немыслимые преграды. Я вздрогнула. Всем телом. Дёрнулась, будто током ударило. Он почувствовал. Конечно, почувствовал, хвост же часть него, и моя дрожь прошла по нему обратно, к хозяину.— ...Что ты реагируешь быстро и остро. Мне это нравится.
— Рада, что мои рефлексы тебя развлекают.
— Развлекают? — он поднял бровь, в глазах плеснулось что-то тёмное, зрачок дёрнулся, расширяясь. — Нет. Это не развлечение. Это исследование.
— Исследование, — повторила я. — А можно мою ногу назад? Без дальнейших... исследований?
— Можно, — он кивнул с абсолютно серьёзным лицом, но хвост даже не шелохнулся, напровтив, обвивал мою ногу плотным кольцом. — Но не сейчас.
— А когда?Я физически ощущала его взгляд, он скользил по лицу, шее, задерживался на ключицах, проваливался в вырез платья, спускался ниже, к животу, бёдрам, и ноге, которую он держал. И везде, где проходил этот взгляд, кожа покрывалась мурашками.
— Когда я закончу.
В комнате было тихо, только магический камень тихо гудел в камине, да где-то далеко капала вода. Кап. Кап. Кап. В такт моему сердцу. И в этой тишине меня накрыло. Слишком тихо, близко, интимно. Слишком... всё. Я дёрнулась, попыталась встать, хвост мгновенно напрягся. Не больно, но неоспоримо, как удав, который не торопится, потому что знает: добыча никуда не денется.
— Не дёргайся.Это был не приказ. Тише. Опаснее. Просьба? Предупреждение? Мольба?— Я не сделаю больно.Платье противно прилипало к спине. Пот выступил на верхней губе, под мышками, , кажется, даже между лопатками. Чёрт, Мия, ты же не..., ладно, не трусишка, это если надо прыгать с высоты. А тут... сижу на попе ровно, и колотит так, будто сейчас сорвусь без страховки....Рука сама собой вцепилась в подушку. На всякий пожарный. Глупо, конечно. Подушка против хвоста оружие так себе. Но хоть что-то.
— А что..., что ты сделаешь?Он молчал. Долго. Так долго, что я успела трижды умереть и воскреснуть, представить все варианты развития событий: от «задушит и съест» до «поцелует и отпустит», и ни один не казался реальным.Хвост медленно разжался. Виток за витком. И скользнул обратно на подушки, оставляя после себя влажный, прохладный след. Воздух комнаты, тёплый, почти горячий от магического камня, ударил в оголённую кожу, и я вдруг поняла, что замёрзла. Глупость, конечно, не замёрзла, просто без него стало пусто и зябко. Как будто единственное тёплое укрытие убрали, оставив на сквозняке.
— Пока ничего, — его голос звучал ровно, но в глазах плескалась черная, бесконечная бездна, которая затягивала меня в себя. — Ты ещё не готова.
Теперь мы квиты, змей
Тишина стояла такая, что я слышала собственный пульс: глухой, частый, где-то в висках, в горле, в кончиках пальцев, всё ещё цепляющихся за подушку. Я попробовала вдохнуть и поняла, что не могу. Лёгкие работали, да, но воздуха не было. Был только он, его хвост, бездна в глазах и этот вопрос, который уже рвался наружу.— К чему не готова?
Сайхан улыбнулся, той самой пугающе нежной улыбкой. Губы дрогнули, обнажая кончики острых клыков, я только сейчас заметила, что они чуть длиннее обычных.
— К ответу на этот вопрос.
Язык уже чесался ответить что-то едкое, но он перебил.
— Ты хотела спросить что-то ещё. Я вижу. И жду.И всё...., вся едкость сошла на нет, рассыпалась и превратилась в труху. В голове образовалась пустота, как после номера, когда зрители разошлись, а ты стоишь за кулисами и не понимаешь: жива ты ещё или уже нет. Только здесь нет кулис. Нет Серёжи, который подстрахует. Есть только он, его хвост и эта проклятая тишина, которая давит на уши так, что начинает казаться, что я слышу, как кровь шумит в венах.Пытаюсь придти в себя. Вроде дышу. Вроде цела. Вроде даже соображаю. Хотя нет. Соображаю ли?
Вдыхаю поглубже: раз, второй. Становится жарко, потом холодно, нет, снова жарко. Моргаю. Стараюсь вспомнить, о чём мы говорили до того, как мир сузился до точки, где его хвост встречался с моей кожей.
— Ты сказал... поговорим завтра.., сегодня завтра.Его взгляд становится чуть насмешливее, бровь приподнята ровно настолько, чтобы я поняла: он оценил. И этот "завтра-сегодня" его позабавило. Кончик хвоста качнулся, выписывая в воздухе восьмёрки.
— Я помню. Ты хочешь знать, можно ли вернуться домой?
— Да.Его рука потянулась к кубку. Глоток. Я смотрела, как движется его кадык, плавно, размеренно, как у человека, у которого впереди вечность. Пауза. Ещё полглотка. Хвост скользнул по подушкам, описав полукруг. Чешуя зашелестела по ткани, звук, от которого волосы на затылке встали дыбом. Я следила за этим движением краем глаза, чувствуя, как напряжение снова начинает закручиваться в тугой узел, который уже не распутать.
— Знаешь, Мия-человек, — сказал он наконец. — В моём мире есть поговорка: «Змея не отвечает прямо, потому что прямой путь это путь жертвы».
— Красиво, — хмыкнула я. — Но непонятно.
— Это и есть ответ, — он прищурился, глядя на меня сквозь полумрак. — Я не скажу тебе «да» или «нет». Я скажу: возможно. При определённых условиях. За определённую цену.
— Цену?
— Миры не любят, когда их границы нарушают. За любой переход приходится платить. Иногда памятью. Иногда годами жизни. Иногда тем, что делает тебя тобой.Сердце рухнуло в пятки. «Тем, что делает тебя тобой». Это как? Мои розовые волосы? Моя дурацкая привычка ляпать первое, что в голову придёт? Или что-то глубже, то, без чего я перестану быть собой? Во рту появился металлический привкус, то ли от страха, то ли оттого, что я прикусила щёку, сама не заметив как.
— А ты знаешь, как это сделать?Он покрутил бокал в пальцах, наблюдая, как мерцают блики на тёмном стекле. Свет скользил по граням, зажигая внутри изумрудные искры, и на миг мне показалось, что он видит в них что-то важное, то, чего не вижу я. Может, мою судьбу.., или цену, которую придётся заплатить.— Я знаю, что дорога появляется под ногами того, кто готов идти. Ты готова, Мия-человек?
— В смысле готова? Я вообще-то с первой секунды готова. Это меня тут держат взаперти, кормят, поят и... — я запнулась, поймав себя на том, что сейчас ляпну лишнего, но было поздно, слово уже вылетело, повисло в воздухе между нами, тяжёлое и глупое. — И хвостами обвивают.Щёки - предательницы вспыхнули огнем, я почувствовала, как к лицу приливает кровь.
— Это дополнительная услуга, — в его голосе скользнула ирония. — Для особо ценных гостей бесплатно.— Очень щедро, — буркнула я. — А можно как-то без допа? Чисто базовый тариф?Сайхан усмехнулся. Довольно. Хищно. Именно так, как я и боялась. В этой усмешке было что-то такое, от чего внутри всё сжалось, но не от страха, а от предвкушения: глупого, предательского.— Физически да. Твоё тело рвётся в бой.Хвост чуть шевельнулся, вновь дотрагиваясь до моей ноги, я старательно делала вид, что не замечаю, но как тут не замечать, когда наглая чешуя скользит по голени, и от этого касания по коже бегут мурашки, и я снова забываю дышать.— Но дорога домой это не просто расстояние. Это вопросы, на которые придётся отвечать. Выборы, которые придётся делать. Ты готова к этому?
— А у меня есть выбор не быть готовой?
— Есть, — кивнул он.— Остаться здесь. Жить в гареме. Стать частью этого мира, — он говорил это спокойно, будто речь шла о выборе между рыбой и мясом, а не о моей жизни. — Безопасность, сытость, предсказуемость. Никаких вопросов, никаких рисков. Просто... существование.
Я представила.
День за днём сидеть с этими наложницами в их душном, пропахшем цветами и завистью гареме. Слушать их перешёптывания за спиной: ш-ш-ш, ш-ш-ш, как змеиное шипение. Ловить острые взгляды Зарины. Ждать, когда меня позовут показать императору. От этой картинки внутри всё сжалось до тошноты и невыносимого желания бежать прямо сейчас, с голыми ногами по холодному камню, без оглядки и плана.— Знаешь, в чём самая большая ирония? — голос звучал ровно, хотя, кажется, меня всю колотило.— У меня даже выбора не было. Твой стражник проорал моё имя на весь зал, и теперь каждая наложница знает: меня позвали. Лично. Посреди обеда. Не таясь. — я выделила голосом его же слова. — А что, если я не хотела, чтобы знали? Что, если я хотела остаться незаметной? Выжидать? Присматриваться?Подалась вперёд, сама не заметив этого. Пальцы впились в подушку, я чувствовала под ногтями мягкую ткань, и это было единственное, что удерживало меня от того, чтобы не вскочить и не начать ходить по комнате.
— Ты лишил меня этого. Просто взял и лишил. Одним щелчком пальцев. Теперь «остаться» это быть той, кого все ненавидят, завидуют и захотят утопить в фонтане при первой возможности, — усмехнулась. — Спасибо, умеешь создавать комфортные условия.Я откинулась на подушки, тяжело дыша. Волосы разметались по лицу, розовая прядь раздражающе прилипла к губе, я сдула её. Перед глазами всё плыло, но я не плакала, нет, просто... кипела.В ответ тишина.
Он даже не шелохнулся. Просто чуть приподнял бровь ровно настолько, чтобы я поняла: он всё видит, имою тираду, и сбитое дыхание, и эту дурацкую прядь, и то, как я пытаюсь делать вид, что контролирую ситуацию.
Взгляд медленоо скользнул по моему лицу, будто он читал книгу, которую не хочется закрывать. Задержался на губах, переместился на разметавшиеся розовые пряди, потом ниже..., на шею, где пульс колотился так, что, наверное, было видно невооружённым глазом. И наконец к грудь, которая всё ещё вздымалась под платьем, потому что я никак не могла отдышаться после собственного монолога.Его лицо смягчилось. Чуть-чуть. Будто я была котёнком, который пытается царапаться, топорщит шерсть, шипит изо всех сил, а получается только смешно и мило. И от этого снисходительного взгляда захотелось его укусить. Серьёзно. Взять и впиться зубами в руку, которая так лениво держит бокал. Чтобы стереть эту проклятую полуулыбку, и он хоть раз посмотрел на меня не как на забавного зверька, а как на равную.— Ты моя гостья, Мия. Не наложница, не служанка, не экспонат, — наконец проговорил он спокойно, словно объяснял очевидное.— Здесь не принято прятать то, что ценишь. Если бы стражник подошёл к тебе тихо и шепнул на ухо это значило бы, что я стесняюсь своего выбора, а я не стесняюсь.
— То есть... это был... знак? Для всех?— Для всех, и для тебя.Его хвост снова мягко лег на подушку рядом со мной, почти касаясь.
— Тебя никто не тронет, не посмеет даже косо посмотреть, потому что теперь каждая наложница в этом зале знает: ты та, кого император позвал лично. Посреди обеда. Не таясь.Он чуть подался вперёд, сокращая расстояние между нами. Я видела свои отражения в его зрачках: две маленькие фигурки с растрёпанными розовыми волосами.
— Это называется «безопасность», Мия-человек. В змеином царстве она достигается не стенами и стражниками, а статусом. А статус создаётся такими... спектаклями.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Оно заполняло пустоты, о которых я даже не подозревала. И от этого становилось ещё хуже. Потому что это тёплое значило только одно: я ему поверила. Хотя бы на секунду, краем сознания, тем самым местом, которое отвечает за выживание и всегда ошибается, когда дело касается красивых мужчин с опасными улыбками. Я человек, который выживает в мире змей, поверила змею. Идиотка.Отвела взгляд. Сделать это оказалось сложнее, чем я думала. Пришлось буквально заставлять себя: Смотри вниз. На руки. На свои дурацкие руки, и я уставилась на них. Пальцы всё ещё мелко подрагивали, хотя я мысленно приказывала им успокоиться. В голове крутилось одно:
Я ничего не понимаю в этом мире, не знаю, как здесь работает "безопасность". Я думала, он меня публично унизил, а оказалось защитили. Что ещё я не так поняла? Где ещё облажалась? В какой момент они все будут смеяться за моей спиной, на том языке, которого я не понимаю, по тем правилам, которые мне не объяснили?
Сглотнула. В горле пересохло так, что ком стоял, как кость. Сглотнула ещё раз, и ещё.— То есть ты меня..., защищаешь?— Я тебя обозначаю, — поправил Сайхан. — Защитишься ты сама. Я в этом не сомневаюсь.
Он сделал паузу. Достаточно длинную, чтобы я успела вдохнуть. Выдохнуть. Вспомнить, кто я и где я. Напомнить себе, что я не наложница, не жертва, не комнатная собачка. Я циркачка. Я падаю вниз головой и знаю: главное не дёргаться в воздухе. Отвела взгляд, потому что если бы я смотрела на него ещё секунду, то сделала бы что-нибудь идиотское. Например, поверила бы, или улыбнулась в ответ и сказала бы спасибо. По-настоящему.
— Ну, допустим, — голос наконец вернулся в строй.— Так что там с дорогой домой? Она прямо сейчас под моими ногами появится? Или по расписанию?
— Терпение, Мия-человек. Дорога появляется не сразу. Сначала нужно понять, в какую сторону идти.
— И как понять?
— Искать, — просто сказал он. — Спрашивать. Читать. Ошибаться. Пробовать снова.
Он чуть подался вперёд, и его голос стал ниже, доверительнее:— В моей библиотеке тысячи книг. Свитки, пахнущие древностью и магией. Легенды, которые никто не воспринимал всерьёз,потому что люди считались мифом. Некоторые из них даже пишут сами себя, если рядом течёт кровь истинного нага.
Он смотрел на меня в упор.— А теперь ты здесь, — его голос стал тише. — Живая. Тёплая. Дышащая. И эти легенды могут заиграть по-новому.
Я смотрела на него и чуввствовала, как внутри разгорается надежда. Обжигающая, пьянящая, опасная до дрожи. Она поднималась изнутри, расправляла плечи, разжимала пальцы, и я вдруг поняла: они больше не дрожат. Потому что появилось дело. Цель. Смысл.
— Ты дашь мне туда доступ?Голос прозвучал твёрдо, почти требовательно. Я сама удивилась, откуда взялась эта твёрдость. Наверное, оттуда же, откуда берётся сила перед прыжком, когда уже нельзя отступить.
— Я проведу тебя туда лично, — поправил Сайхан. — Если хочешь.— Конечно, хочу! — воскликнула я.Сайхан ничего не ответил. Поднёс бокал к губам, и тёмное стекло легло на нижнюю, влажную, чуть приоткрытую. Пил он, не отводя взгляда, смотрел поверх бокала, изучая, считывая, впитывая каждую мою реакцию: расширенные зрачки, сбитое дыхание, пальцы, вцепившиеся в подушку. Опустив бокал, он на миг задержал на губах влажную полоску и слизнул её кончиком языка. Плавно. Рассеянно.— Тогда завтра с утра я покажу тебе библиотеку.
У меня отлегло от сердца. Почти. Оно всё ещё колотилось где-то в горле, но уже не так отчаянно, не «спасайся кто может», а «ну, вроде выдыхаем». Я зажмурилась, и вдруг увидела маму. Она стояла на кухне, резала лук и, кажется, плакала. То ли от лука, то ли от меня. Я мысленно крикнула ей: «Мама, жди! Я скоро вернусь. Я тут кое-что нашла. Библиотеку. И змея, который обещал помочь. Всё будет хорошо». Звучало глупо даже внутри моей головы. Но тепло. По-настоящему тепло. Голос Сайхана врезался в это тепло, как холодный клинок:
— А сегодня. Отдыхай.Моргнула. Мама исчезла. Остался только он.— И да, Мия.
Камень в камине вспыхнул ярче, отбрасывая золотистые тени на его лицо, и на миг мне показалось, что я вижу тот самый перламутровый узор на коже, едва заметный, почти прозрачный. Чешуя? Или просто игра света? Я не успела понять, он заговорил снова:
— Ты больше не в гареме. Тебя переселят в гостевое крыло. Отдельные покои, служанки, полная свобода передвижения по дворцу.
Его слова не сразу дошли до моего сознания. Они повисли в воздухе, как мыльные пузыри: красивые, хрупкие, ненастоящие. Я смотрела на них, боялась дышать, чтобы не лопнули. Потому что такого не бывает, в этом мире ничего не дают просто так, за всё надо платить, а я даже не знаю, чем плачу сейчас. А когда слова все же дошли, внутри что-то разжалось. Будто выпустили из клетки, в которой я не замечала прутьев, а они были везде: во взглядах наложниц, в каждой запертой двери, а теперь свобода. Выбор.
— То есть я могу гулять где хочу? Заходить в любые двери?
— В любые, — он кивнул спокойно, абсолютно уверенно. — Кроме моих. Туда нужно стучаться.
Пришло моё время усмехаться. Ну конечно. Правила. Даже у абсолютной свободы есть исключения. Если тебе дарят весь мир, одна дверь остаётся закрытой. Чтобы было к чему стремиться и не забывать, кто здесь кто.
— А если я постучу?
Он улыбнулся медленно, очень медленно, той самой улыбкой, от которой внутри всё завязывалось морским узлом. Кровь бросилась к щекам, пальцы похолодели. Бежать? Остаться? Прыгнуть в эти чёртовы объятия? Ответа не было, только его улыбка и мой пульс где-то в горле. Его глаза блеснули в полумраке: живые, тёмные, обещающие всё и ничего одновременно.
— Я открою.
Всё.Два слова.А у меня внутри всё перевернулось, сложилось в карточный домик из надежды, страха и чего-то липкого, сладкого, что я даже назвать боюсь, и рассыпалось снова, карты веером по полу, собирай теперь, Мия, по одной. Я смотрела на него и понимала: он не шутит. Не играет. Он правда откроет. Если я постучу.
От этой мысли кровь прилила к щекам и разлился от скул до самых ключиц, наверняка я теперь вся пунцовая, а пальцы были ледяными. Сжала их в кулаки, спрятала в складках платья, чтобы он не видел, как они дрожат. Глупо. Он видит. Он вообще всё видит.В голове тут же заорала сирена: «ВСЁ, МИЯ, ТИКАЙ. ПОКА СООБРАЖАЕШЬ. ПОКА НЕ РЕШИЛА, БЛЕФУЕТ ОН ИЛИ НЕТ. ПОКА НЕ ПОСТУЧАЛА. ПОКА ЕЩЁ ЕСТЬ ШАНС УНЕСТИ ОТСЮДА СВОЮ РОЗОВУЮ ЗАДНИЦУ В ЦЕЛОСТИ».А он сидел и смотрел. Спокойно. Тяжело. Взгляд, как тот самый мёд, которым меня здесь кормят, липкий, тягучий, хочется отодвинуться, но тело не слушается. Ждал моего следующего шага, понятия не имея, что у меня в голове сейчас цирк шапито с отдельным номером для удава. И, конечно, в этот цирк начали врываться идиотские мысли. Они влетали, как клоуны из крошечной машинки: по одному, по двое, целыми толпами, и у каждого в руках табличка с вопросом.
Спросить, что будет, если я постучу пяткой. Или вообще головой, у меня же лоб крепкий, цирковая школа. Может, он оценит оригинальность? Или занесёт в список «странные человеческие ритуалы»?
А что, если я постучу, а там... ну, вдруг он занят? У него же там, наверное, каждый вечер по расписанию: приём редких гостей, обвивание хвостом, создание кризисов самосознания у розоволосых. Вдруг у него выходной? Или очередь? Простите, император принимает по вторникам и четвергам, предварительная запись через секретаря-нага, талончики вон в том автомате, вода и кумыс в левом крыле.Я представила эту картину: стою под дверью с кулаком на отлёте, в очереди из трёх наложниц, а на двери табличка: Не беспокоить. Пришлось закусить губу. Больно. Почти до крови. Только это и помогло не ляпнуть что-нибудь вроде: А ты сразу откроешь или полчаса подождёшь, чтобы я понервничала?«Так. Стоп. Хватит, — скомандовала я внутреннему бардаку. — Цирк уезжает, клоуны расходятся, номер закрыт. Ты сейчас встанешь, скажешь "до свидания" и выйдешь. Гордо. Как человек. Потому что ты, блин, и есть человек. Единственный. Самый ценный. Который умеет уходить красиво. »— Я..., мне, наверное, пора.
— Пора, — согласился Сайхан.В голосе ни тени эмоции, будто речь о погоде, и он только что не обещал открыть мне дверь в свою жизнь? в своё тело? в своё не знаю, как это назвать, в своё «впусти»? Но кончик хвоста дрогнул, всего раз, коротко, будто хотел что-то добавить, но передумал.Я поймала себя на том, что смотрю на этот хвост. Идиотка. Он заметил, конечно, заметил. Вертикальные зрачки качнулись, отслеживая мой взгляд, в глубине глаз мелькнула усмешка и пропала, спряталось за привычной маской невозмутимости.
Ноги слушались плохо, ватные, чужие, будто не мои, но тело, привычное к балансу, сработало на автомате: шаг, второй, перешагнуть через подушку, не зацепить край платья. Даже когда голова не соображает, мышцы помнят, как держать равновесие.Я шла к двери и кожей спины чувствовала его взгляд, как будто он не смотрел, а держал, на расстоянии, и ждал, обопрусь ли я на дверной косяк, споткнусь, или может обернусь? Не дождётся. Не оборачиваюсь, ухожу. Я гордая. Я человек.Дверь открылась сама, бесшумно. Я шагнула в коридор, вдохнула, выдохнула. Ушла. Красиво ушла, шага два. А потом до меня дошло, что я, дура, забыла спросить самое важное. Мысль пришла внезапно, как тот самый момент перед выходом на арену, когда ты понимаешь: либо сейчас, либо никогда.
Каблуки лязгнули, подол взвился и я влетела обратно. Зачем? А кто ж знает. Захотелось. Глаза у него красивые. И вообще женщина. Мне можно.
— Сайхан.
Его зрачки дрогнули. Расширились. Стали чёрными, бездонными, затягивающими. Он не шелохнулся. Только бровь приподнялась, ровно настолько, чтобы я поняла: он ждал, надеялся, или просто знал, что я вернусь.— Я тут подумала..., раз уж теперь я в гостевом крыле... у меня можно будет... ну, это... Тайру и Лили пригласить?
Моргнул. Один раз. Второй. Медленно.
— Пригласить?— Ну да, в гости. Посидеть, поболтать... — я запнулась, закусила губу, на том самом месте, которое уже болело от прошлого раза, но потом решила: была не была. — Девичник устроить.
— Де-вич-ник, — повторил он по слогам.
И тут произошло то, чего я не ожидала. Воздух в комнате замер. Даже пузырьки в колбе, кажется, перестали булькать. Он не дышал, я не слышала ни вдоха, ни выдоха. Три секунды, за которые я успела испугаться, что сломала императора.
Потом резкий выдох, с лёгким шипением, как проколотый шар, и сразу следом хвост. Кончик дёрнулся, будто по нему пропустили разряд, и тут же замер, но чешуя ещё секунду переливалась сама по себе, выдавая с головой. Как и пальцы, которые на миллиметр сжались на подлокотнике и мгновенно расслабились, пойманные за руку.
Император. Древний, как легенды. Растерянный. Из-за меня.— Что это? — спросил он, голос был идеально ровным, но в глазах всё ещё плескалось то самое, новое, чему я не знала названия. Растерянность? Удивление? Интерес?
— Девичник? — переспросила я, и в голосе моём против воли проскользнула усмешка.Да, я наслаждалась этим моментом, каждой секундой. И тем, как он моргает слишком часто, а вост его пытается притвориться мёртвым и не может. Тем, что я! заставила древнее божество выпасть в осадок. И дело было даже не в том, что я победила, а в том, что теперь мы квиты.
Весь вечер он играл со мной, дразнил взглядом, обвивал хвостом, доводил до дрожи. А я сидела и хлопала ушами, пытаясь не растаять в лужицу. А теперь смотри-ка, змей. Я тоже так умею, и мы играем в одну игру, Сайхан. И посмотрим, кто кого.
— Ну... это когда девушки собираются, едят вкусное, пьют что-нибудь... не очень крепкое, чтоб не буянить, и обсуждают... всякое.
— Всякое?— Да. Императоров, например, — выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Или... про хвосты и вообще, как сложно найти приличные туфли в мире, где у всех вместо ног змеи...Я тут же покосилась на его хвост. Он лежал неподвижно, но я-то знала: он всё помнит. Прикосновение. Сбитое дыхание. Тишину. А когда подняла глаза, поймала его взгляд. Он смотрел так, будто видел впервые. Не «экспонат». Не «девчонка из другого мира». Что-то, чему нет названия. Что нельзя препарировать и разложить по полочкам.
— Ты невероятна, Мия-человек, — сказал он наконец.— Можешь приглашай кого хочешь. Устраивай свои... девичники.
Белые пряди скользнули по скуле.
— Но предупреждаю сразу.
— Что?
— Стены здесь имеют уши.
— Пусть подслушивают, мне скрывать нечего, почти.
Развернулась и вышла. Окончательно. Но уже в коридоре, за бесшумно закрывшейся дверью, поняла: соврала. Скрывать есть чего. Сердце колотилось у горла, глухо, часто, как тот самый хвост, пытавшийся замереть и не сумевший. Пальцы дрожали. Пришлось сжать в кулаки и спрятать в складках платья.
И я уже знала: постучу. Обязательно постучу. Вот только пойму, чего хочу больше: вернуться домой или узнать, что скрывается за этим «я открою». А пока... пока у меня девичник. Тайра, Лили и я. В мире, где нет ничего родного. Но однажды я всё-таки разберусь, где правда, а где игра, где защита, а где ловушка. Я улыбнулась пустому коридору, тени заплясали на стенах в ответ, поправила сползшее с плеча платье и пошла искать провожатого.
Глава 5: От гарема до бизнес - класса
Я проснулась от собственной мысли. Она ворвалась в голову раньше, чем я успела открыть глаза: «Сегодня библиотека». Моргнула, прогоняя остатки сна, и уставилась в потолок. Золотые узоры на тёмно-синем фоне переливались в утреннем свете. Дорого. Богато. И главное моё.Вчерашний вечер прокрутился в голове быстрой нарезкой: покои Сайхана, дурацкий реверанс, от которого до сих пор щёки горят, прохладный хвост на ноге, разговор про дом и цену, и его «я открою». Эти два слова до сих пор сидели под рёбрами острым осколком. А потом меня привели сюда, я постояла посреди комнаты, хлопая глазами, потискала подушку, плюхнулась на кровать и всё. Провалилась в сон без сновидений.Тело гудело после вчерашнего напряжения, кажется, я даже во сне не расслаблялась до конца. Мышцы ныли сладко и тягуче, как после хорошей тренировки, хотя никакой тренировки не было. Было другое. Напряжение другого сорта.
Кровать была огромной. Нет, не так ОГРОМНОЙ. Я могла раскинуть руки в стороны и хоть бы хны, до краёв не достать. Балдахин из тёмно-синего шёлка свисал с потолка тяжёлыми волнами, перехваченный золотыми шнурами с кистями, которые чуть покачивались от моего дыхания. Я откинула одеяло, спустила ноги на пол, и чуть не замурлыкала. Снизу поднималось ровное ласковое тепло, и ступни благодарно расслаблялись. Мрамор, а греет.
— Сервис, — усмехнулась я.Комната встретила меня утром совсем иначе, чем вчерашним вечером. Тогда я была слишком вымотана, чтобы рассматривать детали. А сейчас...Высокие окна от пола до потолка заливало солнце. Стены из светлого камня с прожилками, я провела рукой, камень оказался гладким. Мебель из тёмного дерева с перламутром, как у него в покоях. Низкий столик у окна, кресла с подушками, высокий шкаф в углу. И ни одной решётки, запертого окна, или намёка на клетку.
— Красота, — выдохнула я и понеслась исследовать.
Первая дверь слева, я распахнула её и остолбенела. Это была не гардеробная, а мечта любой девушки. Целый магазин, напиханный в одну комнату. Шкафы до потолка ломились от платьев: шёлк, бархат, лён, какие-то ткани, названий которым я не знала, но они переливались в свете, как рыбья чешуя. Всех цветов и фасонов. Глаза разбегались. На нижних полках аккуратными рядами стояла обувь: сандалии, туфельки, мягкие тапочки. Расшитые бисером, с ремешками, с пряжками. Всё новое, всё моё, и всё по фигуре, будто меня тут сто лет знают.
— Ничего себе, — пробормотала я, проведя рукой по шёлку. — Когда они успели? Я же только вчера...Сдёрнула с вешалки алое платье, ткань скользнула по телу, прохладная и гладкая, как вода, обтекая плечи, грудь, бёдра. В нём хотелось сразу крутануться, сделать сальто, проверить, как полетит подол. Из соседнего отделения выглянули сандалии на плоской подошве, с мягкими ремешками, увитыми мелкими блёстками. Я сунула в них ноги, затянула ремешки до середины икры, так, чтобы чувствовать себя нарядной, но не спотыкаться на каждом шагу.— Идеально.
Вторая дверь вела на балкон. Я ступила на него и вдохнула полной грудью, глубоко, до самого дна лёгких, будто хотела напиться этим воздухом. На миг даже захотелось раскинуть руки в стороны и заорать во всю глотку: «Свободу попугаям!» Прямо как в том старом фильме, который мы с папой смотрели сто раз. Он всегда ржал, а мама говорила, что у нас странное чувство юмора.
Я хихикнула про себя, представив, как стражники внизу роняют копья, а наложницы в гареме крестятся (если они вообще умеют креститься). Хорошо, что вслух не заорала, а то мало ли, вдруг у них тут за такие выходки полагается какой-нибудь изысканный способ казни? Например, утопление в розовом сиропе. Но внутри всё равно все пело: свобода, настоящая.
Внизу расстилался сад, не гаремный, с фонтанами и беседками, а дикий, с высокими деревьями и извилистыми тропинками, заросшими травой. Где-то вдалеке блестела вода, настоящий пруд, а может даже озеро.
— Хорошо... — выдохнула я, облокотившись на нагретый солнцем камень перил.Ветер трепал волосы, забирался под платье, щекотал кожу. И тут же мысль, острая, как лезвие, полоснула по сознанию. А почему он сразу меня сюда не поселил? Серьёзно. У него есть такие покои, отдельные, шикарные, с балконом, гардеробной и тёплым полом. Почему я первую ночь провела в гареме? Зачем был этот спектакль с «особой гостьей»? Хотя про спектакль он вроде как объяснил...
Нахмурилась, вцепившись в перила. Пальцы побелели. Варианты? Пожалуйста. Давай, мозг, включайся. Ты же у меня цирковой, привыкший к быстрым решениям. Может, у них тут система лояльности, как в авиакомпаниях? Сначала эконом-класс, гарем, общий котёл, а после первого перелёта апгрейд до бизнес-покоев? Или это такой тест-драйв: выдержишь гарем получишь отдельную квартиру? А может существует закон: «Никаких отдельных покоев, пока гостья не докажет, что не сбежит при первой возможности»?
Бред, конечно. Но что ещё думать? А может...Я зажмурилась, и вдруг воспоминание ударило наотмашь, под веками вспыхнули оранжевые круги. Он же сказал. Чётко сказал. В тот самый первый вечер, когда я очнулась в его бассейне.Отведите гостью в западное крыло. Личные покои. Никто не должен к ней приближаться. Она под моей личной защитой.
Личные покои. Западное крыло. Я даже запомнила, потому что подумала тогда: «О, у них тут крылья, как в отеле». А проснулась я в гареме. Как? Почему я сразу об этом не вспомнила? Когда открыла глаза в той первой комнате, когда искала выход и осматривала комнату? Я мысленно дала себе подзатыльник. Звонкий такой, смачный.А потому что стресс, Мия. Потому что ты сутки в себя приходила после падения в другой мир. Мозг кипел, ты выживала, а не воспоминания листала. Нормально, что не вспомнила. Ты не тупая, ты живая. Но сейчас вспомнила. И теперь вопрос ребром. Если он приказал отвести меня в западное крыло, почему я оказалась в гареме? Кто-то ошибся? Перепутал? Или...
Мысли споткнулись, не желая додумываться до конца. Или кто-то решил иначе... Нет. Слишком параноидально. Слишком похоже на дешёвый детектив. Наверняка просто накладка. Дворец большой, приказы передаются через столько рук, что могли и перепутать. Кто-то не так понял,не туда повёл, или просто решил, что «особая гостья» должна быть с остальными женщинами.
Но если это была ошибка... интересно, тому, кто ошибся, уже оторвали голову? Или у них тут гуманнее, просто ссылают в пустыню без воды? Ладно, не моя проблема. Я здесь вообще-то случайно. Пусть сами разбираются со своей бюрократией. Хотя... обидно, если честно. Могла бы с первого дня в раю жить. С балконом, гардеробной и ветром. А жила в гареме, где на меня косились, как на таракана в тарелке с супом.
Эх, гадать бесполезно. Спрошу прямо, если случай подвернётся. А пока... пока у меня библиотека, порталы и надежда вернуться домой. Но внутри всё равно свербело. Маленький червячок сомнения, который обещал вырасти в большую змею, если не найти ответ. В животе громко заурчало, как трактор, который заводится с утра пораньше, чтобы пахать. Я даже прижала ладонь к животу, но он только обиженно булькнул в ответ: мол, корми, хозяйка, нечего тут ладошками затыкать.
— Ладно, — сказала я вслух. — Сначала завтрак. Потом библиотека и змеиные заговоры. Всё по плану.Когда я вернулась в комнату, на столике у окна уже стоял поднос, рядом с ним застыла молоденькая нагиня с бледно-зелёной чешуёй на хвосте, чешуя переливалась в утреннем свете, как перламутр, и чуть подрагивала, выдавая волнение. Глаза огромные, испуганные, как у оленёнка, который впервые вышел на опушку и не знает, то ли бежать, то ли замереть.
— Доброе утро, госпожа, — пролепетала она. — Я Мирра. Меня прислали заботиться о вас.
— Привет, Мирра.Я плюхнулась в кресло, подхватила пальцами дольку какого-то фрукта, похожего на манго, и попробовала. Вкусно. До мурашек. Сок потёк по пальцам, липкий и тёплый, и я облизала их, пока никто не видел.— Не стой столбом. И не называй меня госпожой. Я Мия.
— Но... мне нельзя...— Можно, — отрезала я с набитым ртом. — Я разрешаю. Моя комната, мои правила.Мирра замерла в нерешительности. Её хвост дрогнул, кончик чуть приподнялся и снова опустился, кажется, она пыталась улыбнуться, но не знала, разрешено ли ей вообще такое счастье.Я отхлебнула из чашки, вкус был мятный, с лёгкой горчинкой. Тёплая волна прошла по пищеводу, растеклась в желудке, и трактор внутри довольно затих. Кружка приятно грела ладони, и невольно сжала её чуть крепче.
— Мирра, — спросила жуя. — А император.., он часто так делает? Ну, переселяет гостей в отдельные покои, следит за комфортом?
Мирра замялась, хвост её нервно дёрнулся, чешуя на кончике встала дыбом и тут же опала, будто ёжик, который передумал пугаться.
— Я... не знаю, госпожа. Я здесь недавно. Но...,— она запнулась, покосилась на дверь, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и добавила шёпотом. — Говорят, что таких, как вы... никогда не было.
— Таких, как я, — усмехнулась я. — Людей ?
— Да, госпожа.Я вздохнула. Понятно. Ничего не понятно. Как обычно, в общем-то. С момента моего приземления в этот дурацкий бассейн «понятно» было только одно: надо держаться поближе к стеночке и подальше от хвостов. Хотя с хвостами, как показала практика, сложнее всего. Они сами находят дорогу к твоим ногам, обвиваются, ластятся, и попробуй убеги, когда чешуя скользит по коже, а внизу живота разливается липкое, тёплое, совершенно неуместное...
Стоп. Не думать.Откусила последний кусок лепёшки, запила остатки одним долгим глотком. Всё. Хватит. Попа и так уже отсижена до состояния блина, а портал сам себя не нарисует. Дорога домой не постелется. Надо двигаться.
Упёрлась ладонями в подлокотники, оттолкнулась и вскочила. Легко. Пружинисто. Тело после еды довольно урчало, мышцы слушались с удовольствием, спасибо годам тренировок, хоть что-то в этой жизни не подводит. Развернулась к Мирре.
— Так, — сказала я. — Мне нужно в библиотеку, а я без понятия, где она. Проводишь?
— Я? Но я... мне нельзя покидать эти покои..., — её хвост заметался по полу,чешуя мелко подрагивала, выдавая панику с головой.
Я нахмурилась.
— В смысле нельзя? Ты в тюрьме или просто режим такой строгий?
Мирра замялась.
— Никто не говорил, что нельзя. Но..., — она запнулась, поджала губы. — Никто и не разрешал. Я должна быть здесь. Для вас.
Последние два слова выпалила и сразу спрятала взгляд. Щёки её порозовели, оказывается, нагини тоже краснеют. Или это просто чешуя так играет на свету? Вот так сидишь и гадаешь: то ли у девушки смущение, то ли у меня с головой уже не всё в порядке. Хотя с головой у меня как раз всё в порядке, это с миром вокруг явно какие-то перекосы. Да уж, ну и обычаи у них тут... хотя чему я удивляюсь? В мире, где люди легенда, всё будет странным.
— Для меня, — усмехнулась я. — А если я без тебя заблужусь в этих коридорах и сгину навеки? Будешь тут сидеть и ждать у моря погоды? Море, кстати, есть в вашем мире? Или только бассейны для падающих людей?
Нагиня молчала, только смотрела растерянно и моргала.
— Ладно. Слушай. Ты сейчас пойдёшь со мной. Если кто спросит я приказала. Личная просьба единственного человека в этом змеином царстве, — я выдержала паузу. — Это же статус, нет? Прикрывает?
Мирра заколебалась. Я видела, как в её глазах борются страх и желание: страх нарушить правила, которое никто не писал, но все почему-то знают, и желание... что? Просто выйти за дверь? Быть полезной? Потом в глазах мелькнула улыбка. Робкая, как первый подснежник, который пробивается сквозь снег и сам не верит, что имеет право.
— Хорошо, госпожа Мия, — выдохнула она. — Только если вы скажете, что приказали сами.
— Считай, что приказала.
Мирра метнулась к двери, хвост волочился за ней, мягко шурша по ковру, а я на секунду задержалась перед зеркалом. Из гладкой глубины на меня смотрела девушка в алом платье. Розовые волосы торчали в разные стороны, буйство, а не причёска. Я пригладила их ладонями, но они только обиженно взлохматились ещё сильнее.
— Ну что, Мия, — шепнула я своему отражению. — Ты хотела приключений? Получи. Теперь иди ищи свой портал.
Я подмигнула себе, отражение подмигнуло в ответ, наглая морда.
— Веди, Мирра. Курс библиотека.
Мы вышли из комнаты и зашагали по коридору. В первый раз, когда меня вели в гарем, я была никакая, едва ноги передвигала, глаза слипались, и всё плыло перед ними, как в аквариуме. А вчера, когда шла к императору, было вообще не до декора: сердце в пятки уходило, коленки дрожали, только бы не опозориться и не ляпнуть лишнего. Сейчас наконец-то можно было рассмотреть всё как следует.
Стены здесь были светлые, с золотыми прожилками, которые вились по камню, как тонкие змейки, и вдоль них тянулись длинные панно: змеи, деревья, какие-то сцены из жизни. Я засмотрелась на одно: две фигуры с переплетёнными хвостами, над ними солнце с лучами-змейками, и каждый лучик закручивался в спираль на конце. Красиво. И вдруг стоп. Я уже видела этот рисунок. Тогда, в первый вечер.Я плелась за стражником, мы остановились прямо у такого же панно. Стражник о чём-то переговорил с кем-то, я даже не разглядела, кто это был, помню только смутный силуэт, тень на стене. Они пошептались, голоса тихие, шипящие, стражник кивнул, и мы пошли дальше. Я тогда не придала значения, ну мало ли, смена караула, приказы какие.Не тогда ли всё и решилось? Не тот разговор отправил меня не в отдельные покои, а в гарем? Я тряхнула головой так, что розовые пряди хлестнули по щекам. Мия, стоп. Как там говорят? Не накручивай себя, пока петух в жопу не клюнул, может, это просто муха села...— Всё хорошо, госпожа? — голос Мирры ворвался в мои мысли, она обернулась, хвост замер на секунду, кончик приподнялся в вопросе.
— Да, — я попыталась улыбнуться. — Просто задумалась.Мирра коротко кивнула и скользнула дальше, а я двинулась следом, не сводя глаз с её хвоста. Он вился лёгкой волной, чешуя поблёскивала в солнечных лучах, и на миг мне показалось, что я иду за русалкой, которая забыла море и теперь водит людей по коридорам змеиного дворца.За плавным поворотом мы оказались у двери. Она была огромной. Чеканные змеи обвивали створки, их тела переплетались, расходились и снова сходились в замысловатом узоре, который хотелось разглядывать бесконечно, находя всё новые и новые детали, вот чешуйка, вот изгиб, вот раздвоенный язычок. Я подошла ближе. Провела рукой по дереву, гладкое, почти бархатистое на ощупь.— Это она?— Библиотека, госпожа, — тихо ответила Мирра. — Дальше я не пойду, сюда имеют доступ только избранные.Библиотека. Интересно, он там? Уже ждёт меня? Сердце предательски ёкнуло. С чего ему меня ждать? У него империя, советники, тысяча дел поважнее, чем сидеть в библиотеке и караулить человечку. Я мысленно закопала эту мысль поглубже, туда, где у нормальных людей хранятся страхи, а у меня, видимо, теперь хранится вот это. Закопала и притоптала.Тишина вокруг стала такой плотной, что закладывало уши, и в этой тишине я вдруг поймала себя на мысли: я боюсь. Не так, как вчера перед встречей с Сайханом, там был мандраж, адреналин, бабочки в животе и «лишь бы не опозориться». А сейчас другой страх. Глубокий. Древний. Как будто за этой дверью меня ждёт не просто ответ, а что-то, что изменит всё. Раз и навсегда.Боюсь его встретить или боюсь, что не встречу? Боюсь, что ничего сегодня не получится, или что получится, и тогда придётся прощаться с этим миром, с дворцом, и этими дурацкими хвостами или с ним? Чёрт. В голове такая каша, хоть ложкой ешь. И пальцы на двери мелко подрагивают, а во рту пересохло.Вдох. Перед глазами мама на кухне, режет лук и улыбается чему-то своему. Выдох. Папа смеётся над своей же шуткой, запрокинув голову, и морщинки вокруг глаз собираются лучиками. Ещё вдох. Запах опилок, конюшни, пота и кулис, Серёжа улыбается и кивает: «Давай, Мия, я поймаю». Всё это так близко, так возможно, что кружится голова. Я даже улыбнулась, размечтавшись, и на миг показалось, что стоит только шагнуть и я там.
И тут же себя оборвала. Папа всегда говорил: «Не радуйся раньше времени, судьба не любит, когда ей в рот заглядывают». Рано петь дифирамбы. Сначала книги, потом ответы, потом дом. По порядку. А про него... про него подумаю потом. Когда голова остынет и сердце перестанет колотиться где-то в горле.
Обернулась к Мирре. Она стояла чуть поодаль, чешуя на кончике мелко подрагивала, выдавая волнение, но глаза смотрели на меня с таким выражением, будто провожала в опасное путешествие. В них было и восхищение, и страх, и надежда, и ещё что-то тёплое, почти материнское, хотя какая из неё мать, она же сама ребёнок.— Жди здесь, — сказала я. — Если через час не вернусь... ну, не знаю. Пришли спасателей. Или цветов на могилу.
Мирра слабо улыбнулась, уголками губ, то ли шутку не поняла, то ли просто хотела поддержать, но глаза её оставались серьёзными. Хвост на секунду замер, а потом кончик чуть качнулся в знак согласия, мол, запомню, госпожа, и цветы принесу, если что.Я повернулась к двери. Вдохнула поглубже, будто перед прыжком под купол, когда внутри всё сжимается, а потом отпускает, и ты летишь. Уперлась ладонями в дерево. Толкнула. И шагнула внутрь. Коридор, Мирра, солнечный свет всё исчезло. Осталась только я, а передо мной открылся зал, уходящий вперёд так далеко, что края терялись в полумраке. Всё вокруг было забито книгами. Тысячи. Сотни тысяч. Миллионы. В воздухе висела пыль, она медленно кружилась в косых лучах света, которые пробивались откуда-то сверху.
— Ничего себе, — выдохнула я, голос прозвучал глухо и сразу утонул в тишине.
Шаг. Ещё шаг. Подошвы сандалий тонули в пыли, мягко, беззвучно. Я оглянулась: на полу оставалась цепочка следов, единственное доказательство, что я вообще здесь есть.— Ау? — позвала я шёпотом. — Есть кто живой?
Тишина.
— Ну, библиотека без библиотекаря, как цирк без клоунов, — сказала я уже громче, чтобы хоть немного разогнать эту гнетущую пустоту. — Вроде работает, а чего-то не хватает. Адреналина, например. Или музыки....
Тут из-за дальнего стеллажа донёсся звук. Скрипучий, ворчливый, похожий на шорох старого пергамента, если бы пергамент умел возмущаться:
— Кто здесь шумит? Кто нарушает покой? Кто...Из-за стеллажа выплыл (другого слова не подберу) наг. Старый. Очень старый. До скрипучести. Чешуя у него была тёмно-серая, с серебристыми прожилками, как у рыбы, которая сто лет пролежала во льду, и вся в мелких царапинах. На спине, там, где у людей лопатки, чешуя стёрлась почти до кожи, видно, любил прислоняться к стеллажам. На носу очки в тяжёлой оправе. Хвост волочился за ним еле-еле, с явным усилием, оставляя за собой ровную полосу.Наг остановился, увидел меня и его глаза (мутные, с вертикальными зрачками, которые, кажется, уже плохо фокусировались) полезли на лоб. Он замер. Я замерла. Ну тоже, на всякий случай. В цирке говорят: если не знаешь, что делать, делай вид, что так и задумано. Я задумала замереть. Очень убедительно.— Ты... ты... — он ткнул пальцем с длинным, чуть пожелтевшим когтем. Палец дрожал, и вместе с ним подрагивал кончик хвоста, выписывая на полу нервные загогулины. — Ты кто такая?
— Мия.Я улыбнулась и даже слегка присела в книксене, чисто автоматически, от нервов. Ноги в сандалиях сами собой сделали «плие». Потому что когда на тебя пялится полуторатысячелетний змей с выпученными глазами, хочется или провалиться сквозь землю, или изобразить вежливость. Я выбрала второе.— Ног... две... — бормотал он, загибая пальцы. — Руки две... Хвоста нет... Глаза круглые, зрачок круглый... Не может быть... Не может быть...Он подплыл ближе, я инстинктивно отступила на полшага, но упёрлась спиной в стеллаж. Корешки книг впились в лопатки, запах старой кожи и пыли стал резче.
— Может, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я вообще-то в библиотеку пришла. Книжки почитать. Про порталы, возвращение домой, всё такое. Император разрешил.
При упоминании императора старикашка дёрнулся, будто его током ударило.
— Император? Разрешил? Тебе?
— Ага.
Он прищурился. Медленно так, изучающе, будто пытался разглядеть на моём лице следы лжи. И видимо, что-то всё-таки нашёл, потому что в следующую секунду он как заорал:— Врёшь! Император не пускает посторонних в библиотеку. Здесь хранятся тайны тысячелетий! Древние знания! Секреты мироздания! Карты порталов! Ритуалы перехода! А ты... ты... женщина! И потому тебе в библиотеку нельзя!Последние слова он выплюнул с таким презрением, будто я пришла не книги читать, а нагадить на древние фолианты. Я даже опешила. Руки сами собой упёрлись в бока.
— Чего-чего? Женщинам нельзя? Это ещё почему?— Потому что! — отрезал он таким тоном, будто это всё объясняло. Даже хвост его взметнулся и застыл вопросительным знаком, подчёркивая важность момента. — Женщины теряют голову от знаний! У них от этого хвосты отваливаются!
Я моргнула. Раз. Два. И тут до меня дошло.
— У меня нет хвоста, — сказала я и для убедительности повернулась к нему спиной, демонстрируя абсолютно гладкую поясницу.Он посмотрел на мою поясницу и скривился так, будто я призналась в смертном грехе.
— Но голова-то на месте! — рявкнул он, и хвост его дёрнулся, сбивая книгу с соседнего стеллажа. — Значит, терять есть чему!
— Логика у вас, конечно, — пробормотала я, но он уже завёлся, замахал руками (и хвостом заодно).
— Вон! Вон отсюда! Я позову стражу! Я...
— Да не шумите вы, — перебила я, примирительно поднимая ладони. — В библиотеке должна быть тишина, а у вас тут, между прочим, акустика, каждое слово эхом бьёт. Весь дворец сбежится.
Старик после моих слов аж задохнулся от возмущения. Рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Только рыбы обычно молчат, а этот ещё и хрипел, и хвост его нервно дёргался, смахивая пыль с пола, вокруг нас уже образовалось чистое пятно.— Ты... ты... нахалка! — наконец выдавил он, грудь его тяжело вздымалась, на лбу выступила испарина. — Я полторы тысячи лет храню эту библиотеку! Полторы тысячи! Меня боялись императоры! Меня уважали мудрецы! А ты...
— Керрот, — раздался низкий, спокойный голос за моей спиной. — Оставь нас.Керрот дёрнулся так, будто его хвост прищемили дверью. Очки снова съехали на кончик носа, рот открылся и закрылся, не издав ни звука. Он бросил на меня последний взгляд: смесь ужаса, обиды и недоумения («ты правда знакома с императором?»), и буквально испарился за ближайшим стеллажом.
Я осталась одна.
Ну, не совсем одна.
Я физически чувствовала его взгляд, между лопаток защипало, по позвоночнику пробежал табун мурашек, и все они, кажется, строевым шагом направились вниз, к пояснице, которая вдруг стала невероятно чувствительной даже под тканью платья. Я даже дышать старалась тише, чтобы не выдать, что вообще живая. Глупо, конечно. Он и так знает.
— Ты так и будешь стоять ко мне спиной? — спросил император.
Голос низкий, спокойный, но в этом спокойствии столько власти, что колени слабеют. Не от страха. От другого. От того, что я даже назвать боюсь. От него.Обернулась.
Сайхан стоял в проходе между стеллажами, и библиотечный свет, зеленоватый, как вода в сумерках, обтекал его фигуру, делая её почти нереальной. Белые волосы чуть серебрились на висках, глаза сегодня были цвета балтийского льда, прозрачно-серые, с тёмной глубиной зрачков. Одет просто тёмная рубашка, распахнутая у ворота, никаких императорских регалий, никакой позолоты. Но хвост... хвост был при параде. Чешуя переливалась белым золотом с желтыми искрами, и кончик его лениво подрагивал, выписывая в воздухе невидимые узоры. Он улыбнулся. Медленно. Опасно.
— Я думал, ты отсыпаешься.
— Отсыпаться я буду дома. — выдавила я и сама удивилась, как дерзко это прозвучало.— Ты обещал показать библиотеку.Хвост его дёрнулся. Резко, как от удара током. Раз, потом второй и замер.— Обещал.Он чуть склонил голову, глядя на меня из-под ресниц. Взгляд задержался на мне, на секунду дольше, чем нужно, и, не дожидаясь ответа, Сайхан плавно повернулся, кивнув куда-то вглубь зала.
— Идём.
Путь к запретным полкам
Хвост скользнул по полу, сметая пыль, и Сайхан двинулся вперёд, даже не проверив, иду ли я. Наглость, конечно, космическая. Но я зашагала следом, потому что, во-первых, библиотеку надо осваивать, а во-вторых, спорить с ним себе дороже.Стеллажи здесь были высоченные, под самый потолок, и между ними вились узкие лестницы, которые, кажется, росли прямо из стен. Книги в кожаных переплётах, свитки в футлярах, какие-то шкатулки с непонятными символами. И пыль. Много пыли. Золотистой, тяжёлой, она медленно кружилась в воздухе, оседала на плечи, волосы, ресницы. Я чихнула. Тихо, в кулак. Но он всё равно услышал, хвост дёрнулся, будто смеётся.
— Тут можно заблудиться, — вырвалось у меня.
— Можно, — не оборачиваясь, ответил Сайхан. — Некоторые мудрецы специально прятались здесь, чтобы их не нашли. Говорят, один до сих пор бродит где-то между шестым и седьмым стеллажами. Питается пылью и мудростью.
— А ты проверял?
— Я предпочитаю не бродить, а знать, где что лежит, — он остановился у массивного стеллажа, провёл пальцем по корешкам.— Это экономит время.
— И добавляет очков к важности, — буркнула я себе под нос.
— Что?
— Ничего. Красиво тут.Он хмыкнул, то ли поверил, то ли сделал вид, но хвост дёрнулся, явно расслышал.
— Ты первая, кто говорит «красиво», а не «сколько же тут пыли».
— Пыли тоже много, — честно сказала я. — Но красиво, как в музее, где всё можно трогать, но боязно.
— Трогай, — разрешил он. — Здесь всё можно трогать. Кроме одного стеллажа в дальнем конце.
— А что там?
— Ядовитые книги.
— Книги? Ядовитые?
— Некоторые знания опасны просто при прикосновении. Их прячут подальше, — он снова двинулся вперёд. — Тебе туда рано.
— А когда будет не рано?
— Когда перестанешь задавать столько вопросов.
— Это вряд ли, — вздохнула я.
Мы прошли ещё немного, я насчитала семь стеллажей, три лестницы и одну высохшую мышь в углу (надеюсь, высохшую, а не спящую), дальше зал расширился. Мы вышли на небольшую круглую площадку, залитую светом, в потолке было огромное окно, и солнечные лучи падали вниз золотыми колоннами. В центре площадки стояло кресло. Огромное, тёмное, с высокой спинкой, резными подлокотниками и грудой подушек рядом. Подушки были разбросаны как попал, было видно, тут кто-то уже нежился.
— Располагайся, — кивнул Сайхан на кресло.
Я уставилась на него. Потом на подушки. Потом снова на него.
— А ты?
— А что я?
— Ты куда сядешь?
Он медленно обвёл взглядом пространство, приподнял бровь. Хвост его лениво качнулся.
— Вообще-то это моё кресло, — сказал он с подчёркнутым терпением. — Я собирался сидеть в нём. Но если ты настаиваешь на том, чтобы занять его целиком...
— Нет! — перебила я. — Я не настаиваю! Я просто... — ткнула пальцем в кресло, потом в подушки, потом куда-то в сторону. — А куда мне тогда?
Он посмотрел на меня. Долго. Очень долго. Я даже заёрзала под этим взглядом, хотя стояла на месте. Потом уголки его губ дрогнули.
— Мия, — сказал он. — В этом кресле легко поместятся двое. Если, конечно, один из них не будет брыкаться и пытаться сбежать при каждом удобном случае.
— Ты... предлагаешь мне сесть с тобой в одно кресло?
— Я предлагаю тебе сесть. Куда выбирай сама. Подушки на полу для тех, кто любит помедитировать. Кресло для тех, кто предпочитает комфорт. И компанию.Опустился в кресло, откинулся на спинку, хвост устроился рядом. С этой своей убийственной ухмылкой, которая говорила: «Ну давай, я посмотрю, что ты выберешь».Замерла, прикидывая варианты:
Сесть на подушки, то есть на пол, как провинившаяся школьница. Он сверху, я снизу. Унизительно. Плюс пыль, и вообще через пять минут затечёт шея смотреть на него снизу вверх. Либо сесть в одно кресло с ним, где наши бока будут соприкасаться, а его хвост обвивать подлокотник, и, возможно, мою ногу заодно, чисто случайно. Я буду чувствовать каждое его движение, дыхание, взгляд.
— А варианта принести второе кресло у вас тут не предусмотрено? — спросила я на всякий случай.
— Предусмотрено, — кивнул он. — Второе кресло в крыле, где живут советники. Я могу послать за ним, — он сделал паузу, давая мне осознать. — Это займёт часа два. Ты подождёшь?
Зараза. Знал ведь, что я не соглашусь два часа тут торчать, пока какой-нибудь сонный стражник тащит кресло через весь дворец. Или не знал? Очень похоже на блеф, но проверять не хотелось. Выдохнула, подошла к креслу и плюхнулась на свободную половину. Подушки подо мной вздохнули, пух, наверное, или что там у них.Кресло было огромным. Правда. В нём реально можно было сидеть вдвоём, не касаясь друг друга, если сильно постараться. Я старалась. Вжалась в подлокотник, выпрямила спину, сложила руки на коленях, ну прямо примерная девочка на выданье. Но даже так я чувствовала его. Не тепло, у нагов, кажется, температура ниже человеческой, но что-то другое. Волна присутствия, что ли.
Я покосилась на его хвост, тот лежал на подушках с невинным видом, но кончик чуть подрагивал в такт его дыханию? Или просто так? Я готова была поклясться, что он знает, что я на него смотрю, и специально дразнится. Сайхан даже бровью не повёл. Просто протянул руку к столику рядом, взял свиток, развернул и положил так, чтобы нам обоим было видно.От него пахло сандалом и ещё чем-то, может, этими древними книгами, может, просто им самим. Запах оседал на языке, сладковатый, чуть горьковатый, пряный.
— Я отобрал для тебя легенды, — сказал он. — Древние тексты, где люди миф. Посмотрим, что из этого может пригодиться.
Я покосилась на свиток, там были какие-то рисунки, символы, витиеватые надписи на змеином. Буквы извивались, как живые.
— А ты переведёшь? — уточнила я.
— Затем я здесь и сижу.
Он подвинулся чуть ближе, скрипнула подушка. Я вжалась в подлокотник.
— Ты всегда так... напряжённо сидишь в креслах? — осведомился он, не поднимая глаз от свитка.
— Я сижу нормально.
— Ты сидишь так, будто собираешься стартовать на край света при первой возможности.
— А вдруг придётся?
Он поднял глаза. Один уголок губ дрогнул.
— Мия, если бы я хотел тебя съесть, я бы не стал ждать, пока ты уютно устроишься в кресле.
— А чего бы ты тогда ждал?
— Когда ты перестанешь быть такой забавной.В голове пронеслось минимум пять вариантов ответа. Я даже губы приоткрыла, чтобы запустить первый попавшийся в сторону «а ты когда перестанешь быть таким самоуверенным», но он уже отвернулся к свитку. Просто взял и отвернулся. А я осталась с этим дурацким «а ты» на языке, которое теперь некуда девать, только проглатывать обратно вместе с гордостью.Осторожно, стараясь не дышать, покосилась на его профиль. Белые волосы, чёткая линия челюсти, длинные ресницы, у мужиков вообще бывают такие длинные ресницы? и губы, чуть приоткрытые, когда он читал про себя.
Красивый. Змей.
И ведь знает же, что красивый. Пользуется. Как оружием массового поражения. Сидит тут в своей распахнутой рубашке, читает древние свитки, ресницами хлопает.
Я уставилась в свиток перед собой, делая вид, что меня жутко интересуют древние каракули. Но краем сознания всё ещё прокручивала те пять вариантов, которые опоздали родиться. Может, ещё не всё потеряно? Вдруг он ещё спросит что-нибудь? Или поднимет глаза? Или этот его хвост снова куда-нибудь полезет? Тогда я буду во всеоружии. Выдам ему. Всё выдам. И «самоуверенного», и «ничего не понимаешь», и ещё сверху добавлю. Я даже дыхание задержала на всякий случай, чтобы быть готовой стартануть в любую секунду.— Там написано про рыб.Спокойный, невозмутимый голос императора выдернул меня из мыслей.
— На той части, которую ты так старательно изучаешь, — пояснил он. — Про рыб. Которые светятся в темноте и меняют пол, если захотят. Очень познавательно, но к людям отношения не имеет.Я почувствовала, как краска заливает шею, предательская, горячая, совершенно неуместная. В ушах зашумело, будто внутри включился крошечный вентилятор. Рыбы! Я пялилась на рыб!Медленно, с чувством собственного достоинства (которое только что растоптали и прошлись по нему хвостом), подняла на него взгляд.
Он смотрел на меня. В упор. И улыбался. Вот же...
— Я просто... привыкала к шрифту, — выдавила я.
— К шрифту?— Ну да. У вас тут буквы как змеи, всё время извиваются.Прямо как твой хвост, когда ты доволен, мелькнуло в голове, я прикусила язык и слава всему, вслух ляпнула другое.— Глаза разбегаются.
— А, — он кивнул с самым серьёзным видом. — Понимаю. Тяжело читать, когда буквы не хотят стоять смирно. У нас это считается признаком хорошего стиля.
— У вас многое считается признаком хорошего стиля, — буркнула я. — Например, сидеть в кресле с посторонними и читать им лекции про рыб.— Во-первых, ты не посторонняя. Ты моя гостья.Голос его при этом понизился на полтона, стал гуще, и в ту же секунду кончик его хвоста скользнул по моей лодыжке. Чешуя слегка коснулась открытой кожи над сандалией. Я дёрнулась, но хвост уже уполз обратно, устроился на подушках с невинным видом, будто ничего и не было.— А во-вторых, это была не лекция про рыб. Это был намёк, что если ты хочешь найти дорогу домой, тебе стоит смотреть на свиток, а не на меня.Я аж задохнулась от возмущения. Ах ты ж... змеюка подколодный. Чешуйчатая морда императорская. Ползучее величество. Самовлюблённый удав. Не смотрела я на тебя! Ну... ладно, смотрела. Ну... если только чуть-чуть. Самую малость. Чисто случайно. Краем глаза. Ладно, прицельно. Но это ничего не значит!— Я не на тебя смотрела, — соврала я, ни моргнув и глазом. — Я... задумалась.
— О чём?
— О рыбах.Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Хвост лениво качнулся, сметая пыль с подлокотника. Пылинки закружились в золотистом свете, падающем сверху, и на секунду мне показалось, что я вижу, как они танцуют.
— Ты врёшь, — констатировал он с явным удовольствием.
— Я никогда не вру.
— Ты врёшь постоянно. И делаешь это так очаровательно, что я даже не хочу тебя останавливать.— Очаровательно? — я фыркнула в свиток. — Ладно, читай давай. Про людей. А не про рыб.
Он хмыкнул, но послушно перевернул свиток и ткнул пальцем в другой кусок текста.
— Вот здесь. Легенда о первом человеке, который якобы упал с неба и разбился. Наги собирали его по кусочкам три дня, но так и не смогли собрать обратно, слишком хрупкий был материал.
— Оптимистично, — прокомментировала я. — А кто-нибудь из людей вообще выживал в ваших легендах?— Выживал, — он перевернул ещё один свиток, пергамент тихо шелестел,— Вот, например, история о женщине, которую наг полюбил так сильно, что превратил в нагиню, чтобы она могла жить с ним вечно.
— Превратил? — переспросила я. — Это возможно?
— В легендах да. В реальности... — он пожал плечом, и хвост его дёрнулся, будто эта тема была ему неприятна. — Никто из ныне живущих не видел такого своими глазами. Люди для нас миф, легенда, сказка, которую рассказывают детям на ночь. Если это и случалось, то тысячи лет назад.
— А как именно это происходит в легендах?
— По-разному, — он усмехнулся. — Где-то пишут, что нужно провести сложный ритуал в полнолуние. Где-то что достаточно просто искренне полюбить. Древние любили приукрашивать.
— То есть точного рецепта нет?
— Если бы был, — он посмотрел на меня с лёгкой насмешкой. — Об этом знали бы все. Такое не скроешь.
— А ты бы хотел? Ну, иметь такую возможность?
Сайхан задумался. По-настоящему задумался, я видела, как ушли куда-то вглубь его глаза, пальцы, всё ещё сжимающие свиток, чуть разжались.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Превращать кого-то против воли жестоко. А по доброй воле... кто согласится менять свою природу ради другого?
Он замолчал. И в этой тишине я вдруг осознала, как близко мы сидим. Моё плечо в миллиметре от его. Тепло от его тела, касалось моей руки, и от этого по коже бежали мурашки, которые я никак не могла остановить. Хвост его вдруг чуть шевельнулся, всего на пару сантиметров. Приблизился к моей ноге. Замер. Предупреждение? Обещание? Я не знала. Но сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, быстро-быстро.
Его запах заполнил лёгкие, и я поймала себя на том, что дышу чаще, чем надо, и глубже, словно пытаюсь впитать его в себя. Он смотрел на меня в упор. В глазах бездна. И в этой бездне я вдруг увидела что-то, отчего захотелось отвести взгляд. И одновременно шагнуть вперёд. Прямо в эту бездну. С головой.
— Наверное, никто, — сказала я тихо, почти шёпотом.Голос сорвался, охрип, и я поняла, что если сейчас он скажет хоть слово, то я сломаюсь. Я не знала, что это значит «сломаюсь». Но чувствовала: ещё полсекунды, и случится что-то, что нельзя будет отыграть назад.
— Вот именно.Он снова развернул свиток, движение было спокойным, почти ленивым, но я заметила, как дрогнули его пальцы, удерживая пергамент. И как хвост прежде чем успокоиться, на долю секунды коснулся моей лодыжки.
— Поэтому это и остаётся красивой легендой.Секунду он смотрит куда-то в сторону, будто провожает взглядом легенду, которую только что похоронил. Потом возвращается в реальность, ведёт пальцем по пергаменту.— Вот, — говорит он, останавливая палец на рисунке. — Смотри.
Я наклоняюсь ближе, забыв о дистанции. На свитке спираль, закрученная в три витка, с мелкими завитками на концах, будто змея, кусающая собственный хвост, но не совсем. Вокруг какие-то символы, письмена, от которых у меня глаза начинают разбегаться уже через секунду.— Это символ перехода.Голос Сайхана рядом, низкий, вкрадчивый, он звучит прямо у моего уха, хотя он не приближался. Или приблизился? Я не слышала движения.— В древних текстах он везде встречается. Говорят, если найти настоящий артефакт с такой спиралью, можно открыть дорогу между мирами.
— Между мирами? — переспрашиваю я, и сердце пропускает удар. — То есть... домой?— Возможно...Хвост его дёргается, будто ему самому эта тема неприятна. Или он не хочет давать мне ложную надежду, а знает больше, чем говорит.., да что угодно, я уже ничего не понимаю в этом змеином лабиринте.—.... если верить легендам.Я всматриваюсь в символ, пытаюсь запечатлеть в памяти каждую линию и завиток. Глаза начинают болеть от напряжения, но я не могу оторваться. Спираль как спираль, ничего особенного, но теперь это моя надежда. Мой билет домой.
— Запомни, — говорит Сайхан. — Он может выглядеть по-разному, но основа всегда одна. Три витка, расходящиеся от центра. И мелкие завитки на концах, как змеиные хвосты.
— Змеиные хвосты, — повторяю я, — Три витка. Завитки.
— Умница, — в его голосе улыбка, я чувствую её, хотя не вижу лица.
Сидим молча. Я смотрю на свиток, но вижу уже не символы, а его пальцы, лежащие на пергаменте. Близко. Слишком близко. Если я пошевелюсь, коснусь его. Если он пошевелится...
— Я хочу сама посмотреть, — вскакиваю раньше, чем успеваю подумать. — Там же ещё есть свитки? С этим символом? Можно я...— Можно, — он откидывается в кресле, наблюдая за мной с этой своей убийственной полуулыбкой.Хвост лениво скользит по подушкам, освобождая мне дорогу, но в этом движении столько превосходства, что хочется или треснуть его чем-нибудь тяжёлым, или... или не трескать, совсем не трескать.— Библиотека в твоём распоряжении. Ищи.
Иду между стеллажами, верчу головой, пытаясь найти хоть что-то похожее. Корешки, корешки, свитки в футлярах, какие-то шкатулки с непонятными значками. В голове каша. Символ, три витка, завитки, змеиные хвосты. Я шепчу это под нос, как мантру, чтобы не забыть. Глаза разбегаются. Здесь этого добра тонны. Как вообще можно что-то найти в этом хаосе?Останавливаюсь, зажмуриваюсь, тру виски пальцами. Вдох-выдох. Спокойно, Мия. Ты в цирке работала, ты умеешь собираться. Просто представь, что это не библиотека, а реквизиторская, и тебе надо найти конкретную ленточку для номера. Методом тыка, сканирования, и своим фирминым: глаза боятся, а руки делают.
— Не там смотришь, — доносится сзади ленивый голос.Сердце ухает в пятки и тут же возвращается обратно, разогнанное, тяжёлое. Я думала, он остался в кресле, что у меня есть минута, чтобы прийти в себя. Наивная.Оборачиваюсь. Сайхан стоит в проходе между стеллажами, опираясь плечом на корешки. Глаза его блестят в полумраке, вертикальные зрачки чуть расширены, и я не могу понять, то ли ему просто весело, то ли он тоже... нет, бред. Он император, у него империя, наложницы, дела государственные, а я так ...— А где надо? — бурчу я.
— Выше, — он кивает куда-то вверх. — Древние свитки, те, что с настоящими символами, хранятся на верхних ярусах. Чтобы всякие... любопытные... не достали случайно.
— Всякие любопытные это я? — уточняю, хотя ответ знаю заранее.
— Это ты сама сказала, — в голосе улыбка, я её слышу, и ненавижу себя за то, что мне эта улыбка нравится.
Задираю голову. Там, на самом верху, почти под потолком, виднеется ряд свитков. Кожаные футляры, тёмные, с золотым тиснением. И на одном из них... сердце пропускает удар. Спираль. Та самая. Три витка. Завитки на концах.— Там! — выдыхаю я и подпрыгиваю на месте, пытаясь дотянуться.Руки взлетают вверх, пальцы растопырены, я тянусь изо всех сил, становлюсь на цыпочки, сандалии скользят по гладкому каменному полу, но бесполезно. Слишком высоко. Оглядываюсь в поисках стремянки. Ничего. Ни стула, ни табуретки, ни хвоста, на который можно было бы... стоп. Сайхан стоит в двух шагах, скрестив руки на груди. И улыбается. Вот же...— А ты не хочешь... ну...Жар приливает к лицу, шее, ключицам, заливает всё краской стыда. Ну почему, почему я не могу просто сказать: Помоги мне, пожалуйста? Почему это звучит как признание в чём-то постыдном?— .... помочь?— Я думал, ты справишься сама.
— Свиток высоко, — цежу я сквозь зубы. — Я не достаю.— Я вижу.Сайхан не двигается, просто стоит и смотрит, как я мечусь между гордостью и желанием добраться до этого чёртового свитка.
— И ты будешь просто стоять и смотреть?
— А что ты предлагаешь?Я открываю рот. Закрываю. Он издевается. Он просто издевается, гад ползучий. И что самое бесячее, у него это так красиво получается, что я готова аплодировать. Если бы не была так занята, пытаясь не лопнуть от злости и смущения одновременно.
— Ладно, — выдыхаю я. — Сайхан, будь добр, помоги мне, пожалуйста, достать тот свиток.
— Другое дело.Он скользит ближе. Поднимает руку, но даже в полном росте не дотягивается, свиток слишком высоко. Тогда опускает руку и поворачивается ко мне.— Не бойся, — говорит он и хвост обвивает мою талию.Мягко. Почти невесомо. Сначала просто касание, прохладная гладкая чешуя прижимается к ткани платья, потом он затягивает петлю, фиксирует, берёт в плен, и тянет вверх. Земля уходит из-под ног. Я взлетаю.Хвост держит надёжно, как самая лучшая страховка, которая у меня когда-либо была. Только страховка обычно холодная и железная, а это живое, тёплое (или прохладное?), и от этого прикосновения по всему телу разбегаются мурашки, волна за волной, от талии вверх к груди, вниз к ногам, которые болтаются в воздухе.Свиток приближается. Уже можно дотянуться рукой. Ещё чуть-чуть... Пальцы смыкаются на прохладной коже футляра. Мой. Я держу его. Билет домой у меня в руках.
— Есть!Прижимаю футляр к самому сердцу, которое, кажется, сейчас выпрыгнет и ускачет по стеллажам. Твёрдый, увесистый, настоящий, не мираж. А потом меня чуть подбрасывает вверх, ещё на полметра, и я замираю. Мы лицом к лицу. Он смотрит прямо на меня в упор.Хвост держит на весу, я чувствую вибрацию мышц под чешуёй. Как он чуть покачивается, убаюкивая, как напрягается, когда он поправляет хватку. Это неправильно, слишком интимное. Между нами больше нет воздуха, только искры, которые сыплются от каждого взгляда.
А внизу пустота. Вокруг стеллажи, уходящие в полумрак, тысячи книг, которые молчат и смотрят. Золотая пыль танцует в лучах света, как в замедленной съёмке. Я сжимаю футляр так, что костяшки белеют. Вторая рука висит вдоль тела, пальцы подрагивают. Я не знаю, куда её деть. Уцепиться за него? За хвост? За его плечи?
Его рука поднимается и касается моего лица. Пальцы скользят по щеке, заправляют за ухо выбившуюся розовую прядь. Задерживаются там, на изгибе шеи, чуть ниже мочки. Кожа горит под его прикосновением, хотя пальцы у него прохладные, или мне снова кажется? Я уже ничего не понимаю. В ушах шумит кровь, перед глазами плывёт, и только его лицо, чёткое, хищное, остаётся в фокусе.— Ты дрожишь, — замечает он.Голос низкий, хрипловатый, прямо у моего уха, хотя губы его не шевелятся. Или шевелятся? Я не вижу, я смотрю в его глаза, и там, в вертикальных зрачках, расширенных так, что радужки почти не видно, я читаю что-то, от чего внутри всё переворачивается и замирает. Это не триумф. Не насмешка. Голод? Нежность? Что-то древнее, что было в мире ещё до того, как люди научились говорить. Что-то, чему я пока боюсь дать имя.
Второй рукой он касается моей руки, которая прижимает футляр к груди. Большим пальцем гладит костяшки. Кожа там натянута, пальцы онемели от хватки, но под его прикосновением чувствительность возвращается. Я перестаю дышать. Совсем. Воздух застыл в лёгких, и я не могу сделать вдох, потому что если вдохну, то вдохну его, а мне нельзя, совершенно нельзя. А вокруг ни звука. Даже пыль перестала кружиться, и книги..., книги затаили дыхание.
— Сайхан... — шепчу я, и сама не знаю, что хочу сказать.Шепчу его имя, как молитву, проклятие, приглашение. Прошу ли отпустить? Или не отпускать никогда? Хвост чуть сжимается, напоминание, что я в его власти. Чешуя скользит по талии, смещая платье, и я чувствую прохладу на голой коже.Он смотрит на мои губы.
Я вижу, как его взгляд скользит по лицу вниз, задерживается там, где я кусаю нижнюю губу, потому что не знаю, что делать с дыханием, сердцем, с этим телом, которое предательски тянется к нему. Его ладонь касается моего затылка, пальцы зарываются в волосы, сжимают пряди, оттягивают голову назад, открывая шею. Я чувствую его дыхание на коже частое, горячее, совсем не змеиное.Он целует меня в шею. Нежно. Сначала просто касание губами, там, где пульс бьётся чаще всего, будто спрашивает разрешения, боится, что я исчезну, растворюсь в пыли, если надавить сильнее. Но я не исчезаю. Я выгибаюсь в его хвосте, подставляясь ещё больше.Его губы скользят выше, оставляя за собой влажную, горячую дорожку, и кожа под ними расцветает мурашками, задерживается у подбородка, на секунду, на вдох, на один удар сердца, и я чувствую его дыхание совсем близко, на границе, где моё становится его. Следом уголок губ. Самое краешком, едва ощутимо. Мир сужается до этой точки, перестаю понимать, где заканчиваюсь я и начинается он.Его язык скользит по моей нижней губе, пробуя, требуя, губы приоткрываются сами, впуская его. Он тут же углубляет поцелуй, жадно, словно ждал этого момента тысячу лет... или двадцать. А может всю свою бесконечную жизнь нага. Цепляюсь свободной рукой в его рубашку, притягиваю ближе, хотя ближе уже некуда. Между нами только ткань моя, его, и этот футляр, который я всё ещё сжимаю в руках, как последнюю связь с реальностью.Вкус его, мята, сандал, и что-то терпкое, от чего кружится голова. Или это от нехватки воздуха? Я не знаю. Мне плевать. Я тону в нём, в его запахе, руках, хвосте, который чуть покачивает меня, будто говорит: «Я держу тебя, не бойся».
Поцелуй становится глубже, жарче. Сайхан кусает мою губу, легонько, едва касаясь клыками, и по телу простреливает током, от губ до самых кончиков пальцев ног, которые поджимаются в сандалиях. Я стону в его рот, и чувствую, как он улыбается. Улыбается, зараза, прямо в поцелуй. И мне всё равно. Всё равно, что он император, что вокруг библиотека, а я вишу в воздухе, обвитая хвостом. Это самый прекрасный плен в моей жизни.
Отпускаю его рубашку, тянусь выше, к лицу, пальцами касаюсь скул, спускаюсь к шее, чувствуя, как бьётся его пульс под кожей. Часто. Сильно. Совсем не по-змеиному. Хвост подо мной сжимается крепче, прижимает меня к нему ещё ближе, если это вообще возможно. Чешуя скользит по голой коже там, где платье задралось, я тянусь к нему, углубляя поцелуй, язык встречается с его языком, и это уже не нежность, это голод. Мы оба голодны, по-разному, но сейчас этот голод совпадает. И это прекрасно.— Мия...
Открываю рот, чтобы сказать что-то важное, то что нельзя говорить. Слова, о которых потом буду жалеть, уже рвутся наружу , если не скажу, задохнусь.
— Я...Позади скрипнули петли. Хвост Сайхана сжался вокруг моей талии жёстко, по-хозяйски, задвигая меня в сторону. Дверь открылась.
Советник против поцелуя
Эхо заметалось между стеллажами, взбудоражило пыль, заставило книги вздрогнуть на полках. Я вздрагиваю тоже — всем телом, дёргаюсь в хвосте, и Сайхан рефлекторно прижимает меня крепче, не давая упасть. Но поцелуй оборван. Магия рассыпалась вдребезги.
— Ваше величество, простите за вторжение, но советники...Сайхан замирает. Хвост на моей талии не просто дёргается, он инстинктивно сжимается, обвивая меня ещё на пол-оборота. Чешуя скользит по платью с тихим шелестом, я чувствую каждую чешуйку через тонкую ткань — прохладные, гладкие, живые. Собственнический жест. Защитный. Мы оба смотрим на дверь.
Там стоит наг.Высокий, тёмные волосы забраны назад, открывая лицо — красивое, гладкое, с правильными чертами. Одет богато, но без императорского пафоса: тёмный камзол, серебряные застёжки, никакой позолоты. Глаза — умные, быстрые, они обводят комнату, цепляют меня, хвост Сайхана на моей талии, выражение наших лиц. На мне его взгляд задерживается ровно на секунду — вежливо, скользко, как по маслу. А на хвосте императора — на две дольше. Оценивает. Просчитывает.
И в этот момент я понимаю: он видит не нас. Он видит уязвимость.В библиотеке становится тише. Я вообще не думала, что это возможно, но пылинки в лучах света будто замирают, перестают кружиться. Даже книги, кажется, перестают пахнуть.— Кайден, — голос Сайхана звучит спокойно, но под чешуёй хвоста, который всё ещё держит меня, я чувствую вибрацию, мышцы напряжены, как перед броском. — Ты вовремя.— Простите, — Кайден улыбается. Улыбка открытая, дружелюбная, до ямочек на щеках. — Я не знал, что вы заняты. Советники ждут с докладом уже час. Решил проверить лично, не случилось ли чего.
Пауза. Совсем маленькая. Как выдох. Но в ней умещается всё: «заняты», «час», «лично». Он не сказал ничего лишнего, но иголка уже воткнута. Я чувствую, как Сайхан за моей спиной делает вдох. Медленный. Контролируемый.
— Случилось, — Сайхан медленно, с явной неохотой убирает хвост с моей талии.Хвост скользит по платью, чешуя на кончике цепляется за ткань — на секунду мне кажется, что он специально тянет, не хочет отпускать. Платье чуть задирается, я чувствую, как воздух касается голой кожи там, где только что было тепло. Потом хвост соскальзывает. И даже в воздухе кончик дёргается, будто хочет вернуться.— Доклад подождёт.
— Не уверен, — Кайден делает шаг вперёд, и теперь я вижу его лучше.Хвост у него тёмный, с синеватым отливом, чешуя мелкая, аккуратная, ухоженная, будто он каждый день полирует её до блеска. Он двигается плавно, текуче, как все наги, но в этом движении чувствуется что-то... хищное. То, что спрятано под кожей и ждёт своего часа.— Дела империи, знаете ли.
Он смотрит на меня. Прямо. В упор. И улыбается снова.
— А вы, должно быть, та самая легенда. Человек. — он склоняет голову, почтительно, но глаза... глаза меня изучают. Взвешивают. Прикидывают, что со мной можно сделать, как выгоднее использовать, куда пристроить. На секунду мне кажется, что его зрачки стали вертикальными или это просто игра света? — Я Кайден. Ближайший советник императора. — пауза. Совсем маленькая, но я её слышу. Она звенит в тишине.—Очень рад познакомиться.
— Мия, — выдавливаю я. Голос звучит хрипло, и я откашливаюсь, пряча смущение за свитком, который всё ещё прижимаю к груди. Кожа футляра тёплая, я впиваюсь в неё пальцами, чтобы не дрожать. — Тоже... рада.
— Легенда о людях — моя любимая с детства, — Кайден делает ещё полшага вперёд, и теперь между нами всего пара метров. От него пахнет чем-то сладковатым — может, вином, может, духами. Слишком приторно для библиотеки, слишком сладко для нага. — Особенно истории о том, как они умели любить. Говорят, люди любили так сильно, что могли умереть от разрыва сердца. Это правда?
Вопрос повисает в воздухе. Слишком личный. Слишком странный для первого разговора. Я чувствую, как Сайхан за моей спиной напрягается, даже воздух будто густеет, давит на уши. Мои пальцы сильнее сжимают футляр.
— Не знаю, — говорю я осторожно. — Я не пробовала.
Кайден смеётся — легко, искренне, запрокидывая голову. Ямочки на щеках становятся глубже. Но глаза остаются холодными. В них — лёд. Тот самый, которым зимой затягивает лужи, и если наступить провалишься.
— Очаровательно. Надеюсь, вы расскажете мне ещё о своём мире. Как-нибудь, когда император не будет так... занят.
Он смотрит на свиток. Быстро, но я замечаю: его взгляд цепляет символ на футляре. Узнаёт? Или просто отмечает? Кончик его хвоста чуть приподнимается — заинтересованно, настороженно. Потом опускается.
— Кайден — моя правая рука, — голос Сайхана режет тишину.Он уже полностью в маске императора — холодный, собранный, стальной. Я почти слышу, как эта маска застёгивается на невидимые пряжки. Но хвост... хвост лежит на полу, и я вижу, как он подрагивает. В ритм пульса. Его пульса.— И друг. Единственный, кому я доверяю полностью.
Кайден опускает глаза. Скромно. Благодарно. Идеальный жест преданного вассала. Ресницы у него длинные. Тени от них падают на скулы.
— Ваше доверие для меня дороже всего, — тихо говорит он.
А у меня внутри всё сжимается. Почему мне стало не по себе от этих слов? Почему в его голосе, когда он говорит о доверии, слышится что-то... неправильное?
— Ты слишком много болтаешь, друг мой, — голос Сайхана ровен, как лезвие, но в уголках губ прячется тень усмешки. Знакомая усмешка, та, от которой у меня внутри всё переворачивается. — Даже за тысячу лет я не слышал столько слов от одного нага. Иди. Я сейчас подойду.
Кайден замирает. На долю секунды в его глазах мелькает что-то — удивление? Обида? Но маска вежливости возвращается мгновенно. Он даже бровью не ведёт, только кончик хвоста чуть дёргается — раздражённо? Я не знаю.
— Как прикажете, мой император. — он склоняет голову, но не уходит сразу. Переводит взгляд на меня. Улыбается — всё той же открытой, тёплой улыбкой, которая почему-то не греет. — Берегите себя, госпожа Мия. Такие сокровища, как вы, не должны теряться в библиотеках.
Пауза. Слишком длинная. Слишком многозначительная. Я чувствую, как эти слова вползают в уши, холодные и скользкие, как его чешуя.
— Я подожду вас у двери, — добавляет он, снова обращаясь к Сайхану. И, наконец, отступает.
Плавно, текуче, как вода. Идёт к выходу, не оборачиваясь, но я готова поклясться — он чувствует спиной каждый наш вздох. Я смотрю на его хвост — он стелется по полу, сметая пыль, оставляя за собой чистую дорожку. Дверь открывается. Скрип петель режет тишину. Закрывается.
Щелчок.
Мы одни.
Воздух вырывается из моих лёгких — я даже не заметила, что задерживала дыхание. Сайхан выдыхает рядом — тихо, сквозь зубы. Расслабляет плечи — чуть-чуть, на миллиметр. Поворачивается ко мне.
— Ну вот всегда так, — говорит он с кривой усмешкой. — Только найдёшь интересное занятие — советники тут как тут.
«Интересное занятие».
Я моргаю. Слова падают в тишину и разносятся эхом, ударяясь о стеллажи, о корешки книг, о мою голову, которая теперь вообще отказывается соображать.
Это он сейчас про что? Про библиотеку? Про свитки? Или про... меня? Про то, что было до Кайдена?
В груди всё сжимается. Так сильно, что рёбрам больно. Потому что если для него это просто «интересное занятие», как чтение древней книги или разглядывание редкого экспоната, тогда что я вообще здесь делаю? Тогда этот поцелуй был просто... любопытством? Экспериментом? Очередной диковинкой в его коллекции?
Нет. Не может быть. Я же чувствовала. Его губы на моих — тёплые, настырные, совсем не змеиные. Его руки — одна на затылке, пальцы зарылись в волосы, вторая гладила костяшки, пока я сжимала этот чёртов свиток. Хвост, который обвивал меня так, будто я единственное, что имеет значение в этом мире, в этой библиотеке, в этой бесконечной пыльной вечности.
Так не целуют экспонаты. Так не смотрят на диковинки. Так смотрят только на ту, которую боятся потерять.
А сама думаю: как это вообще случилось? Как мы от разговора о древних легендах перешли к... этому? И что теперь будет? Он вернётся после советников, сядет в это чёртово кресло, и мы сделаем вид, что ничего не было? Или...
Мысли путаются, налетают друг на друга, как в цирке, когда акробаты сбиваются с ритма и вот-вот упадут. Я сжимаю свиток так, что пальцы начинают неметь. Костяшки белые, ногти впиваются в кожу футляра.
И в этот момент хвост его наконец выдаёт то, что лицо уже спрятало.
Он замирает.
Тяжёлый, неподвижный, будто каменный. Чешуя, ещё минуту назад живая, переливчатая, дышащая, вдруг темнеет, прижимается к полу, исчезает в пыли. Кончик, тот самый, что обвивал мою лодыжку, поднимался выше, дразнил, обещал, цеплялся за ткань, не хотел отпускать, теперь лежит плашмя. Мёртвый. Безвольный. Даже не подрагивает.
Он не расслаблен. Он собран.
Слишком собран.
Как перед броском. Как перед битвой. Как перед чем-то, где нельзя показать слабость.
Сайхан перехватывает мой взгляд, и поднимает руку. На секунду мне кажется — он коснётся моего лица. Я даже задерживаю дыхание. Сердце пропускает удар. Воздух в лёгких застывает ледяным комком.
Но нет.
Рука замирает в воздухе. Пальцы сжимаются в кулак. Опускаются. Я вижу, как напряглись жилы на его запястье. Как побелели костяшки. Как дорого ему стоит это «не коснуться».
— Я потом переведу, — кивает на свиток. Голос низкий, чуть хриплый. — Обещаю.
Пауза. Тягучая, как мёд. В ней можно увязнуть. И тут же усмешка. Медленная, опасная, от которой внутри всё переворачивается.
— Чувствую, перевод будет... познавательным. Да, Мия?
В голосе — ленивая провокация. Он знает, что делает. Знает, что я теперь буду думать об этом. Ждать. Считать минуты до нашей следующей встречи. Знает, что эта фраза засядет под рёбрами и будет свербеть, пока мы снова не встретимся.
Зараза чешуйчатая.
— А если я сама всё пойму? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю прикусить язык. — Вдруг я гений лингвистики?
Он усмехается — шире, с явным удовольствием. Хвост его дёргается — раз, второй — будто смеётся отдельно от хозяина. Будто аплодирует моей наглости.
— Буду искренне за тебя рад, — в голосе столько сахарной подозрительности, что хоть ложкой ешь. — Но на всякий случай... я всё равно переведу. Для чистоты эксперимента.
— Для чистоты эксперимента, — бурчу я. — Конечно.
Он смотрит на меня. Долго. Очень долго. В глазах что-то, от чего внутри всё переворачивается и замирает. Пылинки танцуют между нами в золотом свете, медленно, сонно, будто время специально растягивает эту секунду, чтобы я запомнила.
Запомнила, как он стоит — собранный, холодный, император с головы до кончика хвоста. И как в глазах его — тепло. Только для меня.
А потом он уходит.
Я смотрю, как его хвост в последний раз скользит по полу — идеальным, выверенным движением, не оставляющим сомнений, кто здесь хозяин. Как он толкает дверь — легко, будто та ничего не весит. Как исчезает за ней.
Дверь закрывается.
Щелчок.
Тишина.
Я стою. Смотрю на дверь. Пытаюсь дышать.
И только тогда до меня доходит.
Кайден.
Он там. За дверью. Ждал всё это время. И пока Сайхан говорил со мной, пока смотрел, пока не касался, пока хвост его замирал каменной петлёй — Кайден стоял в двух шагах.Мог слышать каждое слово, как срывался мой голос. Мог слышать паузы, и то, что нельзя было слышать никому. А мог не слышать. Но улыбка его — та, открытая, тёплая, с ямочками на щеках, от которой почему-то веет холодом, теперь стоит перед глазами. И запах этот сладкий, приторный, застрял в носу, смешиваясь с сандалом, оставшимся от Сайхана.
И от этой мысли — холод.
Несмотря на тёплую библиотеку, на золотую пыль, на то, что сердце всё ещё колотится где-то в горле после его ухода — холод. Липкий, скользкий, как чешуя. Он заползает под платье, огибает позвоночник, сжимает рёбра.
— Чёрт, — выдыхаю я.
Стоит мне произнести это вслух и паранойя отступает. Отлипает, как мокрая ткань от тела. Оставляет после себя липкое послевкусие и дурацкое чувство, что я себя накрутила.
Ну что я себя накручиваю? Ну постоял советник за дверью. Велика важность. У них тут, может, вообще подслушивание национальный вид спорта. Или традиция древняя. Или обязательный ритуал перед обедом.
Я поправляю платье, оно сбилось, пока я висела в воздухе, задравшись чуть ли не до бедра. Ткань скользит по коже, и там, где только что был хвост — прохладный, живой, требовательный, вдруг становится пусто и холодно.
Слишком пусто.
Слишком холодно.
И тут же, как обухом по голове — другое.
Его губы на моих.
Вкус — мята, сандал, и что-то терпкое, от чего кружится голова. Его руки — одна на затылке, пальцы в волосах, вторая гладит костяшки, пока я сжимаю этот чёртов свиток. Хвост, обвивающий талию. Чешуя скользит по голой коже — там, где платье задралось. Медленно. Гипнотически. Выжигает дорожки, по которым потом бегут мурашки.
То, как он смотрел перед тем, как...
Прижимаю пальцы к губам. Они всё ещё горят. Или мне кажется? Я уже ничего не понимаю.
Этот поцелуй был... он был невозможным. Неправильным. Самым правильным в моей жизни.
А теперь его нет. Он ушёл. К советникам, к границе, к скуке смертной. К делам империи, которые всегда есть, всегда были и всегда будут. А я стою здесь, в пыльной библиотеке, сжимаю свиток и пытаюсь вспомнить, как дышать.
— Дура, — шепчу я. Голос срывается, тонет в тишине. — Ты домой собралась.
Свиток в руках холодит кожу. Напоминает.
Смотрю на футляр. Кожа тёмная, с золотым тиснением. Тёплая от моих рук. Спираль, та самая, три витка, завитки на концах. То, что я искала. То, ради чего пришла. То, что должно стать моим билетом домой.
— Ладно, — говорю я вслух. Громче, чем надо. Чтобы хоть как-то разогнать тишину. — Посмотрим, что тут у нас.
Развязываю шнурки — пальцы не слушаются, дрожат, путаются в узлах. Вытаскиваю свиток. Разворачиваю. Пергамент шуршит, древний, ломкий, пахнет временем и чем-то горьковатым.
Символ на месте. Три витка, завитки на концах. Я даже улыбнуться успеваю. Тепло разливается в груди — маленькое, робкое, но такое настоящее. А потом замечаю другое. Вокруг символа, почти незаметные, вплетены какие-то линии. Тонкие, едва различимые, они вьются по пергаменту, обвивают спираль со всех сторон. Я всматриваюсь. Виноградные лозы? Или...
— Это змеи, — шепчу я.
Маленькие змеи, которые обвивают чашу. Их много — десятки, сотни, они тянутся к символу, переплетаются между собой, и у каждой — раскрытая пасть. Они будто пьют из спирали. Или охраняют её. Или...
Я не знаю. Я ничего не знаю.
— Бред, — трясу головой. Волосы хлещут по щекам. — Просто рисунки древние. Померещится же...
Но вглядываюсь ещё раз. Пытаюсь найти знакомые буквы, слова, хоть что-то, что можно понять без перевода. Бесполезно. Письмена вокруг спирали извиваются, как живые, дразнятся, ускользают. Я не понимаю ни единого знака.
Злость поднимается изнутри — горячая, несправедливая, но от этого не менее реальная. Я столько ждала, столько искала, столько пережила и ради чего? Ради куска пергамента, на котором я не могу прочесть ни слова?
Сворачиваю свиток обратно. Резко, почти зло. Пергамент протестующе шуршит. Завязываю шнурки, теперь узлы получаются тугими, намертво. Прижимаю к груди.
Сайхан обещал перевести. Потом. Значит, подождём.
Я иду к выходу, но на пороге останавливаюсь. Каблуки замирают на тёплом камне.
Оглядываюсь на зал — стеллажи до потолка, уходящие в полумрак, золотая пыль в лучах света, пустое кресло у окна. Там до сих пор пахнет им. Сандалом и древними книгами. И чем-то ещё, от чего щемит под рёбрами. Чем-то, чему я пока боюсь дать имя.
Потому что если дам — придётся признать, что домой я хочу уже не так отчаянно, как раньше.
— Домой, — шепчу я, сжимая свиток. — Я иду домой.
Но губы всё ещё помнят его.
И это бесит больше всего.
Глава 6: Хвост, платье и две тонны паранойи
Я вышла из библиотеки и первым делом огляделась.
Спиной толкнула тяжёлую дверь, та подалась с тихим вздохом, будто нехотя отпускала. Ладони ещё помнили тепло дерева, а в носу всё ещё щипало от пыли — древней, горьковатой, въевшейся в лёгкие. Я выдохнула, прогоняя её, и уставилась в коридор.
Мирры не было.
Я даже головой покрутила на всякий случай. Вдруг она просто отошла за угол? Спряталась куда-нибудь? Нет. Пусто. Где-то далеко, с мерным ритмом, капала вода. Кап. Кап. Кап. Будто время здесь отмеряли не часами, а падающими каплями.
— Ну и ладно, — буркнула я себе под нос. — Может, увидела императора, испугалась и сбежала.
Я хмыкнула и тихонько затянула:
—Такая-сякая, сбежала из дворца ...
И оборвала себя на полуслове.
— Блин, я реально сейчас спела песню про принцессу, которая сбежала от папаши. Докатилась...
Я вздохнула. Так, к слову о принцессах. Что там у меня с платьем?
Ткань сбилась на боку, пока я висела в воздухе, обвитая его хвостом. Пальцы скользнули по шёлку, разглаживая складки, и наткнулись на место, где чешуя прижималась к телу. Там кожа всё ещё горела.Не просто горела — пульсировала мелкой, навязчивой дрожью, будто каждая клетка помнила: вот здесь было прохладно, здесь гладко, здесь движение, от которого перехватывало дыхание. Я чувствовала каждую чешуйку. Их рельеф, их изгиб, то, как они чуть царапнули на прощание, когда хвост соскользнул.
Отдёрнула руку. Резко, будто обожглась.
«Стоп. Мия, — приказала я себе так громко, что, кажется, даже зубы сжались. — Срочно выбросить это из головы! У нас тут другие задачи: свиток, портал, домой. А не воспоминания о том, как чешуя скользит по голой коже.»
Я прижала драгоценный футляр к груди. Он был тёплым, нагрелся от моих ладоней, и это тепло въедалось в кожу, напоминая: вот, держи, это реально. Это можно потрогать. Это не мираж.
А он — мираж. Опасный. Запретный. Тот, от которого нужно держаться подальше, если я вообще собираюсь когда-нибудь вернуться домой. Но...Легко сказать держаться подальше. Когда он в любой момент может появиться в библиотеке, в коридоре, в моих мыслях, чёрт бы побрал эту память тела. Когда обещал перевести свиток и сдержит слово, я же знаю, сдержит.
Как мне теперь с ним разговаривать? Смотреть в глаза? Делать вид, что ничего не было? А когда он переведёт этот дурацкий свиток, мне стоять рядом и делать умное лицо, пока у меня внутри всё будет переворачиваться от воспоминаний? Пока каждый его вздох будет отдаваться в позвоночнике, а каждое движение хвоста напоминать, как он обвивал мою талию, прижимал, не отпускал?
И тут же вторая мысль, робкая, почти незаметная, но от этого ещё более противная. А если там правда? В свитке? Если он переведёт, и окажется, что это настоящий способ вернуться домой? Я должна буду радоваться. Прыгать до потолка. Собирать вещи и бежать к порталу.
Должна.
Ноги на секунду запнулись. Я чуть не споткнулась о собственную сандалию, ремешок ослаб, пришлось нагнуться, затянуть. Пальцы дрожали, когда я возилась с пряжкой. Я выпрямилась, тряхнула головой, отгоняя мысль. Волосы хлестнули по щекам, розовые пряди прилипли к губам, я сдула их, с усилием, будто выдыхала всю эту липкую, тягучую неопределённость. Не время. Сначала разобраться с тем, что есть. А есть у меня свиток, который обещали перевести, и целая куча вопросов без ответов.
Я так ушла в себя, в этот внутренний диалог, в пульсацию крови в висках, в запах сандала, что коридор закончился раньше, чем я успела заметить. Впереди был поворот. Я свернула, не глядя, думая о своём. И врезалась в Лэйшу.
Удар был мягким, она даже не покачнулась, а я отлетела на полшага, свиток подпрыгнул в руках, сердце ухнуло в пятки и оттуда рвануло в горло, перекрывая дыхание.
— Госпожа Мия, — произнесла она голосом, в котором вежливость примерзла к зубам, — Какая приятная встреча.
Я моргнула, прогоняя остатки мыслей. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, мешая говорить.
— Лэйша. Привет. Я… задумалась.
— Я заметила.
Она окинула меня взглядом. Медленно. Сверху вниз. От растрёпанных розовых волос, в которых наверняка застряла библиотечная пыль, до сбившихся сандалий, ремешок которых я так и не затянула как следует. Взгляд её скользил по мне, как хвост по полу, мягко, но неотвратимо. Остановился на свитке, который я прижимала к груди, она чуть кивнула на него:
— Вижу, утро прошло продуктивно?
В голосе ни намёка на насмешку. Но и тепла ни грамма. Просто констатация факта. Я внутренне подобралась. Мышцы живота напряглись, плечи расправились сами собой. С этой женщиной нельзя расслабляться. С ней вообще дышать нужно с осторожностью.
— В библиотеке была, — ответила я максимально нейтрально. — Император разрешил.
— Оо, я знаю.
Лэйша чуть склонила голову. В этом движении проступило что-то кошачье, точнее змеиное, слишком плавное, слишком текучее для обычного поклона. Шея её открылась на секунду — гладкая кожа, без единой морщинки, без чешуи, только там, где начинались волосы, угадывался край узора.
— Поздравляю, госпожа Мия. Собственные покои. Личное внимание императора. Древние свитки.Она подалась вперёд. Резко. Без предупреждения. Всё тело качнулось ко мне единым плавным движением, даже хвост не скользнул по полу, просто замер, подчиняясь рывку. Теперь её лицо оказалось в сантиметрах от моего, я чувствовала её дыхание на своей щеке.— Вы невероятно везучая, — прошептала она.Голос понизился, стал доверительнее, но холода в нём не убавилось ни на градус. Наоборот, этот холод теперь проникал под кожу, заставляя волоски на руках вставать дыбом. Я усмехнулась. Губы сами скривились, не от злости, от нервного перенапряжения.
— Ага. Прямо джекпот сорвала. Только почему-то радости мало.
В лице Лэйши что-то неуловимо дрогнуло. Может, слово не поняла? «Джекпот» — оно же не змеиное. А может, как раз поняла и удивилась, что я вообще способна шутить в таком тоне. Ее бровь чуть приподнялась — идеальная дуга, выщипанная, наверное, с особой тщательностью.
— Радость редкий гость в этом дворце, госпожа Мия. Особенно для тех, кто оказывается близко к императору.
Хвост её за спиной дрогнул, всего на мгновение, кончик приподнялся и снова опустился.— Я такого доверия добивалась десятилетиями, — голос её стал тише, но не мягче. — Десятилетиями я была рядом, была полезна, незаменима, — пауза, она смотрела мне прямо в глаза, и в её вертикальных зрачках плескалось что-то древнее, тёмное, от чего хотелось отвести взгляд. — И знаете что? Это доверие не только привилегия. Это мишень на спине.Внутри меня все похолодело. Не от страха. От плохого. Очень плохого предчувствия.«Она права, — подумала я вдруг. — Абсолютно права. Я тут неделю, а уже успела: покои, свитки, императорский хвост на талии. И если для неё десятилетия доверия обернулись «мишенью», то что ждёт меня через месяц?»
— Вы теперь светитесь, госпожа Мия, — продолжила Лэйша, — А на свет… выползают твари.
— Вы меня пугаете? — спросила я прямо, с ней, кажется, работала только прямота.Лэйша улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у нормальных людей стынет душа. Губы её растянулись, но глаза остались холодными, непроницаемыми.
— Предупреждаю. Есть разница.
Она отступила. Так же резко. Так же без предупреждения. Поправила идеальную причёску. Прядь волос, выбившаяся во время этого опасного сближения, легла на место. Всё идеально. Всё под контролем.
— Впрочем, не буду вас задерживать. Наслаждайтесь покоями. И свитком.
Лэйша кинула взгляд на футляр в моих руках. На этот раз взгляд задержался чуть дольше, чем требовала вежливость. Изучающий. Оценивающий. Будто она прикидывала, что там внутри и сколько это может стоить.
— Надеюсь, он окажется полезным.
Развернулась, чтобы уйти. Хвост её взметнулся, описывая плавную дугу, и мягко лёг на пол, готовый скользить дальше. Я уже выдохнула — шумно, с облегчением, но на полпути она остановилась. Обернулась через плечо. Идеальный профиль. Идеальный ракурс. Тени падали на её лицо так, что скулы казались выточенными из камня.
— Кстати, госпожа Мия. Если вы ищете настоящую правду о переходах между мирами, вам не в библиотеку.
Я замерла. Даже дышать перестала. Воздух застыл в лёгких ледяным комком. Вот это поворот?
— А куда? — спросила быстрее, чем подумала.
«Идиотка, — обругала я себя через секунду. — Она тебе тут загадки загадывает, «тварями» пугает, а ты рот разеваешь и ведёшься как ребёнок на конфетку.»
— В старой башне, за восточным садом, живёт мудрец. Ир'шан, — имя она выговорила с особым нажимом, будто вбивая его мне в память. — Он помнит то, что императоры предпочитают забывать. Говорят, он знает настоящие ритуалы перехода. Те, что были до того, как наги стали прятать правду в легенды.Ир'шан? Мудрец? Черт, кажется, у меня начинает болеть голова. Зачем? Зачем она мне это говорит? Что ей с того? И главное, если это правда, если действительно есть какой-то мудрец, который знает настоящие ритуалы, почему Сайхан мне ничего не сказал? Он же водил меня по библиотеке. Сам показывал свитки. Сам обещал перевести. И ни слова о каком-то мудреце в башне. Ни полслова.
Знал и промолчал? Или не знал? Он же император. Как он может не знать? А если знал — значит, не хочет, чтобы я ушла.
Мысль бьёт под дых. Холодом по позвоночнику. Значит, весь этот поход в библиотеку, все эти обещания перевести свиток — просто красивый спектакль? Чтобы я сидела тихо, ждала, не рыпалась? Чтобы привыкла к нему, к его хвосту, к его поцелуям, а потом — «ой, а дороги домой нет, оставайся навсегда»?
Пальцы, прижимающие свиток, побелели, я вцепилась в футляр так, будто он мог защитить меня от всего этого. От Лэйши. От её слов. От этой липкой, противной мысли, что Сайхан мог что-то скрывать.
— Почему ты мне это говоришь?
Лэйша улыбнулась. Впервые по-настоящему — открыто, почти тепло. Но в этой теплоте всё равно чувствовался холодок, как от солнца сквозь лёд.
— Потому что мне интересно, какой путь вы выберете.
— Путь?
— К нему или от него. Остаться или уйти. Довериться или искать правду самой, — она замолчала, и в этой тишине я услышала, как стучит моё сердце — гулко, часто, где-то в висках. — И потому что император…
Лэйша поймала мой взгляд, в глазах её мелькнуло что-то, похожее на жалость. Или мне показалось?— ....Император не отпустит вас просто так. Он вообще не умеет отпускать. То, что попадает в его сердце, остаётся там навсегда. Вопрос только в каком качестве.Она развернулась, не дождавшись ответа. Ей было всё равно, что я скажу. Она уже сказала всё, что хотела. Хвост мягко скользил по камню, оставляя за собой ровную полосу — идеальную, чистую, будто здесь только что прошлись тряпкой.
Я смотрела ей вслед. В груди колотилось так, что рёбрам было тесно. Пальцы онемели, ноги будто приросли к полу. Уже у самого поворота Лэйша остановилась, обернулась через плечо, снова этот идеальный ракурс, снова тени на скулах.
— И запомните, госпожа Мия. Не все, кто улыбается, желают вам добра. И не все, кто пугает, желают зла.— К чему это? — не выдерживаю я, кричу ей в след.Но она уже исчезает за поворотом. Только хвост мелькает в последний раз, скользит за угол — и всё. Пустота.
Я стою, смотрю на этот пустой поворот, и во мне медленно закипает... что? Злость? Отчаяние? Или просто дикое желание, чтобы кто-нибудь, хоть кто-то, сказал мне правду без загадок?
— Чёрт, — выдыхаю в пустоту.
Голос дрожит. Сглатываю, пытаясь затолкать эту дрожь обратно в желудок, где она теперь смешалась с ледяным комком от её слов про «мишень на спине» и «император не отпустит». Комок ворочается внутри, колючий, холодный, живой. Ему там тесно, он давит на рёбра, на диафрагму, мешает дышать.«В каком качестве», — добавила она. В каком черт возьми качестве? В качестве коллекционного экспоната? Игрушки? Обеда? Или...
Я тряхнула головой. Волосы снова хлестнули по щекам — розовые пряди прилипают к губам, к влажной от испарины коже. Я сдуваю их, с усилием, будто выдыхаю весь этот морок.
— Стоп. Ещё раз: стоп, — приказываю я себе. Громко, вслух, чтобы голос разнёсся по пустому коридору и разогнал тишину. — Она тебя специально запутывает. Или проверяет. Или просто развлекается. Потому что скучно жить во дворце, а тут я — клоун с розовыми волосами. Дай-ка я подергаю за ниточки, посмотрю, как дёргается.Мысль про клоуна почему-то успокаивает. Привычная. Понятная. Цирковая. Заставляю себя глубоко вдохнуть. Воздух здесь другой, не такой, как в библиотеке. Там пахло древностью и им, а здесь только камнем. Вдох. Выдох. Вдох.
— Она не врала, — шепчу я, прислушиваясь к себе. — Вот что самое поганое, она не врала. Я это чувствую. Нутром. Тем местом, которое сейчас выстукивает чечётку где-то в районе пупка. И с каких пор моя интуиция работает лучше головы? А, точно: с тех самых, как я попала в этот мир. Молодец, Мия, адаптируешься. Прямо талант — вляпываться в чужие интриги и верить тем, кто пугает.
Посмотрела на свиток в руках. Тёплый. Тяжёлый. Футляр нагрелся от моих ладоней, въелся в кожу, будто хочет срастись со мной. Внутри, может быть, ключ к возвращению домой. А снаружи — мудрец в башне, о котором император не сказал ни слова.
— Ладно, — выдыхаю я, наконец заставляя ноги двигаться. Они слушаются с трудом, будто за это время приросли к полу. — Разберёмся. Сначала в покои. Спрятать это добро. А потом...
Потом мне нужно к девочкам. К Тайре и Лили. Позвать их на девичник. Устроить нормальный, человеческий (ну, почти) вечер с болтовнёй и глупостями. Потому что если я сейчас останусь одна со всеми этими мыслями, я точно свихнусь. Или полезу в ту башню посреди ночи. Или, что ещё хуже, постучусь в дверь императора.А стучаться пока нельзя. Совсем нельзя. Потому что я до сих пор не знаю, кому верить. Ей — холодной, честной, пугающей. Или ему — тёплому, близкому, но промолчавшему про мудреца. Лэйша права: я должна выбрать путь. Только как его выбрать, если сердце в одну сторону, а голова — в другую?Коридоры дворца тянулись бесконечной лентой, стражи у стен провожали меня долгими взглядами, я чувствовала их спиной, но не оборачивалась. Пусть смотрят. Пусть докладывают кому хотят.
Мои покои встретили меня тишиной и солнцем. Оно лилось из огромного окна, разбивалось на сотни зайчиков о позолоту, скользило по шёлку покрывал, по полированному дереву столика. Пылинки танцевали в воздухе — медленно, лениво, будто у них была вечность.
У меня вечности не было. Она закончилась минут двадцать назад, когда Лэйша сказала про мудреца.
Мирры в покоях не оказалось. Никто не встретил меня у двери, не спросил, как прошла прогулка, не предложил переодеться. Просто пустая комната, залитая светом, и тишина, которая давила на уши.
— Ну и ладно, — сказала я вслух. — Меньше свидетелей.Хотя... это уже начинает напрягать. Сначала её нет у библиотеки, теперь здесь. Куда она делась? Спряталась? Испугалась? Или...
Я тряхнула головой, отгоняя мысль. Не хватало ещё подозревать каждую тень. Подошла к столику и аккуратно положила свиток. Прямо в центр, туда, где утром стояла тарелка с фруктами. Футляр мягко стукнул о дерево и этот звук показался мне оглушительным в мёртвой тишине. Будто я не свиток положила, а гвоздь в крышку гроба заколотила.
— Добро пожаловать домой, — сказала я. — Временный, блин, дом.
Свиток лежал и молчал. А я смотрела на него и думала: а почему я не чувствую радости?
Должна же быть радость. Ну, хотя бы предвкушение. Я искала способ вернуться — вот он, лежит передо мной, ждёт, когда император переведёт эти закорючки. А у меня внутри пустота и какой-то липкий холодок, от которого хочется закутаться в одеяло и не вылезать неделю. Или месяц. Или до конца жизни.
— Так, — сказала я жёстко. — Сопли в сторону. Сначала дело. Спрятать свиток. Потом к девочкам. Там разберёмся.
Я оглядела комнату. Куда прятать? Ну так. На всякий случай. От этих змей можно ждать чего угодно. В прямом и переносном смысле. Под подушку? Слишком очевидно. В шкаф? Первое место, куда полезут. Под кровать? Ага, щас, там только пыль и, может быть, пара скелетов предыдущих гостей.
Взгляд упал на вазу. Огромная, напольная, с каким-то засохшим растением, похожим на бамбук, только тощий и несчастный, будто его забывали поливать лет сто. Я подошла, заглянула внутрь — пусто, темно, пахнет землёй и тленом.
— Ну, извини, цветочек, — сказала я растению. — Посидишь со свитком, подружитесь. Тебе всё равно уже ничего не поможет, а ему — может быть.Я засунула футляр в вазу, присыпала сухой землёй, поправила ветки. Со стороны вообще не видно. Идеально.
— Если меня убьют, пусть ищут, — буркнула я, отряхивая руки. Земля посыпалась на пол, пришлось стряхивать и с платья тоже.
И замерла.
— Отличная мысль, Мия. Просто супер. Вот с такими мыслями и надо идти на девичник. «Девочки, я пришла! Кто тут заказал порцию позитива? Ах да, я тут только что прикопала свиток на случай своей смерти, давайте веселиться!»Я ещё раз оглядела комнату. Свиток в вазе — ок. Грязь с платья стряхнула — ок. Волосы... подошла к зеркалу и охренела.
Оттуда на меня смотрела безумная женщина с розовыми патлами, в которых застряла библиотечная паутина, раскрасневшимися щеками и губами, которые до сих пор выглядели так, будто их целовали. Долго. Со вкусом. И явно не собирались останавливаться.
— Господи, — простонала я, впиваясь пальцами в волосы.Паутина противно хрустнула, осыпалась на плечи серебристой трухой, и несколько ниточек упали за воротник, холодком прокатившись по позвоночнику. Я аж передёрнула плечами.— Мия, ты выглядишь как человек, который только что... ну, в общем, выглядишь именно так, как человек, который только что висел в библиотеке в обнимку с императорским хвостом...
Я фыркнула своему отражению. Оно фыркнуло в ответ.
Пришлось потратить минут десять на приведение себя в порядок. Умылась холодной водой из кувшина — она обожгла щёки, смыла румянец, но пульс не успокоила. Расчесала волосы пальцами, пригладила брови, нет ну а что? Красота страшная сила! Затянула ремешки на сандалиях так, чтобы больше не спотыкаться. Проверила узел — намертво. Платье... ну, платье ладно. Пойдет.
Напоследок выдохнула, расправила плечи, вышла из покоев и чуть не врезалась в Мирру.
Она стояла у двери, прижимая руки к груди, и смотрела на меня такими глазами, будто я воскресла из мёртвых. Или она сама только что с того света вернулась. Лицо бледное, хвост застыл неподвижно, даже кончик не дрожит.
— Госпожа! — выдохнула она. Голос дрожал, в глазах блестели слёзы. — Вы вернулись! Я так волновалась!
Я моргнула, переваривая. В ушах ещё шумела библиотечная тишина, а тут — живой человек, точнее нагиня, с трясущимися руками и паникой в глазах.
— Погоди. Ты где была? Я тебя у библиотеки ждала. Думала, ты сбежала.
Мирра замахала руками так отчаянно, что чуть не сбила светильник со стены.Он качнулся, тени на стене запрыгали.
— Нет-нет-нет! Я не сбежала! Меня... меня отослали. Старший стражник сказал, что у входа в библиотеку мне делать нечего, что это только для избранных и я могу... ну, помешать. Я ждала за углом, честно ждала! — она аж задыхалась от скорости слов. — Но потом пришёл какой-то важный наг, велел мне уйти, сказал, что вы сами найдёте дорогу.
— Важный наг? — я насторожилась. — Какой?
Мирра замялась, теребя край накидки. Пальцы у неё дрожали мелкой дрожью.— Я... не знаю. Красивый такой. Тёмные волосы, глаза холодные. Я его один раз мельком виделa, когда он проходил мимо гарема. Или в коридорах — не помню. Но стражники перед ним расступались, он явно важный.
— Ладно, — выдохнула я. Заставляя голос звучать спокойно. Даже улыбнулась, чтобы Мирра не пугалась ещё больше. — Ты не виновата. Слушай, мне надо в гарем. К подругам. Ты лучше скажи: не знаешь, где Тайра и Лили?
Девушка сразу ожила, обрадовалась смене темы.
— Они... они в саду, госпожа. У бассейна. Лили с утра всех затащила купаться, а Тайра там сидит, вышивает.
— Отлично. Спасибо.
Я уже двинулась по коридору, но на ходу обернулась.
— Отдыхай. И не бойся ничего, ладно?Мирра кивнула и скользнула в покои, а я двинулась дальше. Коридор тянулся бесконечной лентой, а в голове крутилось одно и то же, набатом:
Тёмные волосы. Холодные глаза. Важный наг, перед которым расступаются стражники. Кайден. Это был Кайден.
Мысли цеплялись одна за другую, как колючки репейника. Зачем ему понадобилось гнать мою служанку? Чем она ему помешала? Не хотел, чтобы она услышала что-то лишнее? Или увидела?
— Ох, Мия, — буркнула я себе под нос. — У тебя уже паранойя. Скоро начнёшь проверять еду на яд и спать с ножом под подушкой.
Я хмыкнула. Нож под подушкой — это если я собираюсь воевать. А я вообще-то акробатка. Моё оружие — ноги и умение падать так, чтобы не убиться. Потерла виски, отгоняя глупые мысли, и вышла из прохладных коридоров в сад.
Воздух ударил в лицо — тёплый, влажный, густой, пропитанный приторным запахом цветов. Где-то совсем рядом журчала вода, переплетаясь с визгами и смехом, которые разлетались по саду, как стайки разноцветных птиц. Дорогу к бассейну я запомнила ещё в прошлый раз, когда Лэйша водила меня на экскурсию по гарему, так что теперь просто шла на звук.Раздвинула кусты с огромными, как зонтики, листьями, они скользнули по плечам, по рукам, влажные и прохладные, с бархатистой поверхностью. С них посыпались капли, пробрались за шиворот и ледяными дорожками прошлись по позвоночнику. Чертыхнулась, дернулась, стряхивая воду с шеи, и вышла к бассейну.
Солнце било в глаза, отражалось от воды тысячами бликов, так что пришлось зажмуриться. Вода переливалась бирюзой, как жидкий опал, пар поднимался над поверхностью лёгкой дымкой, делая воздух тягучим, как в бане, и размывая дальние фигуры, они казались почти призрачными.
В бассейне было... ну, не людно. Людно — это про людей. А тут наги. Многонажно? Хвостато? Короче, дофига народу. Весь гарем, кажется, выполз на водные процедуры.
Несколько наложниц плавали, сидели на бортиках, прятались от солнца в тени. Кто-то смеялся, кто-то лениво переговаривался. Мелькали хвосты — синие, зелёные, золотистые, в полоску, в крапинку. Настоящий серпентарий на водных процедурах. Я даже засмотрелась, как они тут все маневрируют, не сталкиваются? У них же хвосты длинные, можно запутаться.
В центре внимания, как всегда, была Зарина. Она возлежала на специальном лежаке у самого бортика, откинувшись на подушки, хвост её лениво покачивался, касаясь воды и поднимая лёгкую рябь. Прямо Нефертити местного разлива, только вместо Нила — бирюзовый бассейн, и крокодилов не хватает для полного антуража.Рядом суетились две служанки — одна обмахивала её огромным веером из перьев, другая подавала фрукты с золотого подноса. Зарина брала их лениво, с расстановкой, словно делала одолжение. Глаза её холодные, прищуренные, следили за всем, что происходит вокруг, как у ящерицы, высматривающей добычу.Когда она увидела меня, уголок её губ дёрнулся. То ли усмешка, то ли угроза. Я сделала вид, что не заметила, и перевела взгляд на бассейн.
Лили носилась по пояс в воде, гонялась за какой-то рыжей наложницей и визжала так, будто ей платили за децибелы. Лёгкая туника облепила её тело, волосы прилипли к лицу мокрыми прядями, глаза сияли, как два фонарика. Она была абсолютно, неприлично счастлива. Я даже засмотрелась: вот оно, счастье в чистом виде, без консервантов и добавок. Брызги разлетались вокруг неё фонтаном — попадали на других наложниц, те отмахивались, но без злости, скорее по привычке. Лили есть Лили.На бортике, подальше от брызг, в тени огромного цветка с тычинками, похожими на змеиные языки, сидела Тайра. Хвост её лениво свисал в воду, кончик подрагивал в такт каким-то своим мыслям, вокруг него вода чуть завивалась, будто тоже прислушивалась. В руках — вышивка, на лице — спокойная, чуть задумчивая улыбка.
А потом она подняла глаза, увидела меня, и улыбка стала шире — тёплая, настоящая, будто я не просто пришла, а сделала ей подарок. Или будто она вообще не ожидала, что я приду, и теперь не знает, куда эту радость деть.
— Мия!Она помахала рукой, откладывая вышивку. А Лили уже летела ко мне, поднимая тучу брызг.
— Мия! Ты где была? Мы тебя обыскались! Пошли купаться! Вода тёплая!
Она вылетела из воды в одно плавное движение, даже не выпрыгивая, просто скользнула вперёд по мокрому камню и в секунду оказалась рядом. Схватила меня за руку холодными, мокрыми пальцами и потащила к воде с такой силой, будто я сама себе враг и отказываюсь от счастья.
— Лили, подожди, я хотя бы платье сниму! — засмеялась я, выдёргивая руку.
— А, точно!
Она отступила, и я стянула платье через голову. Осталась в том, в чём попала в этот мир — в обычном белье. Красивом, между прочим: кружево, тонкие бретельки, всё такое. И единственном. Император мне тут целый гардероб отгрохал, а трусы приказать сшить мозгов не хватило. Или хвост мешал думать в этом направлении. Так что это всё, что у меня есть. Берегу как зеницу ока, стираю по ночам и молюсь, чтоб не порвалось.Лили замерла с открытым ртом. Тайра поперхнулась воздухом. А у одной наложницы неподалёку хвост сам собой вынырнул из воды и застыл, как семафор. Тишина повисла такая, что я услышала, как капает вода с волос Лили.
— Чего? — я обвела их взглядом. — Белья не видели?
— Мы... — Лили сглотнула, — Мы такое... вообще не носим. У нас туники, и...
— И всё, — закончила за неё Тайра, пряча улыбку в вышивку. — Мия, ты определённо умеешь делать эффектное появление.
Я только плечами пожала. Ну да, эффектное. А что делать — в чём пришла, в том и хожу. Ладно, хватит светить единственным комплектом белья на всё Змеиное царство. Пора уже и в воду.Аккуратно сложила платье на соседний лежак — подальше от Зарины, но в пределах видимости, чтобы эта королева местного дна не думала, что я ей хоть сантиметр территории уступлю — и шагнула в воду. Шагнула — и ахнула. Да нет, даже не ахнула. А-а-ахну-у-ула, как будто мне сделали предложение, от которого невозможно отказаться, и одновременно налили полную ванну жидкого счастья.
Тёплая. Господи, какая же тёплая. Прямо как в тот первый день, когда я упала в бассейн Сайхана. Только тогда я тонула, захлёбывалась и думала, что умираю, а сейчас — стою по пояс в бирюзовой глади, смотрю на блики и чувствую, как вода ласково обтекает ноги, поднимается выше, обволакивает бёдра, талию... Кажется, я мурлыкаю. Надо проверить, не вырос ли у меня хвост от удовольствия. Нет, хвоста нет, только мурашки. Крупные такие, наглые — размером с мою бывшую зарплату. То есть маленькие, но их дофига.
Я сделала шаг глубже, и вода поднялась до груди. Такое ощущение, будто меня обнимают миллионом тёплых ладоней одновременно. Причём ладони не просто тёплые, а прямо бархатные, с лёгким массажным эффектом. Кожа покалывала от контраста — прохладный воздух сверху и горячая вода снизу. Я провела ладонями по поверхности, поднимая рябь, и блики заплясали вокруг, как сумасшедшие светлячки, которым подмешали в нектар энергетик.
— Ну как? — Лили уже кружилась вокруг, поднимая волны. Она напоминала маленький торнадо в юбке, только вместо юбки — мокрая туника, а вместо торнадо — фонтан позитивной энергии.
— Божественно, — выдохнула я. И чуть не добавила: «Хочу здесь жить», но вовремя прикусила язык. Жить я вообще-то планировала в другом мире. Наверное.
— Я же говорила!
Она схватила меня за руку и потащила знакомить с другими наложницами. Я кивала, улыбалась, запоминала имена, но краем глаза следила за Зариной. Та делала вид, что ей всё равно, но взгляд то и дело скользил в нашу сторону, как язык у змеи — быстро, цепко, с намёком на яд. «Смотри, Мия, не расслабляйся», — пропела внутренняя сигнализация.
Наконец Лили уплыла спасать какую-то наложницу от скуки, и я осталась одна в воде. Легла на спину, раскинув руки. Вода держала — плотная, тёплая, почти невесомая. Небо надо мной было синим-синим, таким, что глаза начинало щипать, если смотреть долго. Где-то высоко-высоко, может быть, в другом измерении, пролетела птица. Или дракон. Или просто большая стрекоза. Здесь всё возможно.
Я закрыла глаза и просто плыла. Тело расслабилось, мышцы, которые были напряжены со вчерашнего дня, наконец отпустили. Я чувствовала каждую клетку, как вода обтекает пальцы рук, как скользит по рёбрам, как щекочет шею. Где-то внутри, в животе, разливалось приятное тепло, то ли от воды, то ли от того, что я наконец-то перестала думать. Мысли растаяли, как сахар в горячем чае. Осталась только вода, небо и лёгкое покачивание.
— Мия-а-а!
Лили подплыла и плюхнулась рядом, подняв тучу брызг. Я фыркнула, вытирая лицо. Капли попали в нос, в глаза, в уши.
— Ты спишь, что ли?
— Не сплю, — я перевернулась, вставая на ноги. Вода дошла до груди. — Просто кайфую. Это разрешено местными законами? Или за удовольствие здесь полагается налог?
Слово «налог» Лили проигнорировала, зато слово «удовольствие» зацепило. Она прищурилась, хитро так...
— Кстати про удовольствие... Расскажи про свой мир! Ну, про еду там. Тайра говорит, у вас всё по-другому.
Тайра, услышав своё имя, подняла голову от вышивки и улыбнулась. У неё была улыбка человека, который привык не вмешиваться, но радоваться за других.
— Ой, Лили, — я закатила глаза. — У нас столько всего, что перечислять можно до вечера. Пицца, бургеры, суши, борщ...
— Бо-рщ? — по слогам повторила она. — Это что? Заклинание? Имя демона?
— Суп такой. Красный. Со свёклой.
— С кем? — Лили округлила глаза. — А свёкла — это кто? Тоже человек? Она замужем за борщом?
Тайра тихо фыркнула в вышивку. Я засмеялась так, что вода пошла кругами:
— Не человек, а овощ. Растение такое. Красное и круглое. И нет, она не замужем, она просто плавает в супе.
— Растение? — Лили наморщила лоб, пытаясь переварить эту информацию. — И вы едите растения? Как травоядные? А мясо? Вы едите мясо?
— Ну... в общем, да. Едим и то, и другое. Вкусно, между прочим. У нас даже есть поговорка: «Борщ — всему голова».
— Голова? — Лили испуганно прижала руки к груди. — У вас там головы варят?
Я сдалась:
— Ладно, неважно. Главное, что вкусно. А ещё у нас есть шоколад. Вот это вообще божественный нектар, эликсир счастья и лекарство от всех болезней. Если у тебя плохой день — съешь шоколадку, и жизнь налаживается.
— Шо-ко-лад, — Лили втягивала каждое новое слово, как губка. — А он сладкий?
— Сладкий. Иногда горький, но всё равно вкусный. Его из какао-бобов делают.
— Из бобов? — Лили скривилась. — Ты ешь бобы? Как скотина?
Я поняла, что проваливаю культурную миссию с треском.
— Лили, поверь, если бы ты попробовала, ты бы продала душу за плитку молочного с орешками.
— Продать душу? — она задумалась. — Ну, если вкусно, может быть...
Я оттолкнулась от дна и снова легла на спину, глядя в небо. Рядом плескалась Лили, где-то на бортике тихо вышивала Тайра. Хорошо. Тепло. Спокойно. Почти как на курорте, только вместо моря — бассейн во дворце нагов, а вместо шезлонгов — лежаки с подушками, на которых возлежат полузмеи.
— Лили, — позвала я, не открывая глаз. — А ты как сюда попала? В гарем?
Она замерла на секунду, плеск прекратился. Я приоткрыла один глаз — Лили стояла по грудь в воде и смотрела куда-то в сторону, на мгновение став похожей не на торнадо, а на маленький грустный островок.
— Ну... привели, — ответила она наконец. Слишком легко, будто не придаёт этому значения. — Сказали, что это честь. Что меня выбрали. Я сначала плакала, конечно. Две недели ревела, подушку насквозь промочила. А потом ничего, привыкла. Тут кормят хорошо, подружки есть... — она кивнула в сторону Тайры. — И безопасно. За стенами гарема страшно, а здесь, как в коконе.
— А родители? — спросила я тихо, переворачиваясь на живот и подплывая ближе.
Лили махнула рукой, брызги полетели во все стороны:
— У меня никого не было. Я из приюта. Императорские смотрители забирают девочек из приютов раз в год. Красивых. Сказали, мне повезло. Остальные там остаются, работают, а я — во дворце. Так что да, мне повезло.
«Повезло», — эхом отозвалось в голове. Я промолчала. Спорить с человеком, который так долго убеждал себя в собственном счастье, — жестоко. И бесполезно. Я посмотрела на Тайру. Та сидела на бортике, опустив хвост в воду, и смотрела куда-то вдаль, на горизонт, которого отсюда не видно. Хвост её лениво шевелился, создавая мелкие волны.
— Тайр, а ты?
Она вздрогнула, будто очнулась от долгого сна.
— Я? — Тайра усмехнулась, но как-то грустно, с привкусом старой боли. — Меня продал дядя. После смерти родителей. Сказал, что так будет лучше. Что я буду жить во дворце, в роскоши. И знаешь, он был прав. У меня есть крыша над головой, еда, одежда... чего ещё желать?
Она говорила это так ровно, так спокойно, что мне стало не по себе. Когда человек говорит «чего ещё желать» с таким лицом, значит, желать ему хочется только одного — свободы. Или смерти. Но об этом не говорят вслух.
Я молчала. Слова застряли в горле колючим комком. Вода вдруг показалась не такой уж тёплой, а скорее парниковой, душной. Захотелось вылезти, но я заставила себя остаться.
— Ладно вам, — Лили вдруг улыбнулась, тряхнула мокрыми волосами, и брызги полетели во все стороны, разбивая тяжесть момента. — Зато теперь у нас Мия есть! Она про борщ рассказывает и про шоколад. А ещё у неё волосы розовые! У нас тут таких нет. Ты прямо как экзотический цветок, Мия. Только с ногами.
Я выдохнула, прогоняя тяжесть, и подплыла к бортику, где сидела Тайра. Оперлась руками о тёплый камень. Он был нагрет солнцем, шершавый, приятный.
— Слушайте, — начала я, понизив голос. — Я вообще-то зачем пришла. Хочу сегодня вечером девичник устроить. У себя в покоях. Посидим, поболтаем, как нормальные люди... ну, почти люди. Ты как, Тайр?
Она удивлённо подняла брови:
— Девичник? Это что за зверь?
— Ну, — я задумалась, как объяснить. — Это когда собираются девчонки, пьют вино, болтают о всяком, смеются, иногда плачут, но в основном смеются. Обсуждают мужчин, наряды, жизнь. Ну, или отсутствие мужчин, если надоели. Чисто женская компания. Ты, я, Лили. Как тебе идея?
Тайра замялась, но в глазах мелькнуло что-то тёплое, почти забытое.
— Я... не знаю. Я никогда... никогда не была на таком. А можно?
— Вот и отлично, — перебила я. — Значит, будет первый раз. Первый девичник в твоей жизни. Придёшь?
Она улыбнулась — несмело, но искренне. Улыбка осветила её лицо, сделала моложе, уязвимее.
— Приду.
— Отлично!
Из воды тут же вынырнула Лили, плюхнулась рядом и затараторила, как пулемёт:
— Что вы тут шепчетесь? Про меня? Мия, а меня возьмёте? Я тоже хочу! Я умею болтать! Я могу без остановки! Я даже спать могу с открытыми глазами и болтать!
— Тебя первую, — засмеялась я. — Вечером девичник у меня. Придёте?
— Да! — Лили аж подпрыгнула в воде, подняв тучу брызг. — А что будем делать? А вино будет? А можно я расскажу про того стражника, который на меня смотрел? А можно мы будем гадать? А у вас там гадают? А на чём?
— Лили, — Тайра мягко остановила её. — Всё расскажешь вечером. А то Мия сейчас утонет в твоих вопросах.
Лили закивала и вдруг, понизив голос до заговорщицкого шёпота (насколько это вообще возможно для девушки, которая обычно говорит как пожарная сирена), спросила:
— Слушай, Мия, а как ты после вчерашнего? — глаза её горели любопытством, как два фонарика, которые забыли выключить на ночь. — Ну, после похода к императору? А то тут такое болтают...
— Что болтают? — насторожилась я. Даже уши, кажется, зашевелились от напряжения.
Тайра отложила вышивку и тоже подняла голову. Взгляд у неё стал серьёзным.
— Да всякое, — Лили заговорщицки оглянулась по сторонам, — Говорят, император вчера вечером был жутко злой. Прям злой-презлой...
Она сделала паузу, видимо, для драматического эффекта. Вода вокруг нас, кажется, тоже замерла в ожидании.
— Мы уж думали, может, ты ему чего не то сказала? Ну, языком своим... острым?
— Лили! — шикнула Тайра.Лили притихла, но только на мгновение. Тайра быстро оглянулась по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто, и только потом заговорила, понизив голос:
— Сегодня утром нескольких стражников со смены сняли. Кого-то даже понизили. И все гадают: что случилось?Я замерла. Даже воду перестала ногами болтать, стою как статуя, только круги от меня разбегаются.
— А при чём тут я?Вопрос выскочил раньше, чем я успела его проглотить. Тайра повела плечом:
— Ни при чём. Просто болтают, — ответила она и снова уткнулась в вышивку.А у меня в голове уже вовсю заработал паранойный процесс! Охренеть, как быстро, даже щебетание Лили ушло куда - то на второй план. Западное крыло. Тот вечер. Стражник у панно. Чей-то шёпот в тени.Не из-за этого ли?
Мысль ворвалась в голову, как цирковой слон в посудную лавку, и я тут же одёрнула себя. Ну всё, Мия, здравствуй, звёздная болезнь во всей красе. Думаешь, во дворце только и дел, что вокруг тебя интриги плести? Мало ли за что могли наказать стражников. Может, они кому-то фамильную драгоценность не донесли. Или не так поклонились. Или просто императору настроение испортили своим кислым видом с утра пораньше.
Лили тем временем болтала дальше:
— А ещё я сегодня советника видела! — глаза её загорелись совсем другим огнём, явно не связанным с государственной безопасностью. — Кайдена! Он редко во дворце появляется, всё по делам где-то... Говорят, император его постоянно в разъезды отправляет. За книгами какими-то, за свитками древними. Представляете? Пыль, архивы, паутина размером с мою тунику, а он такой красивый среди всего этого! — она мечтательно закатила глаза, чуть не уйдя под воду.
Я покосилась на Тайру. Та молчала. Сидела неподвижно, только пальцы сильнее сжали иглу, так, что костяшки побелели, а игла, кажется, жалобно хрустнула.
— Тайр? Ты чего? — спросила я, подплывая ближе.
Она вздрогнула, посмотрела на меня и улыбнулась.
— Что? А, да, Лили вечно в кого-нибудь влюбляется. На прошлой неделе в садовника, позавчера в поварёнка, сегодня в советника. Завтра, глядишь, в императорского хвосточесальщика влюбится, если такая должность существует.— Не влюбляюсь, а любуюсь! — возмутилась Лили и с размаху шлёпнула хвостом по воде — фонтан брызг взметнулся до небес, окатив меня, Тайру и заодно пару мирно плавающих нагинь — Это разные вещи! И вообще, садовник был ничего, но Кайден... Кайден это Кайден! У него взгляд такой... глубокий. Как будто он знает что-то, чего никто не знает. И хвост! Вы видели его хвост? Он переливается, как...
— Как у всех нагов, — перебила Тайра сухо.
— Нет! Не как у всех! — Лили аж подпрыгнула от возмущения. — У него чешуя с серебристым отливом! А когда он двигается, кажется, что по воде рябь идёт, хотя он даже не в воде!
Я перевела взгляд на Тайру. Та уже снова уткнулась в вышивку, пальцы её двигались ровно, спокойно. Но щёки... то ли солнце так играет, то ли местная аллергия на советников, но розовее обычного они стали. Определённо.
— Ладно, — я решила пока не лезть в эти дебри, где явно прятались скелеты (или хотя бы парочка невысохших хвостов). — Вечером на девичнике всё обсудите. И стражников, и советников, и чьи хвосты красивее, и почему у Кайдена отлив благородный, а у остальных — простой чешуйчатый.
Лили радостно закивала, так, что вода вокруг пошла кругами, а Тайра просто кивнула, не поднимая глаз. Вышивка в её руках, кажется, стала чуть более нервной, стежки мельче.
Мысль царапнула: С чего бы это Тайре так реагировать на Кайдена? Просто потому что Лили опять втрескалась? Или тут что-то глубже?Но развить эту мысль не дали, Лили уже вцепилась в мою руку мокрыми пальцами и потащила на другой бортик, где солнце было ещё ярче, а вода, если верить её восторженным воплям, ещё теплее.— Идём-идём! Там самое лучшее место! Я вчера там целый час просидела — ни одной тучки, представляешь? А Зарина со своими хвостами туда не суётся, потому что там неглубоко, а она любит, чтоб по пузо...
Я позволила себя утащить. Подозрения — подозрениями, а солнце и правда манило. Да и холодок внутри после разговора про стражников надо было прогреть.Мы ещё немного поплавали. Лили носилась по бассейну ураганом, окатывая брызгами всех в радиусе трёх метров — наложницы визжали, но беззлобно, давно привыкнув к этому стихийному бедствию. Тайра сидела на бортике, опустив хвост в воду, и делала вид, что вышивает. Но я ловила на себе её задумчивый взгляд.
А потом со стороны гарема донёсся мелодичный перезвон — нежный такой, хрустальный, будто кто-то провёл палочкой по тысяче маленьких колокольчиков.
— Ой, обед! — встрепенулась Лили. — Тайра, пошли скорее! А то Зарина всё лучшее утащит! Она вчера аж три порции десерта слопала, пока никто не видел!
— Сейчас, — отмахнулась Тайра, не поднимая глаз от вышивки. — Подождём Мию. Успеем.
Наложницы одна за другой выбирались из воды — кто грациозно, кто с ленцой, кто с брызгами. Закутывались в полотенца, собирали вееры, масла, щёточки для хвостов и тянулись в сторону гарема, как яркая разноцветная река. Кто-то смеялся, кто-то лениво переругивался, а кто-то уже обсуждал меню.
Зарина со свитой прошествовала мимо нас с таким видом, будто мы пустое место, пыль под её царственными хвостом. Служанки суетились вокруг неё, подхватывая подушки, полотенца, опахала. Она плыла, как парусник при полном штиле, величественно и медленно. Но краем глаза я заметила, как её взгляд скользнул по моему лежаку. По тому самому, где я оставила платье, задержался и тут же ушёл вперёд, будто ничего и не было.
На секунду внутри шевельнулось что-то нехорошее. Липкое такое, как предчувствие. Но я тут же отмахнулась: мало ли куда она смотрит, у неё глаз вообще туда-сюда бегает, как у ящерицы в брачный период.
— Ладно, я быстро, — сказала я и направилась к лежаку. Мокрые ступни шлёпали по нагретому солнцем камню, каждый шаг оставлял тёмный след, который тут же начинал съёживаться и исчезать. Солнце слепило, пришлось прикрыть глаза ладонью.
Тайра с Лили остались ждать в паре шагов. Лили всё ещё щебетала про вечер, про то, какие вкусности надо принести, про стражника, который на неё сегодня смотрел, про то, что у неё чешуйка на хвосте отслоилась и это, наверное, к счастью.
Я подошла к лежаку, наклонилась, уже протягивая руку...
Лежак был пуст.
Я замерла. Даже дышать перестала. Сердце сначала ухнуло куда-то вниз, к мокрым пяткам, потом подскочило к горлу и застряло там колючим комком. Осмотрелась — может, упало? Заглянула под лежак — там только пыль и сухой листок. Под соседние лежаки — чьи-то забытые сандалии, флакон с маслом, но моего платья нет.
Вернулась к своему лежаку. Только камешек, которым я прижимала платье, сиротливо смотрел на меня с укором: мол, я своё дело сделал, а ты не доглядела.
— Девочки, — выдохнула я. — Моего платья нет.
Лили подлетела мгновенно — даже не подплыла, а именно подлетела, подняв тучу брызг. Заглянула под лежак, под соседние, выпучила глаза так, что они, кажется, стали размером с те самые камешки:
— Как нет? Ты куда дела?
— Я здесь оставила. Вот этим камешком прижала. — я ткнула пальцем в предательский камень. — Всё было на месте. Я же ненормальная, чтобы платье в кусты забрасывать.
Тайра медленно подошла, отложив вышивку. Лицо у неё сделалось каменным — ни кровинки, губы побелели, хвост застыл неподвижно, даже кончик не дрожал. Она смотрела на пустой лежак так, будто перед ней материализовался призрак.
— Кто-то забрал, — сказала она глухо.
Лили всплеснула руками:
— Я видела! — закричала она и тут же осеклась, понизила голос до шёпота: — Там кто-то крутился, когда мы купались. Какая-то служанка... я не разглядела, кто. Но точно не из наших. Может, Заринина? У них же все одинаковые, как под копирку, только хвосты разного цвета.Вода с моих волос лилась ручьями — на лицо, на шею, за шиворот, холодными щупальцами по позвоночнику. Я смахнула капли со щеки и почувствовала, как пальцы сами сжимаются в кулак. Ногти царапнули ладонь.Боже. Опять Зарина. Ну конечно. Кто ж ещё мог устроить этот цирк? Хотя нет, цирк — это моя профессия, а это уже какая-то клоунада местного разлива.
— Зарина, — выдохнула я, и в этом выдохе, кажется, вылетела половина моей злости. А вторая половина уже разогревалась где-то в районе солнечного сплетения, прикидывая, как именно я поджарю эту чешуйчатую на медленном огне. Образно, конечно. Но очень-очень медленном.
Тайра побледнела ещё больше, если это вообще было возможно. Лили всхлипнула и прижала руки к груди.
— Она не посмеет... — начала Тайра, но осеклась. Потому что мы все знали: ещё как посмеет. Эта королева местного дна только и ждала повода, чтобы показать, кто тут главная. И повод ей принесла я — на лежаке, в сложенном виде.
Тишина повисла тяжёлая, липкая, как мёд, только несладкая. Где-то вдалеке слышались голоса наложниц, идущих на обед, звон посуды, смех. А я стояла голая, мокрая, без одежды в чужом мире, и во мне закипало такое бешенство, что, кажется, вода вокруг начала испаряться. Во всяком случае, лужица под ногами заметно уменьшилась.
— Значит, так, — мой голос прозвучал хрипло, но ровно. Холодно так, что сама себя не узнала. — Она хочет поиграть? Хорошо.
Я подняла глаза на Тайру и Лили. Улыбнулась — криво, зло, с бешенством, которое уже не пряталось, а выплёскивалось наружу, искрило в глазах, зудело в кончиках пальцев.
— Передайте Зарине, что война объявлена. И в этой войне у неё есть только один минус.
— Какой? — пискнула Лили. У неё даже хвост задрожал от любопытства и страха одновременно.
— Я не играю по её правилам, — я развернулась и пошла к дорожке. — Она думает, что украсть платье — это унизить? Серьёзно? Она просто не знает, что в моём мире женщины в купальниках по пляжам рассекают, и ничего. А в цирке я вообще в одних стразах летала. Публика, между прочим, аплодировала стоя. Ну, или сидя. Но искренне.
В мокром белье, с волосами, похожими на розовую паклю, я ступала по горячему камню. Солнце обжигало плечи, вода с волос стекала по спине, оставляя мокрую дорожку.
И тут меня прострелила запоздалая мысль: ёлки-палки, хорошо, что на мне это кружево, а не те огромные хлопковые трусы, которые я покупала в «Ашане» для холодных зимних вечеров! Шла бы сейчас вся в обвисшей резинке, с рисунком «усталый снегирь» — вот был бы позор так позор. А так хоть есть что предъявить врагу. Не только кулаки, но и стиль.
И вообще, иду я не умирать, а воевать. А война, она, знаете ли, тоже должна быть красивой. Особенно когда ты в кружеве, а противник — чешуйчатая стерва с комплексом главной наложницы.
Я усмехнулась собственным мыслям и зашагала дальше. Пусть Зарина думает, что выиграла. Она даже не представляет, что для меня это просто пятничный вечер на пляже. Только вот пляж обычно не враждебный, а с коктейлями. И платье на нём никто не ворует.
— Мия, ты куда? — донёсся испуганный голос Лили.
— За победой, — бросила я через плечо. — И за платьем. Чёрт, оно же единственное нормальное было... Ну ничего. Война войной, а стриптиз по расписанию.
Глава 7: Операция "Розовый хвост", или Девичник под вопросом
Я шла по садовой дорожке и чувствовала себя ходячей сенсацией.
Нет, вы не подумайте, я умею держать спину. Цирковая выправка — это навсегда. Плечи расправлены, подбородок вверх, шаг твёрдый. Моя тренер всегда говорила: «Мия, даже если ты падаешь с купола, падай красиво». А уж если ты просто идёшь по земле, тем более обязана выглядеть так, будто тебя ждут на красной дорожке, а не в кустах с крапивой.
Но когда ты идёшь по дворцу, населённому существами, для которых одежда — это второй слой чешуи, а твой собственный наряд состоит из мокрого белья и боевого настроения, — поневоле начинаешь чувствовать себя голой.
Я бросила взгляд на себя и хмыкнула. Кружево прилипло к телу так плотно, будто решило стать второй кожей. Тонкие бретельки, которые, кажется, держались только на чистом энтузиазме. И трусики, такие же кружевные, мокрые и безнадёжно просвечивающие. Ну красивые, зараза. Последний подарок самой себе перед тем, как попасть в этот мир.Кто ж знал, что он станет моим парадным нарядом в мире нагов?
Волосы развевались на ветру, как флаг революции. Вода с них стекала за шиворот, холодными ручейками прокладывала путь по позвоночнику, по пояснице, по ногам. Я чувствовала каждый ручеёк — отдельно, будто они издевались. Один особенно нахальный добрался до копчика и замер там противной ледяной лужицей. Сандалии хлюпали при каждом шаге, из-под подошв вылетали фонтанчики, оставляя за мной мокрую дорожку, по которой можно было пускать кораблики. Или изучать географию — «Вот здесь протекает река Мия, впадающая в море Отчаяния».
— Ничего, — пробормотала я себе под нос. — Не в таком бывали. Пусть смотрят. Мне скрывать нечего. Кроме платья, которое украли, змеюки.
Из-за кустов на меня таращилась какая-то птица с ярко-синим оперением и огромными глазищами. Она сидела на ветке, склонив голову набок, и смотрела с таким выражением, будто пыталась понять: это новый вид животных или просто местная сумасшедшая вышла проветриться. Глаза у неё вращались независимо друг от друга — один следил за мной, другой косил в сторону, подстраховывая, наверное, на случай внезапной атаки.
Я показала ей язык.
Птица возмущённо фыркнула — я серьёзно, она фыркнула! — дёрнула хвостом и улетела, громко хлопая крыльями. На прощание она что-то крикнула на своём птичьем — судя по интонации, нецензурное.
Впереди показался поворот. Оттуда доносились голоса — женские, звонкие, с нотками сытости и лени. Наложницы возвращались с обеда. Я представила, как выйду им навстречу: мокрая, в кружеве, с розовыми патлами и выражением лица «а ничего так погодка». Они, наверное, попадают в обморок штабелями. Или начнут швыряться камнями. Или, что хуже, обсуждать меня потом неделями: «Вы видели? Видели? Она совсем с катушек слетела!»
Я сделала глубокий вдох, расправила плечи и шагнула к повороту. И тут сзади раздался топот. Такой, будто за мной гналось стадо разъярённых буйволов. Или, судя по интонации, разъярённых подруг.
— Мия! Мия, змеи тебя раздери, стой!
Голос Тайры прозвучал так отчаянно, что я невольно остановилась. Даже нога в воздухе зависла. Обернулась.
Они неслись за мной. Тайра с лицом человека, который только что увидел, как его лучшая подруга шагнула на оживлённую трассу с завязанными глазами, в наушниках и с табличкой «я в домике» на шее. Лили с круглыми, как две монетки, глазами и открытым ртом, в котором, кажется, поселился маленький ужас.
Тайра первая поравнялась со мной, схватила за руку и развернула к себе. Тяжело дышала, ее грудь ходила ходуном, хвост метался по дорожке, сметая мелкие камешки и опавшие листья. Один камешек больно стукнул меня по лодыжке.
— Ты с ума сошла! — выдохнула она. Голос её срывался на хрип. — Ты в ЭТОМ собралась идти? По саду? Где гуляют наложницы? Где СТРАЖНИКИ?! Где, я не знаю, ВСЁ ЖИВОЕ?!
Я опустила взгляд на себя. Мокрый лифчик. Мокрые трусики. Ноги в мокрых разводах. Красиво? Безусловно. Прилично? Для моего мира — вполне. Для этого...
— А что такого? — искренне удивилась я. — Это бельё. У нас в нём спят. Ну, или не только спят, но это уже детали.
Лили, которая наконец-то примчалась и теперь висела на Тайре, как на спасательном круге, издала звук, похожий на писк тонущего комара. Глаза её стали ещё круглее, и я начала беспокоиться, не выпадут ли они вообще и не придётся ли их собирать по дорожке.
— У нас в таком даже перед мужьями не каждая покажется! — выпалила она и тут же зажала рот руками, будто сказала что-то неприличное.
— А перед императором? — ляпнула я и сама удивилась. Зачем я это спросила? Зачем? Язык мой — враг мой. Особенно когда он работает быстрее мозга.
Тайра побелела. Я думала, бледнее уже некуда — ошиблась. Она стала цвета свежего снега. Лили начала медленно сползать по стволу ближайшего дерева, хватаясь за кору и оставляя на ней следы от ногтей. Хвост её нервно обвился вокруг хвоста Тайры, то ли в поисках поддержки, то ли просто от паники, я не разбираюсь в этих змеиных языках жестов.Эх, вот что мой длинный язык с людьми делает. Точнее с нагами. В общем, с кем угодно. Так, Мия, держи себя в руках, а то они так до девичника не доживут.Тайра, кстати, взяла себя в руки почти мгновенно (в отличие от моего языка). Сделала глубокий вдох. Ещё один. Хвост её перестал метаться и застыл, только кончик подрагивал, выдавая внутреннюю бурю. Она решительно стянула с себя что-то. Я не сразу поняла, что именно. А когда поняла, чуть не рассмеялась.
Полотенце. Длинное, широкое, явно не из её комплекта — размера на три больше. Она развернула его одним движением — ветер поймал край, полотенце взметнулось, как парус, — и набросила мне на плечи. Ткань шлёпнулась с мокрым звуком, припечатав меня к реальности.
— Замотайся, — приказала она тоном, не терпящим возражений. — Быстро.
— Тайр, да ладно...
— Быстро, я сказала!
Я замоталась. Просто чтобы её успокоить. Полотенце оказалось большим и тёплым, и, чего уж там, действительно комфортным. Оно пахло домом — ну, или тем, что в этом мире могло считаться домом. Уютом. Спокойствием. И чуть-чуть — самой Тайрой, чем-то травяным и тихим.
Она обернулась к Лили, которая всё ещё пыталась прийти в себя.
— Лили! — Тайра щёлкнула пальцами перед её лицом. — Ау! Ты с нами?
Лили моргнула. Раз. Другой. Сфокусировалась.
— Бегом в гарем! — скомандовала Тайра. — Неси любое платье. Бегом!
Лили кивнула, подхватила подол своей туники и рванула по дорожке так быстро, что только хвост мелькнул. Я смотрела ей вслед и видела, как она подскакивает на кочках, как разлетаются брызги из-под её хвоста, как ветер развевает её волосы. Она споткнулась на ровном месте, взмахнула руками, но удержалась и понеслась дальше, даже не сбавляя скорости.
Мы с Тайрой остались вдвоём.
— А теперь — в кусты, — скомандовала Тайра и потащила меня к зарослям какого-то растения с огромными, как зонтики, листьями. Листья были размером с меня, тёмно-зелёные, с прожилками. При ближайшем рассмотрении они ещё и шевелились, чуть-чуть, будто дышали. — Переждём там. Я не дам тебе опозориться.
— Тайр, ну серьёзно? — я упиралась, но она была сильнее. — Я не крыса, чтобы по кустам прятаться!
— Будешь крысой, но живой, — отрезала она и впихнула меня в зелёный полумрак.
Листья сомкнулись за нами, скрыв от внешнего мира. Внутри было сыро, пахло землёй, прелой листвой и чем-то пряным, похожим на мяту, только с перчинкой, от которой щипало в носу. Ветки цеплялись за полотенце, ноги утопали в мокрой траве, и каждый шаг отдавался хлюпаньем. Под ногами что-то противно хрустело, то ли ветки, то ли мелкие обитатели кустов, которым не повезло оказаться на пути.
— И долго нам тут сидеть? — прошептала я, раздвигая листья, чтобы видеть дорожку. Ветки противно царапали руки, с них сыпались капли, и я уже начала сомневаться, что когда-нибудь снова почувствую тепло.
— Пока Лили не вернётся, — так же шёпотом ответила Тайра. Хвост её нервно подрагивал, сметая с земли мелкий мусор.
— Слушай, а может, ну его? — я дёрнула плечом, полотенце сползло, пришлось ловить. Ткань была мокрой и противно липла к пальцам. — Вышла бы я к ним. Подумаешь, бельё.
Тайра посмотрела на меня так, будто я предложила станцевать голышом на центральной площади в час пик.
— Мия, ты не понимаешь, — выдохнула она. Голос её звучал устало, но в нём прорезались металлические нотки. — Для нас это не просто «подумаешь». Это вопрос статуса. Иерархии. Если ты сейчас выйдешь к наложницам в таком виде — ты не смелость покажешь. Ты покажешь, что тебе плевать на наши правила. Что ты выше них.
— А я и правда выше, — хмыкнула я. — Я вообще из другого мира.
— Вот именно! — Тайра даже забыла шептать, но вовремя спохватилась и понизила голос до шипения. — Ты из другого мира. Ты здесь чужая. И если ты с самого начала плюёшь на наши обычаи, то очень быстро останешься одна. Никто не захочет с тобой знаться. А Зарина... — она поморщилась, будто имя было кислым на вкус, — Зарина только этого и ждёт. Она хочет, чтобы ты выставила себя дурой. Чтобы все увидели: «Ах, эта человечка совсем дикая, она не уважает наши традиции, она нам не ровня». И тогда она сможет делать с тобой что захочет. Потому что за тебя никто не вступится.
Я замерла. Ветка, которая всё это время противно впивалась в спину, вдруг перестала существовать. Как и холод. Как и мокрое бельё.
— То есть... она всё рассчитала? — я даже перестала дышать. — Чтобы меня подставить?
— Да, — Тайра кивнула, — Чтобы ты либо сидела голая в раздевалке, либо вышла как есть. И в том, и в другом случае ты проигрываешь. В первом — ты показываешь слабость, прячешься. Во втором — ты показываешь неуважение к нашим обычаям. Она на это и рассчитывала.
Я присвистнула. Тихо, чтобы не привлекать внимания, но очень выразительно.А в голове уже раскручивалось: вот же стерва. Хитрая, чешуйчатая стерва. Она ведь не просто платье украла — она мне шахматную партию разыграла, а я, дура, попёрлась пешкой по прямой. Выйду — я неуважающая дикарка. Спрячусь — я слабая трусиха. И так, и так — Зарина сверху, я снизу.— А ничего так стратегия. Прямо военный советник в хвосте.
— В чём? — Тайра нахмурилась.
— Неважно, — я потёрла переносицу. Пальцы были холодными, нос — тоже, — Тайр, ну извини. Я правда не знала. У нас... у нас всё по-другому. Если на пляже девушка в купальнике — это норма. А если она в платье в воду лезет — над ней смеются.
Тайра вздохнула. Хвост её чуть расслабился, кончик перестал дрожать и просто лениво покачивался, сметая листья.
— Я понимаю. Правда, — в голосе её прорезалась тёплая нотка. — Но сейчас ты в нашем мире. И если хочешь здесь выжить — придётся учиться нашим правилам. Хотя бы основным.
— Ладно, — я кивнула и чуть не стукнулась головой о ветку. — Убедила. Сидим в кустах, ждём Лили, делаем вид, что мы тут всегда росли. А когда вылезем — буду паинькой. Буду кланяться, хвостом вилять и вообще демонстрировать чудеса этикета.
Тайра фыркнула.
— Паинькой? Ты? Это вряд ли, — она усмехнулась уголком губ. — Но хотя бы полотенце не снимай, ладно? И постарайся никого не убить своим длинным языком.
— Обижаешь, — я запахнулась плотнее и поёжилась. — Я хоть и дикая, но не настолько. Убивать буду только взглядом. Исключительно в воспитательных целях.
Тайра тихо хмыкнула и снова уставилась на дорожку.
А я осталась со своими мыслями. И с мокрым полотенцем. И с чётким пониманием, что в этом мире даже голой пройтись — это политическое заявление. Где-то над головой прошуршала птица, с ветки упала капля и шлёпнулась мне прямо на нос. Холодная, наглая, будто специально целилась.
Я вздохнула и плотнее закуталась в полотенце. Бесполезно — оно само уже насквозь мокрое и только холодит кожу. Кружево под ним противно липло к телу, напоминая о себе каждый раз, когда ветер шевелил листву. Хорошо хоть Тайра не видит, как меня трясёт. От холода. Или от нервов.
И тут же вспомнились слова Лэйши: «Вы теперь светитесь, госпожа Мия. А на свет выползают твари». Сказала — и как в воду глядела. Или как в бассейн. В котором я только что плавала, пока моё платье уплывало в неизвестном направлении. Тайра рядом дышала через раз, явно молясь всем змеиным богам, чтобы нас не нашли. А я смотрела сквозь листву на дорожку и ждала.
Ждала я недолго.
Секунд через тридцать тишина взорвалась.
— А-А-А-А-А!
Этот вопль я узнала бы из тысячи. Лили. Она неслась обратно по дорожке так, будто за ней гнались все демоны всех миров сразу. В одной руке она сжимала платье — оно развевалось, как знамя, — в другой болтались какие-то тряпки, похожие на запасное полотенце.
— ТАМ! ТАМ! — заорала она, — ИМПЕРАТОР! ОН ЗА УГЛОМ! НАПРАВЛЯЕТСЯ СЮДА! СО СТРАЖНИКАМИ! МЫ ВСЕ УМРЁМ!
Она влетела в кусты, даже не раздвигая листья — просто проломилась сквозь них, как маленький ураган. Ветки хлестнули меня по лицу, с них посыпались капли, в глаза попало что-то колючее, и я на секунду ослепла, пытаясь проморгаться.
— Дыши! — скомандовала Тайра, выхватывая платье из рук Лили. — И не ори!
— Я не могу не орать! — выпалила Лили, хватая ртом воздух. — Он там! Сюда!
— Вижу, что ещё не идёт, а то ты бы уже молчала в обмороке, — Тайра развернула платье и набросила его на меня. — Быстро! Надеваем!
И начался цирк.
Потому что надеть платье на мокрое тело в тесных кустах, когда ты дрожишь от холода и паники, а подруга орёт тебе в ухо, что император уже близко, — это, знаете ли, задачка со звёздочкой. Да ещё и с двумя восклицательными знаками.
— Руку давай! — Тайра дёргала рукав.
— Я даю!
— Не ту!
— А куда?!
— Голову наклони!
— Я наклоняю!
Платье застряло где-то на уровне груди. Рукав вывернулся наизнанку и болтался где-то сбоку, как тряпичный флаг капитуляции. Голова была наполовину в вороте, наполовину снаружи, и я ничего не видела, кроме мельтешащих теней. Полотенце сползло и теперь валялось под ногами, путаясь в сандалиях.
— Снимите сначала полотенце! — заорала Лили, скача вокруг и вместо помощи только мешаясь. Она наступила на край платья, я дёрнулась, и ткань предательски хрустнула.
— Я не могу его снять, я занята выживанием!
— Чем ты занята? Ты просто стоишь!
— Я пытаюсь не задохнуться в этом чёртовом платье и не упасть одновременно!
Тайра дёрнула подол с такой силой, что я сделала шаг вперёд и наступила на полотенце. Нога поехала, я взмахнула руками, пытаясь ухватиться хоть за что-то, Лили взвизгнула и вцепилась в меня, Тайра выругалась — кажется, впервые в жизни, длинно и со вкусом, — и мы все трое рухнули в кучу-малу.
— Тихо! — прошипела Тайра, пытаясь выбраться из-под меня. — Он уже рядом! Я слышу...
Мы замерли.
И правда. Где-то совсем рядом, за поворотом дорожки, послышалось скольжение. Ритмичное. Неумолимое. Тяжёлое. Император приближался с пугающей неотвратимостью — ш-ш-ш... ш-ш-ш... ш-ш-ш...
— Вставай! — Тайра рванула меня вверх.
Я вскочила, путаясь в подоле, в рукавах, в собственных руках. Платье висело на мне как-то криво, одно плечо голое, другое — в рукаве, подол задрался, открывая мокрые ноги, волосы лезут в лицо.
Звук приближался. Совсем близко.
— Не дыши, — шепнула Лили.
— Я вообще-то дышать планировала, — прошептала я в ответ. — Это полезно для жизни.
— Тогда молчи.
Я замолчала.
Скольжение затихло.Прямо за нашими кустами. И в этой тишине, звонкой, как натянутая струна, раздался голос. Тихий, спокойный, с лёгкой хрипотцой, от которой у меня внутри всё перевернулось:
— Я не вовремя?
Мы замерли.
Лили вцепилась в мою руку так, что ногти, кажется, продырявили мне кожу до самых костей. Я чувствовала, как её пальцы вибрируют — мелко, противно, в такт сердцебиению, которое у неё, судя по всему, выпрыгивало из груди и пыталось убежать в кусты. Тайра застыла статуей — только хвост мелко-мелко подрагивал, выдавая панику. Кончик хвоста выписывал такие кренделя, будто пытался нарисовать в воздухе наше коллективное предсмертное завещание.
Голос за кустами молчал.
Он ждал.
И в этом ожидании было что-то хуже, чем если бы он сразу начал кричать, ругаться, вызывать стражу. Там, за листвой, чувствовалось дыхание — спокойное, ровное, с лёгкой усмешкой. Я прямо видела эту картину: он стоит, скрестив руки на груди, хвост лениво покачивается, и на лице блуждает та самая кривая улыбочка, с привкусом «ну давайте, вылезайте, чего уж там».
— Может, притворимся, что нас нет? — одними губами прошептала Лили. Голос у неё дрожал так, что даже воздух вокруг, кажется, пошёл рябью.
Тайра закатила глаза. Я покачала головой. Бесполезно. Он же император. Он наверняка слышал всё: и наши вопли, и возню, и падение, и Лилин визг про «император за углом», который, судя по децибелам, должен был разбудить даже тех нагов, что спали в летаргическом сне уже пару столетий.
— Ладно, — выдохнула я. — Вылезаем.
— Ты с ума сошла! — Лили дёрнула меня за руку обратно, и я чуть не врезалась головой в ветку, на которой сидел какой-то жук размером с мою ладонь. Жук возмущённо зажужжал и улетел искать более спокойное место для жизни.
— А что предлагаешь? Сидеть тут до вечера? Пока корни не прорастут? Он же не уйдёт. Это же... это же....
Я не договорила, но Тайра поняла. Она кивнула, сжала губы так, что они превратились в тонкую линию, и первой начала раздвигать листья. Они шелестели, цеплялись за её волосы, и в этом шелесте слышалось что-то траурное.
— Тогда пошли. Только... Мия, — она обернулась и окинула меня взглядом. — Платье поправь.
Я глянула на себя. Оба рукава теперь были на месте, но подол задрался так, что я напоминала официантку из дешёвого кабаре, которая забыла надеть юбку и теперь пытается собрать чаевые исключительно харизмой. Волосы торчали во все стороны, в них застряли листья, веточки и какая-то паутина. Лицо, судя по ощущениям, было красным, как помидор.
— Шикарно, — буркнула я, дёргая подол вниз. — Просто королева бала.
— Идём, — Тайра уже вылезала.
Я шагнула за ней, таща за собой Лили, которая вцепилась в меня мёртвой хваткой и, кажется, собиралась использовать как щит. Кусты расступились — нехотя, будто говорили: «дуры, остались бы здесь, мы бы вас спрятали», — и мы вывалились на дорожку. Все вместе. Сразу. Я споткнулась о корень, который явно специально вылез на дорожку, чтобы подставить подножку, Тайра подхватила меня под локоть, Лили налетела на нас сзади, и мы на секунду превратились в один большой ком из рук, ног, хвостов и нервов. Чей-то хвост хлестнул меня по ногам, чья-то рука вцепилась мне в волосы, чьё-то колено упёрлось мне в поясницу. Но устояли. Чудом. Видимо, змеиные боги сегодня были к нам благосклонны и решили, что убиваться мы будем в другой раз.
А потом я подняла глаза. И всё внутри остановилось.Я впервые увидела Сайхана по-настоящему. Не в полумраке библиотеки, не при свечах в его покоях, где тени играли в прятки на его лице, а при ярком дневном свете, который не щадил никого. Солнце било ему в спину, обрисовывая силуэт — широкие плечи, идеальная осанка, хвост, лениво лежащий на дорожке. Чешуя переливалась жёлто-белым — тёплым, почти золотистым отливом, как старый янтарь на солнце. Хотелось протянуть руку и потрогать — проверить, не нагрелась ли, не обжигает ли. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на нас.
Нет. Смотрел на меня.
Выражение лица — непроницаемое. Но в уголках губ дрожала предательская усмешка. Глаза — тёмные, глубокие, с хитринкой — буквально искрились смехом, который он даже не пытался спрятать. Он видел всё. Нашу возню в кустах. Наши вопли. Наше эпичное появление. И явно наслаждался моментом.
За его спиной замерли двое стражников. Высоченные, в парадной форме, с идеально уложенными хвостами, которые, кажется, были начищены до зеркального блеска. У обоих лица каменные, но я готова была поклясться, что у младшего глаз дёргается. Мелко, противно, в такт каким-то своим внутренним барабанам. То ли от смеха, который он сдерживал из последних сил, то ли от ужаса — непонятно.
— Добрый день, — произнёс Сайхан. Голос ровный, спокойный, с лёгкой хрипотцой, от которой у меня по позвоночнику пробежали мурашки. — Я смотрю, у вас тут... что-то случилось?
— Нет! — выпалила я слишком громко. — То есть да! То есть... мы тут... пикник.
Тайра за моей спиной застонала. Так, как стонут люди, которые только что поняли, что их лучшая подруга — идиотка, и с этим придётся жить. Лили рядом издала какой-то странный звук — не то всхлип, не то предсмертный хрип, — и я почувствовала, как её пальцы начали медленно сползать по моей руке.
— Пикник, — повторил Сайхан.— В кустах. У бассейна. В мокром белье и платье, которое, кажется, надето задом наперёд.
Я машинально глянула на себя. Пуговицы, которые должны быть на спине, красовались на животе. Рядком, аккуратно, нагло. Они прямо сияли на солнце, будто говоря: «Да, мы тут, и мы гордимся собой».
— Это новая мода, — брякнула я. — В моём мире так носят. Очень удобно. Само застёгивается. Не надо никого просить помочь. Независимость, понимаешь.
— Убедительно, — кивнул Сайхан. — А твои подруги? Они тоже следуют этой моде? Или просто решили спрятаться в кустах за компанию?
— Мы... — Тайра выступила вперёд. Лицо у неё было каменным, но хвост мелко подрагивал, выдавая внутреннюю бурю. — Мы провожали госпожу Мию. И тут... случайно... зашли в кусты.
— Зашли, — эхом отозвался Сайхан. — В кусты. Провожая госпожу Мию. Ну да, логично. Кто ж не забредал в кусты по пути в гостевые покои.
Пауза. Он смотрел на Тайру. Та смотрела в землю, делая вид, что изучает муравьёв, которые в панике разбегались от нашего эпического появления. Я смотрела на него. Лили, кажется, перестала дышать. Я даже покосилась на неё — не побледнела ли она, не пора ли искусственное дыхание делать.
— Ладно, — Сайхан вдруг улыбнулся. Открыто, почти по-человечески. — Оставлю ваши... пикниковые тайны при вас. Но раз уж вы здесь, — он перевёл взгляд на меня, и улыбка стала чуть тоньше, опаснее, с привкусом чего-то запретного, — Может, объяснишь, где твоя одежда?
— ЕЁ УКРАЛИ! — выпалила Лили так громко, что птицы с ближайшего дерева взлетели в панике, роняя перья и проклиная тот день, когда родились в этом саду.
Все замерли. Даже ветер, кажется, перестал дуть, чтобы не пропустить продолжение. Лили зажала рот руками, но было поздно — слова уже вылетели, эхом разнеслись по саду и, кажется, долетели до самого дворца.
Сайхан медленно перевёл на неё взгляд. Один из тех взглядов, от которых у нормальных людей подкашиваются колени. У Лили колени не подкосились, потому что у нее был хвост и она каким-то чудом устояла, только вцепилась в меня сильнее.
— Украли? — переспросил Сайхан, возвращая внимание ко мне. — Кто?
— Служанка Зарины, — выпалила Лили, не удержавшись. Слова из неё так и перли, как горох из дырявого мешка. — Я видела! Она крутилась у лежаков, пока мы купались! Такая, знаете, противная, с хвостом в золотых кольцах! Я ещё подумала — чего это она там шныряет, а она, оказывается, платье тырила!
Бровь Сайхана чуть приподнялась. Всего на миллиметр, но я заметила. И заметила, как его хвост на секунду замер, а потом продолжил покачиваться — чуть быстрее, чем раньше. В глазах мелькнуло что-то тёмное, опасное, такое, от чего даже мне стало не по себе, хотя я вроде была не виновата.
— Понятно, — сказал он коротко. И обернулся к стражникам: — Разберитесь.
Те синхронно кивнули. Старший метнул взгляд на младшего, тот побледнел так, что чешуя стала почти прозрачной, но вытянулся по струнке. Вопросов не задавали. Приказ императора — закон. Я прямо увидела, как в их головах уже прокручивается план действий: найти служанку, допросить, вернуть платье, наказать, возможно, сварить из неё суп — по обстоятельствам.А потом Сайхан сделал одно движение и вот он уже рядом. Плавное, текучее, почти незаметное — хищник, который просто перетёк из одной точки в другую. Даже хвост не скользнул по земле, просто оказался ближе. Расстояние между нами сократилось до опасного — такого, где уже чувствуется тепло чужого тела, где запах сандала и дыма становится почти осязаемым, где хочется сделать шаг назад, но ноги не слушаются.
— Ты дрожишь, — сказал он тихо. Пауза. В уголках губ зажглась та самая усмешка, которую я уже выучила наизусть — кривая, опасная, с привкусом запретного. — Вода в бассейне теплее, чем воздух? Или это я так на тебя действую?— Скорее, ветер, — огрызнулась я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень — с хрипотцой и какой-то противной дрожью, которая выдавала меня с потрохами. — И платье мокрое. И вообще, я человек, а не ихтиандр. У нас, между прочим, при таких обстоятельствах горячий чай полагается, а не провокационные вопросы.
— Чай? — он усмехнулся, чуть склонив голову. Тень от ресниц легла на скулы, взгляд стал тяжёлым, — У меня есть кое-что получше.
И тогда он начал расстёгивать рубашку.
Медленно.
Очень медленно.
Его пальцы взялись за верхнюю пуговицу. Он не отводил взгляда от моего лица. Совсем. Пуговица выскользнула из петли с тихим щелчком, открывая ямочку у основания шеи. Там, где бился пульс. Я смотрела на этот пульс и чувствовала, как мой собственный сходит с ума.
Вторая. Ткань разошлась чуть шире — показались ключицы, чёткие, острые, с тенью от солнечного света. Я сглотнула. Во рту пересохло, а язык будто прилип к нёбу. Я видела, как поднимается и опускается его грудь, как натягиваются мышцы под кожей, и дыхание сбилось, превратилось в какое-то рваное, прерывистое, совсем не моё.
Третья. Рубашка разошлась достаточно, чтобы увидеть начало груди — гладкую кожу, тёплую на вид, с лёгким отливом. Солнце играло на мускулах, и каждый блик казался мне отдельным, замедленным кадром. Я чувствовала, как щёки заливает краска, и ничего не могла с этим поделать.
За моей спиной послышался какой-то звук — не то всхлип, не то писк. Тайра, кажется, перестала дышать, а потом я услышала её приглушённое: «Ох, змеи...» — и шорох ткани. Она отвернулась. Я даже краем глаза заметила, как её хвост дёрнулся и замер, будто пытался сделать вид, что его вообще здесь нет.
Четвёртая пуговица. Ткань соскользнула с плеча, открывая его целиком — широкое, сильное, с тёмными линиями старых шрамов на рёбрах. Они тянулись от подреберья вниз, туда, где начиналась чешуя. Я представила, как эти шрамы появились, и почему-то захотелось провести по ним пальцами. С ума сойти. Я что, сейчас действительно хочу потрогать шрамы императора нагов? Да, хочу...
Пятая. Последняя. Рубашка повисла, удерживаясь только на плечах. Он чуть повёл плечами, и ткань скользнула вниз по рукам — медленно, дразняще, открывая бицепсы, локти, предплечья. Каждый миллиметр кожи, каждый мускул, каждый шрам — всё было видно. Всё было идеально. Я задержала дыхание, боясь, что если выдохну, то издам какой-нибудь неприличный звук. Или сделаю что-нибудь ещё более непоправимое.
И в этот момент сзади раздался глухой стук.Краем глаза я уловила движение — Лили медленно заваливалась набок, глаза закатывались, руки безвольно повисли. Её хвост, кажется, попытался удержать равновесие, но только добавил хаоса, дёрнувшись в последний раз. Но упасть на дорожку ей не дали: Тайра, забыв про свои приличия и смущение, рванула к подруге и подхватила её в последний момент, прямо у самой земли. Я даже услышала, как у неё хрустнула спина.
— Лили! — шикнула она, удерживая её на весу. — Только не в обморок! Не сейчас!
— Я... я... — Лили хлопала ресницами, пытаясь сфокусироваться, но взгляд её всё ещё был мутным, а зрачки плавали, как два тонущих кораблика. — Там... он... без рубашки... я видела... я теперь легенда...
— Легенда, легенда, — прошипела Тайра, старательно глядя куда-то в сторону от императорского торса. — Сейчас ты будешь легендой, которая отключилась и пропустила самое главное. Давай, дыши! Я кому сказала!Сайхан даже не моргнул. Он смотрел на меня и весь этот цирк за моей спиной для него просто не существовал. В его руках всё ещё была рубашка, и он держал её так, будто время остановилось, а всё остальное — тени. Я чувствовала его взгляд кожей, каждой клеткой, каждой предательской мурашкой, которая ползла по позвоночнику. Вся суета за моей спиной казалась далёкой, почти нереальной. Были только мы. И его пальцы, только что расстегнувшие последнюю пуговицу. И этот взгляд — тяжёлый, гипнотический, от которого у меня подкашивались колени.А потом он сделал одно плавное движение — и вот она уже на моих плечах. Он накинул её сам, быстро и ловко, будто делал это сотни раз. Ткань легла, нагретая его телом, мягкая, пропитанная запахом сандала и дыма так сильно, что у меня на мгновение закружилась голова, а в ушах зашумело.
Его пальцы задержались на воротнике, поправляя ткань, и я почувствовала случайное, почти невесомое касание. Подушечка пальца скользнула по ключице, едва-едва, как перышко, но этого хватило, чтобы по коже побежали мурашки, а сердце пропустило удар. Может, он действительно поправлял рубашку. А может, хотел проверить, что у меня там — кожа или сплошной огонь.И в тот момент я была этим грёбаным сплошным огнём, который он раздувал. Потому что в том месте, где он коснулся, всё полыхало, и этот жар разливался по груди, по шее, по животу, опускаясь всё ниже и ниже.
— Замёрзнешь не дойдёшь, — сказал Сайхан. Голос звучал ниже обычного, с хрипотцой, — А ты мне нужна живая.
В голове пронеслась паническая мысль: Мия, ты сейчас в мокром белье, в платье задом наперёд, перед тобой стоит полуголый император нагов, который только что сказал, что ты ему нужна, и у тебя, кажется, начинается тепловой удар. Надеюсь, это действительно от жары. Или... нет, не надеюсь. Чёрт. Это удар. Тот самый, который бывает, когда... когда уже не важно, какая там температура воздуха, потому что всё, что ты чувствуешь — это его взгляд на своей коже...И почему-то меньше всего в этот момент меня волновало украденное платье. И то, что Лили в обмороке. И то, что Тайра, кажется, сейчас тоже упадёт. Я вообще ни о чём не могла думать, кроме его пальцев на пуговицах. И его голоса. И этого «ты мне нужна», которое въедалось под кожу и пульсировало там в такт сердцу.
— Спасибо, — выдохнула я, поднимая глаза.
Он смотрел на меня. Долго. Пристально. Так, что хотелось одновременно спрятаться и шагнуть ближе, вжать спину в его грудь, почувствовать, как его пальцы снова скользят по ключице, но уже не случайно.
— Не за что, — сказал он наконец. И бросил взгляд на Лили, которая тихо посапывала на руках у Тайры. — Ваша подруга, кажется, неважно себя чувствует.
— Она всегда так, — вздохнула Тайра, упорно глядя куда-то в сторону. — Когда впечатления через край.
Сайхан усмехнулся — коротко, гортанно, и этот звук отозвался во мне чем-то первобытным, звериным. Он обернулся к стражникам:
— Проводите девушек до покоев. Госпожу Лили... донесите. Аккуратно.Стражники подхватили Лили — молча, синхронно, даже не переглянувшись. Она безвольно повисла между ними, хвост волочился по земле, оставляя пыльный след.
— Смотреть в небо, — добавил Сайхан. — И не дышать.
— Есть, — козырнул старший, и оба, не сговариваясь, синхронно задрали головы так высоко, что, казалось, сейчас увидят не только облака, но и заодно проверят, как там поживают звёзды в местном космосе. Младший при этом старался дышать через раз, видимо, чтобы соблюсти приказ буквально. И понесли Лили — куль с хвостом, который ритмично покачивался в такт их движениям, создавая ощущение полной нереальности происходящего.Сайхан двинулся прочь. Плавно, текуче, как река, которой не надо прилагать усилий, чтобы течь. Хвост скользил по дорожке мягко, почти бесшумно, переливаясь на солнце жёлто-белым, и я поймала себя на мысли, что засмотрелась. В который уже раз.
— Вечером зайду, — бросил он через плечо. — Рубашку забрать.Он уже сделал несколько скользящих движений, и я вдруг поняла, что если он сейчас уйдёт, то... то ничего. Просто уйдёт. А я останусь стоять в его рубашке и с мыслью, что так и не сказала самого главного. Или хотя бы не огрызнулась напоследок.— А если не отдам? — крикнула я ему в спину.
Сайхан замедлился — всего на мгновение, но я заметила, как напряглись мышцы спины, как чуть изменился ритм скольжения. Потом остановился. Без рывков. Без лишних движений. Хвост замер вместе с ним.
И только потом он начал оборачиваться. Сначала повернул голову — профиль, скулы, тень от ресниц, уголок губ. Потом развернул плечи — широкие, сильные, с тёмными линиями шрамов, которые я успела разглядеть и запомнить, кажется, навсегда. И уже в самую последнюю очередь хвост перетёк следом, укладываясь на камнях золотисто-белой лентой. Медленно. Неохотно. Как нехотя возвращается прилив, чтобы снова уйти.
Он посмотрел на меня. С головы до пят. Задерживаясь на рубашке, которая была на мне — слишком большой, с закатанными рукавами, пахнущей им. На руки, которые я, кажется, сжимала в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. На моих глазах, в которых, наверное, можно было прочитать всё: от «проваливай уже, змей» до «не уходи, пожалуйста». Он читал. Я знала, что он читает. И ничего не могла с этим поделать.
— Тогда придётся приходить чаще, — сказал он тихо и ушел.
А я смотрела ему вслед, и в голове пронёсся ураган. Нет, не так. Тайфун. Смерч. Вихрь из мыслей, которые налетели все сразу, столкнулись, закружились и теперь пытались разорвать меня изнутри. Рубашка на плечах грела, пахла им, от чего внутри всё сжималось в тугой узел. Казалось, если я сейчас пошевелюсь, то либо взлечу, либо упаду. Прямо здесь, на дорожке, носом в камень.
— Идём, — сказала Тайра. Тихо, но твёрдо.
Я обернулась. Она стояла чуть позади, сжав губы в тонкую линию. Хвост замер, только самый кончик подрагивал, выдавая напряжение. Взгляд был прикован к рубашке на моих плечах — она смотрела на неё так, будто пыталась понять, не привиделось ли ей. Солнце било сбоку, высвечивая матовый перламутр её чешуи, и в этом свете лицо казалось почти прозрачным.
— Ты как? — спросила я хрипло, будто я только что пробежала марафон. Или только что пережила нечто, требующее немедленного осмысления.
— Нормально, — ответила она, и в её тоне не было ни единой эмоции. Но кончик хвоста дёрнулся, и я поняла: не нормально. Совсем не нормально. Просто она умела держать лицо. В отличие от меня.
Мы двинулись по дорожке. Мои сандалии всё ещё хлюпали, и теперь этот звук казался особенно дурацким — шлёп-шлёп, шлёп-шлёп, в такт сердцу, которое отказывалось успокаиваться.
Стражники с Лили уже скрылись за поворотом, но оттуда доносились жалобные звуки. Лили, видимо, начинала приходить в себя. Я даже различила что-то вроде «ой» и «где я».
— Тайр, — позвала я, когда мы прошли несколько шагов.
— Мм?
— Ты уверена, что нормально?
— Мия...
Она хотела добавить что-то ещё, я видела, как шевельнулись её губы, как в глазах мелькнуло что-то тёплое, почти живое, пробившееся сквозь привычную маску спокойствия. Она даже замедлилась, разворачиваясь ко мне, но в этот момент впереди раздался визг. Такой, что птицы с ближайших деревьев снова взлетели, а я чуть не подпрыгнула на месте.
— МЕНЯ ТРОГАЮТ! ПОЗОР!
— Очнулась, — сказала Тайра без удивления. Даже бровью не повела. Только вздохнула.
Мы ускорили шаг — насколько это вообще было возможно, когда у тебя под ногами хлюпают сандалии, а подол чужой рубашки норовит завернуться за колени. Я то и дело спотыкалась о мелкие камешки, и каждый раз Тайра подхватывала меня под локоть, не сбавляя темпа. Её хвост скользил по дорожке ровно, без рывков, задавая ритм, которому я пыталась подчиниться.
Когда мы вышли на прямую дорожку, перед нами открылась картина, которую даже в цирке не покажут за отдельную плату.
Стражники замерли посредине. Лили висела между ними, и она была в полном сознании. Её хвост держали двое: старший стражник за нижнюю треть, младший за середину. Она извивалась, пытаясь вырваться, хвост ходил ходуном, руки размахивали, и вся она была похожа на пойманную рыбу, которая решила, что её будут жарить живьём. Волосы растрепались, на щеке след от ветки, глаза горят праведным гневом.
— Госпожа, — старший стражник говорил спокойно, с достоинством человека, который уже пережил всё и теперь просто ждёт конца смены. — Это приказ императора. Нас послали вас проводить. Вы упали в обморок.
— Мне плевать на приказ! — заорала Лили. Голос её разносился по всему саду, и я была уверена, что в гареме уже открыли окна, чтобы лучше слышать. — Меня трогают мужчины! Мой хвост! Мой бедный хвост! Его касались чужие руки! Я опозорена на всю жизнь!
Она извернулась с такой силой, что младший стражник едва удержал её, перехватив хвост поудобнее. Лили взвизгнула ещё громче.
— Мы держали вас за хвост, потому что иначе вы бы упали, — терпеливо объяснил старший. — Нам приказал сам император.
— А ему что, жалко было приказать кому-нибудь другому?? Женщине??
Я стояла чуть поодаль, кутаясь в рубашку, и чувствовала, как уголки губ начинают предательски дёргаться. «Женщине» — Лили выпалила это с таким возмущением, будто стражники были не просто мужчинами, а личными врагами всего женского рода, которые ворвались в гарем с целью нанести непоправимый урон её девичьей чести. Я закусила губу изнутри, но смех уже подбирался к горлу, толкался где-то в солнечном сплетении, требуя выхода.
Младший стражник, который держал Лили за середину хвоста, побледнел так, что чешуя на его лице стала почти прозрачной — я видела, как под ней пульсируют тонкие голубоватые жилки. Но страшнее бледности было другое: его собственный хвост, длинный, тёмно-серый, начал розоветь. С кончика. Розовый цвет медленно полз вверх, и чем громче визжала Лили, тем выше поднималась эта позорная краска. Уже до середины, уже почти до пояса. Чешуя переливалась теперь нежно-розовым, как лепестки той дурацкой магнолии, что росла у бассейна.
— Я не смотрел! — выпалил младший, не дожидаясь обвинений. Голос его сорвался на фальцет. — Я вообще ничего не чувствую! У меня руки одеревенели! Я палка!
— Ты меня трогаешь!
— Я не трогаю! Это судьба меня толкает!
Тут я не выдержала. Из горла вырвался сдавленный звук, что-то среднее между всхлипом и смешком. Тайра метнула в меня быстрый взгляд — в нём читалось всё: от «только не сейчас» до «если ты начнёшь ржать, я тебя сама придушу». Но я уже прижала ладонь ко рту, пытаясь сохранить лицо. Не получалось. Плечи тряслись, глаза защипало, и я чувствовала, как по щекам текут слёзы, то ли от смеха, то ли от перенапряжения этого безумного дня.
Тайра подползла к Лили, встала перед ней, заслоняя стражников. Солнце светило ей в спину, и она казалась монументом — терпеливым, несгибаемым, уставшим от всего на свете.
— Лили. Посмотри на меня.
Лили замерла, тяжело дыша. Грудь её вздымалась, ноздри раздувались, хвост всё ещё подрагивал, но уже не так отчаянно. Она смотрела на Тайру так, будто та была последней надеждой на спасение.
— Ты сейчас упадёшь. Они тебя отпустят, и ты шлёпнешься хвостом в грязь. Ты этого хочешь? Чтобы тебя потом оттирали служанки, а весь гарем ржал?
Лили перестала дрыгаться. Хвост её затих, только кончик подрагивал, как натянутая струна. Она посмотрела на свои руки, потом на дорожку, покрытую мелкими камешками и пылью, и её лицо вытянулось. Похоже, перспектива быть оттираемой служанками не вдохновляла.
— Но они...
— Они смотрят в небо, — сказала Тайра и повернулась к стражникам. — Вы смотрите в небо?
Старший стражник понял мгновенно. Я видела, как в его глазах мелькнуло облегчение, такое сильное, что он чуть не выдохнул с громким «фух», но сдержался в последний момент.
— Небо сегодня прекрасное, госпожа, — объявил он, задирая голову. — Облака. Птицы. Я смотрю только на небо. Я вообще не знаю, что держу. Мне кажется, это мешок с мукой.
Младший, сообразив, тоже задрал голову. Розовый цвет на его хвосте начал медленно отступать, сползая обратно к кончику, как краска с намокшей бумаги. Он смотрел в небо так самозабвенно, будто от этого зависела его жизнь.
— Я тоже смотрю! Я ничего не вижу! У меня глаза закрыты!
Лили посмотрела на них. Потом на Тайру. Потом на меня. Я стояла, прижимая руку ко рту, и глаза мои, наверное, блестели от едва сдерживаемого хохота. Ветер трепал рукава рубашки, и я чувствовала, как ткань хлопает по голеням, как волосы лезут в лицо, как каблуки сандалий вязнут в мягкой земле. Лили нахмурилась, явно заметив моё состояние.
— Ты чего? — спросила она подозрительно.
— Ничего, — выдавила я сквозь пальцы, чувствуя, как голос всё равно дрожит. — Просто... я горжусь тобой. Ты огонь. Так держать.Лили на секунду опешила, а потом расправила плечи, насколько это вообще возможно, когда тебя несут за хвост. Подбородок вздёрнулся, взгляд приобрёл величие, достойное как минимум принцессы.
— Только в небо, — сказала Лили наконец. — И не дышать.
— Не дышим, — пообещал старший. В его голосе прозвучала такая готовность к самопожертвованию, что я едва снова не прыснула.
— Уже не дышим, — добавил младший, багровея. Розовый цвет на его хвосте почти исчез, оставив лишь лёгкий румянец на самом кончике.
— И чтобы я не чувствовала ваших рук!
— Руки мы убрали, — сказал старший. Он задрал голову ещё выше, так что стал виден кадык, ходивший ходуном. — Мы несём вас... силой мысли.
Лили глубоко вздохнула, поджала губы и кивнула с видом королевы. В её позе было что-то от статуи, которую перевозят в музей — величественно, бережно, и с полным осознанием собственной ценности.
— Несите.
Стражники синхронно выдохнули и двинулись дальше — медленно, осторожно, стараясь не делать резких движений. Я шла следом, и меня колотило. От смеха. От облегчения. От всего этого безумного дня. Солнце припекало, рубашка на плечах нагрелась и теперь казалась почти родной, и я поймала себя на мысли, что не хочу её отдавать. Совсем. Никогда.
Тайра бросила на меня быстрый взгляд, в её глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку, но она тут же спрятала её за привычной маской спокойствия. Только хвост выдавал: кончик её хвоста, серый с перламутровым отливом, чуть заметно покачивался в такт моим шагам.
— Смейся, — сказала она тихо. — Только не громко.
— Я пытаюсь, — прошептала я, вытирая выступившие слёзы. Пальцы дрожали, и я никак не могла поймать край рукава, чтобы утереться. — Но она... и этот стражник... «я палка»...
— Ты на нас плохо влияешь, — заметила Тайра, и в её голосе впервые за сегодня прозвучала тёплая нотка. Даже уголок губ дрогнул. — Раньше Лили так громко не падала в обмороки.
— Это я виновата?
— А кто? Появилась ты и началось. Император раздевается на дорожках, наложницы теряют сознание, стражники розовеют хвостами.
Я фыркнула и тут же зажала рот, чтобы не рассмеяться в голос.
— Дворец в огне, — добавила Тайра, пряча улыбку. — А ты стоишь в его рубашке и ржёшь.
— Я не ржу, — прошептала я, пытаясь придать лицу серьёзное выражение. — Я культурно смеюсь.Мы свернули под каменные арки дворца, и садовый ветер сменился сквозняком — прохладным, пахнущим камнем и мхом. Впереди, бесшумно скользя по плитам, двигались стражники с Лили. Только лёгкое шуршание чешуи выдавало их присутствие, да звонкий голос Лили разносился по коридору: она уже успокоилась и теперь вещала, что «в следующий раз будет падать в обморок только в присутствии надёжных женщин, а не всяких...». Что именно «не всяких», мы не расслышали.
Из бокового прохода вынырнула служанка с корзиной белья. Она бросила взгляд на нашу процессию: два здоровенных нага с задранными к небу головами, между ними розовое нечто с траурным лицом, сзади — я в рубашке явно не своего размера и Тайра с видом уставшей няньки. Служанка моргнула, приоткрыла рот, потом закрыла его и быстренько свернула в боковой коридор, даже не поздоровавшись. Корзина при этом жалобно скрипнула, будто тоже хотела спросить: «Что это было?»
— А можно я теперь сама пойду? — неожиданно громко спросила Лили.
Стражники синхронно остановились, всё так же глядя в небо. Старший спросил, не поворачивая головы:
— Вы уверены, госпожа?
— Я уверена, что ваши руки меня больше не коснутся, — отрезала Лили. — Ставьте.
Они поставили её аккуратно, как хрупкую вазу, ту самую, которую боятся уронить, но уже мечтают поскорее поставить на полку и забыть. И синхронно скользнули назад, всё так же глядя в небо. Их хвосты бесшумно прочертили по каменным плитам две параллельные дуги.
Лили покачнулась, хвост её мотнулся, едва не задев мои голени, но она устояла. Поправила платье, одёрнула рукава, вздёрнула подбородок.
— Можете идти, — объявила она. — И передайте императору, что в следующий раз, когда я буду падать в обморок, я буду падать медленно и с достоинством.
Стражники переглянулись. Я видела, как у старшего дёрнулся уголок рта, но он сдержался. Младший так и не поднял голову — боялся, наверное, что если посмотрит на Лили, то снова станет розовым. Его хвост, кстати, уже почти пришёл в норму, только самый кончик ещё отливал нежным абрикосовым.
— Передадим, — сказал старший. — Счастливого дня, госпожи.
И они уползли. Быстро, почти мгновенно, но с достоинством, насколько это вообще возможно, когда два здоровенных нага синхронно скользят по коридору, не опуская голов. Их хвосты шуршали по камню, как сухие листья по асфальту, и в этом шуршании мне слышалось что-то очень похожее на облегчение.
И только когда они скрылись за поворотом, я услышала, как младший выдохнул:
— Она... она мой хвост видела? — донёсся до нас полный ужаса шёпот.
Я прикусила губу, чтобы не заржать, и отвернулась, делая вид, что изучаю узоры на стене. Бедняга надеялся, что его позорный розовый румянец остался незамеченным. Напрасно надеялся.
— Заткнись, — ответил старший. — И никогда об этом не вспоминай.
— Я палка, — глухо донеслось до нас. — Я просто палка...
Лили посмотрела на нас. Я — в рубашке императора, с мокрыми волосами, с красными от смеха глазами. Тайра — с выражением «я всё это переживу, но осадочек останется», скрестив руки на груди и пристукивая кончиком хвоста по плитам.
— А чего вы ржёте? — спросила Лили подозрительно.
— Мы не ржём, — сказала Тайра, — Мы культурно смеёмся.
Я не выдержала и расхохоталась в голос. Звук разлетелся по каменному коридору, ударился о своды, вернулся эхом. И, кажется, в этом смехе было всё: и облегчение, и усталость, и радость от того, что у меня есть эти две дуры, которые сейчас стояли передо мной и смотрели с таким разным выражением лиц.
— Пошли, — сказала я, вытирая выступившие слёзы тыльной стороной ладони. Рукав рубашки при этом снова сполз, обнажив плечо, но мне было уже всё равно. — Девичник. У меня. Прямо сейчас. Не будем ждать вечера. Будем есть фрукты, пить лимонад и обсуждать, как вы меня в кустах прятали.
— Тебя надо было прятать, — фыркнула Тайра, но уже скользнула вперёд.
Я хмыкнула. Это она намекала, что моя прогулка в мокром белье была верхом безумия.
— Меня надо было спасать, — возразила я, догоняя её. — От краж и происков вражеских хвостов.
— От кого? — спросила Лили, пристраиваясь с другой стороны. Она уже оправилась от своего позора и теперь ползла, гордо задрав голову, будто не её только что несли стражники, глядя в небо. — От императора? Он же тебе рубашку отдал! Это романтично! Это... это...
Она замолчала, пытаясь подобрать слово, и я вдруг поняла, что сейчас покраснею. Снова. Причём так, что меня не спасут ни рубашка, ни прохладный сквозняк, тянущий из глубины дворца.
— Ой, всё, — отмахнулась я, пряча улыбку, которая лезла на лицо помимо воли. — Иди уже. Девичник на горизонте.
— А что у нас будет? — оживилась Лили, забыв про все свои трагедии. Глаза её загорелись таким искренним любопытством, будто она только что выиграла в лотерею и теперь выбирала приз.
— Всё, что захотим, — пообещала я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Кроме платья, которое у меня украли. Его у меня, сами понимаете, нет.
— А рубашку дашь? — спросила Лили, и в её голосе зазвучало такое искреннее любопытство.
— Рубашку оставлю себе, — сказала я, одёргивая подол, который снова норовил задраться куда не следует. — На память.
Тайра бросила на меня быстрый взгляд, но ничего не сказала. Только улыбнулась краешком губ и пошла дальше, ведя нас по запутанным коридорам дворца, к покоям, к девичнику, к вечеру, который обещал быть... ну, по крайней мере, не скучным.
Мы свернули в очередной коридор, и сквозняк донёс запах нагретого камня и сухих трав. Где-то вдалеке хлопнула дверь, кто-то окликнул кого-то, послышался смех, такой обычный, будничный, словно ничего не случилось. Словно император не раздевался на дорожке, и наложниц не носили стражники, и розовый хвост не был позором на всю жизнь.
А рубашка на плечах всё ещё пахла сандалом и дымом, и я поймала себя на мысли, что не хочу, чтобы этот запах выветривался. Никогда.
Глава 8: Рубашка на память
Мы ввалились в мои покои, и я на секунду зажмурилась от контраста. После садовой духоты, где воздух стоял плотный, как кисель, после каменных коридоров с их вечным сквозняком, который лез под одежду и выстуживал спину, здесь было тихо, тепло и пахло почему-то ванилью. Сладко, уютно, по-домашнему. Светильники горели мягким золотистым светом, делая стены чуть розоватыми, а ковры пушистыми, как облака. Ноги утонули в ворсе, и я с трудом удержалась, чтобы не стянуть сандалии прямо на ходу.
Лили, не дожидаясь приглашения, рухнула на диван, раскинув руки и хвост в разные стороны, будто её только что выбросило на берег после кораблекрушения.
— Меня несли стражники, — объявила она в потолок. Голос её звучал благоговейно, будто она сообщала не о позорном транспортировании, а о явлении божества. — Я видела императора без рубашки. Я теперь легенда гарема.
Тайра закатила глаза, но я заметила, как дёрнулся уголок её губ, а хвост чуть заметно качнулся — раз, другой, будто смех перетекал в него, не помещаясь в теле.
— Ты идиотка, — сказала она беззлобно. — Но легенда — да.
Я улыбнулась и скользнула в гардеробную, оставив их на минуту. Здесь всё было как в прошлый раз: платья рядами на вешалках, плотные, шелковистые, переливающиеся в полумраке; комод с украшениями, где что-то тихо позвякивало, когда я проходила мимо; трюмо с тремя створками, в котором отражались мои растрёпанные волосы и мокрые плечи. В углу стоял стул, на спинку которого я и собиралась повесить рубашку.
Я сняла её медленно, почти нехотя, будто расставалась с чем-то важным. Ткань была тонкой, но плотной, нагретой моим телом, и всё ещё пахла им — сандалом, дымом, чем-то диким и неуловимым, от чего внутри всё сжималось и разжималось, как кулак. Я замерла на секунду, держа её в руках, и поймала себя на мысли, что рассматриваю каждую складочку, каждый шов, каждую пуговицу, которую он расстёгивал, глядя мне в глаза.
«Дура», — сказала я себе. — «Просто дура».
Но вместо того, чтобы бросить её на стул, я поднесла рубашку к лицу и вдохнула. Глубоко, до самого дна лёгких. Потому что никто не видит. Потому что можно.
Ткань скользнула по щеке, мягкая, чуть шершавая, с едва уловимым рельефом нитей. Я зажмурилась, чувствуя, как внутри разливается тепло — такое же, как тогда, когда он накинул её мне на плечи, когда его пальцы коснулись моей ключицы, задержавшись на секунду дольше, чем требовалось. Сердце пропустило удар, потом ещё один, и где-то под рёбрами заворочалось что-то тёплое, тягучее, опасное.
— Мия, ты там не уснула? — донёсся из комнаты голос Тайры, чуть насмешливый, но с ноткой беспокойства.
Я вздрогнула, быстро свернула рубашку, чувствуя, как горят щёки, и аккуратно повесила на спинку стула. «На память», — повторила я про себя слова, которые уже сказала Лили, и вдруг поняла, что это правда.
Новое платье нашлось сразу — мягкое, длинное, с длинными рукавами, цвета топлёного молока. Я скинула мокрый купальник, натянула его, закатала рукава до локтей и одёрнула подол, поправила вырез, провела ладонями по бёдрам, разглаживая ткань. В зеркале отражалась уже не та растрёпанная беженка, а… ну, ладно, не принцесса, но хотя бы человек, который не стесняется собственного отражения.
Когда я вышла, подруги уже вовсю осматривались. Лили сидела на диване, но вся изогнулась, чтобы заглянуть в угол комнаты, где стояла высокая ваза с сухоцветами. Тайра скользила хвостом по ковру.
— Это всё твоё? — Лили указала на гардеробную, дверь в которую осталась приоткрытой, и оттуда тянуло теплом и ароматом дерева. — И платья, и... — она перевела взгляд на дверь, за которой скрылась Мирра, когда мы входили. — И служанка?
— Мирра, — кивнула я, усаживаясь на диван, поджимая под себя ноги. — Да, она приставлена ко мне.
Лили присвистнула. Глаза её округлились, а хвост замер на месте, выдавая искреннее изумление.
— Личная служанка. У нас общая. На пятерых. И ещё вечно чужие платья тырит.
Тайра хмыкнула, устраиваясь в кресле и аккуратно укладывая хвост, чтобы тот не свешивался через подлокотник и не мешал.
— Мия — личная гостья императора, — заметила она. — Разный статус, Лили. Не сравнивай.
— Я и не сравниваю, — фыркнула Лили, но без обиды, даже с каким-то уважением. — Просто... впечатляет.
В дверь тихо постучали — три коротких, отрывистых удара, — и на пороге появилась Мирра.
— Госпожа, — она склонила голову, и кончик её хвоста чуть коснулся пола в поклоне. — Принести угощение?
— Да, — сказала я. — Фрукты, сладости, что-нибудь попить. И три кружки.
Мирра кивнула и бесшумно исчезла, так, что только дверь чуть качнулась.
— И слушается с полуслова, — заметила Лили, провожая её взглядом. — Моя бы сначала пять раз переспросила, потом принесла не то, потом обиделась бы, что я недовольна. И полдня бы ходила с видом мученицы. Ещё и плакала бы в коридоре, чтобы все видели.
— Не завидуй, — сказала Тайра. — У каждой своя судьба.
Мирра вернулась быстро. Поднос, который она несла, ломился: фрукты, нарезанные тонкими ломтиками и выложенные веером, горка маленьких пирожных, посыпанных золотистой пудрой, которая искрилась при каждом движении, кувшин с лимонадом и три высокие прозрачные кружки, уже влажные от холода. Она поставила всё на низкий столик, поправила салфетку, чтобы та легла ровно, одёрнула край скатерти, и выскользнула, притворив за собой дверь с тем же беззвучным изяществом.
— Ну, — сказала я, пододвигая поднос ближе, и аромат цитрусовых ударил в нос, смешиваясь с ванилью. — Устраивайтесь. Девичник объявляю открытым.
Лили мгновенно ожила, но вместо того, чтобы лезть к фруктам, подалась вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота. Хвост её замер, только кончик подрагивал от нетерпения, выстукивая по дивану быструю дробь.
— А давайте сплетничать!
— Сплетничать? — я приподняла бровь, беря кружку с лимонадом. Стекло было прохладным, влажным, пальцы сразу намокли.
— Это она умеет лучше всего на свете, — прокомментировала Тайра, отпивая лимонад. Её губы дрогнули в улыбке, но она быстро спрятала её за кружкой. — Готовься. Сейчас узнаешь такие тайны, о которых даже стены молчат.
— Нууу, — Лили устроилась поудобнее, поджав под себя хвост, и даже прикрыла глаза для важности. — Ты знаешь, что Лэйша в молодости была фавориткой императора?Я замерла. Лэйша. Та, которая смотрит на меня как на букашку под стеклом. Та, которая предупреждала о тварях, выползающих на свет.Она? Перед глазами на секунду вспыхнула дурацкая картинка — его пальцы, касающиеся её ключицы. Я сжала кружку крепче, чувствуя, как внутри неприятно кольнуло. Дура, это же было давно. Когда тебя здесь ещё не было. А ты уже... и вообще ты же собралась домой!
— Лэйша? — спросила я, стараясь, очень стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Да. Говорят, он её приблизил, когда она была молодой. А потом она сама отказалась от его внимания. Сказала, что ей интереснее порядок наводить, чем в гареме сидеть.
— И он позволил? — не поверила я.
— Он ей доверяет, — вставила Тайра, отставляя кружку на столик и поправляя складку на платье. — Это во дворце знают все. Лэйша — единственная, кто может сказать ему правду в лицо и не бояться последствий.
— А почему? — спросила я, почувствовав, как во мне просыпается любопытство, цепкое, как репей.
— Никто не знает, — пожала плечами Тайра, и на секунду её лицо стало задумчивым. — Это их тайна. Но факт остаётся фактом. Лэйша может войти к нему без доклада, и никто даже бровью не поведёт.
— Может, потому что императору нечего бояться правды? — заметила Лили. Она подобралась ближе, хвост её обвил ножку столика. — Его власть не на лести держится.
— Это как? — не поняла я.
— Ну, — Лили понизила голос, хотя в комнате и так никого не было, — Императором становятся не по крови. А по праву сильнейшего. Кто победит в бою — тот и правит. Поэтому каждый, кто достаточно силён, может бросить вызов. Но желающих мало.
— Сайхану уже несколько раз бросали, — добавила Тайра спокойно, перебирая пальцами край кружки. — Все хотели занять трон. Никто не смог.Так вот откуда они? — подумала я, вспоминая шрамы, которые видела на его теле, когда он стоял на дорожке, расстёгивая рубашку. Тёмные линии на рёбрах, на груди.Всё из-за борьбы за власть. Каждый шрам — брошенный вызов. Каждый — победа.Перед глазами тут же вспыхнул образ. Его образ. Как легко он двигался, как его хвост обвил мою талию, поднимая наверх, и я чувствовала каждую чешуйку через ткань платья. Как стоял на дорожке, расстёгивая рубашку, и даже стражники за его спиной замирали, боясь дышать.
— Никто? — переспросила я, и голос почему - то сел.
— Никто, — подтвердила Тайра. — Поэтому его и называют Непобедимым. Не за красивые глаза.
Лили хмыкнула, подхватывая ломтик фрукта и отправляя в рот.
— А глаза у него красивые. Я сегодня убедилась. Перед тем как упасть.
Тайра лишь приподняла бровь, но я заметила, как она прячет улыбку, прикусывая губу. Хвост её лениво качнулся, сметая с ковра невидимую пылинку.
— Ладно, — Лили зашевелилась, перебирая в уме запасные сплетни, и пальцы её забарабанили по подушке. — Вы знаете, что Зарина...
Она осеклась, глянула на меня, потом на Тайру, и, видимо, вспомнив, что я только что стала жертвой её манипуляций, поспешила сменить тему. Я даже заметила, как её хвост виновато дёрнулся и спрятался под подушку.
— Ладно, про Зарину потом. А вы знаете про садовника?
— Про какого садовника? — насторожилась я, отставляя кружку.
— У нас в гареме есть один садовник, — Лили уже хихикала, прикрывая рот ладонью, как нашкодивший ребёнок, и глаза её блестели. — Старый такой, ворчливый. Он цветы выращивает, которые от настроения цвет меняют. И вот однажды одна наложница, не буду называть имён, решила его обмануть, хотела, чтобы он для неё редкие цветы вырастил, а платить не собиралась. И что вы думаете?
— Что? — я уже тоже улыбалась, предвкушая развязку, и потянулась за пирожным. Золотистая пудра осыпалась на пальцы, сладкая, тающая.
— Он ей таких цветов посадил в саду! Которые от её настроения... ну, в общем, когда она злилась, они воняли. Ужасно. Вонь стояла такая, что даже птицы облетали тот угол сада стороной, а служанки носы зажимали платками. Целый месяц она не могла в сад выйти. А он скользил мимо и делал вид, что так и задумано. И кланялся ей, и желал доброго утра, а цветы цвели себе и цвели.
— Неправда, — фыркнула Тайра, но голос её дрогнул от смеха, а плечи затряслись.
— Правда! — Лили чуть не подпрыгнула на диване, хвост её распрямился и хлестнул по ковру. — Мне Лилит рассказывала, а ей та наложница, которая пострадала. Она до сих пор этот сад обходит стороной. Даже через дорогу переползает, если там ветер в ту сторону дует.
— А как её зовут? — спросила я, облизывая пальцы от пудры.
— Не скажу, — Лили загадочно поджала губы, подбирая хвост под себя. — Легенда должна хранить тайны.
— Ты ничего не хранишь, ты просто не помнишь имя, — усмехнулась Тайра, и в голосе её зазвучало такое тепло, что я невольно улыбнулась.
— Помню! Просто... это неважно. Главное, садовника этого теперь все боятся. Даже Зарина с ним вежливая, а она, между прочим, ни с кем вежливая, кроме императора.
Мы рассмеялись. Я откинулась на подушки, чувствуя, как напряжение в плечах наконец отпускает, как пальцы перестают дрожать, как где-то глубоко внутри успокаивается тот дикий зверёк, что проснулся сегодня в саду.
— А ещё, — Лили подползла ближе, почти касаясь моего плеча, и хвост её обвил ножку столика. — Вы знаете, почему библиотекарь, Керрот этот, такой злой?
— Потому что ему хвост прищемили в молодости? — предположила я, вспомнив его вопли про «отваливающиеся хвосты», и откусила пирожное.
Лили замерла, потом медленно расплылась в улыбке, такой широкой, что стало видно все зубы.
— Откуда ты знаешь?!
— Что? — я опешила, чуть не поперхнувшись крошками. — Я пошутила.
— А это правда! — Лили уже заливалась, схватившись за живот, хвост её ходил ходуном. — Ему правда прищемили хвост! Говорят, когда он был молодым, полез на верхнюю полку за свитком, и одна из магических секций захлопнулась. Хвост защемило, он провисел там полдня, пока его не нашли. С тех пор он терпеть не может, когда кто-то трогает его полки.
Тайра прыснула, прикрывая рот ладонью, и я увидела, как её хвост мелко задрожал от смеха.
— Лили, это байка. Ей лет сто.
— А он до сих пор злой, — парировала Лили, вытирая выступившие слёзы. — Значит, правда. Злоба не берётся из ниоткуда, ей нужна причина.
Я представила ворчливого Керрота, висящего вверх ногами с зажатым хвостом, его возмущённые вопли, которые разносятся по всему восточному крылу, и меня накрыло новой волной смеха. Мы хохотали так, что Лили сползла с дивана, уткнувшись носом в ворс ковра, Тайра схватилась за край столика, чтобы не упасть с кресла, а у меня заболели щёки и начало колоть в боку, и я никак не могла остановиться.
Когда мы наконец отдышались, Лили вытерла выступившие слёзы тыльной стороной ладони, перевела дух и, видимо, решила, что пора сменить тему на что-то более практичное. Взгляд её упал на приоткрытую дверь гардеробной, откуда всё ещё тянуло теплом и ароматом дерева.
— Мия, а можно я твои платья посмотрю? — и, не дожидаясь ответа, уже ползла к гардеробной, заглядывая в приоткрытую дверь. — А у тебя тут... О! — она замерла на пороге, хвост замер в стойке, будто почуял дичь. — Сколько платьев!
— Лили, — начала Тайра, но та уже скользнула внутрь, не обращая внимания на её тон.
— Можно? Я быстро!
— Можно всё, — вздохнула я, откидываясь на подушки, и услышала, как скрипнула дверь гардеробной, открываясь шире.
— Ты её разбаловала, — покачала головой Тайра, но в глазах её плясали смешинки, а хвост медленно покачивался, задевая край ковра.Из гардеробной уже доносился шелест ткани и приглушённые Лилины «ах!», звон вешалок, шорох подвесок.
— Шёлк! Настоящий! А это что? А это можно? А оно мне? А...Я улыбнулась и вдруг почувствовала на себе её взгляд. Тайра смотрела на меня, и в нём было что-то тёплое, текучее, такое, от чего становилось спокойно, как под тёплым одеялом.
— Ты как? — спросила она тихо, когда Лили увлеклась примеркой и её голос стал глуше, превратившись в счастливое бормотание.
— Нормально, — я пожала плечами и потянулась за лимонадом. Кружка успела нагреться в руках, и я прижала её к щеке, наслаждаясь прохладой. — Устала. Но нормально.
— Я не про усталость.
Я замолчала. Тайра ждала. Она не торопила, просто сидела, прихлёбывая лимонад, и смотрела на меня с тем терпением, которое бывает только у тех, кто привык ждать годами. Её хвост лежал неподвижно, только кончик чуть подрагивал, и в этом подрагивании было что-то живое, вопросительное.
— Не знаю, — сказала я наконец, отставляя кружку и обхватывая колени руками. Пальцы тут же нашли край подола и начали крутить ткань. — Всё как-то быстро. Я ещё несколько дней назад была в цирке, а сегодня...
— А сегодня ты здесь.
— Да.
Повисла пауза. В гардеробной Лили что-то напевала, перебирая вешалки. Где-то далеко хлопнула дверь, послышался приглушённый голос Мирры, потом снова тишина. В окно заглядывал вечер, окрашивая стены в тёплый янтарь, и свет этот ложился на ковёр длинными полосами, тянулся к дивану, к ногам, к рукам.
— Мия, — позвала Тайра, прерывая тишину, — Ты правда хочешь вернуться? Домой?
Кружка в руках опустела, но я продолжала водить пальцем по краю, собирая несуществующие капли. Стекло было прохладным, влажным, и эта маленькая возня помогала не смотреть на Тайру.
— Не знаю, — сказала я наконец. — То есть… знаю, конечно. Дом — это дом. Но…
Я запнулась, потому что внутри всё смешалось. С одной стороны — привычное, родное, то, по чему я скучала каждую секунду: мамин голос по утрам, папина газета, которую он вечно ронял, когда я репетировала дома, запах опилок, смешанный с попкорном. А с другой…
Перед глазами мелькнуло: чешуя, скользящая по ткани, и этот взгляд, когда он держал меня на весу. Взгляд на дорожке, когда он расстёгивал рубашку, медленно, пуговица за пуговицей. Голос:«Ты мне нужна живая» .
« Чёрт, — подумала я, чувствуя, как щёки начинают нагреваться. — Как этот змей за несколько дней пробрался мне в голову? Наверное, когда я падала, всё же приложилась головой об воду. Другого объяснения не вижу. Сотрясение. Временное помутнение. Скоро пройдёт. Ну, или не скоро. Но должно же когда-нибудь пройти, да?»
Тайра смотрела внимательно, но не давила. Только хвост её чуть качнулся, кончиком смахнул невидимую пылинку с подлокотника.
— Расскажешь? — попросила она мягко. — О своём доме. Как ты жила там?
Я подняла глаза. В её взгляде не было праздного любопытства — только тепло, такое же, как от той чашки с лимонадом, которую я уже выпила, но которое осталось в пальцах.
— Ну… — я отставила кружку, обхватила колени руками, поджав ноги под себя. — Родители у меня обычные. Папа инженер, мама бухгалтер. Живут до сих пор в нашей старой квартире на окраине города. Когда я была маленькая, мы каждое лето ездили на море, и папа вечно возил с собой гору инструментов — отвёртки, пассатижи, какой-то странный уровень, который он так ни разу и не применил. Мама говорила: «Он так чувствует себя в безопасности». А я думала: если на море нападёт пиратский корабль, папа их всех отвёрткой распугает.
Лили, которая до этого разглядывала украшения на комоде и что-то там переставляла с тихим звоном, вдруг замерла. Притихла. А потом бесшумно приползла ближе и уселась на ковёр, поджав под себя хвост, видимо решив, что самое интересное сейчас будет именно здесь.
— А как ты в цирк попала? — спросила она, в голосе её не было обычной дурашливости, только искреннее любопытство.
— Случайно, — я улыбнулась воспоминанию, и где-то под рёбрами стало тепло. — Нас в школе повели на представление. Я сидела в третьем ряду, задрав голову, смотрела на воздушных гимнастов, как они летят под куполом, и думала: «Я тоже так хочу». Не «надо попробовать», не «было бы здорово», а именно — «я тоже так хочу». Пришла домой и заявила родителям: «Всё, я буду выступать в цирке». Они сначала не восприняли всерьёз. Мама сказала: «Мия, у тебя завтра контрольная по математике». А я взяла и записалась в секцию. Тайком.
— Тайком? — Тайра приподняла бровь, и кончик её хвоста чуть дёрнулся, вверх-вниз, будто пританцовывал.
— Ну, почти. Сказала, что иду к подруге, а сама — на турники. Через полгода был первый детский концерт. Мама пришла, увидела меня под куполом… — я засмеялась, потому что картинка до сих пор стояла перед глазами: мама в первом ряду, белая как мел, сжимает программку. — И чуть в обморок не упала. Потом долго кричала на папу: «Это ты виноват, это твои гены!» А папа, представляете, в молодости на турнике занимался. Профессионально. Но бросил. Говорил, руки не те. Так что, наверное, правда гены.
Лили захихикала, прикрыв рот ладонью, и я продолжила, чувствуя, как язык развязывается сам собой, слова текут легко, будто их кто-то открыл внутри.
— А в школе меня вечно вызывали к директору. Потому что я на физкультуре делала стойку на руках во время построения, а на математике умудрялась улизнуть в спортзал и висеть на шведской стенке, потому что за партой не сиделось. Учителя говорили: «Мия, вернись в класс!» А я не могла. Мне нужно было двигаться, лететь, куда-то падать, чтобы потом встать.
— И что, так и не научилась сидеть? — спросила Тайра с мягкой усмешкой.
— Научилась, — вздохнула я театрально, закатив глаза. — Когда уже в цирк поступила. Там мы по три часа репетировали, так что потом сил не оставалось. Сидела как миленькая. Руки на парте, глаза в тетрадку. Материал, правда, догоняла экстерном. И ночами. Мама говорила: «Ты хоть иногда спи, а не летай во сне».
— А родители не ругались? — Лили подалась вперёд так резко, что хвост её мотнулся и чуть не сбил вазу с сухоцветами.
— Сначала ругались. Особенно когда я после школы ушла в цирковое училище. Мама плакала, говорила: «Нормальную профессию получи! Бухгалтером, как я!» А папа молчал. Сидел на кухне, крутил в руках отвёртку. Потом пришёл на мой первый серьёзный номер, посмотрел, как я лечу под куполом… и сказал: «Лети, дочка. Мы с мамой тебя поймаем, если что».
Я замолчала, чувствуя, как в горле встаёт ком, а глаза начинает щипать. Тайра отвела взгляд, давая мне секунду, Лили вдруг стала рассматривать узор на ковре с неожиданным интересом.
— Они до сих пор приходят на все выступления, — добавила я тихо, справившись с голосом. — Мама всегда сидит в первом ряду и сжимает программу так, что пальцы белеют. А папа говорит: «Красиво падаешь». Это у нас семейное — шутить, когда страшно.
— А кто тебя ловит? — спросила Лили, и голос её был почти шёпотом, будто она боялась спугнуть воспоминания. — Там, в цирке. У тебя есть напарник?
Я улыбнулась, чувствуя, как теплеет внутри.
— Есть. Серёжа. Мы вместе учились. Он всегда был самым спокойным. Когда я носилась как угорелая по коридорам, он сидел в стороне и улыбался. А потом вышел на арену и оказалось, что у него руки золотые. Он меня ловит уже… семь лет. Ни разу не подвёл.
— Он твой муж? — Лили округлила глаза, и в них загорелся такой огонь любопытства, что я едва не рассмеялась.
— Нет, — я усмехнулась, чувствуя, как краска чуть приливает к щекам. — Просто напарник. Хотя мама иногда спрашивает: «Когда уже?». А Серёжа каждый раз краснеет и говорит: «Тётя Лена, мы работаем».
Лили прыснула, Тайра улыбнулась, и на секунду комната наполнилась тем уютным, домашним теплом, от которого хочется сидеть и молчать, просто чувствуя, что ты не одна.
— Скучаешь? — спросила Тайра, и вопрос прозвучал не как удар, а как протянутая рука.
— Очень, — выдохнула я. — По маминым пирожкам с капустой, которые она пекла по субботам, и я вечно обжигалась, потому что не могла дождаться, пока остынут. По тому, как папа читает газету и притворяется, что не смотрит на меня, когда я репетирую дома, а потом говорит: «Неплохо, дочка, но колени подожми». По запаху опилок и грима, который въедается в волосы так, что не отмыть неделю. По Серёже, который всегда ждёт внизу с распахнутыми руками, и я знаю, что он не уйдёт, даже если земля будет рушиться.
Я замолчала. В горле стоял ком, такой твёрдый, что стало трудно дышать. В груди разливалась тянущая, щемящая пустота, и я вдруг поняла, что если сейчас не сделать хоть что-то, то просто развалюсь на части. Захотелось домой так сильно, что на секунду закружилась голова, и комната поплыла перед глазами — тёплый свет, узоры на ковре, Лили с её хвостом, Тайра с её терпеливым взглядом.
И в тот же миг в голову влезла совершенно дурацкая мысль: а он сейчас, наверное, сидит где-нибудь в своих покоях, листает какие-то важные документы, рядом Лэйша склоняется над картой или свитком, и им нет дела до того, что у меня тут свиток лежит в вазе, и я даже не знаю, портал там или инструкция по выживанию в мире нагов. Он обещал перевести. Сказал: «Потом». А я не хочу «потом». Я хочу сейчас. Мне нужно знать, есть ли у меня дорога домой. Или я здесь… навсегда.
«Чёрт, — одёрнула я себя, чувствуя, как внутри поднимается злость — то ли на него, то ли на себя, то ли на эту проклятую ситуацию. — Ревную теперь, что ли? К его советнице? К тому, что он занят? Идиотизм. Мне домой надо, а я думаю, с кем он там время проводит.»
Но мысль уже засела, пульсировала где-то под рёбрами, мешая дышать. Я не могу больше ждать. Не могу сидеть и надеяться, что кто-то когда-то соизволит найти для меня время. Не могу.
Я встала. Резко, так, что Лили вздрогнула и её хвост дёрнулся, задев вазу. Та качнулась, но устояла.
— Мия? — Тайра обеспокоенно подалась вперёд, пальцы её вцепились в подлокотник кресла.
— Сейчас, — сказала я, голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Сейчас.Я направилась к углу, где стояла высокая ваза с сухоцветами. Та самая, которую Лили едва не сшибла хвостом, когда рассказывала про садовника. Я сунула руку на дно, нащупала плотный, туго скрученный свёрток. Сухоцветы зашуршали, закачались, будто живые, и на пальцы посыпалось что-то серое, мелкое — то ли пыльца вековой давности, то ли труха, которую собирали тут ещё при прабабушках нынешних наложниц.
— Кхм, — чихнула я, вытаскивая свиток, и повернулась.
Лили сидела на ковре, поджав под себя хвост, и смотрела на меня с таким выражением, будто я только что достала из-за пазухи живого дракона. Рот у неё был открыт, глаза вытаращены, а кончик хвоста мелко подрагивал, выбивая дробь по ворсу.
— Ты… — она моргнула, перевела взгляд на вазу, потом снова на меня, — Ты что там прятала?
— Свиток, — сказала я, возвращаясь к дивану и чувствуя, как под пальцами шуршит древний пергамент.
— Какой свиток? — Тайра приподняла бровь, и в её голосе послышалось искреннее любопытство. Она отставила кружку и подалась вперёд, хвост её замер, только самый кончик чуть покачивался.
Я устроилась на диване, поджала ноги, разворачивая пергамент на столике и прижимая края ладонями, чтобы не сворачивался.
— Тот самый, из императорской библиотеки. Я нашла его сегодня утром, когда Сайхан водил меня туда. Сказал, что символ похож на портальный, и обещал перевести, — я вздохнула, чувствуя, как внутри шевелится раздражение. — Но когда у него найдётся время? У него там дела, советники, Лэйша…
Я осеклась, поняв, что прозвучало это совсем не так, как хотелось бы. Лили тут же переглянулась с Тайрой, но я сделала вид, что не заметила.
— Я не хочу ждать, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — Мне нужно знать.
Лили подползла ближе, придвинулась к столику, и теперь её лицо было в опасной близости от пергамента. Она уставилась на свиток так, будто он мог в любой момент взорваться.
— И ты его… в вазу? — спросила она, и в голосе её прозвучало такое недоверие, будто я призналась, что храню соль в сахарнице, а сахар под кроватью.
— А куда мне было его деть? — я дёрнула плечом. — Под подушку?
— В вазу, — повторила Лили, и её хвост вдруг дёрнулся, заходил ходуном, сметая с ковра невидимые пылинки. — Она древний свиток в вазу спрятала. Как…
— Как запасной ключ, — закончила Тайра, и уголок её губ дёрнулся. — Который все прячут под ковриком, но никто не догадывается проверить горшок с цветами.
— Вы ржёте? — я чувствовала, как щёки начинают гореть, но внутри уже поднималась предательская волна тепла. — Я из-за него чуть не убилась в библиотеке, меня император на хвосте поднимал, а вы…
— В вазу, — всхлипнула Лили, уже не сдерживаясь. — Она его в вазу! С сухоцветами!
— Там эстетично, — огрызнулась я, но улыбка уже лезла на лицо, и я прикусила губу, чтобы не рассмеяться. — Никто бы не догадался.
— Никто бы не догадался искать древний артефакт, способный открыть портал между мирами, в вазе с засохшими цветами, — согласилась Тайра, и в голосе её задрожали смешинки. Она прижала ладонь ко рту, но плечи её тряслись. — Это… это гениально.
— Вот именно, — я вздёрнула подбородок, стараясь придать лицу выражение оскорблённого достоинства, но, судя по тому, как Лили сползала на бок, у меня это плохо получалось. — Гениально.Смех потихоньку утих, в комнате повисла та тёплая, уютная тишина, когда дышится легко и хочется просто сидеть и молчать. Я перевела взгляд на свиток. Пергамент тускло поблёскивал в свете магических светильников, иероглифы вились по странице, насмешливые и непонятные.
— Ладно, — сказала я тише. — А теперь помогите мне понять, что там написано.
Лили придвинулась ближе к столу. Тайра наклонилась с другой стороны, и теперь мы сидели втроём над свитком, как три заговорщицы над картой сокровищ, которую только что вытащили из-под половицы.
Иероглифы вились по странице, тонкие, как змеиные хвосты, сплетались в узлы, разбегались снова. В центре — спираль в три витка с завитками, тот самый символ, который показывал Сайхан, от которого у меня тогда ёкнуло сердце. А вокруг — текст. Чужой, непонятный, насмешливый. Казалось, даже он надо мной издевается.
— Ну, — я обвела подруг взглядом, стараясь, чтобы голос звучал бодро, — Может, хоть что-то поймёте?
Лили наклонилась так низко, что чуть не ткнулась носом в пергамент. Её волосы рассыпались по столу, задев край свитка, и один локон лег прямо на спираль, закрыв её наполовину. Тайра аккуратно отодвинула их пальцем, но Лили даже не заметила, так была увлечена.
— Это… — она ткнула пальцем в первый иероглиф, и ноготь её, блестящий, розоватый, оставил на пергаменте едва заметный след, — Похоже на знак, который у нас на кухне рисуют. Над кладовкой. Где мясо хранят.
— И что это значит? — спросила я, чувствуя, как внутри всё падает куда-то в район пяток.
— Ну, — Лили наклонилась ещё ниже, щурясь на иероглифы, и кончик её хвоста замер в напряжении, будто она целилась в мишень. — Этот значок… я такой в храме видела. На старых вратах. Говорят, он означает «начало» или «исток». Или «ключ».
Она ткнула в другой, наморщив нос.
— А этот похож на тот, что вышивают на свадебных покрывалах в южных провинциях. К нему всегда прилагается длинный список того, что нельзя делать, чтобы брак не рассыпался. Но я точно не помню, что там.
Она перевела взгляд на третий, прищурилась, постучала пальцем по пергаменту.
— А это… это вообще какой-то тайный знак. Моя бабушка говорила, что такие рисовали на амулетах, чтобы в дом не забредали злые духи. Или чтобы забредали, но потом не могли выйти. Я путаю.
Она замолчала, переводя взгляд с одной закорючки на другую, и уверенность её таяла на глазах, как кусочек масла на горячей сковородке.Храм. Свадебные покрывала. Амулеты от злых духов. Мои пальцы вцепились в край дивана, потому что если бы я их опустила, то точно бы уже стучала кулаком по столешнице. Я чувствовала, что если Лили ляпнет ещё что-нибудь про «ключ» и «исток» в одном предложении, я лично проверю, работает ли ее амулет против злых духов, точней против меня.— Лили, — сказала Тайра спокойно, но в голосе её чувствовалась мягкая насмешка, — Ты это точно знаешь?
— Не-а, — призналась та и откинулась на подушки с таким видом, будто только что сдала экзамен на тройку с натяжкой. — Я вообще не умею читать старые свитки. Это язык учёных, наложницам не преподают. Мы учим только бытовой, чтобы записки писать и кухарок понимать, когда они оправдываются, почему в супе плавает дохлая мышь.Я перевела взгляд на Тайру — такой, знаете, нервный взгляд, будто я снова в шестом классе открываю гугл-переводчик, чтобы сделать домашку по английскому, скормить ему фразу «my cat likes to sleep», а он выдаёт «мой слон любит спать». И ты сидишь, пялишься в экран, и думаешь: ну, может, я что-то не так набрала? Может, это какой-то древний диалект кошачьего, и слоны тут вообще ни при чём? А потом доходит: нет, просто переводчик — идиот. И ты остаёшься один на один с домашкой, которую никто за тебя не сделает.
Лили мне сейчас выдала именно такой перевод. С храмами, покрывалами и амулетами.
— А ты, Тайр? — спросила я обречённо, чувствуя, как голос садится на шёпот. — Ты ведь тоже наложница. Тебя тоже не учили?
Она не подняла головы. Только провела пальцем по очередному иероглифу, медленно, будто боялась спугнуть.
— Отец учил, — послышалось тихо. — До того, как дядя продал меня сюда.
Я замерла. Лили тоже — даже хвост её застыл на полу, будто примерз.
— Он был писарем в храме, — продолжала Тайра, и голос её звучал ровно, но я слышала в нём что-то хрупкое, как старый пергамент, который вот-вот рассыплется. — Знал старые тексты. Говорил, что знания — это единственное, что у меня никто не сможет отнять.
В комнате стало так тихо, что я слышала, как потрескивают светильники.
— А здесь я делаю вид, что не умею, — добавила она, и в голосе мелькнула горечь. — Наложницам не положено быть умными.
Она замолчала. Я не стала её торопить. Сидела не дыша, чувствуя, как каждая секунда растягивается в вечность. Лили, кажется, тоже забыла, как дышать — её хвост так и лежал на ковре неподвижно, будто его прибило гвоздями.
Тайра водила пальцем по строчкам, шевеля губами, хмурилась, возвращалась назад, снова читала. Я смотрела на её лицо, ловя каждую смену выражения, и внутри у меня всё прыгало: надежда, страх, отчаяние, снова надежда. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы холодели, а в голове крутилась одна единственная мысль: ну пожалуйста, ну пусть ты не переводчик, пусть ты не слон, пусть…Потом вдруг её плечи дрогнули. Раз, другой. Она прижала ладонь ко рту.
— Тайра? — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. — Что там?
Тайра опустила руку, и я увидела, что глаза её блестят от едва сдерживаемого смеха. Хвост мелко задрожал, будто у неё внутри поселился отбойный молоток. Щёки порозовели, и, с трудом сохраняя серьёзность, она развернула ко мне свиток и ткнула пальцем в первую строку.
— …кулинарный сборник. «Рецепты для императорского стола. Яичница по-королевски».
Я не расслышала. Ну, то есть расслышала, но мозг отказался обрабатывать. Где-то на задворках сознания промелькнула мысль: «Может, у них яичницей называют порталы? Ну, знаете, такая местная метафора…»
— Что? — переспросила я. Голос прозвучал чужим, будто не мой.
— Яичница, — повторила Тайра, уже спокойнее, но в глазах её всё ещё плясали смешинки. Кончик хвоста выписывал в воздухе замысловатые кренделя. — Рецепт. Как приготовить яичницу для императора. С трюфелем и… здесь дальше что-то про зелень, я не разобрала.
Я чувствовала, как земля уходит из-под ног. Нет, комната. Комната поплыла, и я вместе с ней, будто меня накрыло волной, которая пришла непонятно откуда. Стены качнулись, светильники на мгновение размазались в жёлтые полосы, и где-то на задворках сознания мелькнуло: «Это просто шок. Сейчас пройдёт». Не прошло. Я выхватила свиток из её рук.
Пергамент был тёплым от её пальцев, и это почему-то бесило ещё больше. Поднесла к глазам, будто могла прочитать эти дурацкие закорючки силой желания. Спираль. Завитки. Те же самые. Те, на которые он показывал. Те, от которых у меня тогда ёкнуло сердце. Только, оказывается, эти спирали вели меня не к дому, а к чьей-то сковородке...
Я представила его лицо. Как он смотрел на меня в библиотеке, когда я, вся такая важная, тряслась над этим свитком. Как его хвост обвивал мою талию. Как он говорил «переведу потом». Я так отчётливо его видела, будто он стоял рядом. И улыбался. Эта его вечная полуулыбка. В этот момент я почувствовала, как падаю с небес на землю. А если ещё точнее — в змеиное логово.
— Не может быть, — прошептала я. — Он сказал… это похоже на портальный символ…
— Похоже, — тихо сказала Тайра. — Но это не он.
У меня внутри что-то лопнуло. Со звуком, похожим на треск ломающейся ветки. Я смотрела на свиток, и внутри поднималась тошнота. Не от злости — от разочарования. В нём. В себе. В том, что я позволила себе поверить, будто кто-то в этом мире поможет мне просто так. Будто я не экспонат, не забава, не дура с розовыми волосами.
— Я полдня таскалась по дворцу с рецептом яичницы, — прошипела я, и голос стал чужим — хриплым, низким, почти неузнаваемым. — Император видел. Он смотрел, как я лезу на полку. Как я дрожу от важности. И молчал.
Лили вздрогнула и прижала руки к груди. Хвост её поджался и спрятался под подушку.
— Он знал, — я цедила слова сквозь зубы, — Знал и ничего не сказал. Просто наблюдал. Змей. Наглый. Лживый. Змей.
Слова ударили в потолок, отскочили и повисли в тишине, как брошенные ножи.
Тайра побелела. Не побледнела, а именно побелела, до синевы, до прозрачности, будто из неё выкачали всю кровь. Её хвост замер в воздухе, как примерзший. Лили охнула и схватилась за сердце — по-настоящему, широко раскрытыми глазами, с ужасом на лице. Мне даже показалось, что она сейчас последует за своим хвостом под подушку.
«Кажется, я перегнула», — мелькнуло где-то на задворках сознания. Но отступать было поздно.
— Мия, — прошептала Тайра. — Ты не можешь… так… об императоре…
— Могу! — отрезала я. — Он надо мной посмеялся! Я для него — шут! Циркачка без цирка!
Я швырнула свиток на столик. Тот жалобно звякнул, подскочил, рухнул на ковёр и развернулся. Спираль теперь смотрела в потолок, насмешливая, ненужная. Как и вся моя надежда.— А фраза «переведу потом»? — я уже не контролировала голос. — Потом! Чтобы я ждала, надеялась, думала, что он помогает! А он просто играл!
Я заметалась по комнате, потому что сидеть на месте было невозможно, энергия распирала изнутри, требовала выхода. Ковёр глушил шаги, но я всё равно топала, будто хотела пробить пол до самого фундамента. До трона. Где сейчас сидел он.
Шаг. Ещё шаг. От окна к двери, от двери к стене. Мне казалось, если я остановлюсь, то просто взорвусь. Разнесу всё вокруг. А потом придётся извиняться перед Миррой за испорченный ковёр, и перед девочками — за то, что они это видели.Вздох.
Выдох.
Не помогло.
Тогда я просто закрыла глаза и представила, что стою под куполом цирка. Внизу — сетка. Надо мной — пустота. А между ними — я. И никто не ждёт, что я буду бить посуду.
— Я — циркачка, — сказала я тише. — Я должна была понимать, когда меня разыгрывают. А я… я хотела верить. Потому что он смотрел на меня так…
— Мия, — осторожно позвала Тайра. — Ты права. Он… поступил жестоко. Но ты не можешь так говорить. Здесь… это кощунство.
Я замерла посреди комнаты. Руки тряслись. В груди колотилось что-то огромное, лохматое и очень злое. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и сделала глубокий вдох.
— Кощунство? А по-моему, кощунство — давать человеку надежду и кормить его яичницей…
Я опустилась на диван, чувствуя, как ноги становятся ватными. Подушки приняли меня в свои объятия, мягкие, тёплые, такие несправедливо уютные. Гнев уходил так же быстро, как и нахлынул, оставляя после себя пустоту и горький привкус во рту. Будто я выпила лимонного сока залпом и теперь не могу отплеваться.
— Простите, — сказала я глухо. — Не должна была на вас срываться.
Лили мелко замотала головой, хвост её подрагивал. Она напоминала испуганную ящерицу, которая только что чудом избежала встречи с хищником.
— Ты просто… расстроена, — прошептала она.
— Расстроена, — повторила я. — Да. Скажем так.
Я вновь посмотрела на свиток на полу. На эту дурацкую спираль.
— Тайра, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень, он всё равно дрожал. — Почему рецепт яичницы записан на древнем языке, который даже Лили не поняла?
Тайра вздохнула, поправляя складку на платье, чтобы собраться с мыслями.
— При дворе так принято, — сказала она. — Все рецепты для императорского стола записывают на старом наречии. Традиция. Считается, что так блюда обретают… ну, благословение предков, что ли.
«Благоговение, — подумала я. — Я ему покажу благоговение. Так покажу, что подавится своей яичницей. За то, что знал. Знал и молчал.А если не знал? — шевельнулось где-то внутри. — Если это какая-то ошибка? Как с комнатой? Или свиток кто-то подменил?».
Я замерла на секунду, чувствуя, как где-то в груди разворачивается липкое, тёплое — надежда. Жалкая, глупая, но такая живучая. Я знала: эта надежда — ловушка. Такая же, как свиток с яичницей.— Ладно, — сказала я, поднимая голову. Голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. Намного твёрже. — Доброй сказки не будет. Единорогов не будет. Будет дворец, где каждый норовит укусить. И мне нужно научиться в нём выживать.
— Мия… — начала Тайра.
— Лэйша сказала про мудреца. Ир'шана. В старой башне за восточным садом. Это правда?
Тайра помолчала, потом кивнула.
— Правда.
— Я пойду к нему.
— Одна? — Лили подскочила. — Ты с ума сошла?
— А кого мне брать? — я усмехнулась. — Тебя? Ты в обморок упадёшь, как только его увидишью. Тайру? Если её увидят со мной вне гарема, то проблемы будут у неё.
Тайра помолчала. Потом сказала тихо, почти не разжимая губ:
— Я не уверена, что мудрец тебе поможет.
Я замерла. Воздух стал вязким, как патока.
— В смысле?
Пальцы её теребили край платья — нервно, быстро. Хвост замер, только кончик подрагивал, выдавая напряжение.
— Ир'шан… он опасен. И непредсказуем. Он может отказаться. А может… потребовать что-то, чего ты не захочешь отдавать.
— Тайра, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение, — Ты предлагаешь мне сидеть и ждать у моря погоды?
Она подняла глаза. В них мелькнуло что-то — боль? решимость? сожаление? Я уже ничего не понимала в здешних эмоциях. Или просто у меня начинала развиваться паранойя.
— Нет, — сказала она. — Я предлагаю другой путь.
Лили замерла, даже дышать перестала. У меня же по позвоночнику пробежал холодок. Другой путь в этом гадюшнике — это всегда риск. Всегда ловушка. Впрочем, а сейчас я не в ловушке?
— Я знаю одного человека, — продолжила Тайра, и голос её упал до шёпота, так что я едва различала слова. Она подалась вперёд, почти коснулась моего плеча. — Он близок ко двору. Он разбирается в древних текстах лучше любого библиотекаря. Если кто и может помочь тебе с порталом — то он.
Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Кажется, два раза за десять минут мир не может перевернуться с ног на голову, но мой крутился как центрифуга. Или как бельё в стиральной машине на отжиме. И я, значит, это бельё.
— И ты молчала? — спросила я, уже без всяких шуток.
— Я не была уверена, что он согласится, — Тайра покачала головой. — Он… не из тех, кто помогает просто так. Но для тебя… я попрошу. Ты моя подруга.
Лили округлила глаза и подалась вперёд:
— Ты про… ну этого? Который к тебе приходит?
Тайра шикнула на неё, но было поздно. Поздно, потому что у меня в голове что-то встало на место. У Тайры есть покровитель. Тайный. Влиятельный. Кто-то, кто приходит к ней. И этот кто-то — не простой стражник. И, судя по тому, как она прячет глаза, не просто знакомый.
«Двадцать лет ждёт у моря погоды, — подумала я. — А сама, выходит, не так уж и ждёт.». Горькая усмешка шевельнулась где-то под рёбрами. Вот тебе и «фон». Вот тебе и «никто». В этом гадюшнике даже тихие — с сюрпризом.
— Кто он? — спросила я прямо, впиваясь взглядом в Тайру так, будто от этого зависела моя жизнь. А она, чёрт возьми, вполне себе зависела.
Тайра отвела взгляд. Её хвост, который до этого лениво покачивался, замер, превратившись в каменную статую. Только самый кончик подрагивал — мелко, нервно, будто отбивал азбуку Морзе: «Спаси-те-спаси-те».
— Я не могу назвать его имя, — сказала она тихо, почти не разжимая губ. — Не здесь.
— Почему? — я подалась вперёд, подушка подо мной жалобно скрипнула.
— Потому что у стен есть уши. Потому что даже в этих покоях могут слушать, — она обвела глазами комнату, и я вдруг тоже посмотрела на стены. Обычные стены. С золотыми прожилками. Тёплые, уютные. Или нет? Мне вдруг показалось, что они шевелятся. — Потому что если кто-то узнает… — Тайра запнулась, и голос её упал до шёпота, такого тихого, что я наклонилась ещё ближе, — Мне конец.
Лили, которая до этого вертела в руках пирожное, методично откусывая от него маленькие кусочки, вдруг замерла. Пирожное застыло в воздухе.
— Тогда скажи хотя бы, — я вцепилась пальцами в край столика, чувствуя, как ногти царапают дерево, — Он безопасен?
Тайра подняла на меня глаза. В них было что-то твёрдое, почти стальное. Таким взглядом, наверное, смотрят перед прыжком. Или перед тем, как сказать правду, которая тебя саму убьёт.
— Для тебя — да, — голос её прозвучал как клятва. — Обещаю.
— А для тебя?
Она не ответила. Только уголок её губ дрогнул — один раз, второй. И я поняла: ответа не будет. Или он мне не понравится. Или настолько страшный, что я сама пожалею, что спросила.
— Ладно, — я выдохнула, чувствуя, как напряжение в плечах отпускает ровно на миллиметр. — Поговори с ним. Но сначала — мудрец. Хотя бы посмотрю на него одним глазом. Одним глазом, Тайра. Я же не слепая, в конце концов.
Лили, которая до этого сидела тише воды ниже травы, вдруг встрепенулась так резко, что её хвост хлестнул по ковру, подняв облачко пыли. Глаза её загорелись — нехорошо так загорелись, тем особенным огнём, который у неё всегда перед какой-нибудь гениальной идеей.
— Мия, — сказала она голосом великого открывателя истин, который только что нашёл ответ на главный вопрос мироздания, — А может, это знак?
— Какой знак? — я приподняла бровь, чувствуя, как где-то под рёбрами уже зарождается нервный смешок.
— Ну, — Лили ткнула пальцем в свиток, который так и валялся на ковре спиралью вверх. Пергамент тускло блеснул в свете магических светильников, и спираль на нём вдруг показалась мне похожей на сковородку. Вот чёрт. Уже мерещится. — Яичница. Ты приготовишь императору яичницу по этому рецепту. С трюфелем! Он распробует, растрогается, вспомнит маму (у всех же есть мамы, даже у императоров?), и… и отправит тебя домой! На блюдечке! С голубой каёмочкой!
Я уставилась на неё. Тайра прикрыла глаза ладонью, и плечи её мелко затряслись, то ли от смеха, то ли от желания задушить Лили подушкой. Скорее второе.
— Лили, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал строго, но из горла всё равно вырвалось сдавленное бульканье. — Иногда ты выдаёшь такое… Я даже не знаю, есть ли в этом мире слово для такого уровня…
— А что? — Лили обиженно надула губы, но хвост её уже вилял, выдавая с потрохами. — Вдруг он любит яичницу больше всего на свете? Вдруг это его гастрономическая ахиллесова пята? И порталы открываются только после хорошего завтрака? У нас в гареме, между прочим, одна наложница утверждала, что император может простить любую провинность, если ему вовремя подсунуть свежую выпечку!
Тайра не выдержала и фыркнула. Я следом. Смех вырвался сам собой — нервный, сбивчивый, почти истерический, но самый настоящий. Мы хохотали так, что Лили пришлось хвататься за диван, чтобы не сползти на пол, а у меня заболели щёки и защипало в глазах.
— Ну вот, — сказала Лили, расплываясь в довольной улыбке, когда мы наконец отдышались. — А вы переживали. Я, между прочим, мастер по разрядке обстановки. Мне бы медаль.
— Тебе бы памятник, — выдохнула я, вытирая выступившие слёзы. — Из того же материала, что и твои идеи. Из чистого золота.
Мы посмеялись ещё немного, уже тише, и в комнате снова стало тепло. Мягкий свет магических светильников, пушистый ковёр под ногами, запах ванили, который до сих пор никуда не делся, и эти две — одна с вечно загадочным видом, другая с хвостом, который виляет, как пропеллер. Хорошо. Тепло. Почти как дома.
Но вечер есть вечер. Лили первой начала зевать — широко, по-кошачьи, прикрывая рот кончиком хвоста. Глаза её слипались, и она уже напоминала сонную ящерицу на солнцепёке.
— Нам пора, — сказала Тайра, посмотрев на дверь.
Лили подползла ко мне, обвила на секунду своими руками — неловко, по-детски — и чмокнула в щеку.
— Ты только будь осторожна, ладно? — прошептала она, и в голосе её вдруг не осталось ни капли обычной дурашливости. — А то с тобой не соскучишься. Ты пропадёшь где - нибудь в старой башне, а мне потом рассказывать некому будет, как я императора без рубашки видела.
— Договорились, — улыбнулась я. — Я буду осторожна. И не пропаду. Куда я денусь.
Тайра задержалась в дверях, обернулась. Её хвост на секунду замер, будто она хотела что-то добавить, но передумала.
— Завтра я поговорю с ним. — голос её был твёрдым, как сталь. — А потом сразу приду к тебе. Жди.
— Хорошо, — кивнула я. — Буду ждать. Как партизан на задании.Тайра усмехнулась, кажется, вспомнила наш разговор в тот первый день, и кивнула.
Дверь закрылась.
Я осталась одна.
Комната сразу стала больше — раз в пять, не меньше. И тише — до звона в ушах. Я постояла посредине, слушая, как бьётся сердце. Тук-тук-тук. «Ты здесь. Ты одна. Ты справишься».Разделась, стащила с себя платье и побрела в душ. Воды не жалела. Горячая, почти обжигающая, она лилась вечность. Хорошо. Правильно. После такого дня душ — единственное, что не врёт. Я стояла, закрыв глаза, чувствуя, как струи бьют по макушке, по плечам, по спине. Смывают запах гарема — приторный, цветочно-змеиный. Смывают липкое чувство дурацкой надежды. Смывают даже, кажется, сам свиток с яичницей. Хотя нет. Свиток, зараза, никуда не делся. Он там, в вазе. Ждёт.
— Ненавижу, — прошептала я под шум воды. — Всё ненавижу. И его тоже. Немного. Наверное.
Но голос прозвучал неубедительно. Даже для меня.
Я выкрутила вентиль, насухо вытерлась пушистым полотенцем, которое пахло почему-то мятой, и натянула ночную рубашку. Потом побрела к кровати. Забралась под одеяло, поджала ноги, уткнулась подбородком в колени.
Спать не хотелось. Совсем. Вообще. Как будто внутри кто-то включил тумблер «бодрствование» на полную мощность.
Мысли лезли, как тараканы в тёмной кухне, когда вы включаете свет. Мерзкие, шустрые, неистребимые. Свиток. Яичница. Сайхан, который знал и молчал. Тайра с её тайным покровителем. Лили с её дурацкой теорией про завтрак. Мудрец, который опасен. Ир’шан. Старая башня. Рассвет.
— Я попала, — сказала я вслух, и голос прозвучал чужим, глухим. — В мире, где люди — миф, а единственный, кто может мне помочь, — змей, который вместо портала даёт рецепт яичницы. С трюфелем. Серьёзно.
Я закрыла глаза и тут же пожалела.
Потому что увидела его.
Как он сидел в библиотеке, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на меня поверх свитка. Как его хвост обвил мою талию, поднимая наверх, и я чувствовала каждую чешуйку, даже сквозь ткань платья. Как он поцеловал меня тогда — жадно, отчаянно, будто я была не диковинкой, не экспонатом, не очередной забавой для скучающего императора…
А кем?
Я не знала. И от этого незнания внутри всё переворачивалось.
Я зажмурилась сильнее, до звёздочек перед глазами. Но картинка не уходила. Его голос: «Ты мне нужна живая». Его руки, расстёгивающие рубашку на дорожке — медленно, пуговица за пуговицей, глядя мне в глаза. Его взгляд, когда он накинул её мне на плечи — тёплый, почти нежный, и от этого тепла тогда у меня подкосились колени...
«Мия, — одёрнула я себя. — Хватит. Просто хватит».
Я открыла глаза, уставилась в потолок. Там, в полумраке, плясали золотые блики от магических светильников. Внутри разрывало.
Буквально. Физически. Где-то под рёбрами, там, где, наверное, прячется душа (или желудок — учитывая, сколько я сегодня съела пирожных), образовался тугой, болезненный узел. И он тянул в две стороны.
Одна часть меня хотела домой. К маме, которая печёт пирожки с капустой по субботам. К папе, который роняет газету и говорит «красиво падаешь». К Серёже с его золотыми руками, который никогда не подведёт. К запаху опилок, к звону бубенцов, к нормальной, понятной, человеческой жизни.
А другая… другая хотела, чтобы он снова посмотрел на меня так. Своими глазами в которых нет ничего человеческого, но есть что-то такое, от чего всё внутри обрывается и летит вниз, как с купола цирка. И чтобы на этот раз он не молчал. Чтобы сказал. Что-нибудь. Что угодно. Главное — правду.
— Хватит, — сказала я, теперь уже вслух и голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Хватит ждать. Хватит надеяться, что кто-то придёт и спасёт. Серёжи здесь нет. Мамы нет. Папы с его отвёртками нет. Лили упала бы в обморок по дороге. Тайра… у Тайры свои тайны. Есть только я. И моя дурацкая розовая голова.
Я встала, подошла к стулу, где висела рубашка. Она белела в полумраке, призрачная, почти светящаяся. Я провела пальцами по рукаву — ткань была прохладной, но мне всё равно показалось, что я чувствую тепло его тела. Я сняла рубашку со стула. Быстро, резко, не глядя. Подошла к шкафу, открыла дверцу, та жалобно скрипнула, и сунула её внутрь. На самую дальнюю полку. За стопку простыней. Чтобы не видеть. Чтобы не пахло.
Захлопнула дверцу. Прижалась к ней лбом на секунду.
— Всё, — прошептала я. — Нет больше никакой рубашки. Была и сплыла.
Потом легла в кровать, уставилась в потолок. Светильники наконец погасли и комната погрузилась в темноту. Настоящую, густую, такую, в которой можно спрятаться от всего.
Я закрыла глаза. И всё равно чувствовала его запах. На руках. На подушке. На одеяле. Везде. Он пропитал всё, как тот дым от его рубашки — едкий, сладкий, невозможный.
— Завтра, — прошептала я в пустоту. — На рассвете. Я пойду к этому мудрецу. Ир’шану. В старую башню. Найду его, даже если придётся перебудить всех стражников во дворце. И вытрясу из него всё, что он знает. О порталах. О возвращении. О том, как отсюда выбраться.
Я сжала кулаки под одеялом. Ногти впились в ладони — больно, отрезвляюще.
— И никто меня не остановит. Ни Сайхан с его яичницей. Ни Тайра с её тайнами. Ни даже Лили с её гениальными идеями.
Я глубоко вздохнула, чувствуя, как где-то глубоко внутри узел наконец начинает распускаться. Не до конца, но хотя бы перестаёт душить.
— Я — циркачка, — сказала я уже почти в сон. — Я сама лезу под купол. И сама себя ловлю.
И провалилась в темноту.
Глава 9: Волосы, яичница и час на сборы
Я стояла перед башней и думала, что, наверное, схожу с ума.
Ну, или у меня просто выработалась привычка делать глупости рано утром. В цирке я любила репетировать на рассвете, когда манеж пустой, свет мягкий, и кажется, что весь мир принадлежит только тебе. Здесь, во дворце нагов, рассвет оказался другим: липким, влажным, с запахом мокрых камней и цветов, которые пахнут так сильно, что кружится голова.
Мирра, когда я спросила её про башню, побледнела так, что её чешуя стала почти прозрачной. Она стояла у двери, перебирая пальцами край передника, и я видела, как её хвост мелко подрагивает, то ли от страха, то ли от того, что она уже мысленно прощается со мной навсегда.
— Госпожа, туда не ходят, — прошептала она, оглядываясь на дверь, будто ожидала, что сейчас ворвётся стража. — Там живёт старый наг… он странный. Он говорит с ящерицами. И с ветром. Император разрешил ему остаться, но никто…
— Я просто хочу поговорить, — перебила я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Не съест же он меня.
Мирра не ответила. Только показала, как идти: мимо фонтана с каменной цаплей, по тропинке, заросшей диким плющом, в самый дальний угол восточного сада. И скользнула обратно в покои, будто за ней гнались.
И вот я здесь.
Башня оказалась не такой уж высокой, может, четыре этажа, не больше. Камни её потемнели от времени, кое-где проросли жёлтые лишайники, а дверь… двери не было. Вместо неё тёмный проём, из которого тянуло пылью, сухими травами и чем-то ещё, что я не могла определить. Какие-то пряные, резкие ноты, от которых щипало в носу. Я чихнула, и эхо заметалось внутри, рассыпаясь на мелкие осколки.
— Ну, — сказала я себе, чувствуя, как сердце начинает отбивать чечётку где-то под рёбрами. — В цирке я лезла под купол без страховки. Это просто дверь. Ну, или то, что от неё осталось.
Я вошла.
Внутри было темно. Глаза привыкали медленно, и я несколько секунд стояла, как слепой котёнок, шаря руками по стене. Стена оказалась холодной, шершавой, с выступами, которые могли быть то ли декоративной кладкой, то ли чем-то живым. Я старалась об этом не думать. Пальцы нащупали что-то влажное, и я отдёрнула руку, вытерев её о бедро.
— Эй! — позвала я в темноту. Голос прозвучал глухо, будто его проглотили камни. — Есть кто живой?
Тишина. Потом где-то наверху что-то зашуршало, заскреблось, и вдруг — вспышка. Я зажмурилась, выставив руки вперёд в дурацком защитном жесте, но вместо огня или магии, которая должна была меня испепелить, в воздухе замерли маленькие светящиеся шарики. Они дрожали, переливались зеленоватым и голубым, и я разглядела, что это… ящерицы. Маленькие, с огромными глазами и длинными хвостами, они висели под потолком, цепляясь за камни, и смотрели на меня с таким выражением, будто я была самым интересным зрелищем за последние сто лет. Одна из них моргнула — медленно, по-змеиному, — и я невольно отступила на шаг.
— Хорошо, — сказала я им, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я тоже рада познакомиться.
Света от ящериц хватало, чтобы разглядеть лестницу — винтовую, узкую, уходящую куда-то вверх. По стенам, на грубых деревянных полках, громоздились свитки, книги, какие-то колбы, приборы, назначение которых я даже не пыталась угадать. В воздухе висела пыль, густая, как кисель, и пахло здесь так, будто смешали лабораторию, старую библиотеку и оранжерею, а потом забыли проветрить лет на двести. Я вдохнула и тут же пожалела — закашлялась, чувствуя, как горло царапает сухая трава и ещё что-то металлическое, горькое.
— Ну, вперёд, — сказала я, вытирая выступившие слёзы, и начала подъём.
Ступени скрипели под ногами, где-то на втором этаже я чуть не наступила на что-то мягкое и скользкое, вовремя отдёрнула ногу и поняла, что это очередная ящерица, только большая, размером с мою ладонь. Она лениво уползла в щель, даже не удостоив меня взглядом, и я выдохнула, чувствуя, как сердце возвращается на место. На третьем этаже полка со свитками накренилась и высыпала мне под ноги целый ворох пергамента. Я чертыхнулась, присела на корточки, собрала, как могла, сунула обратно, надеюсь, в правильном порядке, и двинулась дальше, ощущая, как ладони горят от прикосновения к древней бумаге.
Наверху, на площадке, я увидела старого нага, сидящего в кресле, которое больше походило на ворох подушек, костей и какой-то пёстрой ткани. Его хвост — серый, в тёмных разводах, как кора старого дерева, — лежал на полу, обвивая ножки стола, заваленного бумагами. На нём был халат, засаленный на локтях, в пятнах, которые могли быть чернилами, а могли... чем-то более зловещим. На носу круглые очки, какие носят старые профессора в кино, и в них отражались мои ящерицы, мерцающие зелёным.
Он смотрел на меня.
Я смотрела на него.
— Человек, — сказал он наконец. Голос у него оказался скрипучим, как та лестница, по которой я поднималась, но с какой-то странной теплотой. — Настоящий, — наг отложил перо, снял очки, протёр их тряпкой, надел снова. — А я уж думал, слухи врут.
— Слухи? — переспросила я, чувствуя, сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но любопытство уже брало верх над страхом.
— Во дворце только и говорят, что о розововолосом чуде, которое император притащил из бассейна, — усмехнулся он. — Гарем гудит, стража шепчется, даже мои ящерицы, и те стали беспокойнее, — он кивнул на потолок, где светящиеся ящерицы сбились в кучу и явно подслушивали. — Я ждал тебя.
— Ждали? — я насторожилась, делая шаг вперёд, но не слишком близко. Пол под ногами скрипнул, и я замерла.
— Каждое существо, попавшее в чужой мир, ищет дорогу назад. Это не выбор. Это зов. Как дыхание. Как голод, — он произнёс это так, будто цитировал древний трактат, и в его голосе зазвучала почти поэтическая торжественность. — Корни тянутся к земле, рыба к морю, а душа, вырванная из своего мира, будет рваться обратно, пока не истлеет или не найдёт путь, — он помолчал, глядя на меня поверх очков. — Вопрос только в том, как долго ты готова искать.
Я сглотнула. Слова ударили куда-то под рёбра, потому что он описал именно то, что я чувствовала последние дни: ноющая пустота, которая не проходит, сколько ни ешь пирожных, сколько ни смейся с подругами, сколько ни смотри на него…
— Я пришла спросить, — начала я, но он меня перебил, взмахнув рукой так резко, что ящерицы вздрогнули и сбились в плотный клубок.
— Спросить. Да-да. Все приходят спросить. Никто не приходит просто посмотреть на ящериц, — наг тяжело вздохнул, убирая со стола какие-то бумаги, и я заметила, как дрожат его пальцы, то ли от старости, то ли от возбуждения. — Ты хочешь узнать, как вернуться домой. Я прав?
— Да.
Он замолчал. Посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом — не хищным, как у Сайхана, не оценивающим, как у Лэйши, а… научным. Как на лабораторный образец, который попался ему в руки после тысячелетнего ожидания, по спине пробежал холодок.
— Любопытно, — сказал он, и его хвост за спиной медленно качнулся, сметая с пола пыль. — Совсем нет чешуи. Кожа гладкая. Пропорции… необычные. Длинные конечности, короткое туловище. Центр тяжести смещён. И ты двигаешься иначе, чем нагини. Более… порывисто. Меньше плавности. Больше резких углов, — он покрутил перо в пальцах, и я увидела, как чернила капают на стол, оставляя тёмные кляксы. — Я читал древние тексты о людях. Там говорилось, что вы хрупкие, неуклюжие, постоянно падаете. Но ты стоишь уверенно. Для существа без хвоста.
— Я акробатка, — сказала я, чувствуя, как где-то под рёбрами загорается гордость. — Мы тренируем равновесие с детства.
— Акробатка, — повторил он, и в голосе появилось что-то вроде уважения. — Так вот почему ты не разбилась, когда упала в бассейн императора. Или разбилась, но не признаёшься?
— Не разбилась, — буркнула я, чувствуя, что начинаю терять нить разговора. Пальцы нервно теребили край рукава, и я заставила себя опустить руки. — Слушайте, я…
— Я помогу тебе, — сказал он, снова перебивая. — Но не просто так.
Я внутренне напряглась. «Не просто так» в этом мире обычно означало что-то неприятное. Или опасное. Или то, о чём потом будешь жалеть. Я переступила с ноги на ногу, чувствуя, как половица прогибается под весом.
— Чего вы хотите? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Получилось не очень, в конце фразы он всё равно дрогнул.
Он снова посмотрел на меня поверх очков. В его глазах — жёлтых, с вертикальными зрачками, горел такой огонь, что мне стало не по себе. Я невольно отступила на полшага, но он даже не заметил, весь ушёл в созерцание.
— Ты человек, — сказал он. — Настоящий. Первый за тысячу лет. У меня есть теории. Много теорий. О вашем строении, о том, как вы переносите магию, почему ваша кровь не совместима с нашей, почему вы живёте так мало…, — он замолчал, глотнул воздуха, и я увидела, как его хвост мелко задрожал. — Я хочу изучить образец.
— Образец? — переспросила я. — Вы хотите… взять у меня кровь? Или…
— Волосы, — сказал он быстро, будто боялся, что я убегу. — Только волосы. Совсем немного, — он показал когтем на мизинце, и я заметила, что коготь у него длинный, пожелтевший, с тёмными прожилками. — Вот столько. Для изучения.
Я замерла. Он смотрел на меня с таким энтузиазмом, что я почти поверила: если откажу, он расплачется. Или, что хуже, начнёт уговаривать. Машинально провела рукой по волосам, нащупала прядь, и где-то в голове щёлкнуло: «Он же безумный учёный. Конечно, ему нужны мои волосы. Это логично».
— Волосы, — повторила я. — Вы хотите, чтобы я отдала вам свои волосы. В обмен на информацию.
— В обмен на то, что знаю я, — поправил он. — А знаю я много. Больше, чем любой библиотекарь во дворце. Больше, чем император, — он гордо вскинул подбородок, и его хвост за спиной дёрнулся, сбив со стола какую-то колбу. Та покатилась, зазвенев по дереву, но не разбилась — вовремя подхваченная хвостом. Ир’шан даже не посмотрел в её сторону, только пальцы нервно забарабанили по столу.
Я посмотрела на свои волосы. Розовые. Длинные. Выгоревшие на солнце, с этими вечно торчащими прядями, которые лезут в лицо, когда надо выглядеть серьёзно, и падают на плечи, когда надо быть красивой. Непослушные. Мои.
Часть меня — та, что привыкла торговаться на рынке и выкручиваться из любых передряг, — уже прикидывала: «Волосы отрастут. А информации больше неоткуда взять». Другая, суеверная, тут же встряла: «Волосы — это сила. А вдруг он приворожить захочет? Или, я не знаю, что ещё можно сделать с волосами в этом мире? Куклу скрутит? Потом иголками тыкать будет? Надо было сразу спросить, какие у него методы работы с клиентами».
— А если я откажусь? — спросила я на всякий случай, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются в кулак.
Ир’шан пожал плечами. Его хвост небрежно смахнул со стола горку какой-то пыльцы.
— Тогда я скажу тебе только то, что знает любой стражник у ворот, — он помолчал, и в его голосе появилась усмешка. — Порталов нет. Возвращаться некуда. Привыкай жить без людей вокруг, — он посмотрел на меня поверх очков, и в жёлтых глазах мелькнуло что-то хитрющее. — Но я вижу, что ты не из тех, кто сдаётся. Да и розовый цвет… редкость даже для человека?— Крашусь, — буркнула я, но рука уже потянулась к волосам, нервно перебирая пряди. — Нож есть?
Ир’шан просиял. Так, наверное, выглядят дети, которым разрешили залезть в коробку со сладостями — глаза горят, пальцы подрагивают, губы сами собой расползаются в предвкушающую улыбку.Он быстро зашуршал в складках халата и через секунду протянул мне какой-то странный инструмент — маленький, с узким лезвием, покрытым тусклыми узорами, похожими на морозные разводы на стекле. Лезвие оказалось холодным, почти обжигающим, и когда я поднесла его к виску, меня на секунду накрыло странное, давящее ощущение.
— Не бойся, — сказал Ир’шан, и его хвост одобрительно качнулся. — Мне много не нужно.
— Я и не боюсь, — соврала я, стиснула зубы и отрезала небольшую прядь.
Волосы упали на ладонь — лёгкие, шелковистые, неестественно розовые в призрачном свете ящериц. Ир’шан взял их с таким благоговением, будто я отдала ему не волосы, а ключ от сокровищницы. Он поднёс прядь к свету, повертел и так и эдак, что-то бормоча себе под нос про «пигментацию» и «аномальную структуру». Кончик его хвоста при этом выписывал в воздухе замысловатые круги.
— Необычно, — прошептал он, и в его голосе прозвучало такое искреннее восхищение, что я почти почувствовала себя ценным экспонатом. — Очень необычно. Искусственный пигмент? Или… — он вдруг замолчал, словно боясь выдать государственную тайну, быстро сунул прядь в маленькую стеклянную колбу, которую извлёк из недр халата, и плотно закрыл крышкой. — Хорошо. Хорошо. Теперь слушай.
Я выдохнула — шумно, с присвистом. На месте отрезанной пряди кожа чуть пощипывала, и я машинально коснулась пальцами неровного края.«Ну, — мысленно взмолилась я всем богам, которых знала и не знала, включая, на всякий случай, Деда Мороза и Золотую Рыбку, — Лишь бы он просто любовался ими по ночам при свете ящериц. А не пытался сделать, ну не знаю… Волосы — это не кровь вроде как… Короче, не сильна я в магии...»— То, что ты ищешь...— голос Ир’шана грянул как глухой удар старой книги о столешницу, разом сметая все мои молитвы и сомнения, — Не хранится в императорской библиотеке.
Я вздрогнула, выныривая из своей паники, и увидела, что он уже по-хозяйски уселся в кресле, подоткнув под спину пёстрые подушки.
— Там только легенды. Мифы. Сказки для нагят, — закончил он, и кончик его хвоста нетерпеливо стукнул по полу: тук.
— А настоящая правда? — выдохнула я, забывая про волосы, и про проклятия, и про всех богов.
Ир’шан снял очки, неторопливо протёр их тряпкой, которая откуда-то возникла в его руке. Без очков он выглядел старше и почему-то мудрее.
— Настоящая правда, — сказал он, и в его голосе зазвенела металлическая нотка. — В другом месте. Далеко на севере. В Запретных землях.
— Запретных землях? — переспросила я, и где-то под рёбрами зашевелился холодок, тот самый, который всегда появляется перед прыжком в неизвестность, когда не видно ни страховки, ни ловящих рук.
— Туда даже император не суётся, — кивнул Ир’шан, и его хвост глухо ударил по полу, словно подчёркивая весомость сказанного. — Там магия сходит с ума. Там твари, о которых мы забыли тысячу лет. Но там… — он помолчал, и тишина в комнате стала такой плотной, что я слышала, как шевелятся ящерицы под потолком, — Там живёт один изгнанный маг. Великий учёный. Гениальный безумец. Его изгнали за то, что он слишком глубоко копал. Вскрывал ткани реальности. Играл с порталами, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Если кто-то и знает, как вернуть тебя домой, то только он.
— А… как его зовут? И как его найти? — слова вылетали у меня быстрее, чем я успевала их обдумывать.
Ир’шан помедлил. Его хвост замер, превратившись в каменную статую.
— Имя его под запретом, — сказал он, и в голосе появилась какая-то странная, горькая нотка, словно он вспоминал что-то очень личное и очень болезненное. — С тех пор как император, тогда ещё молодой, горячий, изгнал его, имя это не произносят вслух. Но если ты доберёшься до северных пределов, до границы с Запретными землями… там тебе подскажут. Торговцы. Охотники за редкостями. Те, кто не боится.
— Император изгнал его? — переспросила я, чувствуя, как внутри что-то ёкает, не то сердце, не то желудок, который вдруг захотел выпрыгнуть наружу. — Сайхан?
— Ты называешь императора по имени? — Ир’шан приподнял бровь, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде удивления, смешанного с одобрением. — Дерзкая. Что ж, тем лучше. Запомни, человек: император знает об этом маге всё. Если он решит тебе помочь, может, у тебя будет шанс. А если нет…
Он не закончил. И не нужно было. Я и так всё поняла. Если нет — значит, я здесь одна. Как и всегда.
— А он… поможет? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Изгнанный маг. Просто так?
Ир’шан усмехнулся. Усмешка вышла невесёлая, такая, от которой хочется не смеяться, а закутаться в плед и спрятаться от всего мира.
— Просто так? — переспросил он. — В этом мире ничего не даётся просто так. Ты только что отдала мне прядь волос, человек. А он… у него свои демоны. Свои игры. Он может потребовать что-то, чего ты не захочешь отдавать. Может вообще отказаться. Может… — он замолчал, и в тишине стало слышно, как бьётся моё сердце. — Может быть опасен.
— А есть другой путь? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Можно сидеть во дворце и ждать, пока император найдёт время заняться твоими проблемами, — он пожал плечами, и халат на его плечах зашевелился, как живой. — Может, через год. Может, через десять. Может, никогда.
Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня, и я уже хотела спросить про Запретные земли, но он вдруг добавил, и голос его стал тише, почти шёпотом, так что я невольно наклонилась вперёд, боясь пропустить хоть слово:
— А можно… искать другой путь... — он поправил очки, придвинув их ближе к глазам, будто хотел рассмотреть меня получше, до самой сути, до косточек. — Во дворце всегда находятся те, кто предлагает быстрые решения...
Я кивнула, чувствуя, как внутри что-то сжалось, туго, болезненно, как резиновый жгут. Перед глазами на секунду мелькнуло лицо Тайры — тихое, виноватое, с этими вечно опущенными ресницами, когда она шептала: «Я знаю одного человека… Он разбирается в древних текстах лучше любого библиотекаря». Её заманчивое предложение прийти на помощь. Тогда оно казалось спасением. А теперь…
— Вы думаете, во дворце есть такие? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень, в конце фразы он всё равно дрогнул.
— Во дворце есть разные. Те, кто стоят у трона, часто имеют свои игры, — он наклонился ближе, и я почувствовала запах пыли, сухих трав и чего-то кисловатого, напоминающего уксус. — Если кто-то предложит тебе лёгкий путь… приглядись, чего он хочет на самом деле. И спроси себя: почему он помогает тебе, или может быть себе?
Он откинулся в кресле, и его хвост снова обвил ножки стола.
— Так что, человек, выбор за тобой. Ждать императора. Или идти на север, к изгнанному магу. Или слушать тех, кто шепчет о лёгких путях. Только помни: в этом мире ничего не даётся просто так.
Я стояла, чувствуя, как слова оседают под рёбрами, смешиваясь с тем, что я уже знала, а голова тем временем шла кругом. Ир’шан нарисовал три дороги: ждать императора, идти на север, слушать тех, кто шепчет о лёгких путях. Только вот… выбора-то нет. Император молчит. На север я одна не доберусь. А лёгкие пути… Я вздохнула, прекрасно понимая, что лёгкого пути не бывает. Никогда. Особенно в мире змей.
— Спасибо, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо, будто из колодца. — Я… подумаю.
Ир’шан кивнул и отвернулся к своим свиткам, давая понять, что разговор окончен. Я уже повернулась к лестнице, когда его голос остановил меня — тихий, почти невесомый, но такой, от которого мурашки побежали по рукам:
— Человек.
Я обернулась.
Он смотрел на меня, и в его глазах светилось что-то, чего я не умела читать. Может, грусть. Может, тоска по чему-то, чего у него никогда не было. Может, то, что наги называют мудростью, а люди просто болью, которая накопилась за тысячи лет одиночества.
— Ты знаешь, что по легендам, только у людей есть душа? — спросил он тихо.
Я замерла. Даже дышать перестала.
— Наги… — он провёл когтем по столу, оставляя тонкую, едва заметную царапину, — У нас есть разум. Есть страсть. Есть гордость. Но души… — он покачал головой, — Говорят, мы просто не умеем её чувствовать. Или её нет. Потому что мы не знаем, что такое семья. Не знаем, что такое любить так, как вы. Привязанности для нас — уязвимость. Слабость, которой не место у правящей элиты.
Он помолчал, глядя куда-то сквозь меня, в стену, в тысячу лет позади, в ту самую вечность, где, наверное, и растворились все его надежды.
— А ты… у тебя душа есть. Я вижу. Она в тебе горит, как тот огонь, который ты носишь в груди, — в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. — Не позволяй никому потушить его. И слушай своё сердце. Оно у тебя горячее. Оно знает то, что мы, наги, никогда не поймём.
Я стояла, не в силах пошевелиться. Слова отозвались где-то глубоко, в том самом месте, где последние дни разрывался узел между «хочу домой» и «хочу остаться». Там было больно, горячо и страшно, так, наверное, чувствует себя канат под ногами, когда ты идёшь по нему без страховки, а внизу — только бездна.
— Спасибо, — выдохнула я, и этот выдох вышел вместе с комом, который стоял в горле. — Я… запомню.
Он кивнул и снова взялся за перо — сухой, скрюченный, но какой-то удивительно сосредоточенный, будто только что не говорил о самом сокровенном, а просто рассказал рецепт яичницы. Наги, они такие.
Я спустилась по лестнице, стараясь не наступать на ящериц, те разбегались из-под ног с тихим шипением, сверкая чешуёй, и вышла наружу. Утреннее солнце ударило в глаза ослепительным золотым лучом, и я зажмурилась, чувствуя, как ветер трогает волосы там, где они стали чуть короче. Тёплый, влажный, пахнущий цветами и мокрой землёй. Такой живой. Такой настоящий.
«Ждать императора, — думала я, вдыхая полной грудью, пока солнечные зайчики пляшут на закрытых веках. — Или идти на север. Или…»Вот император, кстати. Молчит. Вообще молчит. Как партизан на допросе. А если и раскроет рот, то такими загадками, что проще самой портал открыть, чем его дождаться. «Ищи. Потом посмотрим. Ты не готова». Сказал бы уже прямо: хочет помочь или просто коллекционирует розоволосых диковинок?
На север я одна не доберусь. Даже если найду этого безумного мага, что я ему скажу? «Здравствуйте, я из другого мира, откройте портал, пожалуйста»? Он меня либо за сумасшедшую примет, либо в свою коллекцию заберёт. У них, у нагов, это, похоже, национальный вид спорта — коллекционировать всё необычное.
А лёгкие пути…
Перед глазами снова мелькнуло лицо Тайры. Её испуганный шёпот в тот вечер, когда она говорила про своего тайного покровителя. Как она оглядывалась на двери. Как её хвост мелко подрагивал.
«Слишком удобные совпадения», — подумала я и помотала головой, отгоняя картинку. Но осадок остался — липкий, как тот запах из башни.
К фонтану я вышла уже на автомате. Ноги сами принесли — спасибо им, хоть не завели в какой-нибудь ров с крокодилами. Каменная цапля застыла в той же позе, что и утром, вытянув шею и глядя в небо, будто там, в облаках, зарыта великая тайна. Вода журчала, переливаясь на солнце, и от этого звука внутри потихоньку отпускало. Я села на край, опустила руки в прохладу — камень под ладонями оказался гладким, нагретым за утро, а вода обожгла пальцы ледяными искрами. Пальцы сами зашевелились, пуская круги, и я смотрела, как круги расходятся, сталкиваются, исчезают.
— А если бы я не упала тогда в бассейн? — спросила я себя шёпотом. — Если бы Серёжа поймал меня, как всегда?
Я сидела бы сейчас в цирке, пила чай с мамой, спорила с папой о политике. А здесь… здесь я отрезала свои волосы безумному нагу и молилась всем богам, чтобы он не сделал из них куклу вуду. Или, не знаю, приворотное зелье. Всякое бывает, когда ты единственный человек на тысячу змей.
Я плеснула водой в лицо. Холодно. Хорошо. Капли потекли по щекам, за шиворот, и я вздрогнула всем телом, чувствуя, как по позвоночнику пробежала колючая дорожка.
Закрыла глаза. Внутри ещё пульсировала башня: запах пыли, свет ящериц, скрип пера. И его слова: «У тебя душа есть. Она горит».
— Ир’шан напугал тебя? — раздалось прямо над ухом.
Его голос. Конечно, его. Кого ещё?
Я вздрогнула так, что чуть не свалилась в фонтан. Сердце подскочило к горлу и забилось где-то в районе миндалин. Повернулась — Сайхан стоял в двух шагах, но я готова поклясться: секунду назад его там не было. Просто материализовался из воздуха. Или из тени. Или из моей паранойи, которая с каждым днём во дворце нагов становилась всё толще и наглее.
— Ты за мной следишь? — выпалила я, чувствуя, как щёки заливает краска, а ладони становятся мокрыми. — Или у тебя привычка подкрадываться к людям, пока они думают?
Сайхан не ответил, просто скользнул ближе — я даже не заметила движения, просто вдруг оказалось, что между нами уже не два шага, а один. Хвост его плавно изогнулся, описывая полукруг за моей спиной, будто невзначай отрезая путь к отступлению. Воздух качнулся, запахло сандалом и почему-то мятой.
— Привычка появляться там, где интересно, — он провёл пальцем по собственной чешуе на запястье, задумчиво, будто проверяя, на месте ли она. — А где ты, там всегда интересно.
Я промолчала. Потому что не поняла: это комплимент? Или он считает меня дворцовой клоунессой, которая его развлекает? И то и другое звучало одинаково… по-змеиному.
Он опустился на край фонтана. Нет, не сел — стек. Сложился, как складной нож, и вот он уже рядом, так близко, что я слышу, как тихо шуршит его чешуя при каждом микродвижении. Хвост, не переставая, описывал вокруг меня плавные круги, медленно, почти незаметно, но я чувствовала это кожей. Как будто меня гладили невидимой рукой. Или сканировали.
Я смотрела на него. На эти глаза с вертикальными зрачками, на скулы, которые казались выточенными из камня, на губы, растянутые в вечной полуулыбке. Красивый. Опасный. И совершенно непонятный. Как удав, который замер перед броском. Я даже заметила, как на его шее бьётся жилка — или мне показалось?
Мысли, как это бывает, когда я нервничаю, стали разбегаться. Спросить про мага? Про портал? Про то, отпустит ли он меня вообще? Ещё вчера я мечтала, как будто дубасить его свитком по голове за обман, а теперь не знаю, с чего начать... Я закусила губу и уставилась на его хвост, который продолжал свой бесконечный танец.
— Он сказал, что есть маг в Запретных землях, — наконец выдохнула я, старательно игнорируя хвост, который уже почти касался моей лодыжки. Голос прозвучал хрипловато, то ли от волнения, то ли оттого, что я забыла дышать. — Ты знаешь о нём?
— Ир’шан любит страшные сказки, — ответил он. — Запретные земли. Безумные маги. Твари, о которых забыли. Хороший сюжет для вечерней беседы.
— Но это правда? — пальцы непроизвольно вцепились в край платья. — Такой маг существует?
Сайхан помолчал. Потянулся, сорвал травинку, начал вертеть в пальцах. Я следила за этим движением, как загипнотизированная.
— Существует много вещей, — сказал он наконец, и травинка переломилась. — Вопрос в том, стоит ли за ними идти.
— Ты говоришь загадками.
— Я говорю так, как привык, — он повернул голову, и его зрачки сузились на солнце, превратившись в две чёрные щёлочки. — Ты хочешь прямых ответов, Мия. Но в моём мире прямой ответ часто равен смерти.
— Ты боишься, что я умру, если узнаю правду?
Он усмехнулся. Коротко, одними уголками губ.
— Я боюсь, что ты сделаешь глупость.
— Это не ответ.
— Это самый честный ответ, который я могу тебе дать сейчас, — он перестал вертеть травинку, сжал ее в кулаке. — Тот маг… он не принимает гостей. А тех, кто приходит, он не отпускает. По крайней мере, в том виде, в котором они приходили. Ир’шану нравится драматизировать. Но в одном он прав: туда даже я не суюсь.
— Потому что опасно?
— Потому что бессмысленно, — Сайхан посмотрел на воду. Вода журчала, переливаясь на солнце, и в её отражении его лицо казалось чужим, вырезанным из старой кости. — Некоторые двери лучше не открывать. Даже если за ними ключ от твоего дома.
— Но я хочу домой! — вырвалось у меня громче, чем я планировала. Голос дрогнул, и я ненавидела себя за эту дрожь.Внутри всё сжалось в тугой комок, и я почувствовала, как к глазам подступают слёзы — дурацкие, беспомощные. «Нет, только не плакать. Только не при нём», — приказала я себе, но видимо, нервы за эти дни напрели окончательно. Я заморгала, прогоняя их, но одна предательская слезинка всё-таки скатилась по щеке.
Хвост, который до этого ласково касался лодыжки, скользнул выше, обвил талию — плотно, но не больно. И потянул. Я оказалась вплотную к нему, грудью почти касаясь его плеча. Я даже почувствовала, как под тканью его рубашки перекатываются мышцы.А потом его руки легли на моё лицо — обе. Горячие, сухие пальцы обхватили щёки, приподняли голову, заставляя смотреть прямо в его глаза.Он стёр солёную дорожку с моей щеки большим пальцем. Подушечка его пальца скользнула по моей коже — мягко, почти невесомо, будто он боялся оставить след. Я почувствовала каждую завитушку его отпечатка, каждую микроцарапинку на сухой, горячей коже. Внутри всё оборвалось. Дыхание стало прерывистым, грудная клетка ходила ходуном, будто я только что пробежала стометровку. Или прыгнула с вышки без воды. Или просто прыгнула. К нему. Опять.
А затем тот же палец переместился на мои губы. Он провёл по ним — медленно, едва касаясь, от уголка к уголку. Медленнее, чем следовало. С нажимом, от которого по телу прошла волна жара, растекаясь от губ куда-то вниз. Я не выдержала. Губы чуть приоткрылись сами собой — рефлекторно, безотчётно, приглашая, маня.
Мысль о доме, о маме, о Серёже — всё это вдруг отодвинулось куда-то далеко, на второй план. Так всегда, когда он рядом. Будто ничего другого не существует. Только его пальцы на моих губах. Только его дыхание. Только этот бесконечный момент между «сейчас» и «уже».
Его зрачки расширились так, что радужка почти исчезла, остались только две чёрные бездны, в которых я видела своё отражение — растрёпанную, с мокрыми щеками, но почему-то красивую. На секунду он замер, глядя на мои губы, и мне показалось, что он перестал дышать? Или я перестала? Воздух между нами стал тягучим, как раскалённый мёд, и я чувствовала, как он обволакивает нас обоих, не давая пошевелиться.
Он наклонился ещё ближе — я чувствовала его дыхание на своих губах, горьковатое, с запахом трав и власти. Мои ресницы дрогнули, глаза закрылись сами собой. Сердце колотилось где-то в горле, и я отчётливо слышала каждый удар. По коже побежали мурашки, а где-то внизу живота вспыхнуло и заныло так сильно, что я чуть не застонала. Пальцы на ногах непроизвольно поджались, и я вся превратилась в одну сплошную оголённую струну.
«Дура, — шепнул внутренний голос, — Беги». Но ноги не слушались. И руки не слушались. И губы, проклятье, губы тянулись к нему сами.
— Если ты уйдёшь домой... — его голос прозвучал хрипло, почти сдавленно, и я почувствовала вибрацию его слов на своей коже, где-то на грани поцелуя. — Я останусь здесь. Один.
Он чуть отстранился, и я увидела его лицо в двух сантиметрах от своего. Хвост сжался чуть сильнее, прижимая меня к нему, а руки на лице наоборот погладили — большими пальцами по скулам, едва-едва, вызывая новый прилив жара.
— А я, знаешь, не любитель одиночества, — он склонил голову, и его губы оказались в миллиметре от моих. — По крайней мере, теперь.
Он не договорил. Потому что в следующую секунду его губы накрыли мои.
Не нежно. Не спрашивая. Хвост сжался на талии, притягивая меня вплотную, так, что я грудью ощутила твёрдость его тела, каждую мышцу под тканью рубашки.
Его губы оказались горячими. Сухими. И такими требовательными, что у меня перехватило дыхание. Он целовал так, будто хотел выпить меня всю — медленно, глубоко, с каким-то отчаянным голодом. Язык скользнул по моей нижней губе, заставляя приоткрыться, и я послушалась. Потому что хотела того же. Потому что всё внутри давно кричало «да».
Мои руки сами поднялись к его груди, вцепились в ткань, сжали. Пальцы нащупали пуговицы, и я вдруг вспомнила, как он расстёгивал свою рубашку тогда, в саду, чтобы накинуть на меня. Сейчас я хотела расстегнуть их сама. Где-то на грани сознания я услышала свой тихий стон — или это он? Хвост тем временем гладил меня по пояснице, спускался ниже, к бедру, поднимался обратно, и от каждого его движения по коже шли мурашки.
Он целовал. Я отвечала. Воздух между нами исчез, превратившись в один сплошной жар. Голова шла кругом, и я уже не понимала, где я, кто я, и есть ли вокруг хоть что-то, кроме его губ, его рук, его хвоста.
А потом он чуть ослабил хватку — ровно настолько, чтобы я могла вдохнуть. Но не отстранился. Его лоб всё ещё касался моего, губы — моих губ, и я чувствовала его дыхание, рваное, горячее.
— Двух поцелуев мало, чтобы я захотела остаться, — выдохнула я прямо в его губы, и голос мой прозвучал хрипло, с вызовом.— Я, знаешь ли, циркачка. Меня дешёвыми фокусами не купишь.
Он усмехнулся. Я почувствовала эту усмешку — вибрацией на своих губах.
— А кто сказал, что я буду использовать дешёвые фокусы? — его голос стал ниже, почти мурлыкающим. — Я готов сделать всё, чтобы ты захотела остаться.
Он снова поцеловал меня. Но теперь — медленнее. Сначала уголок моих губ — нежно, едва касаясь. Потом щеку — туда, где ещё не высохла солёная дорожка от слезы. Я почувствовала, как его губы скользят по моей коже, и внутри всё оборвалось.
«Мы в саду, — мелькнуло в голове сквозь туман. — Вокруг вода шумит. Птицы поют. Какая-то цапля каменная стоит и пялится на нас. А я стою посреди этого парка с императором, который… который целует меня. Это всё не правильно. Абсолютно не правильно... Но так хорошо, — добавила другая часть меня, та, что устала быть умной. — Так чертовски хорошо».
— Но начнём с малого, — голос Сайхана прозвучал у самого уха, и я почувствовала, как его губы касаются мочки, как он говорит, почти не отрываясь от моей кожи.
— С чего же?
— Ты не видела этот мир, — сказал он, и в голосе зазвучала та самая ленивая, собственническая нотка. — Совсем. А так отчаянно рвёшься обратно...Его губы спустились ниже — к шее. К тому месту, где бешено бился пульс. Он задержался там, целуя, покусывая, дыша горячо и прерывисто. Каждый укус отдавался где-то в груди, в животе, между ног — обжигающей, тягучей волной.
— И что ты предлагаешь? — выдохнула я.
— Для начала пойдем в город.
Его пальцы — те самые, что только что гладили моё лицо — нашли край платья на плече и чуть приспустили ткань. Я почувствовала прохладу на открывшейся коже, а следом — жар его губ, которые поцеловали меня в плечо. Нежно. Медленно.
— Я сделаю так, чтобы ты не захотела возвращаться... — его голос вибрировал на моей коже. — ... только позволь мне...
Я чувствовала, что схожу с ума. Его голос становился частью его губ, а его губы частью его голоса. Я тонула в этой круговерти и не хотела всплывать. Вода шумела, птицы пели, а я стояла, вцепившись в его плечи, и боялась, что если отпущу — упаду. Не на землю. В себя. В ту самую пропасть, которую так старательно обходила.
«Змей, — мелькнуло в голове. — Наглый, самоуверенный змей. Он знает, что делает. Смотрит на меня как удав на кролика, и я… я ведусь. Как загипнотизированная».
Но почему-то это осознание не отрезвляло. Наоборот — от него становилось только жарче. Потому что он не притворялся. Он не строил из себя безопасного — не умел, да и не хотел. Он просто брал — своё, нагло, уверенно, по праву.
Иначе как объяснить, что с ним хочется забыть обо всём? О доме, о маме, о Серёже, обо всём, что ещё вчера казалось важнее дыхания? И самое страшное я понимаю: он играет. С гаремом за спиной, с сотнями наложниц, а рассказывает про одиночество. И я это вижу. И всё равно таю. Как снег под весенним солнцем. И не хочу останавливаться.Но где-то на задворках сознания, там, где живёт цирковая привычка не вырубаться до конца даже в полёте, мелькнуло: «Стоп. Таять — это красиво. Но приземляться надо на ноги. Пусть ведёт. Город — это шанс. Я посмотрю, запомню, где выходы. Если решусь идти к магу — одной — эти знания станут золотом. »Я провела языком по пересохшим губам и посмотрела ему в глаза — снизу вверх, потому что он всё ещё держал меня, и я всё ещё не отпускала его плечи.— Хорошо, — выдохнула я. — Пойдём в город. Но ответь на один вопрос.
Я замолчала, чувствуя, как слова застревают в горле. Сердце колотилось где-то под рёбрами, и я на секунду отвела взгляд — туда, где вода в фонтане переливалась на солнце. Потом снова посмотрела на него. Он не торопил. Только одна бровь вопросительно приподнялась — мол, я слушаю.— Ты специально дал мне тот фальшивый свиток? Тот, где вместо портала — рецепт яичницы? Чтобы я думала, что портала нет? И смирилась?
Сайхан моргнул. Медленно, почти лениво, как сытый змей, которому показали что-то забавное. Уголок его губ пополз вверх, и в этом движении не было ни злости, ни раздражения, только чистое, незамутнённое удовольствие. Солнце скользнуло по его скуле, высветив золотистую чешую у виска.
— Яичница? — переспросил он, пробуя слово на вкус.— В императорской библиотеке? — он тихо рассмеялся, и этот смех прошёл по моей коже мелкими мурашками.— Какая прелесть. Ты всерьёз решила, что я пытаюсь удержать тебя… завтраком?
— Тайра перевела…
— Ах, Тайра, — он выдохнул её имя, и в этом выдохе мне послышалось что-то среднее между уважением к хорошему игроку и предвкушением того, как он этого игрока переиграет. — Наложница, которая двадцать лет была тише воды, ниже травы… и вдруг специалист по древним языкам. Удобно, не находишь?
Хвост, до этого уютно лежавший на моей талии, начал медленно, дюйм за дюймом, соскальзывать вниз. Он не убрал его резко, он отпускал меня так, чтобы я каждой клеткой почувствовала потерю тепла. Как будто говорил: «Видишь, что бывает, когда ты веришь не мне? Я могу быть ближе. Или дальше. Выбирай».
Я шагнула следом — чисто рефлекторно, тело само рванулось за уходящим теплом, — и тут же замерла, поймав его взгляд. Он смотрел на меня с лёгкой, почти нежной насмешкой: попалась. В зрачках плясали золотые искры или это солнце дробилось в вертикальных щелях?
— Ты думаешь, она меня обманывает? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.
— Я думаю, — он склонил голову к плечу, разглядывая меня, как шахматную фигуру, которую ещё не решил, куда двигать. Тень от его ресниц упала на скулы, сделав лицо ещё более хищным. — Что ты слишком быстро доверяешь тем, кто шепчет тебе приятное. Особенно когда эти «приятные» совпадают с тем, что ты отчаянно хочешь услышать, — он сделал паузу, и кончик его хвоста качнулся из стороны в сторону, словно отсчитывая ритм. — А я, знаешь ли, предпочитаю, чтобы ты доверяла мне. Хотя бы потому, что… — он замолчал, будто подбирая слова, но я видела в его глазах, что никаких сомнений там нет, только предвкушение, — …из всех, кто тебя здесь окружает, только мне ничего от тебя не нужно. Удивительно, правда?
Сайхан улыбнулся — легко, почти нежно, — и в этой улыбке мне почудилось: «Ведь всё, что у тебя есть, — моё. И ты тоже моя». А потом воздух между нами сгустился — он качнулся вперёд, тем самым текучим движением, от которого воздух становится гуще. Пространство между нами сжалось, наэлектризовалось, запахло нагретой кожей и чем-то пряным, диким. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего.Пальцы легли на мой подбородок и чуть приподняли лицо, заставляя смотреть прямо в его глаза. Не больно. Но так, что не вырвешься. Да я и не пыталась. Мир сузился до этой точки касания, до жара его пальцев и холода, оставленного хвостом.
— Принеси свиток, — произнёс он почти шёпотом, и я почувствовала его дыхание на своих губах. — Я сам посмотрю. Если там яичница — значит, кто-то очень хотел, чтобы ты нашла именно её. И мы вместе подумаем, кому это выгодно. А если там что-то другое… — его глаза блеснули, и в глубине зрачков мелькнуло что-то тёмное, азартное, — …узнаем вместе.
Я смотрела на него, пытаясь найти подвох. Но он был абсолютно, непроницаемо собой: опасный, красивый, играющий в игру, правил которой я до сих пор не знала.
— Хорошо, — сказала я. — Принесу.
Он кивнул. И прежде чем отстраниться, провёл большим пальцем по моей щеке. Медленно, от скулы к уголку губ.
— У тебя час, — сказал Сайхан уже другим тоном: светским, почти официальным, но с ленивой искоркой в глубине. — У ворот. Я покажу тебе город. А ты покажешь мне свиток. Честный обмен.
Он развернулся и двинулся прочь. Хвост скользил по траве, оставляя извилистый след. Тонкая ткань рубашки облепила спину, и я видела, как под ней перекатываются мышцы — плавно, лениво, по-змеиному. В каждом его движении читалось: я знаю, что ты смотришь. И я знаю, что ты придёшь.И я приду. Но на своих условиях. Я набрала побольше воздуха, чувствуя, как горло дерёт от невысказанного, и крикнула ему в спину:
— Ты же понимаешь, что я не смирюсь?
Он не остановился. Только бросил через плечо и я готова поклясться, что услышала в его голосе улыбку:
— Ты же понимаешь, что я не отпущу?
И скрылся за поворотом. Только травинки ещё качались там, где прошумел его хвост, да воздух медленно остывал, теряя его запах.
Я стояла, смотрела на опустевшую дорожку и чувствовала, как внутри что-то остывает. Не сердце — иллюзии. Они осыпались, как лепестки с отцветшего пиона — тихо, неумолимо, безвозвратно. Он только что сказал прямо: не отпустит. Не поможет, не подскажет, не даст уйти. Значит, первая дорога, та, где я жду, что император передумает, акрылась. С грохотом.
Осталось две. Запретные земли на севере и безумный маг, к которому даже он не суётся. Или тайный покровитель Тайры, обещающий лёгкий путь. Обе ведут в неизвестность. Обе требуют, чтобы я доверяла кому-то, кроме себя.
Но больше всего меня бесило другое. Даже сейчас, зная, что он не отпустит, я всё равно собиралась прийти к воротам. Потому что свиток. Потому что город. Потому что… запах его кожи до сих пор стоял у меня в носу, а на щеке горел след от пальца. И это бесило больше всего.
Я встряхнула головой, сбрасывая наваждение, и развернулась к дворцу. Ветер дунул в спину, пахнущий мокрым камнем и цветами, и я почти побежала по дорожке, чувствуя, как под сандалиями хрустит мелкий гравий.Дворец встретил меня прохладой и полумраком. Я неслась по коридорам, не разбирая дороги, мимо стражников, мимо служанок, прижимавшихся к стенам, мимо знакомых поворотов и развилок. В висках стучало: «Час, час, час». Только у двери в покои я заставила себя остановиться, перевести дух. Воздух в коридоре был спёртым, пах пылью и нагретым камнем, и каждый вдох царапал горло.«Час, — напомнила я себе, распахивая створку. — У меня целый час. Нечего нестись сломя голову».В комнате было тихо и пусто. Солнце лилось сквозь витражное окно, разбрасывая по полу цветные пятна — рубиновые, изумрудные, золотые, — и в этих пятнах танцевали пылинки, медленно, как снег в безветренный день. Мирры не было видно. Я не стала её звать.
Прошла к гардеробной, распахнула створки и замерла, разглядывая ряды платьев. Прогулка по городу нагов — это событие. Настоящее. Первое за всё время, что я здесь. Я понятия не имела, как выглядит их столица, какие там улицы, лавки, храмы. Я хотела выглядеть красиво. Для себя. Для города. Ну и, конечно же, для него.
«Ох, Мия, — одёрнула я себя, снимая с вешалки тёмно-синее платье с серебряной вышивкой по рукавам. — Он император. У него гарем из сотен красавиц. Думаешь, его впечатлит твой наряд?»
Но платье всё равно надела. Ткань легла прохладно и мягко, обняла плечи, заструилась к полу. Я покрутилась перед зеркалом, поправила складки — серебряная нить вспыхивала при каждом движении, как чешуя на солнце. Хорошо. Строго, но не скучно. Серьёзно, но с искрой.
Потом села к туалетному столику и взялась за гребень. Волосы после беготни растрепались, розовые пряди торчали в разные стороны, и я принялась их усмирять — медленно, тщательно, собирая в низкий узел на затылке. Зубья гребня царапали кожу головы, приятно, почти до мурашек. Пальцы работали сами, по памяти, как перед выходом на манеж. Циркачки умеют приводить себя в порядок за минуты, но сейчас я не торопилась. Каждое движение гребня успокаивало. Из зеркала на меня смотрела почти незнакомка — с горящими щеками, с припухшими от поцелуя губами, но с твёрдым, почти дерзким взглядом.
«Вот так, — сказала я своему отражению. — И никаких дрожащих коленок».
Осталось только взять свиток.
Я поднялась, одёрнула рукава, прохладный шёлк скользнул по запястьям, и направилась к нише у окна. Ваза стояла на прежнем месте. Я сунула руку внутрь, уже предвкушая, как нащупаю знакомый свёрток, суну его подмышку и пойду к воротам с высоко поднятой головой.
Пальцы зарылись в сухие лепестки и наткнулись на гладкое дно.
Я замерла. По спине пробежал холодок — острый, как лезвие, от лопаток до поясницы. «Нет. Нет-нет-нет». Я пошарила глубже, загребая труху, перетряхивая каждый лепесток. Сухие, колючие крошки забивались под ногти, царапали кожу. Пусто. Только серая пыльца на пальцах и засохший стебелёк.
Я выдернула руку и заглянула в вазу, хотя света едва хватало. Пусто. Перевернула её вверх дном прямо на пол, высыпались лепестки, труха, какая-то нитка. Свитка не было.
Глава 10: Там, где тает шёлк
Я шла по коридору, сжимая кулаки с такой силой, что ногти впивались в ладони. Не от злости. Вернее, не только от неё. От пустоты. Той самой, что осталась в руках вместо свёртка, который я должна была принести императору.
Пустые руки. Пустая ваза. Пустая голова, в которой сейчас метались мысли, как стая испуганных птиц. Коридор давил — высокие своды тонули в густом, зеленоватом полумраке, по стенам струились золотые прожилки, пульсирующие медленно, в такт дыханию дворца.
Кто?Стук каблуков по каменным плитам отдавался в висках. Я шла и перебирала вчерашний вечер, кадр за кадром, как пересматривают запись неудачного трюка, чтобы понять, в какой момент всё пошло не так.
Девчонки уходят. Лили чмокает меня в щёку, пахнет лимонадом и пирожным. Тайра оглядывается на дверь — нервно, как всегда, кончик её серого хвоста мелко подрагивает. Я закрываю за ними створку, прислоняюсь спиной, выдыхаю.
Свиток валяется на полу. Там, куда я его швырнула в порыве злости после того, как Тайра перевела мне рецепт яичницы. Швырнула и забыла. Вернее, не забыла, просто не хотела к нему прикасаться. Он лежал у ножки стола, свёрнутый, пыльный, жалкий, как моя надежда вернуться домой.
Я подхожу к нему уже в ночной сорочке, босая. Наклоняюсь. Подбираю. Держу в руках, разглядывая дурацкую спираль. Внутри — пустота и усталость. Ни злости, ни надежды. Только желание лечь и забыться.
Иду к нише у окна. Босые ноги бесшумно ступают по ковру. Достаю вазу с сухоцветами. Сухие лепестки шуршат под пальцами, пахнут пылью и чем-то сладким. Засовываю свиток на самое дно, присыпаю сверху трухой. Задвигаю вазу обратно в нишу. Проверяю, не видно ли края. Всё чисто.
Ложусь в кровать. Простыни прохладные, скользкие. Закрываю глаза.
Можно было оставить его на столе. Пусть бы Мирра выбросила с утра вместе с лепестками. Но я спрятала. Потому что даже рецепт яичницы — это хоть что-то. Улика. Ниточка. Доказательство. А доказательства не бросают на видном месте. Особенно в мире, где у стен есть уши, а у служанок — чужие приказы.
А потом было утро. Башня. Ир'шан. Волосы за правду. Фонтан. Губы. Хвост. Принеси свиток.
И пустая ваза.
Я тряхнула головой, прогоняя лишнее. Сейчас не до губ и не до хвоста. Сейчас нужно понять, кому выгодно, чтобы свиток исчез именно сегодня, когда я впервые за всё время собралась показать его Сайхану?
Тайра?
Я поморщилась, потому что имя подруги отозвалось под рёбрами тупой болью, как будто кто-то надавил пальцем на свежий синяк. Не хотелось думать на неё. Совсем не хотелось. Она была первой, кто отнёсся ко мне по-человечески в этом серпентарии. Сидела со мной в кустах, пока я была в одном белье, дрожащая, злая, мокрая.
Но.
Она знала про свиток. Знала, где я его прячу. Вот только зачем ей красть свиток, который она сама же мне перевела? А если она знала, что там не яичница... если она намеренно дала мне ложный перевод... тогда всё встаёт на свои места. Я собиралась показать оригинал Сайхану и оригинал исчезает. Чтобы скрыть подмену.
Я закусила губу. Слишком сложно. Тайра не тянет на гениального стратега. Она загнанная мышь, которая двадцать лет пряталась по углам. Такие не плетут многоходовки. Но у неё есть тайный покровитель. Тот, о ком она шептала, оглядываясь на дверь. И вот он — да. Он мог.
А если не Тайра? Лили? Мирра? Я фыркнула под нос, воздух щекотнул ноздри. Смешно. Абсурдно. Зачем им свиток? Лили он нужен, как рыбе зонтик. Мирра вообще шарахается от своей тени. Но… я в этом мире уже ни в чём не была уверена. Вдруг им приказали? Вдруг Лили не такая дурочка, какой кажется? Вдруг Мирра служит не мне, а кому-то ещё, кто щёлкнул пальцами и велел залезть в вазу?
Кстати, о приказах.
Сайхан ушёл раньше меня. Сказал «у тебя час» и ушёл. Мог приказать? Технически да. Он император. Но… это бред какой-то. Мелковато. Даже если там правда была яичница — в чём я уже не уверена, — даже тогда. Не его уровень. Он бы просто подошёл, взял меня за подбородок своим коронным жестом и сказал что-нибудь вроде: «Даже у яичницы есть свой путь. И не тебе решать, когда она будет готова». И оставил бы свиток у себя. И я бы стояла, хлопала глазами и думала: это он сейчас про завтрак или про судьбу?
Нет. Красть из вазы — это не его стиль. Слишком… по-человечески.
Наверное.
Я потёрла виски, надавила на пульсирующие точки. Голова гудела, как пустой котёл, в который бросили камень. Тайра и её покровитель — вот кто. Больше некому. Или Сайхан, если я совсем его не знаю. Или Лили, если весь мир сошёл с ума.
Коридор закончился высокой аркой, за которой плескался солнечный свет. Я на секунду зажмурилась, выходя из полумрака, и почувствовала, как по лицу скользнуло тепло — сначала лоб, потом щёки, потом губы. Ресницы дрогнули, привыкая к яркости, и мир вокруг расцвёл новыми красками. Ветер пах пылью, нагретым камнем и чем-то сладким, то ли цветами, то ли пряностями с далёкого рынка.Сайхан стоял, опираясь плечом о каменную колонну, и вся его поза дышала той особенной, змеиной небрежностью, за которой прячется абсолютный контроль.Тёмно-синий кафтан с серебряной вышивкой по вороту облегал плечи, подчёркивая каждую линию — широкие плечи, узкие бёдра, длинный хвост, лениво обвивший базу колонны и уходящий в тень, где солнечные зайчики не могли до него добраться.Чешуя в солнечном свете отливала янтарём — тёмным, с медовыми прожилками, и каждая чешуйка вспыхивала при малейшем движении, будто под кожей у него горел живой огонь. Я невольно проследила взглядом за переливами, от кончика, что чуть подрагивал в пыли, до того места, где хвост переходил в торс, где чешуя истончалась, уступая место гладкой коже.Ветер тронул край его кафтана, и ткань колыхнулась, открывая на мгновение полоску живота — мускулистого, с тёмной дорожкой, убегающей вниз. Я тут же отвела взгляд, но поздно: щёки уже вспыхнули. Сайхан смотрел на меня с той самой полуулыбкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание: уголок губ приподнят, в глазах ни намёка на улыбку. Изучает. И явно заметил, куда я смотрела.
— Ты опоздала, — сказал он вместо приветствия, голос прозвучал низко, с ленцой.
— У меня украли свиток, — бросила я, подходя ближе. Каблуки застучали по каменным плитам, отбивая резкий, рваный ритм в такт моему сердцу. — По-моему, это уважительная причина.
Он приподнял бровь. Медленно. Лениво. Солнце скользнуло по его скуле, высветив тонкий шрам у виска — старый, выцветший, почти незаметный.
— Украли? — переспросил он. — Неужели кто-то решил приготовить яичницу по-королевски?
Я замерла. Он ещё и шутит. Стоит тут, красивый, как грех, опирается на колонну так, будто весь мир создан для его удобства, и шутит про яичницу, пока у меня внутри всё кипит от злости, страха и обиды.
—Издеваешься? — я скрестила руки на груди и вздёрнула подбородок. Ткань платья натянулась на плечах, серебряная вышивка кольнула запястье. — Может, всё-таки обсудим кражу, а не кулинарные предпочтения твоих предков?
Он улыбнулся, на этот раз по-настоящему, в уголках глаз собрались лёгкие морщинки, и на секунду его лицо перестало быть маской, стало живым, почти тёплым. Хвост за его спиной качнулся, будто одобряя, и чешуя на нём вспыхнула золотыми искрами.
— Ничуть не издеваюсь.Одно текучее движение и вот он уже рядом, так близко, что я слышу, как шуршит его чешуя, касаясь каменных плит. Его хвост обогнул меня по дуге, и я почувствовала, как кончик его мазнул по подолу моего платья, едва задевая ткань.— Просто кажется, у тебя появился ещё один повод начать мне доверять.
— Повод? — я уставилась на него, не понимая. — У меня украли свиток. Единственную зацепку. Как это — повод доверять тебе?
— Очень просто, — он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своей щеке. — Яичницу не крадут, Мия. Ни по-королевски, ни по-крестьянски. Её просто не крадут. А раз украли, значит, в том свитке было что-то посерьёзнее завтрака. И если его забрали до того, как ты показала его мне… — он сделал паузу, и кончик его хвоста легко, почти невесомо скользнул по моей лодыжке, — …значит, кто-то очень не хочет, чтобы мы были заодно.
Я сглотнула. Лодыжка горела, и я изо всех сил старалась не смотреть вниз, хотя каждая клеточка тела кричала: опусти глаза, посмотри, как его чешуя касается твоей кожи.
— И кто же этот «кто-то»? — выдавила я, ненавидя себя за то, как дрожит голос.
— Вот это, — он выпрямился и скользнул назад, одно плавное движение, и между нами снова оказалось расстояние в несколько шагов. — Мы и выясним. Но не сегодня. Сегодня город. И ни слова больше о пропажах.И, не дожидаясь ответа, взял меня за руку. Пальцы сомкнулись на запястье и потянули к повозке.Змей. Наглый, самоуверенный змей. И самое страшное, кажется, он прав. Яичницу не крадут. А значит, там была не яичница. И кто-то, и не обязательно Тайра, может, тот, кто и ей заморочил голову, знал об этом с самого начала. Мысль эта царапнула где-то под рёбрами, оставив горький осадок.
Я уже набрала воздуха, чтобы ответить, но тут из-за повозки донёсся гортанный фырк, низкий, вибрирующий, похожий на раскат далёкого грома. Я выглянула из-за плеча Сайхана и забыла, что хотела сказать. Слова рассыпались, как сухие листья под порывом ветра.
В упряжи стояли два василиска. Здоровенные, с доброго пони каждый, болотно-зелёная чешуя отливала медью на солнце, вдоль хребтов топорщились кожистые гребни. Тот, что слева, уставился на меня вертикальным зрачком — жёлтым, с янтарными крапинками, — и выпустил из ноздрей струйку зеленоватого дыма. Дым поплыл ко мне, пахнул серой и чем-то терпким.Второй василиск переступил с ноги на ногу, и когти его — чёрные, загнутые, как у хищной птицы, — проскрежетали по камню, высекая искры. От них исходил жар, как от печи, и воздух вокруг дрожал, искажая очертания крытого шатра на колёсах, что высился за ними. Внутри угадывались груды подушек и ковры — целый островок прохлады и полумрака, созданный, чтобы укрыться от солнца.
— Они... — выдохнула я, не в силах оторвать взгляд от василисков.
— Живые, — закончил Сайхан. И, не дав мне опомниться, обхватил за талию.Одно движение — сильное, плавное, — и я уже внутри шатра. Шторы качнулись, отрезая нас от внешнего мира, свет стал приглушённым, пропитанным запахом нагретой ткани и пряных масел. Его ладони всё ещё лежали на моих бёдрах. Большие пальцы легли на тазовые косточки, и я замерла, боясь вдохнуть.Где-то внизу живота сладко потянуло,и я мысленно заорала на себя: «Не сейчас! Только не при нём!» Но тело, предатель, уже чуть качнулось вперёд, ближе к его рукам, ища продолжения прикосновения. А он не убирал их, держал ровно на секунду дольше, чем требовалось. Горячие пальцы скользнули по ткани платья, чуть сжали, словно запоминая форму, вес, тепло, и только потом отпустили.Хвост его тем временем уже обвивал груду подушек у моей спины, а сам он устроился рядом, так близко, чтобы я не могла дышать ровно. Его плечо касалось моего, и даже через ткань я чувствовала силу, исходящую от его тела. Моё сердце колотилось где-то в горле, и я проклинала всё на свете, особенно то, как предательски быстро оно бьётся.
— Удобно? — спросил Сайхан, в голосе звенела ленивая насмешка.
— Вполне, — выдавила я, стараясь не смотреть на его пальцы, которые всё ещё лежали на моём бедре. Вроде бы невзначай. Вроде бы. Но каждый палец ощущался отдельно, пять горячих точек, прожигающих ткань платья.Василиски тронулись. Повозка мягко качнулась, и меня прижало к нему ещё плотнее, всем боком. Он не отодвинулся. Я тоже. Впереди, за колышущимися шторами, шумел город, пахло пылью и пряностями, и я щурилась, пытаясь разглядеть мелькающие дома. А его хвост скользнул по моей щиколотке, легко, почти невесомо, как дуновение.
Я дёрнула ногой, чисто рефлекторно, мышцы сработали быстрее разума, но хвост тут же вернулся, обвил лодыжку плотнее, будто говоря: «Не убегай. Я только начал». Сайхан при этом смотрел строго вперёд, на прядающих ушами василисков, и в его профиле не дрогнул ни один мускул. Только кончик хвоста, мерзавец, выписывал круги на моей коже — медленные, чувственные, дразнящие. Чешуя была прохладной и гладкой, и каждое её движение отдавалось мелкой дрожью где-то в коленях.Никогда раньше мы не были так близко. Не в его покоях, где даже в одиночестве воздух оставался дворцовым — густым, пропитанным невидимым присутствием стражи за дверьми, шёпотом слуг в коридорах. Не в библиотеке, где за каждым стеллажом мерещились чужие шаги, а тишина была обманчивой. Здесь же, за плотными шторами, мир схлопнулся до размеров этих подушек, его дыхания и моего колотящегося сердца. Всё лишнее исчезло. Остался только полумрак, пахнущий кожей и сандалом, его плечо, прижатое к моему, и хвост, который держал меня крепко.
Я оказалась в ловушке — самой сладкой, какую можно вообразить. И, кажется, даже не хотела искать выход.— Ты специально выбрал повозку без окон? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось хуже — с хрипотцой, с дрожью на конце.— А ты как думаешь? — его губы дрогнули в усмешке, и в полумраке шатра блеснули зубы — ровные, белые, с едва заметными, почти прозрачными клыками.
— Думаю, ты любишь, когда жертве некуда бежать.
Его усмешка стала шире, хвост за моей спиной шевельнулся, будто подтверждая мои слова. Пальцы, что до этого просто лежали на моём бедре, вдруг ожили — медленно, невыносимо медленно поползли вверх, к внутренней стороне, туда, где ткань платья становилась тоньше, а кожа чувствительнее. Я перестала дышать. Каждый миллиметр этого движения отдавался электрическим разрядом, пробегающим от бедра в низ живота, сворачиваясь там тугим, горячим узлом.
А потом его ладонь легла между моих ног.
Горячая. Тяжёлая. Требовательная. Даже через тонкую преграду кружева я почувствовала жар. Он не двигался. Просто держал ладонь там, где всё пульсировало, где каждая клеточка кричала, умоляя о большем. Ткань намокла мгновенно, и я знала, что он это чувствует. Знала по тому, как расширились его зрачки, почти поглотив радужку, как сбилось дыхание — впервые не только у меня. Его хвост за моей спиной напрягся, чешуя пошла волной, и я услышала тихий, сухой шорох.
— А ты уверена, — голос Сайхана опустился до шёпота, интимного, обволакивающего. — Что жертва здесь ты?
— Ну не ты же, — выдохнула я, чувствуя, как его палец начинает двигаться. Едва заметно, крошечные круги поверх влажного кружева. Ткань вжималась в самую чувствительную точку, и перед глазами поплыли золотистые точки, мешая сосредоточиться на чём-то, кроме этого сводящего с ума прикосновения.
— Уверена? — повторил он почти ласково.
И сдвинул кружево в сторону.
Его палец скользнул по обнажённой, влажной плоти — горячий, чужой, невыносимо точный. Горло сжало спазмом — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Больше не было преграды. Никакой. Только его кожа на моей, только это скользящее, дразнящее касание, от которого внутри всё сжималось в тугую пружину.Он обвёл чувствительный бугорок — изучающе, будто запоминая каждую мою реакцию, — и с моих губ сорвался сдавленный стон. Ногти царапнули ткань кафтана, оставляя зацепки на серебряной вышивке.— Я… не…Слова рассыпались, потому что он не останавливался. Кругами. С убийственной точностью, от которой ноги сами раздвигались шире, а бёдра качнулись навстречу, умоляя о большем. Я чувствовала, как мышцы на внутренней стороне бёдер напряглись, как по телу пробежала мелкая дрожь — предвестница той самой сладкой судороги, что уже скручивалась внизу живота.
Сайхан наклонился к моему уху, и его дыхание обожгло кожу. Горячее, прерывистое, с едва уловимой ноткой мяты. Полумрак шатра давил на глаза, в ушах шумела кровь, а где-то снаружи, за плотными шторами, кричали торговцы и звенели колокольчики — чужая, далёкая жизнь, которая сейчас казалась ненастоящей, почти нереальной, как сон.
— Вот видишь... — прошептал он, и в голосе звенела та самая ленивая насмешка, только теперь с хрипотцой, от которой всё внутри переворачивалось, сжималось, пульсировало. — И кто из нас теперь жертва?
Я распахнула глаза. Его лицо было в опасной близости — я видела, как бьётся жилка на его виске, как по скуле скатывается капля пота, медленно, тяжело, словно нехотя. Видела, как подрагивают его ресницы, как приоткрыты губы — сухие, горячие, с лёгким привкусом сандала, который я уже знала наизусть.
— Ты... — выдохнула я, понимая, что проще сдать ему на милость, чем продолжать эту пытку.
— Умница, — шепнул он мне в шею, и его язык прошелся вниз по жилке — горячо, влажно, до дрожи в коленях. Я почувствовала, как по коже побежали мурашки, как напряглись соски под тканью платья.— А теперь скажи это ещё раз. Громче.
— Ты...
Его хвост обвил мою талию, притягивая ближе, заставляя приподняться, ровно настолько, чтобы его пальцы вошли в меня до конца. Одним сильным, плавным движением. Глубоко. Заполняя собой.Я вскрикнула, выгибаясь дугой, и мир взорвался. Звёзды, искры, осколки света — всё смешалось в один ослепительный вихрь. Его ладони сжали мои бёдра, вжимая в его грудь, и я почувствовала, как под моими пальцами бешено колотится его сердце, в такт моему собственному.Он начал двигаться — глубоко, размеренно, с той самой змеиной плавностью, которая сводила с ума. Каждый толчок отдавался новой вспышкой удовольствия, растекающейся от низа живота к самым кончикам пальцев.
— Змей! — всхлипнула я, чувствуя, как его чешуя скользит по моей спине, как его дыхание срывается в хриплое рычание.
— Император, — поправил он, не сбавляя ритма.
И поцеловал — жадно, глубоко, забирая мой стон, мой всхлип, моё дыхание. Язык скользнул по моей нижней губе, обвёл контур, чуть прикусил, и снова ворвался внутрь. Вкус — терпкий, пряный, с горчинкой, как тёмный мёд, как то, без чего я уже не помнила себя...Его дыхание смешивалось с моим, становилось нашим общим, рваным, жарким. Одним текучим движением он поменял нас местами, усаживая меня сверху. Я охнула, чувствуя, как он на мгновение выскальзывает из меня, оставляя ноющую пустоту и влажный след на внутренней стороне бедра. Шёлк подушек скользнул под коленями, мир качнулся, и я упёрлась ладонями в его грудь, ловя равновесие. Горячие ладони легли на моё бедро и потянули вниз, принуждая опуститься.
На его пальцы.
Два или три, я не поняла, просто почувствовала, как они входят, растягивая, заполняя иначе, чем раньше. Глубже. Острее. Он согнул их внутри, и я вскрикнула, вновь хватаясь за его плечи. Ткань кафтана мешала, и я рванула застёжки, мелкие серебряные крючки посыпались на подушки с тихим, сухим стуком.
Мои ладони легли на его обнажённую грудь. Горячая. Влажная от пота. Под пальцами бугрились старые шрамы — я провела по ним, чувствуя, как он вздрагивает, как перекатываются мышцы под кожей. Его сердце колотилось быстро-быстро, совсем не по-императорски.
— Нетерпеливая, — прошипел Сайхан.
И будто в отместку или потому что собственное терпение лопнуло с тихим звоном — рванул платье вниз. Тонкий шёлк затрещал, сползая с плеч, освобождая грудь, и прохладный воздух коснулся влажной от пота кожи лишь на мгновение, потому что в следующую секунду его горячие губы уже обхватили напряжённый сосок.
Жадно. Горячо. Так, будто он ждал этого с того самого момента, как я упала в его бассейн — розововолосая, чужая, неудобная. Его язык прошёлся по вершинке широко, властно, втягивая её глубже, и я почувствовала, как по телу прокатывается горячая волна — от груди к низу живота, к самым кончикам пальцев, которые сами собой сжались на его плечах.— Двигайся, — приказал он, и от этого низкого, вибрирующего голоса, от этой спокойной, абсолютной уверенности, что я подчинюсь, по телу прошла новая волна жара. Горячая, острая, почти болезненная, как удар хлыстом по оголённым нервам, только изнутри.
Я качнула бёдрами — сначала неуверенно, пробуя, привыкая к ощущению его пальцев внутри. Мышцы отозвались ленивой, тягучей истомой. Потом ещё раз. И ещё. Поймала ритм — тягучий, глубокий, позволяющий чувствовать каждую фалангу, каждый сустав, каждое микроскопическое движение.Собственное дыхание отдавалось в ушах звонким гулом. Сайхан лежал подо мной, растрёпанный, с приоткрытыми губами, с лёгкой испариной на скулах, и любой другой мужчина в такой позе выглядел бы уязвимым. Открытым. Но не Сайхан.Даже сейчас — снизу, с моими ладонями на его груди, с моими бёдрами, сжимающими его запястье, он оставался императором. Власть не уходила из его глаз, что смотрели на меня, не мигая, не растворялась в сбитом дыхании, не исчезала в лёгком румянце, тронувшем скулы. Она просто принимала другую форму — форму приказа, отданного шёпотом, от которого вибрировал воздух.
— Медленнее.
Я подчинилась. Опустилась — плавно, до конца, чувствуя, как его пальцы входят глубже, как сгибаются внутри, заполняя меня до краёв. Поднялась. Медленно. И снова вниз — в тягучий, обволакивающий жар.
Его хвост скользнул вверх по моей спине, оставляя за собой дорожку мурашек, и лёг на грудь. Невесомо. Почти нежно. Кончик хвоста обвёл сосок, тот, что ещё хранил влажный след его губ, и я всхлипнула, чувствуя, как удовольствие от его пальцев внутри смешивается с этим новым, щекочущим, сводящим с ума теплом.Чешуя была гладкой, тёплой, чуть шершавой по краю, каждое её движение отдавалось где-то внизу живота новой вспышкой, новым спазмом, новой порцией жидкого огня.Он смотрел на меня, не отрываясь. Ловил каждую тень, каждую дрожь ресниц, каждый приоткрытый вдох. Я видела, как в его глазах что-то меняется, будто он собирал пазл из моих невольных признаний. Вот лёгкое нетерпение, живущее своей жизнью: губа, закушенная чуть сильнее, чем нужно. Вот бёдра, которые ускорились сами, без команды, — мышцы дрогнули, качнулись вперёд, прося большего. Вот пальцы на ногах, поджавшиеся и вминающиеся в подушки, — инстинкт, древний, как само желание. Он видел всё. Собирал эти крошечные знаки, как жемчужины на нить.Уголок его губ дрогнул в тени улыбки — хищной, довольной.
— Быстрее.
Пальцы внутри чуть согнулись, подстраиваясь под новый темп, а взгляд стал ещё острее — как лезвие, как вспышка молнии в полумраке шатра. Он не говорил ни слова, но я слышала каждое:«Давай. Покажи мне. Я хочу знать, как тебе нравится. Я хочу видеть, как ты горишь» .
Я ускорилась. Уже не думая, не анализируя, просто отдаваясь ритму, который он задавал — хвостом на груди, пальцами внутри, ладонью на бедре. Двигалась быстрее, резче, насаживаясь на его пальцы с каждым движением всё глубже, чувствуя, как внутри закручивается тугая, пульсирующая спираль. Воздух в шатре стал густым, пряным, пропитанным нашими запахами — солью, мускусом, сандалом.
Мои пальцы, до этого впивавшиеся в его плечи, скользнули вниз — туда, где вокруг моей талии снова обвился его хвост. Я провела по тёплой чешуе, чувствуя, как она подрагивает под моей ладонью, как вибрирует в такт моему собственному пульсу.Сайхан вздрогнул всем телом и на секунду сбился с ритма — его дыхание сорвалось в короткое, утробное шипение. Я повторила движение — на этот раз медленнее, кончиками пальцев по краю чешуек, против роста. Гладила, царапала, изучала его так же, как он изучал меня.
— Мия…
В этом выдохе не было ни власти, ни приказа. Только голод. Только имя. Моё имя. Сорвавшееся с губ императора, как молитва.Он смотрел на меня снизу — с потемневшими глазами, в которых плавали золотые искры, с приоткрытыми губами, с влажной от пота грудью. Его сердце бешено колотилось под моими ладонями — тяжёлые, частые удары, отдававшиеся в моих собственных рёбрах. Император. Опасный. Прекрасный. Мой — хотя бы на этот момент, в этом шатре, под этим небом.
Его большой палец ускорился распаляя меня добела. Хвост на моей груди сжался, чешуя впилась в кожу, оставляя розоватые следы — метки, которые будут гореть ещё долго после. И когда он снова согнул пальцы, задевая то самое место...Мир схлопнулся.
Я выгнулась дугой, вскрикнула — громко, не сдерживаясь, — и почувствовала, как внутри всё сжимается в пульсирующих, рваных спазмах. Перед глазами вспыхнули белые искры — целый звездопад под веками, — в ушах зашумело, будто кровь превратилась в океан и ударила в берег черепной коробки.На несколько бесконечных секунд я перестала существовать. Растворилась в этом жаре, в этой пульсации, в нём.
А потом Сайхан перевернул меня.
Одно резкое, хищное движение , и вот я уже на спине, вмятая в подушки, которые взметнулись вокруг нас облаком шёлка. Он нависает сверху — громадный, жаркий, перекрывающий собой весь мир. Глаза — дикие, пьяные, с расширенными до предела зрачками. Его ладони легли на моё лицо, обхватывая щёки, фиксируя, заставляя смотреть только на него.И поцеловал.
Жадно. Глубоко. Так, будто хотел выпить мой крик, мой стон, моё дыхание — всё, что я могла ему дать, и всё, что он брал сам, без спроса. Я застонала прямо в его губы и обхватила ногами торс — там, где кожа истончалась, уступая место чешуе. Он ответил сразу: подался вперёд, вжимаясь в меня основанием хвоста. Плотно. Горячо.И начал двигаться.Короткими, рваными толчками — не внутрь, но так близко. Чешуя царапала нежную кожу, каждая пластинка оставляла свой след, свою огненную дорожку, и от этого острого, пограничного ощущения, застрявшего где-то между болью и удовольствием, я снова застонала. Громко. Протяжно. Выгибаясь навстречу.
Сайхан оторвался от моих губ и уткнулся лбом в мой лоб. Дышал рвано, хрипло, с присвистом, будто загнанный зверь. Трение становилось быстрее, резче, отчаяннее. Я чувствовала его всего — каждую чешуйку, каждый изгиб там, где горячая кожа уступала место змеиной гладкости. Мышцы перекатывались под моими бёдрами, напряжённые, живые, рвущиеся вперёд.
— Моя, — выдохнул он, и я почувствовала это слово кожей. — Моя.
Его тело выгнулось дугой. Из горла вырвался низкий, вибрирующий звук — не стон, не рычание, а что-то древнее, змеиное, утробное. Звук, от которого у меня волосы встали дыбом на затылке, а по позвоночнику пронеслась стая ледяных мурашек.Чешуя под моими бёдрами стала обжигающе горячей, будто под ней на миг вспыхнул живой огонь, и я почувствовала, как по его телу прокатывается волна судорог. От кончика хвоста, который бился о подушки, до плеч, на которых вздулись жилы.Тишина. Густая. Вязкая. Только наше дыхание — его, рваное, и моё, всё ещё сбитое, — сплетались в воздухе, смешивались, становились одним. Я смотрела в его глаза и видела, как плавно возвращается осознание: пелена животного, древнего отступает, зрачки чуть сужаются, вбирая свет, а на место дикости вползает что-то, чему я не знала названия.Медленно, почти невесомо, он коснулся кончиком носа моего носа.
Замер. Вдохнул. Его ресницы дрогнули, почти касаясь моих. Я почувствовала тепло его дыхания на своих губах. Он провёл носом по моей щеке — ласково, изучая каждый миллиметр. Так, как не делал никогда раньше. Вдохнул у виска, и я почувствовала, как его губы чуть приоткрылись, выпуская горячее, влажное дыхание мне на кожу. И выдохнул мне в висок:
— Живая.Его губы скользнули ниже — за ухо, в то место, где кожа тоньше, где билась жилка. Поцеловал. Нежно. Я вздрогнула всем телом, и он замер, будто запоминая мою реакцию. И заглянул в мои глаза.
— Тёплая, — добавил он тихо, и его ладонь легла на мою щёку. — Моя.
Я не ответила. Просто подняла руку и накрыла его ладонь своей. Провела пальцами по костяшкам — по тёплой коже, по едва заметным чешуйкам у запястья, чувствуя, как под ними перекатываются мелкие мышцы. Он замер. Зрачки дрогнули, расширились на миг. Его хвост, всё ещё обвивавший мою лодыжку, чуть сжался — собственнически, ласково, — и затих.
— Завтра Ночь Обновления, — произнёс Сайхан, не отрывая от меня взгляда. — Древний праздник. В этот день молодые наги сбрасывают первую чешую. Символ... нового этапа.
Кончик хвоста дрогнул у моей лодыжки — нервно, почти вопросительно, будто спрашивая: «Ты слушаешь? Ты понимаешь?».
— Я хочу, чтобы завтра ты вышла в свет не как моя гостья. Как Ассари. Серебряная Госпожа.
Я нахмурилась. Слово было чужим, текучим, с шипящими звуками, которые наги так любят.
— Ассари? — переспросила я, язык споткнулся о двойное «с», и вышло не так плавно, как у него, резче, с человеческой угловатостью, которую я, наверное, никогда не смогу сгладить. — Что это значит?
Он чуть повернул голову, и его губы коснулись моего лба — легко, почти невесомо. По коже пробежал знакомый жар, тёплой волной скатился вниз, туда, где ещё пульсировало эхо недавней близости.
— Это значит, — его голос стал ниже. — Что ты больше не чужая в этом мире. Что у тебя будут земли. Защита. Имя, которое нельзя отнять. Всё, что пожелаешь, — пауза, в которой я услышала, как дрогнуло его дыхание. — Только останься.Мои пальцы замерли на его запястье. Перестали гладить. Просто лежали — тёплые, неподвижные, чужие собственному телу. Я опускаю взгляд и смотрю на наши руки: моя, с розовыми ногтями и тонкими пальцами циркачки, и его, с едва заметными шрамами на костяшках, с кожей, которая у основания пальцев чуть грубеет, уступая место чешуе. Со стороны это, наверное, выглядит красиво. Как картинка из легенды: император и его избранница.Ассари. Необычное слово. Чужое. Я пробую его на вкус, беззвучно шевеля губами, и язык спотыкается о шипящие. Как платье с чужого плеча — вроде и сидит хорошо, и ткань дорогая, а дышать тесно.
Сайхан ждёт ответа. Я чувствую это по тому, как замер его хвост у моей лодыжки — ни движения, ни дрожи, будто боится спугнуть. И по тому, как он смотрит на меня — без привычной ленивой усмешки, серьёзно, почти напряжённо. Император, который не привык ждать, — ждёт. И от этого ожидания воздух в шатре становится гуще.
Я набираю воздуха. Грудь поднимается, и я чувствую, как кожа скользит по его коже — горячая, влажная, всё ещё помнящая каждое прикосновение его губ. Прохладный воздух из щели в шторах касается моего плеча, и по телу пробегает дрожь.
— Земли, титул, защита, имя, которое нельзя отнять, — медленно произношу я. — Всё, что пожелаю. Всё это звучит… щедро, Сайхан. По-императорски.
Он чуть склоняет голову к плечу, и в его глазах мелькает что-то — не усмешка, но тень её. Зрачки сужаются на долю секунды, выдавая интерес. Ждёт продолжения. Знает, что оно будет.
— Но в качестве кого? — я смотрю ему прямо в глаза и не отвожу взгляда, хотя внутри всё дрожит, как натянутый под куполом канат. — В качестве кого я останусь? Гостьи? Наложницы? Диковинки, которую ты выводишь в свет на праздники? Ассари — красивое слово, но кто я тебе, Сайхан? Серебряная Госпожа — это статус. А я хочу знать, кем я буду для тебя. Не для двора. Не для империи. Для тебя.
Тишина. Густая, вязкая, как тот полумрак, что окружает нас в шатре. Только наше дыхание. Его — медленное, глубокое, будто он затаился перед броском. Моё — рваное, сбитое, как после долгого бега.
Он молчит. Долго. Так долго, что я успеваю пожалеть о том, что спросила. Представляю, как он сейчас рассмеётся — коротко, одними уголками губ, — скажет что-нибудь обезоруживающе-ласковое и уйдёт от ответа, как умеет только он. Или просто промолчит, и это молчание будет громче любого признания.
Его пальцы, до этого неподвижно лежавшие поверх моей ладони, чуть сжимаются. Я чувствую это — лёгкое, почти невесомое давление, от которого по руке бегут мурашки.
— Ты — та, кого я не хочу терять, — говорит Сайхан, и голос его звучит иначе, чем обычно. Ниже. Тише. Без иронии. — В моём мире этого достаточно. У нас не говорят… других слов.
— А в моём мире, — отвечаю я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Когда хотят, чтобы кто-то остался навсегда, ему говорят, кем он будет. Любимой. Женой. Родным человеком. А не просто дают титул и земли, будто откупаются.
Он смотрит на меня долго, не мигая. Во взгляде — что-то, чего я не умею читать. Какая-то внутренняя борьба, спрятанная глубоко, под слоями императорской выдержки. Чешуя на его плечах чуть темнеет, будто по ней прошла тень, и я вижу, как желваки на скулах сжимаются — раз, другой, — выдавая то, что он не хочет показывать.
— Я не откупаюсь, — произносит он наконец, и в голосе прорезается та самая сталь, которую я слышала в первый день, у бассейна. — Я даю тебе то, что имею. То, что умею давать. Титул Ассари — это не просто статус. Это место рядом. Не позади, не в гареме, не среди прочих. Рядом.
— Но кем? — я не отступаю. — Рядом — это как? Как советница? Как друг? Как женщина, с которой ты спишь в этой повозке без окон, а потом возвращаешься в свои покои, а я — в свои?
Он резко выдыхает — коротко, с присвистом, почти шипением. Хвост за моей спиной дёргается, сбивая с подушек какую-то кисточку, и та летит на пол, подпрыгивая по ковру. Я вздрагиваю, но не отвожу взгляда.
— Ты хочешь, чтобы я сказал слова, которых нет в моём мире, — говорит он. — Я не человек, Мия. Я не говорю. Я делаю.
— Тогда сделай так, чтобы я поняла без слов, — шепчу я, чувствуя, как голос срывается. — Я не прошу стихов. Просто… дай мне понять, кто я тебе.
Он поднимает руку и касается моего лица. Пальцы скользят по скуле — тёплые, сухие, с едва ощутимой шершавостью у костяшек. Задерживаются у виска, прямо там, где бьётся жилка. Заправляют выбившуюся прядь за ухо. Медленно. Очень медленно. Я задерживаю дыхание.
— Ты — та, ради кого я готов нарушить собственные правила, — говорит он тихо. — Чьё имя я хочу произносить каждый день. Не как император. Как… просто Сайхан. И кого впервые за триста лет я не хочу отпускать. Никогда.
Он замолкает. Его большой палец замирает на моей скуле, прямо под глазом, где кожа тоньше всего. И в тот же миг хвост, всё это время расслабленно лежавший у моих ног, обвивает лодыжку туже — одним плавным, необратимым движением.
— Этого достаточно?
Я молчу. Потому что сказать — значит выбрать. А я не готова. Он не произнёс тех слов, которые в моём мире говорят мужчины, когда хотят, чтобы женщина осталась навсегда. Но он сказал то, что в его мире, возможно, весит больше любых признаний.
И я не знаю, как к этому относиться. Одна часть меня хочет закричать, вцепиться в его плечи, тряхнуть: «Этого мало! Скажи, что я твоя женщина, что любишь, что не представляешь жизни без меня — просто, по-человечески, без этих змеиных недоговорок!» А другая — тихо, очень тихо, едва слышно — шепчет где-то глубоко внутри: «Он только что сказал тебе это. Просто на своём языке. Ты слышишь?»
И от этого шёпота страшнее всего. Потому что если я приму его правду, то мне придётся отказаться от своей. А я пока не знаю, готова ли.
Повозка замедляется. Колёса скрипят по камню, василиски всхрапывают, и до меня доносится густой, многоголосый шум — рынок. Крики торговцев, звон колокольчиков, детский смех, чей-то спор, гортанный, быстрый, как дробь. Мы приехали.
Сайхан отстраняется первым. Медленно, будто нехотя. Его ладонь соскальзывает с моего лица, и я чувствую холод там, где только что было его тепло. Он тянется к вороху подушек, подхватывает моё платье, и возвращается ко мне. По пути, одним текучим движением, поднимает свой кафтан и набрасывает на плечи, не застёгиваясь.
— Повернись.Я подчиняюсь. Платье ложится на плечи мягким шёлком, почти невесомо. Его пальцы проходятся по моим рукам, расправляя складки, задерживаясь на запястьях чуть дольше, чем нужно, — гладят косточки, скользят по тыльной стороне ладони, будто запоминая каждую венку.
Петля за петлёй, он затягивает шнуровку на спине. Пальцы то касаются кожи — легко, мимолётно, — то скользят вдоль позвоночника, невесомо, как обещание, которое он не торопится выполнять. Каждое движение — отдельная ласка, от которой снова подгибаются колени, а внизу живота сладко тянет. Он знает это. Чувствует, как я задерживаю дыхание, как чуть подаюсь назад, ища большего касания. И нарочно медлит, растягивая удовольствие, заставляя меня ждать каждую следующую петлю.
Последний узел. Ладони ложатся на плечи и чуть сжимают — горячие, тяжёлые, собственнические. А потом он наклоняется и целует меня в плечо. Долго. С лёгким прикусом, от которого по телу пробегает знакомая дрожь, а пальцы на ногах сами собой поджимаются.
— Ты не ответила, — шепчет Сайхан прямо в мою кожу, и я чувствую, как его губы растягиваются в предвкушающей усмешке.
Я поворачиваю голову и встречаю его взгляд — голубые глаза с вертикальными зрачками, расширенными в полумраке. Он ждёт. Не давит. Но даёт понять: этот разговор не закончен. Он просто берёт паузу.
— Я подумаю...
Уголок его губ дёргается. Он выпрямляется, поправляет ворот моего платья, проводит пальцами по краю выреза — медленно, задевая кожу, оставляя за собой дорожку мурашек.
— Думай. Город большой. Время есть.
Шторы распахиваются. В лицо ударяет солнечный свет, после полумрака почти ослепительный, — и вместе с ним в повозку врывается всё сразу. Гул толпы, гортанные выкрики торговцев, детский визг, скрип телег, чей-то переливчатый смех. Воздух пахнет жареным мясом, нагретой пылью, сладкими цветами, чьим-то потом.
Я смотрю на этот крикливый, чужой, живой город. На лица, мелькающие в толпе, на лавки, ломящиеся от товаров, на детей, гоняющих хвостами тряпичный мяч. И думаю о том, каково это — стать его частью. Просыпаться под эти крики, покупать специи у вон той старухи, знать, в каком переулке пекут лучшие лепёшки. Ведь это теперь моя реальность. Нравится мне или нет.
Сайхан даёт мне всё, что может предложить император. Кроме одного. Кроме свободы уйти. Кроме права вернуться туда, где мой дом, моя жизнь, мои люди. Он не спрашивает, он ставит перед фактом, щедро осыпая дарами, за которые любая нагиня в гареме отдала бы хвост. А я стою посреди всего этого великолепия и чувствую себя птицей в золотой клетке. Красиво. Дорого. Невыносимо.
Он стоит рядом, и его хвост лениво обвивает мою лодыжку — не держит, просто касается. Метка. Напоминание. Я опускаю взгляд на тёплую чешую у своей ноги и думаю, что «я подумаю» — это не ответ. Это просто ещё одна отсрочка. И он это знает не хуже меня.
Глава 11: Лепёшка, браслет и сто змеюк
Мы шли по рынку, и я вертела головой во все стороны, как ребёнок, которого впервые привели в парк аттракционов. Сайхан двигался рядом — неторопливо, плавно, его хвост лениво скользил по брусчатке, иногда касаясь моей лодыжки, направляя.Толпа расступалась перед нами сама собой — нет, не в страхе, скорее с почтительным любопытством. На императора косились, кланялись, но без той затравленной дрожи, которую я ожидала увидеть. Здесь, в городе, он казался… доступнее? Или это мне только чудилось из-за того, что я видела его час назад без кафтана, с моими ладонями на его груди?
— О чём задумалась?
— О том, что ты здесь не такой страшный, как во дворце, — честно ответила я, разглядывая лавку с фруктами. Какие-то мохнатые шары фиолетового цвета лежали горкой, и над ними вились мелкие насекомые с прозрачными крыльями.
— Здесь я не император, — хмыкнул Сайхан. — Здесь я просто… наг с деньгами.
Я фыркнула. Змей умел шутить — и это по-прежнему выбивало меня из колеи.В нос ударил запах уличной еды. Густой, мясной, с дымком и пряными травами — такой знакомый, что я замерла на полушаге, забыв, куда шла. У низкого прилавка, над раскалёнными камнями, шипели и пузырились плоские лепёшки с рваными краями. Из них вытекал тёмный сок, капал на угли, вспыхивал ароматным дымком, и пожилая нагиня с чешуёй цвета старой меди ловко переворачивала их голыми руками, даже не морщась от жара. Её хвост придерживал корзину с углями с той же будничной сноровкой, с какой моя мама придерживала сумку, пока выбирала помидоры на рынке.На секунду — всего на одну секунду — рынок нагов исчез. Вместо него был наш, субботний, с облезлым фонтаном и ларьком шаурмы. Мы с мамой шли покупать мне джинсы — те, с вышивкой, — она ворчала, что дорого, а я ныла, что у всех уже есть. А потом мы взяли две шаурмы, сели на бордюр и ели, обжигаясь, смеясь, роняя соус на колени. Мама вытирала мне щёку салфеткой: «Ты как поросёнок». И солнце было тёплым, и всё было на своих местах.В груди что-то сжалось — туго, больно. Так сжимается сердце, когда случайно находишь в кармане старый билет в кино, на который ходил с тем, кого больше нет рядом. Глупо, конечно. Но запах манил, и я уже не могла пройти мимо.
— Я хочу это, — сказала я, сама не заметив, как слова сорвались с губ.
Он бросил на меня короткий взгляд — острый, цепкий, и молча шагнул к прилавку. Обменялся с торговкой несколькими фразами на том гортанном наречии, которое я уже начинала различать, но ещё не понимала. Та кивнула, ловко завернула лепёшку в широкий шершавый лист и протянула мне, окинув взглядом, в котором читалось любопытство: «Ну-ка, понравится ли человечке наша еда?»
Я взяла лепёшку. Тёплая. Тяжёлая. От неё пахло дымом, мясом и чем-то острым, от чего сразу засвербило в носу. Я откусила — и замерла.
Вкус был чужим. Мясо — плотное, чуть сладковатое, совершенно не похожее ни на курицу, ни на баранину. Травы жгли язык пряным огнём, незнакомым, диким, от которого на глаза наворачивались слёзы. Тесто было грубым, с хрусткой корочкой и мягкой, почти резиновой серединкой.
Это была не шаурма. Вообще не она. И мамой здесь не пахло — только дымом, специями и чужим миром.
Но почему-то стало легче. Может, потому что я сама выбрала попробовать. Сама протянула руку и взяла то, что предлагал этот мир. Не из вежливости, не потому что заставили. Просто захотела и сделала.
Сок потек по подбородку. Я машинально потянулась вытереть его рукавом, но Сайхан меня опередил. Его пальцы коснулись моего лица и медленно, почти лениво стёрли каплю с подбородка. Задержались в ямочке под нижней губой. Чуть надавили.
Я подняла глаза. Он разглядывал меня без привычной усмешки — внимательно, изучающе, будто пытался понять, что именно я сейчас чувствую.
— Вкусно?
— Не знаю, — честно ответила я, прожёвывая. — Очень странно. Ни на что не похоже. Но… — я откусила ещё, и на этот раз язык уловил что-то новое: ореховую нотку, тёплую, почти уютную. — Наверное, вкусно. Да. Вкусно.
Он чуть прищурился, будто мой ответ его удовлетворил, но убирать палец не спешил. А потом вдруг сказал — тихо, так, чтобы слышала только я:
— Ты сейчас была не здесь. Где?
Я сглотнула. Змей. Всё-то он видит. Даже то, что я пытаюсь спрятать за бравадой и кривой усмешкой.
— Дома, — выдохнула я, отводя взгляд. — На секунду показалось, что это похоже на нашу уличную еду. Мы с мамой часто ходили на рынок, покупали шаурму, сидели у фонтана. Глупость, наверное. Здесь совсем другой вкус.Палец, всё ещё лежавший в ямочке под моей губой, чуть сдвинулся — огладил линию подбородка и замер. Я чувствовала его взгляд. Не на лепёшку. Не на соус. На меня. В его взгляде было осторожное, почти неуверенное желание понять.
— Твой голос дрогнул, — сказал он. — Когда ты говорила о доме. О маме. Почему?
— Потому что я скучаю, — выдохнула я, отводя взгляд. — Мама — это не просто женщина, которая меня родила. Это... — я запнулась, подбирая слова. — Это та, кто знала меня раньше, чем я сама себя узнала. Которая в три часа ночи мерила температуру, когда я болела. Которая ругалась, что я опять сбила коленки, и тут же целовала в макушку. Которая плакала, когда я уезжала на гастроли, и писала мне дурацкие сообщения с кучей смайликов. Она любила меня просто так. Не за то, что я что-то умею или чего-то стою. Просто потому что я есть.
Я замолчала. Слова кончились. В горле стоял ком, и я боялась, что если скажу ещё хоть слово, то просто разревусь прямо посреди рынка, перед императором, перед всеми этими нагами, которые и так пялятся на меня.
Сайхан долго смотрел мимо меня, в толпу, и лицо его было непроницаемым. Только кончик хвоста у моей лодыжки едва заметно подрагивал, выдавая то, что он не хотел показывать. Потом заговорил. Глухо. Не глядя на меня.
— У высших нагов нет аш-шарра. Детей забирают сразу после рождения в Дома наставников. У нас есть учителя. Те, кто учит выживать, править, убивать. Но чтобы любить просто так... — он покачал головой. — Этому не учат.Его палец дрогнул, скользнул по моей щеке, стирая невидимую каплю, которой там, может, и не было. А хвост, только что лежавший неподвижной дугой, качнулся и легонько подтолкнул меня вперёд.
— Идём, — сказал он. — Я обещал тебе показать город. А мы стоим здесь уже целую вечность.
Мы двинулись дальше. Я шла, но рынок поначалу плыл мимо размытыми пятнами. Лавки, фрукты, ткани — всё это существовало где-то на периферии, а внутри всё ещё звучал его голос:«Чтобы любить просто так… этому не учат». Перед глазами стояло лицо мамы — как она вытирала мне щёку салфеткой у фонтана, как ворчала, что я опять испачкалась. У него никогда такого не было. Ни разу. За триста лет.
Я тряхнула головой, прогоняя липкую грусть. Хватит. Он не просил жалости. Он просто ответил на вопрос. А я… я могу хотя бы не портить ему прогулку своим потерянным видом.
Заставила себя поднять глаза. Вдохнула запах пряностей — резкий, щекочущий ноздри. Поймала взглядом ткачиху с чешуёй цвета индиго, которая ловко перебирала нити, а хвостом придерживала моток. Красиво. Чуждо. Интересно. Постепенно рынок начал проступать сквозь пелену мыслей. Сайхан двигался рядом, иногда направляя меня лёгким касанием хвоста, и не спешил прервать молчание.
Мимо пролетел мальчишка-наг с корзиной, полной каких-то мохнатых плодов. Хвост его, ещё по-детски тонкий и вертлявый, хлестнул меня по щиколотке, и я охнула, пошатнувшись. Сайхан даже не шелохнулся, но его рука мгновенно легла мне на поясницу, уводя в сторону, прикрывая от толпы. Мальчишка даже не заметил, умчался дальше, только пятки сверкнули.
— И часто здесь так? — проворчала я, потирая щиколотку.
— Это рынок, — пожал плечами Сайхан. — Тут все куда-то бегут.
Мы оказались у длинного ряда с тканями. Яркие полотнища колыхались на ветру, бросая на его лицо цветные тени — алые, золотые, синие. Пахло краской, пылью и нагретой на солнце чешуёй. Я смотрела, как ткани плывут, будто живые, и чувствовала: вопрос, который я пыталась проглотить ещё там, у лепёшечной, никуда не делся. Он ждал. И молчать дальше не было сил.
Я повернулась к Сайхану.
— Значит, у тебя никогда не было семьи?
Он ничего не сказал. Просто взял меня под локоть — мягко, но настойчиво — и увёл в сторону, подальше от крикливой торговки и чужих ушей. Мы оказались между двумя рядами, где ткани свисали почти до земли, создавая узкий коридор из алого и золотого. Здесь было тише. Только ветер шевелил шёлк над головой да где-то вдали гудел рынок.
— У меня были наставники, — произнёс он наконец. — Это не семья в твоём понимании. Они не любили меня. Они готовили к тому, кем я должен стать. Но один… — хвост прижался плотнее. — Один был ближе, чем остальные.
Я повернулась к нему. Ткани за его спиной колыхались на ветру — алые, золотые, синие, — и их тени скользили по его лицу, делая его то моложе, то старше, то совсем чужим.
— У меня был Ашшар. Первый наставник. Имя означало «семейный круг» на старом наречии. Он сам его выбрал. Сказал: раз у нас нет аш-шарра, пусть хоть имя напоминает, к чему стоит стремиться.
Он продолжал, не замечая моего взгляда — или делая вид, что не замечает.
— Старый воин с севера. Шрамов на нём больше, чем чешуи. Он учил меня владеть хвостом, читать древние тексты, править. И… он единственный называл меня по имени. Просто Сайхан. Как ты.
Мы свернули в другой ряд — здесь пахло нагретой кожей и металлом. Я едва замечала, куда мы идём. Вся обратилась в слух.
— Военному делу учил другой. Дипломатии — нагиня, что травила меня ядом в чай. Магии — учёный, знавший о ткани миров больше любого в империи.
Он говорил ровно, без надрыва, но его пальцы на моём локте чуть сжались. Хвост скользил по брусчатке рядом, иногда задевая щиколотку — не специально, просто потому что держался близко.
— Каждый дал мне что-то, без чего я не стал бы собой. Но семья… — он осёкся. — Семьи у меня не было.
Я слушала, и в голове медленно, как пазл, складывалась картинка. Учёный, знавший о ткани миров... Ир'шан говорил о маге, изгнанном на север, в Запретные земли. О том, кто знает о порталах. А теперь Сайхан упоминает наставника по магии — учёного, который знал о ткани миров больше любого в империи.
Совпадение? Или один и тот же наг?
Ещё у фонтана он ушёл от ответа, отшутился — «страшные сказки». А сейчас впервые говорил прямо, без обычных увёрток, без императорской маски. Может, сам не заметил, как проговорился. А может, просто решил, что я заслужила правду.
Я покосилась на Сайхана. Он смотрел вперёд, лицо расслабленное, хвост лениво касался моей ноги. Редкий момент, когда император не ждёт удара. И я понимала: если спросить сейчас — он либо ответит, либо захлопнется. Но другого шанса может не быть.
— Тот учёный, — осторожно начала я, глядя не на него, а на алый шёлк, плывущий по ветру. — Который учил тебя магии. Это ведь он? Маг из Запретных земель, о котором говорил Ир'шан.
Сайхан замер.
В один миг всё тепло ушло из его лица, будто невидимая рука повернула выключатель. Плечи окаменели, хвост застыл неподвижной дугой, а воздух между нами стал холоднее — и от его тела потянуло той самой отстранённостью.
— Ты уже спрашивала об этом, — произнёс он ровно. — Ир'шан рассказал тебе больше, чем я рассчитывал.
Он вдруг развернулся ко мне — не резко, но всем телом, перекрывая вид на рынок, на ткани, на солнце. Теперь между нами не было ничего, кроме этого нового, колючего внимания.
— Что ещё он тебе сказал?
— Что ты изгнал его лично, — ответила я, не отводя взгляда. — Что он знает о порталах. И что если ты захочешь мне помочь — шанс есть. А если нет…
— Я не изгонял его.
Слова упали, как камни в воду. Тяжело. Глухо. Без всплеска.
— Он ушёл сам.
И в этой короткой фразе — всего три слова — мне послышалось что-то, чему я не могла подобрать названия. Не гнев. Не обида. Может, старая, застарелая боль, которую он даже себе не позволял чувствовать.
— Это старая история, Мия. Не та, которую рассказывают вот так, — он обвёл взглядом рынок. — И не сегодня.
Я открыла рот, чтобы возразить, но он уже не стоял рядом. Одно текучее, змеиное движение и вот между нами прилавок с украшениями, а в его пальцах покачивается тонкий золотой браслет. Бледный, полупрозрачный камень поймал солнце и заиграл розоватыми искрами, будто специально подбирали под цвет моих волос.
Он что, серьёзно? Только что мы говорили о маге, которого он не изгонял, который «ушёл сам», а теперь он выбирает мне браслет, как будто ничего не было. Скользкий, хитрый змей. Переключил тему, не дав опомниться.
— Сайхан, я не закончила…
— А я закончил, — его голос прозвучал мягко, почти ласково, но в нём звенела та самая сталь, которую я уже научилась распознавать. — Дай руку.Он взял мою ладонь — всё ещё сжатую в кулак после нашего разговора — и начал расправлять пальцы один за другим. Медленно. Так медленно, что я успела сосчитать удары сердца между каждым.Сначала мизинец — его подушечка скользнула по моей, задержалась на полсекунды дольше нужного, чтобы по коже побежало электричество. «Он что, специально?» — мелькнуло где-то на периферии, но ответ был очевиден. Он всё делал специально.Потом безымянный — он чуть сжал костяшку, разминая, проверяя на податливость, и я почувствовала, как где-то внизу живота сладко, предательски потянуло. «Господи, это просто пальцы. Пальцы! Соберись, циркачка, ты не девочка-подросток, чтобы таять от того, что мужик разжал тебе кулак». Но внутренний голос уже дал петуха.
Средний — он выпрямил до лёгкого хруста, и я вздрогнула от того, что он действовал так, будто имел полное право хозяйничать на моей ладони, на моей коже, на моём пульсе, который уже скакал где-то в горле. А потом он взялся за большой палец, последний оплот моей боевой стойки, и провёл по линии жизни — медленно, с нажимом, будто читал мою судьбу прямо по коже.
У меня подогнулись колени.
Он заметил. Конечно, заметил — его зрачки дрогнули, расширились на долю секунды, и в уголке губ прорезалась та самая тень улыбки, от которой хотелось то ли ударить его, то ли притянуть ближе. То ли и то, и другое одновременно, в пропорции, которую я пока не вычислила.
Торговка за прилавком замерла, опустив глаза, но её хвост мелко подрагивал. Ещё бы: император собственной персоной надевает украшение на человеческую женщину посреди рынка.
— Господин выбрал лучшее, — прошелестела она, не поднимая глаз. — Лунный камень из Северных пещер. Говорят, приносит удачу тем, кто ищет путь.
Я вздрогнула. Снова это слово. «Путь». Оно преследовало меня с того самого дня, как я свалилась в бассейн.
— Я знаю, что я выбрал, — отрезал Сайхан, не глядя на неё.Торговка побледнела и прикусила язык. Браслет лёг на запястье. Золото обожгло кожу холодом, камень вспыхнул розовым в солнечном луче. Сайхан застегнул застёжку, быстро, точно, даже не глядя, и провёл пальцем по краю браслета, туда, где металл касался моей кожи.
— Лунный камень, — произнёс он с ленивой интонацией знатока. — Меняет цвет в зависимости от света. Никогда не знаешь, какой он на самом деле. Розовый, голубой, серебристый. И все думают, что разгадали. А он просто живёт. И никому ничего не объясняет.
Я смотрела на браслет, на его пальцы, всё ещё лежащие на моём запястье. Красиво. Он всегда выбирает красивое. И слова у него красивые, и жесты. Вот только за этой красотой он только что элегантно, по-змеиному, уполз от разговора, который я так осторожно начала.
Ну уж нет. Слишком гладко. Слишком по-императорски. Захотелось вдруг выбить его из этого ленивого спокойствия — чисто по-женски, без всякой стратегии. Просто чтобы увидеть, как дрогнет его безупречный хвост.
— Ты всем в гареме так же украшения выбираешь? — спросила я, глядя прямо на браслет. — Или только тем, кого возишь в повозках без окон?
Пальцы Сайхана замерли. На секунду. Потом он медленно убрал руку, и его хвост, до этого расслабленно лежавший на брусчатке, снова коснулся меня — легко, почти вопросительно.
— Ревнуешь?
— Исследую, — я наконец подняла глаза. — Антропологический интерес. Как у тебя всё устроено.
Он смотрел на меня, и лёд из его глаз ушёл. Вместо него — что-то тёплое, опасное, почти азартное. Так смотрят не на диковинку и не на гостью. Так смотрят на женщину, которая только что вогнала императора в ступор. И судя по тому, как дрогнул уголок его губ, — этот ступор был приятным.
— Гарем — это политика, — сказал он спокойно, расплачиваясь с торговкой. Та приняла монеты с таким лицом, будто хотела провалиться сквозь брусчатку. — Статус. Многие никогда не были в моих покоях. Тайра, например.
При имени подруги в голове что-то ёкнуло. Свиток. Пропажа. Загадка, которую я отложила на потом. Сейчас, под солнцем, рядом с ним, всё казалось простым. Но там, во дворце, меня ждали вопросы без ответов. Я тряхнула головой, отгоняя лишнее. Успеется.
— А Зарина? — спросила я просто чтобы проверить, ответит ли.
— Зарина тебя больше не побеспокоит.
Я прищурилась.
— Звучит зловеще. Она в темнице? В ссылке? Или ты её в ящерицу превратил и отправил бегать по башне Ир'шана?
Сайхан приподнял бровь.
— Тебе нужны подробности?
— Мне нужна ясность, — я скрестила руки на груди. — Потому что если она сидит где-то в подвале и воет на луну, я хочу знать об этом. Чтобы, знаешь, случайно не спуститься туда за соленьями.
Он чуть склонил голову к плечу. Солнце скользнуло по его скуле, высветив тонкий шрам.
— Она в Северной башне. Под надзором. Кормят, поят, окна выходят на горы. Всё прилично.
— Прилично, — повторила я. — Женщина, которая меня ненавидела, теперь сидит в башне с видом на горы. А я должна радоваться?
Я выдохнула. Не убил. Не пытал. Просто убрал. Как шахматную фигуру, которая начала мешать. И сделал это молча, не спросив меня, не предупредив. Просто поставил перед фактом: проблемы больше нет.
И в этом был весь Сайхан. Быстрый. Хищный. Эффективный. Он решал вопросы, как дышал — не задумываясь. А я... я продолжала зависать где-то между «спасибо, что защитил» и «мог бы хотя бы намекнуть». Противоречие на противоречии. Мы вроде бы говорили на одном языке, но иногда мне казалось, что его слова означали не то, что я слышу, а мои — не то, что он понимает.
— Знаешь, — сказала я, глядя на браслет. — У нас, у людей, есть такое понятие: «поговорить». Прежде чем запирать кого-то в башне, мы иногда обсуждаем это с теми, кого это касается. Странная традиция, знаю. Но работает.Хвост его медленно, почти лениво скользнул вверх по моей икре, обвил, сжал — не больно, но властно. Как будто говорил:«Ты можешь возмущаться сколько угодно. Но я сделал то, что считал нужным. И сделаю снова» .
— А что насчёт остальных? — я мотнула подбородком в сторону дворца, который угадывался где-то за рыночными крышами. — Гарем. Сотня женщин. Они тоже «не побеспокоят»? Или ты им всем раздаёшь браслеты и надеешься, что они будут сидеть тихо?
Он прищурился.
— Ты хочешь, чтобы я распустил гарем?
Я фыркнула. Как будто я попросила убрать со стола лишние чашки.
— А что, есть вариант «да»?
— Вариант «я подумаю», — его губы дрогнули в полуулыбке. — Но тебе придётся привести веские аргументы.— Веские аргументы? — я всплеснула руками и вдохнула горячий воздух, пахнущий жареным мясом, потом и пряным маслом. — Сайхан, у тебя там змеюки, которые двадцать лет не видели твоего хвоста, но продолжают ждать! Они плетут интриги, воруют платья, травят друг друга и всё ради призрачного шанса, что ты однажды на них посмотришь. Это не гарем, это змеиный дурдом! Отпусти их. Дай им земли, деньги, возможность найти себе нормального нага, который будет смотреть только на них. А не на сотню других.
— Ты предлагаешь мне разрушить институт, который существует тысячи лет, — произнёс он медленно. — Потому что тебе не нравится, как мои наложницы смотрят на мой хвост.
— Я предлагаю тебе перестать коллекционировать женщин, как редкие свитки, — парировала я.
Он замолчал. Надолго. Хвост, до этого обвивавший мою лодыжку, медленно разжался и лёг на брусчатку неподвижной дугой — он думал. По-настоящему. Я уже начала жалеть о сказанном. А потом уголок его губ пополз вверх — медленно, по-змеиному, — и в глазах зажглось что-то опасное, азартное.
— Хорошо.
Я моргнула.
— Что хорошо?
— Я распущу гарем.
Сердце пропустило удар. Вот так просто? Я ждала спора, возражений, лекции о традициях и политике. А он взял и согласился. Подозрительно.
— Но при одном условии, — добавил Сайхан, и его хвост медленно, собственнически обвил мою лодыжку.
Вот оно. Я так и знала.
— Каком?
Он наклонился ближе. Горячее дыхание коснулось моего уха, и по спине побежали мурашки — предательские, мгновенные, те самые, которые появлялись только рядом с ним.
— Ты примешь титул Ассари. И останешься со мной. Навсегда.
Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Гарем в обмен на меня. Навсегда. Ассари. Серебряная Госпожа. Титул, земли, статус и ни шагу назад.
Вот же...— Змей, — выдохнула я вслух.На его лице проступило то самое, знакомое до дрожи, выражение сытой, ленивой победы. И у меня, как всегда, перехватило дыхание.
— Император.Я издала звук что-то среднее между смешком и стоном поражения, но губы уже расползались против воли. Он переиграл меня. Обвёл вокруг пальца. И сделал это так, что я даже не злилась.— Думай, — его хвост скользнул вверх по моей ноге, от лодыжки к бедру, и замер там, где ткань платья натягивалась при каждом шаге. — Время у тебя есть. До завтра.
Я хотела ответить что-то едкое, но в этот момент хвост качнулся и прошёлся по ягодицам — нагло, собственнически, с лёгким шлепком, от которого по телу разлился жар.
— А чтобы решение было… верным, — добавил Сайхан, даже не глядя на меня. — ..Я готов сделать эту ночь особенно убедительной.Хвост легонько подтолкнул меня вперёд, и мы снова двинулись вдоль рядов, вокруг кричали торговцы, звенели колокольчики, пахло жареным мясом и пряностями, но всё это отодвинулось куда-то на задний план.Я шла, чувствуя, как горят щёки, а внизу живота тянет от предвкушения. Отлично, Мия. Просто блестяще. Он ставит условие, а ты уже мысленно соглашаешься. Может, хоть для виду поторговаться? Хотя бы сделать вид, что решение ещё не принято? Но хвост на лодыжке нашёптывал обратное.
У выхода с рынка нас ждала повозка. Василиски дремали, прикрыв жёлтые глаза. Сайхан подал мне руку, помогая забраться внутрь, и я снова оказалась в полумраке, среди подушек, пахнущих сандалом и нагретой тканью.
Он сел рядом. Близко, но не касаясь. Повозка тронулась, и город поплыл за шторами. Я молчала, глядя на мелькающие тени. Браслет холодил запястье. Красивый. Его подарок. Его условие.«Останься навсегда» .
А где-то там, за гранью этого мира, мама пьёт чай на кухне и, наверное, всё ещё ждёт моего звонка. Папа чинит старый приёмник. Серёжа ловит новую партнёршу под куполом. Моя жизнь. Моя настоящая жизнь. Или уже нет?
Я покосилась на Сайхана. Он сидел, прикрыв глаза, и в полумраке повозки казался почти умиротворённым. Хвост лениво касался моей лодыжки — тёплый, живой, свой. И от этого прикосновения внутри всё переворачивалось. Кажется, я влюблялась. По-настоящему. В змея с янтарной чешуёй и ледяным взглядом, который умел быть горячим только для меня. В императора, который коллекционировал женщин, но обещал распустить гарем. В того, кто говорил «не отпущу» вместо «люблю».
И это было страшно. Потому что если я влюбляюсь, значит, я остаюсь. А если остаюсь, то предаю всё, что было дорого. Маму, цирк, Серёжу, себя прежнюю.
«Но разве ты прежняя? — шепнул внутренний голос. — Ты споришь с императором о судьбе гарема. Ты отрезала волосы безумному магу. Ты уже не та девочка, что упала в бассейн. Может, дом — это не место. Может, дом — это…»
Я тряхнула головой, прогоняя опасные мысли. Рано. Слишком рано. Принять его мир — значит предать свой. Навсегда перестать быть той Мией, что ела шаурму с мамой у фонтана. А не принять — потерять его. И я пока не знала, что страшнее.
Сайхан, не открывая глаз, накрыл мою ладонь своей. Пальцы переплелись.
— О чём думаешь? —тихо спросил он.— О том, что завтра важный день.
— Завтра ты станешь Ассари.
— Или сбегу на север к безумному магу.
Он приоткрыл один глаз, и в нём мелькнула усмешка.
— Не сбежишь.
— Почему ты так уверен?
— Потому что ты сама не хочешь бежать.Я промолчала. Не потому, что нечего было возразить. А потому, что уже не понимала, где заканчивается его игра и начинается то, чего я сама хочу. И хочу ли вообще, или это он так хорошо меня убедил.Повозка остановилась у дворца. В сумерках воздух пах цветами и нагретым камнем. Сайхан подал мне руку, помогая спуститься, и, не выпуская моих пальцев, коснулся губами виска.
— Я буду ждать, Мия.
Я не ответила. Просто смотрела, как он удаляется. Но у самой арки он обернулся, с той самой загадочной полуулыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.
— Ты ведь помнишь? Я открою.
Перед глазами на секунду мелькнуло: тяжёлая дверь с прожилками золота, его покои, мой дурацкий реверанс и его: «Если постучишься я открою». Тогда я искала безопасности. Теперь за этими же словами приглашение. Интимное. Личное. То, после чего я уже не смогу сделать вид, что могу уйти.Он не стал ждать ответа. Просто заскользил прочь, и его хвост ещё какое-то время чертил по каменным плитам, прежде чем исчезнуть за поворотом.
Я осталась одна. Тишина звенела в ушах. Постучаться. Прийти к нему. Провести ночь в его покоях. Или остаться у себя, обдумывая завтрашний день и выбор, который разрывал на части.
Коридор был пуст и тих, только где-то далеко слышались шаги стражи. Я уже представляла, как доберусь до покоев, скину туфли и упаду на кровать, глядя в потолок и мучаясь выбором. Но не дошла.
Из тени у стены, прямо под пальмой с широкими листьями, бесшумно выступила фигура. Я вздрогнула, чуть не вскрикнув, но тут же узнала этот серый хвост с перламутровым отливом, эти опущенные плечи и красные, заплаканные глаза.
Тайра.
— Мия… — её голос дрогнул. — Я должна тебе кое-что отдать.
Я не двинулась с места. Сердце, только что колотившееся от его слов, теперь забилось по-другому — тревожно, предчувствуя неладное.
— Что это?
Она шагнула ближе, и её взгляд метнулся к стене, туда, где, как она сама меня предупреждала, прячутся уши. И, возможно, не только они.
— Настоящий ритуал... он нашёл его. Не яичницу. Настоящий.
Я опустила взгляд на свёрток в её руках. Знакомая спираль в три витка с завитками. Та самая, что была в библиотечном свитке. Только текст под ней другой. Символы плясали перед глазами, я не понимала ни слова, но холодок уже пробежал по спине.
— Здесь сказано: кровь того, кто правит, смешанная с кровью того, кто пришёл извне, откроет путь. И нужна полная луна.
Глава 12: Между правдой и ложью
Я подняла глаза от свитка. Сердце отбивало чечётку где-то в горле, как в тот момент, когда стоишь под куполом и понимаешь, что сейчас отпустишь трапецию, а вперед невесомость.Настоящий. Она сказала настоящий. Мой шанс вернуться домой. Не яичница. Не фальшивка. Путь. Достаточно смешать мою кровь с его и я буду дома. Увижу маму и отца.
Сайхан.Его имя вспыхнуло в голове и перед глазами мелькнуло: рынок, его пальцы на моём запястье, его хвост на моей лодыжке. Останься. Он просил меня остаться. А теперь у меня в руках свиток, который требует его крови.
Я провела пальцами по запястью, нащупала холодный край браслета. Это вернуло меня к реальности. Сначала понять, кто мне лжет. И где свиток. Тот, первый, который исчез.
— Тайра… тот первый свиток, из библиотеки. Ты не знаешь, куда он исчез?
Её лицо изменилось мгновенно, будто с него стёрли все краски разом. Глаза расширились, рот приоткрылся.
— Что? — она схватила меня за руку. — Мия, ты о чём? Тот свиток, про яичницу? Он что… его нет?!
Я покачала головой. В висках глухо стучало.
— Я спрятала его в вазу с сухоцветами, а утром он исчез. Думала, может, ты знаешь...
— Я?! — она всплеснула руками, но тут же прижала пальцы к губам, бросив испуганный взгляд вдоль коридора. Тени от золотых прожилок дрожали на стенах, и казалось, что за каждым выступом прячется чужое дыхание. — Чёрт, Мия, нет. Клянусь. Кому он вообще нужен, этот свиток с яичницей? Кому...
Она осеклась. На полуслове. Я увидела, как страх в её глазах сменился догадкой.
— Подожди... — её хвост нервно застучал по полу. — Кому выгодно, чтобы свиток исчез? Ты собиралась показать его императору, да?
— Да, — медленно ответила я, уже чувствуя, куда она клонит.
— А он знал, что ты хочешь найти путь домой. Он знал про библиотеку. Про Ир'шана точно знал! — она заговорила быстрее.— Потому что он знает всё, что происходит во дворце. Каждую мелочь. Каждый твой шаг. И свиток исчезает прямо перед тем, как ты должна была его показать... — она побледнела, чешуя на скулах стала светло-серой.— Ой, змеи... Мия. А что, если это он? Император? Что, если он не хочет, чтобы ты ушла? И потому...
— Тайра, это безумие, — я попыталась высвободить руку, но она держала крепко.
— Я знаю, как это звучи, — прошептала она. — Прости. Прости, я не должна была...
Она замолчала. Кончик хвоста всё ещё мелко подрагивал. Я видела, как она борется с собой, закусила губу, сжала пальцы, и проигрывает.
— Но мой знакомый... — выдохнула она наконец, и я почувствовала, как её пальцы сжались на моей руке ещё крепче. — Он служит при дворе. Очень близко. Он говорит... он говорит, что его путь к трону пропитан кровью. Что он убирает каждого, кто встаёт у него на пути. И он никого не отпускает. Никого.
— Тайра...
— А маг на севере? — она подняла на меня глаза, полные слёз. — Ты слышала о нём? Говорят, он был его наставником. Самым близким. Почти отцом. А теперь изгнан. И говорят... — она оглянулась через плечо. — Говорят, император уничтожил всё, что тот любил, прежде чем вышвырнуть в Запретные земли.Я молчала, пытаясь осмыслить услышанное. «Он ушёл сам» — сказал Сайхан. «Уничтожил всё, что тот любил» — сказала Тайра. Две правды. Или две лжи. И я не знала, где истина.
— Я не знаю, правда ли это, — прошептала Тайра, будто прочитав мои мысли. — Я не знаю, Мия. Может, мой знакомый ошибается. Может, всё совсем не так.
Она всхлипнула и резко утёрла нос рукавом, совсем не как наложница, а как простая земная женщина, которой страшно и всё равно, как она выглядит.
— Но я боюсь за тебя. Понимаешь? Ты единственная, кто отнёсся ко мне по-человечески за двадцать лет. Если ты примешь его условия... ты можешь просто исчезнуть. Как другие. А я не хочу тебя терять.
Она вдруг подалась вперёд и отчаянно обняла меня, всем телом, вжимаясь мокрой щекой в моё плечо. Я чувствовала, как дрожат её плечи, как часто бьётся сердце где-то у моих рёбер. Её хвост мелко трясся, обвивая край моего платья, холодная чешуя скользнула по щиколотке.
— Прости, — прошептала она, её дыхание было горячим и рваным. — Прости, что я это всё сказала. Может, я зря. Может, он... Может, всё не так. Просто будь осторожна. Ты не обязана верить мне. И ему не обязана. Просто...
Где-то в глубине коридора раздался шорох. Резкий. Отчётливый. Кто-то приближался. Тайра вздрогнула всем телом и отпрянула. Лицо побелело ещё сильнее.
— Мне пора, — выдохнула она, озираясь. — Наложницам нельзя находиться в этом крыле в такое время. Если меня увидят...
Она не договорила. Сжала мои пальцы в последний раз и исчезла за поворотом.Шорох её хвоста ещё какое-то время звенел в тишине, а потом стих. Я осталась одна. В одной руке свиток, на другой браслет. Холодный ободок впился в запястье, и я только сейчас заметила, как сильно сжала пальцы.
Прислонилась спиной к холодной колонне и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то не на месте, то ли в горле, то ли в висках, то ли вообще снаружи. Долго так не простоишь, замёрзнешь, свалишься, а у меня ещё свиток, решение. Отлепилась от колонны. Заставила ноги двигаться.
Коридор плыл мимо, арка за аркой, тень за тенью. В нишах спали цветы, сворачивая лепестки в тугие бутоны, и пахли ночью: влажной землёй, чем-то пряным, чему я ещё не знала названия. Мои шаги звучали гулко, одиноко, и я вдруг остро, почти физически ощутила, как я мала в этом громадном дворце. Песчинка. Соринка. Человек, которого здесь быть не должно.
Но я здесь. И у меня в руках шанс.
Дверь в мои покои открылась беззвучно. Внутри было темно, только лунный свет лился сквозь витражное окно, разбрасывая по полу цветные пятна, синие, лиловые, серебряные. Я не стала зажигать светильники. Прошла к кровати, скинула туфли, села, подобрав ноги.
Свиток жёг ладони.
Я развернула его осторожно. Шершавая бумага пахла пылью, древностью и чем-то ещё, едва уловимым, похожим на запах грозы. Символы плясали в лунном свете, чужие, непонятные, но спираль, спираль я узнала сразу.
Три витка с завитками.
Та самая, что я видела в библиотеке. Та, на которую Сайхан показал тогда, между делом. Я провела пальцем по контуру, и перед глазами встал тот день: высокие стеллажи, золотая пыль в воздухе, его хвост на моей талии, пальцы на моём лице, одно дыхание на двоих.
Память хитрая штука. Особенно когда подмешивает в реальность поцелуи, хвосты и голос, от которого до сих пор сладко тянет внизу живота. Сейчас я не могу быть уверена. Не на сто процентов. Утром схожу в библиотеку и сравню символы с теми, что в книге. Если спираль та же, тогда и буду думать, настоящий ритуал или нет. А пока я просто сидела и смотрела на свиток. Ждала, что он сам скажет мне правду.
Он молчал.
Я перевернула его, поднесла ближе к лунному лучу, но символы не становились понятнее. Ни одного знакомого знака. Только спираль, въевшаяся в память.
Кровь того, кто правит, смешанная с кровью того, кто пришёл извне. Так перевела Тайра. Я не знала, правда ли это. Не знала, можно ли верить переводу того, кто ссылается на таинственного «знакомого». Но если там написано именно это, если ритуал настоящий, то у меня в руках не свиток с яичницей. У меня в руках дорога домой. И цена этой дороги, кровь. Его кровь.
Я закрыла глаза. Перед внутренним взором всплыл сегодняшний день. Его ладонь на моём бедре в полумраке повозки, хвост, скользящий вверх по икре, дыхание, горячее, рваное, когда он выдохнул мне в висок: «Моя». И тихое, почти беззащитное: «Живая. Тёплая».Он хочет, чтобы я осталась. Распускает гарем. Предлагает то, чего не предлагал никому за триста лет. А я сижу на кровати и думаю о том, как украсть его кровь...Я резко села, сжав виски ладонями. Браслет скользнул по запястью, холодный и чужой. Подарок, в котором звенело условие. Молчаливая просьба: «Останься». Камень вспыхнул розовым в лунном свете.Никогда не знаешь, какой он на самом деле. Как и ты, Сайхан. Как и я. Как и всё в этом мире.
Я хотела пойти к нему. Прямо сейчас. Босиком по холодным плитам, через спящий дворец, к его двери. Постучать. Увидеть, как он открывает, без короны, без маски, просто Сайхан. Почувствовать его руки снова.
Почти встала.
Но вместо этого перед глазами встало другое лицо. Тайра. Её пальцы, вцепившиеся в мою руку, как в спасательный круг. Её шёпот в тёмном коридоре: о пути к трону, пропитанном кровью, о тех, кто пытался уйти и исчез. И главное, её «знакомый». Тот, кто знает то, чего не знает никто, и шепчет ей на ухо ровно то, что заставит бояться. Знает ли он правду? Или врёт? И если врёт, то зачем?А если я просто покажу свиток Сайхану? Приду и скажу: вот ритуал, вот спираль, которую ты сам мне показал. Переведи. Помоги.
Он переведёт. Он умный, он знает древние языки. Но даст ли он мне провести ритуал? Тот, что требует его крови? Тот, что откроет мне путь туда, куда он сам сказал, что не отпустит? Я смотрела на спираль и не знала, кто он мне теперь. Союзник? Тюремщик?
Снова легла, глядя в потолок. Тени от витража дрожали на нём, медленно перетекая из синего в лиловый, и в их движении мне чудились змеиные хвосты, плавные, текучие, неотвратимые. Если он тюремщик, я не могу здесь оставаться.Тогда ритуал не предательство, а спасение. Бегство из золотой клетки до того, как дверца захлопнется навсегда.Но если он союзник... я не хочу, чтобы он просто дал мне уйти. Я хочу, чтобы он сказал те слова. Чтобы всё, что было, оказалось настоящим. Но я не услышала «люблю»... Он сказал: «Ты та, кого я не хочу терять». И «В моём мире этого достаточно». Я ждала других слов, потому что без них мне почему-то кажется, что всё не по-настоящему. Но, может, на его языке это и есть любовь. А я просто не выучила язык.
Я повернулась на бок. Свиток лежал на подушке, развёрнутый, и лунный свет падал прямо на спираль. Та мерцала, будто живая. Решение нужно принять до того, как он объявит титул. После будет поздно. Для нас обоих.
Я закрыла глаза.
Где-то в глубине сознания ещё мелькали обрывки мыслей о том, что надо бы разобраться, кто такой этот «знакомый» Тайры и почему он так упорно сеет страх. Но я слишком устала, чтобы распутывать нити, которые вели в темноту. Сегодня я не могла думать о завтрашнем дне. Сегодня я хотела просто спать. Не выбирать. Не решать.Пальцы сами сжались на свитке. Браслет скользнул к локтю, холодный, чужой, нет, уже почти родной...
Шорох чешуи.
Я открыла глаза. Лэйша стояла посреди комнаты, безупречная, с идеальной осанкой, в тёмно-синем платье, расшитом серебром. В руках что-то струящееся, переливающееся. Платье. За её спиной сквозь витраж било солнце. Пахло сандалом.
— Доброе утро, госпожа. Император велел подготовить тебя. Полагаю, ты должна сиять.
Села. Свиток прилип к щеке. Отлепила его вместе с кожей, сморщилась. Подбородок саднило. Утро. Уже утро. Солнце било сквозь витраж так, будто уже полдень. Я же только закрыла глаза…
— Который час?
— Достаточно поздний, чтобы ты начала одеваться. Праздник начнётся через пару часов. Император будет ждать в тронном зале.
Она положила платье на спинку кровати и раздвинула шторы до конца. Я зажмурилась, и вместе со светом в голову ударила одна-единственная мысль: не успела. Ничего не решила. Ничего. Ноги сами опустились на холодный пол.
— Мне нужно к Ир'шану. В башню. Это срочно.
Лэйша обернулась. Лицо спокойное, но кончик хвоста дрогнул, едва заметно, как всегда, когда она слышала что-то неожиданное.
— Исключено. Башня в восточном крыле, в другой стороне. Времени нет. Ир'шан никуда не денется, а император... — пауза, и она провела пальцем по складке на платье, разглаживая невидимую морщинку, — ...не любит ждать.
Я сжала виски. Пульсация в них нарастала, глухая, как далёкий барабан. Ладно. Думай. Мия. Думай. Башня нет. Но есть другой способ.
— Тогда библиотека. Там книга… мне нужно на неё взглянуть. Это по пути в тронный зал или нет?
Лэйша склонила голову к плечу. Впервые за утро в её глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.
— Книга? В такой день?
— Да. Это важно.
Она смотрела долго. Хвост скользнул по полу: туда, обратно. Тишина в комнате стояла такая, что я слышала, как шуршит чешуя о камень. Потом выдохнула устало, почти смиренно.
— Библиотека по пути. Если задержимся не дольше пяти минут, я объясню императору, почему мы опоздали. Но сначала ты всё-таки поешь и примешь ванну.
Она сделала паузу. Кончик хвоста дрогнул, и я уже знала: сейчас что-то будет.— От тебя пахнет императором. И рынком.
Перед глазами мелькнуло лицо Сайхана и... нет, не рынок. Его пальцы. Внутри. Жар повозки. Как он выдохнул мне в висок: «Моя». Сердце ударило в горло, и я подскочила на ноги быстрее, чем успела подумать.
— Да, рынком! Точно! — выпалила я, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Рынок у вас, кстати, огонь! У вас тут вообще все отлично... Но ты права, ванна. Мне нужна ванна. И завтрак.
По пути я одним движением взяла свиток с кровати. Смяла в кулаке. Бумага хрустнула. Краем глаза заметила, как Лэйша провожает меня взглядом, молча, без улыбки, но хвост её скользнул по полу туда и обратно. Я знала: она догадывается. Или думает, что догадывается.
Дёрнула ручку двери в купальню. Пальцы скользнули по тёплому дереву.Внутри было душно и влажно. Пар от горячей воды затянул зеркало, и своё отражение я увидела размытым: розовое пятно вместо лица, волосы облепили плечи.Стащила платье, в котором уснула, бросила на пол. Под горячей струёй кожу защипало, но я тёрла её до скрипа, будто можно было смыть его пальцы со своей кожи. Не смылось. Но стало легче дышать.Когда вышла, завтрак уже стоял на столике у кровати. Тёплая лепёшка, сыр, вино. Я села, накинув халат, и принялась за еду, не чувствуя вкуса, просто чтобы заполнить пустоту в животе. Солнце поднялось выше. Времени почти не осталось. Свиток так и остался в ванной, под стопкой полотенец.
Лэйша стояла у стены, выпрямив спину так, будто кол проглотила, и ждала. Молча. Только хвост лениво чертил по полу дугу. Я отхлебнула вино, покосилась на неё.
— Слушай, а что это вообще за Ночь Обновления? Сайхан вчера упомянул, но так ничего и не объяснил. Только глазами блестел.
Она чуть приподняла бровь.
— Император блестел глазами? При тебе? Обычно у нагов глаза блестят, когда они испытывают сильные эмоции. Чем вы там занимались на рынке?
Я подавилась вином. Пара капель попала на подбородок, и я вытерла их быстрее, чем нужно. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.
— Лепёшками, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Торговались за лепёшки. Знаешь, какие там цены? Грабёж.Лэйша коротко усмехнулась.
— Цены на рынке и правда кусаются. Но император, говорят, вчера был на удивление щедр, — она взяла со спинки кровати платье и встряхнула его. Серебристый шёлк заструился в её руках. — Вставай. Времени почти не осталось.
Она хлопнула в ладоши. Звук вышел сухим, отрывистым, в комнату бесшумно скользнули две служанки. Молодые, с туго заплетёнными хвостами, глаза опущены, плечи чуть приподняты, так держатся те, кто привык быть невидимым. Чешуя на их висках отливала тусклой медью. Они замерли в ожидании.
Лэйша указала взглядом на платье.
— Одеть госпожу. Быстро.
Служанки подхватили серебристый шёлк и закружились вокруг меня. Одна затягивала шнуровку на спине, короткими и точными рывками, от которых я чуть покачивалась на месте.Вторая встала сзади и начала собирать волосы в низкий узел, перебирая пряди с той особой, бездушной сноровкой, какая бывает только у дворцовых служанок. Шпильки входили в кожу одна за другой, не больно, но ощутимо. Я смотрела в зеркало и видела, как из взъерошенной девицы с красным следом на щеке проступает кто-то другой. Чужой. Красивый. Почти Серебряная Госпожа.Ассари. Слово звенело в голове, как монета, упавшая на мраморный пол. Титул, земля, статус и молчаливое условие: остаться навсегда. Я ещё не согласилась. Я просто дала ему слово подумать. Но глядя на эту женщину в зеркале: серебро, лунный камень, чужая плавность в изгибе шеи, я уже не понимала, где заканчивается «подумать» и начинается «согласилась».
Клеймо или корона? Клетка или...
Я перевела взгляд на браслет. Лунный камень подмигнул розовым, будто говорил: «Не дрейфь, циркачка. Ты и не из таких передряг выбиралась». Вот только выбираться ли? Или в этот раз остаться?Мысль повисла, как в тот миг, когда отпускаешь трапецию, а следующую ещё не поймал. Секунда пустоты. Невесомость. И в этой невесомости раздался голос Лэйши, возвращающий в реальность:— Суть праздника простая, — она скользнула взглядом по моей фигуре. — Молодые наги сбрасывают первую чешую. Это вроде вашего... совершеннолетия. Император объявляет важные решения.
— А что за решения?
— Разные. Титулы, назначения, помилования, — она обошла меня, проверяя шнуровку, и поправила лунный камень на плече. — Хотя сегодня, думаю, всё внимание будет приковано не к титулам.
Она встретила мой взгляд в зеркале и добавила, тихо, без улыбки:
— Жизнь госпожи может измениться уже сегодня ночью.
По спине пробежал холодок. Опять. Она говорила так, будто знала больше, чем ей положено. Я сжала пальцы в кулак, костяшки хрустнули, резко, неуместно громко в тишине комнаты. Лэйша перевела взгляд с моего лица на мои руки. Заметила. Но на этот раз ничего не добавила. Просто скользнула назад, и её хвост с шелестом прочертил по полу короткую дугу.
Служанка тем временем закончила с причёской. Достала из складок рукава крошечную кисточку и провела по моим скулам чем-то влажным и холодным. Запахло розовой водой и металлом. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, отражение смотрело на меня уже совсем чужое: серебро, лунный камень, гладкие волосы, кожа, которая светилась, будто её натёрли перламутром. Я повернула голову вправо, потом влево. Отражение повторило.Она кивнула служанкам, те выскользнули за дверь так же бесшумно, как появились. Только воздух качнулся, и пламя светильника дрогнуло. Я осталась перед зеркалом. В комнате все так же пахло сандалом, и ещё чем-то новым. Моим собственным запахом, смешанным с розовой водой и серебром.
— Готова?
— Почти. Только... библиотека. Ты обещала.
— Пять минут. Не больше. Идём.
— Сейчас. Кое-что забыла.Я уже шагнула к ванной, когда за спиной раздался её голос:
— Госпожа. Всё, что вам нужно, уже ждёт в тронном зале.Я не ответила, ускорила шаг и скрылась в ванной. Схватила свиток. Сначала сверить знак. В библиотеке. А потом?
Бумага нагрелась в пальцах. За дверью ждала Лэйша, за стенами дворца праздник, а где-то в тронном зале он. И я ещё не знала, что скажу ему, когда увижу. Покажу свиток? Спрошу прямо: что ты скрываешь о маге? Или... сама?Сунула свиток под пояс.
Библиотека встретила нас всё той же золотистой пылью в воздухе и запахом древней бумаги. Ничего не изменилось. Высокие стеллажи уходили в полумрак, где-то наверху шуршали страницы, и тот же зелёный свет витражей лежал на полу цветными пятнами. Только в прошлый раз рядом стоял Сайхан, а у меня внутри не было этого ледяного комка. Лэйша замерла у двери, скрестив руки на груди.
— И что дальше, госпожа?
— Подожди меня здесь. Я быстро.
Она приподняла бровь, но промолчала.
Я уже шла к тому самому стеллажу, когда из-за дальнего ряда донеслось знакомое бурчание. Керрот. Слышно было, как он перебирает свитки и ворчит про то, что «в Ночь Обновления даже библиотеке покоя нет». Завидев меня, он замер, прищурился и поджал губы так, будто у него внезапно разболелся хвост.
— Опять вы? — проскрипел он. — В прошлый раз император, в этот раз... — он осёкся, переводя взгляд на мой наряд и, видимо, производя в уме какие-то сложные вычисления. — Хотя сегодня, судя по всему, император тоже где-то рядом будет. Или я ошибаюсь?
— Не ошибаетесь, — бросила я на ходу. — Но вы не волнуйтесь, я ненадолго. И хвост ваш в полной безопасности.
Он фыркнул и торопливо отступил в тень стеллажа, что-то бурча о «женщинах, от которых одни неприятности». Я не слушала. Подошла к столу за которым мы сидели в прошлый раз. Книга всё так же лежала раскрытой, будто ждала моего возвращения. Тяжёлый кожаный переплёт, тиснёная спираль на обложке.
Провела ладонью по странице, та самая спираль, три витка с завитками. Достала свиток из-под пояса, развернула рядом. Сравнила. Провела пальцем по книжной спирали, потом по той, что на свитке. Идентичны. До последней чёрточки. Сердце ухнуло вниз, как в момент, когда отпускаешь трапецию, и тут же взмыло обратно к горлу, к свету, к мысли: «Настоящий. Ритуал настоящий».По затылку скользнуло дуновение, едва уловимое, как если бы кто-то бесшумно выдохнул мне в волосы. Тень на странице дрогнула.
— Какой интересный свиток, — раздался голос за моей спиной. — Кровь того, кто правит, смешанная с кровью того, кто пришёл извне, откроет путь. И нужна полная луна.
Резко обернулась. Лэйша стояла в двух шагах, и разглядывала свиток через моё плечо. Лицо спокойное, но в уголке губ пряталась тень усмешки.
— Довольно... амбициозный рецепт. И очень своевременный. Сегодня как раз полная луна, госпожа. Вы не заметили?
— Я... — слова застряли в горле, как сухая корка.
— Откуда он у вас?Вот боин. Стою, сверяю символы, как последняя отличница на экзамене, и даже не подумала, что эта змея с идеальной осанкой умеет ползти бесшумно. И что теперь? Если доложит Сайхану, всё, прощай, ритуал, дом, шанс. А я ведь еще ничего не решила...
Так, Мия, соберись. Кого она слушается? Кого боится? Только его. Значит, валим всё на императора. Спросит у него, а он подтвердит, что мы сидели тут вместе. Может, и выкрутимся.
— Нашли с Сайханом в библиотеке. В прошлый раз. Он показывал мне легенды о людях. Спросите у него, если хотите.
Лэйша молчала. Секунду. Другую. Потом уголок её губ дрогнул.
— Ну-ну, — произнесла она, и в этом коротком «ну-ну» было больше скепсиса, чем в иной лекции. — Что ж. Я не стану спрашивать императора. Но советую вам хорошо подумать, госпожа. Титул Ассари это не только земли и статус. Это клятва. И если вы примете её, а потом попытаетесь... уйти, — она чуть выделила это слово. — Последствия будут куда серьёзнее, чем просто гнев императора.— А ты, я смотрю, и про титул уже в курсе. Быстро у вас тут новости разносятся. Или мне уже можно начинать ревновать?
Лэйша не купилась на шутку. Даже бровь не дрогнула.
— Я много чего знаю, госпожа. Даже больше, чем вам хотелось бы, — она выдержала паузу, и в этой паузе я вдруг поняла, что воздуха в лёгких стало меньше. — И о свитке вашем догадываюсь, откуда он.Её взгляд на секунду ушёл куда-то мимо меня, в глубину коридора, где сходились тени от светильников. Я не успела понять, в чью сторону: гарем, тронный зал, а может, старый сад.Когда она снова посмотрела на меня, без угрозы, с холодным любопытством, внутри всё сжалось. Словно решала, то ли я опасная заговорщица, то ли просто дура, которую подставили. И от этого «словно» мне стало ещё тревожнее, потому что если уж Лэйша сомневается в моей роли, то дело действительно дрянь.
— Пять минут истекли, — сказала она, скользнув в сторону. — Праздник ждёт.
Я свернула свиток, сунула обратно под пояс. Пальцы дрожали. Но в голове звенело другое: перевела. Пусть с туманными угрозами, пусть с этим её вечным «я много чего знаю», но перевела. А значит не врёт. Не Тайра, не перевод, не сам свиток. Три витка, три правды, один путь. Настоящий. И у меня в руках реальный шанс вернуться домой.
Глава 13: Чужая среди своих
Двери тронного зала распахнулись.И мир вокруг меня погрузился в густой, янтарный полумрак. На стенах дрожали тени, они ползли в такт огню сотен светильников. Потолок уходил высоко вверх и терялся в темноте, чёрные колонны стояли рядами, и каждую обвивала золотая змея с изумрудными глазами, живыми, немигающими, следящими за каждым, кто входил. Воздух пах сандалом, мускусом и чем-то сухим, горьковатым. Так пахнет чешуя, когда её много.
А её было много.
Сотни нагов: за столами, на подушках, у колонн. Шёпот побежал по залу, и у меня зачесалось между лопаток, так бывает, когда о тебе говорят сразу сто человек. В моем случае змей.Кто-то за дальним столом наклонился к соседу, прикрыв рот ладонью. Сбоку резко дёрнулся хвост, чешуя чиркнула по каменному полу. Молодая нагиня с чешуёй цвета индиго поджала губы и скользнула взглядом по моему наряду снизу вверх, отмечая всё: шёлк, шлейф, лунный камень, разрез.
Соберись. Ты выходила на манеж перед тысячами. Это просто другой манеж. Но на манеже я знала правила. На манеже было моё тело, моя трапеция, мой воздух. А здесь чужой пол под ногами, непривычный шёлк на плечах, и каждый вдох давался с усилием, будто воздух стал гуще.
Лэйша шла рядом, чуть позади. Я слышала её шаги и шорох хвоста по камню. Она держалась как стена за спиной: ровная, твёрдая, не пропускающая ветра. Мне хотелось оглянуться на неё, но я не стала. Нельзя. Здесь нельзя показывать, что ты ищешь опору.
Мы двигались по проходу, и сотни взглядов ощупывали меня, как руки. Я чувствовала их кожей: между лопаток, на затылке, запястьях. Но самый хит продаж, конечно же, были ноги. Я машинально выпрямила спину. Цирковая выправка это навсегда.
В дальнем углу, за столами для наложниц, мелькнуло знакомое лицо. Тайра. Бледная, сжавшаяся, и её хвост нервно дрожал у ножки стула. Наши глаза встретились на полсекунды. Она смотрела на меня так, будто хотела что-то крикнуть, но не могла. Я отвела взгляд. Не сейчас.
Запахи становились гуще, окуда-то сбоку потянуло вином с пряностями, резко, приторно. У меня засвербило в носу. Я сжала челюсть, подавляя чих.А впереди, на возвышении, ждал император.
Он полулежал на подушках, расслабленный, тяжёлый, с ленивым хвостом на ступенях. Тёмно-синий кафтан, серебро по вороту, янтарная чешуя на скулах. Смотрел в упор не мигая. Долго. Как смотрит змея, когда решает: укусить, скользнуть мимо или сожрать целиком. Я замерла. Лэйша за моей спиной произнесла негромко, но отчётливо:
— Мой император. Ваша гостья. В целости и сохранности.
Сайхан перевёл взгляд на неё:
— Достаточно. Займи место.
Лэйша выпрямилась и скользнула к ближайшей колонне. А я осталась стоять. Одна. Шёпот не умолкал. Он висел в воздухе, как мошкара над болотом: не разобрать слов, но кожей чувствуешь каждое. Сотни глаз между лопаток, на затылке, руках. Я сжала пальцы в кулак, чтобы никто не видел, как они дрожат. Свиток, спрятанный под поясом, казался горячей плиткой, прижатой к голой коже. Каждая секунда молчания длилась дольше предыдущей.
Что он сейчас скажет? Объявит титул? При всех? И что мне тогда делать? Я ведь не приняла решение. Встать и уйти значит унизить его перед всем двором. Согласиться захлопнуть клетку. Я смотрела на его лицо и не могла прочесть ни одной мысли.
Сайхан неторопливо поднял руку с тяжёлыми перстнями, пошевелил пальцами в воздухе и зал погрузился в мгновенную тишину.— Тысячу лет люди считались мифом, — его голос разнёсся под сводами, негромкий, но достающий до каждого угла. — Сегодня миф здесь. В моём дворце. Это моя… — он выдержал паузу, растягивая каждое слово. — …гостья. Мия.
Тяжёлый взгляд императора прошёлся по лицам. Первые ряды опустили глаза. Сзади кто-то перестал дышать.
— Примите её присутствие как мою волю.Тишина стояла такая, что я слышала, как потрескивают факелы. А потом по залу пробежала рябь, та самая, когда сотня нагов одновременно переглядывается, не поворачивая голов. Шелест хвостов о камень, шёпот, прикрытый ладонями. Молодая нагиня с золотыми гребнями в волосах склонилась к соседу и что-то зашептала, косясь на меня. Сосед поджал губы и едва заметно качнул головой: не знаю, мол, что и думать.А когда он отодвинулся, я увидела за его плечом знакомое лицо. Кайден.Наши взгляды встретились. Он приподнял бровь и в этом коротком, почти неуловимом движении мне почудился немой вопрос: «Ну и как тебе, человечка? Нравится наш праздник?»На какую-то долю секунды та Мия, что жила во мне до всего этого, та, что висела под куполом и плевала на чужие правила, проснулась. Захотелось показать ему язык. Или скрутить фигу. Просто так. По-цирковому. Чтобы его бровь дрогнула сильнее и он понял: не на ту напал.Но я очень быстро осознала: не могу. Не здесь и не сейчас. Не под взглядами сотни змей. Та Мия что ещё жила внутри меня больше не могла выйти наружу. Я сама заперла её. Потому что здесь за дерзость не ставят в угол, здесь за неё могут разобрать на части.
Это отрезвило. Горько. Как первый раз, когда срываешься с трапеции и понимаешь: страховавший не поймает. Ты взрослая. Теперь сама.
— Мия.
Голос Сайхана рассёк зал, и я отвернулась от Кайдена быстрее, чем хотелось бы. Император смотрел прямо на меня. Хвост сместился на ступенях.
— Подойди.И я пошла, сама удивлялась тому, что делаю это. Ноги двигаются, спина прямая, подбородок вздёрнут, но внутри...., внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью. Ещё несколько дней назад я шлёпала босиком по горячему камню в одном кружевном белье и плевать хотела на местные правила. А сейчас шла по зову. И никто не тянул меня за поводок я сама его надела.
Кажется, да. Я теряю себя. А что обретаю взамен?
Когда приблизилась, его хвост сдвинулся и у подушек образовалось ровно столько пространства, чтобы сесть. Не рядом с ним. У его ног. Точнее у его хвоста. Я опустилась на подушки. Жёсткие. Холодные. Сайхан наклонился к моему уху и я почувствовала тепло его дыхания раньше, чем услышала голос:
— Я ждал тебя ночью.
Шёпот пробрался под кожу, растёкся по позвоночнику горячей волной. Он сделал мучительно долгую паузу, и добавил, почти касаясь губами мочки уха:
— Надеюсь, ты потратила это время на то, чтобы принять правильное решение.Слова прозвучали мягко, почти интимно, но внутри них звенела сталь. Сейчас он был императором. Холодным, властным, чужим. И я не знала, настоящее ли это его лицо или маска для толпы. А если настоящее, то кем был тот, в повозке? Игрой? Или наоборот настоящий там, а здесь он просто прячется от сотен глаз?Медленно повернула голову, так, чтобы видеть его глаза, а он видел мои. Запах сандала и дыма окутал меня, и то самое дерзкое, запретное, что я давила в себе у входа в зал, рванулось наружу. С Кайденом я смогла себя сдержать. С ним нет. Никогда не получалось.— Правильное решение? — переспросила я шёпотом, чтобы слышал только он. — А если я ещё не решила? Если мне нравится мучить императора ожиданием?
Его зрачки дрогнули. На самую малость.
— Или правильное решение это то, которое нравится тебе? — я чуть склонила голову к плечу, не разрывая зрительного контакта. — Тогда это не решение, Сайхан. Это приказ. А приказы я выполняю плохо.
Хвост тяжело шевельнулся и сжал мою лодыжку. Плотно. Чешуя царапнула шёлк, и я почувствовала каждую холодную пластинку. В глазах мелькнуло удовольствие пополам с любопытством. Добыча показала зубы, и теперь он решал, что ему нравится больше: она сама или то, что она ещё трепыхается.
— Ты играешь с огнём.
— Я циркачка, — позволила себе тень улыбки.— Мы с огнём на «ты».
Где-то за колоннами тягуче запели флейты, с долгими скользящими нотами, без полутонов и привычных человеческих переходов. Это была музыка, созданная для тел, а не для ушей, музыка, под которую, наверное, двигались змеи в древних храмах.
Зал ожил. Слуги, двигаясь почти бесшумно, внесли огромные блюда и расставили их на низких столах между колоннами. Фрукты громоздились пирамидами: одни светились изнутри, будто в прозрачную кожуру заперли светлячков, другие были чёрными и блестели, как обсидиан. Воздух наполнился запахом пряностей.
Сайхан небрежно взял с ближайшего блюда что-то круглое, размером со сливу, покрытое мельчайшими серебристыми точками. Разломил пальцами и изнутри потянуло сладким, почти приторным ароматом, в котором пряталась какая-то горечь.Кусочек оказался у моих губ. Его пальцы пахли сандалом и сладким соком, а глаза смотрели прямо в мои не мигая, с тем самым выражением, какое бывает у змеи перед броском. Зал вокруг нас затих, даже флейты будто приглушились, оставив только глухой ритм барабанов, совпадавший с биением моего сердца.Я разомкнула губы. Нехотя. Чувствуя, как горят щёки, и пульс колотится где-то в горле. Сайхан вложил кусочек мне в рот, и кончик его пальца задержался на нижней губе. Едва ощутимо. На секунду дольше, чем было нужно. Моё дыхание сбилось. Замерла, не зная, что делать: отстраниться, укусить, сделать вид, что ничего не происходит. А его палец скользнул глубже, коснулся языка и надавил, самую малость, но достаточно, чтобы я почувствовала себя пойманной. Сотни змеиных глаз следили за каждым моим движением, а он играл со мной и я это понимала, и всё равно не могла выйти из игры.А потом его палец исчез. Выскользнул из моего рта и на прощание провёл по нижней губе, медленно, будто дорисовывая то, что начал. Я проглотила фрукт, почти не почувствовав вкуса, только горечь или сладость, нет, это была злость на саму себя.
— Понравилось? — прошептала я. — Изучать меня при всех? Или просто пальцы некуда деть?Хвост на моей лодыжке сжался и расслабился. Чешуя прошлась по коже колкой волной, от щиколотки выше, к икре. Я буквально чувствовала, как он решает: засмеяться, укусить или затащить меня на эти подушки целиком, при всех. И последний вариант, судя по тому, как потемнели его глаза, нравился ему больше.
— И то, и другое.
— Когда-нибудь, — сказала я, не отрывая от него взгляда. — Я заставлю тебя проглотить то, что ты не захочешь. И тебе придётся открыть рот. Так же, как мне сейчас.
Отвернулась, давая понять, что разговор окончен. По телу разливалось тепло, но внутри всё звенело от напряжения, точно тетива, которую натянули до предела. Я всё ещё чувствовала его взгляд на своей щеке, оборачиваться не стала. Пусть теперь смотрит и переваривает.Зал, всё это время молчавший, зашелестел чешуёй, и я увидела, как в центр выползают нагини в расшитых золотом нарядах. Стоило им показаться, как прогремели барабаны, флейты подхватили ритм и нагини задвигались.
Хвосты извивались в такт ударным, чешуя вспыхивала в свете факелов: изумрудная, медная, сапфировая. На запястьях и хвостах звенели тонкие золотые колокольчики, их дробный звон вплёлся в ритм ударных. Распущенные волосы летели за плечами, когда танцовщицы резко вскидывали руки. Я засмотрелась. В их движениях была та самая змеиная пластика, которую я замечала у Лэйши, отточенная, скупая на лишние жесты, пропитанная чувственностью в каждом взмахе хвоста.А ещё это напоминало тот самый сериал, который мы смотрели с мамой по вечерам, «Клон», кажется. Только Жади отрастила хвост, а восточные танцы переехали прямиком в змеиный дворец. Две нагини отползли в тень, оставив третью в одиночестве. Та замерла в центре зала, опустив голову, и из складок её платья блеснул клинок.
Барабаны смолкли. Флейты затянули низкую, вибрирующую ноту, и нагиня начала двигаться. Клинок свистел, рассекая воздух, то взлетая над головой, то скользя вдоль хвоста, так близко, что я видела, как чешуя встаёт дыбом от его касания.Она скользнула к возвышению и остановилась прямо перед Сайханом, так близко, что его хвост мог бы коснуться её, если бы он захотел. Клинок замер у её лица, бёдра пошли по кругу, медленно, тягуче, в такт затихающим барабанам. Хвост прочертил по каменному полу дугу, чешуя на нём вспыхивала сапфировыми искрами. Она выгнулась назад, подставляя свету факелов обнажённую шею и ключицы, провела языком по лезвию, от рукояти до самого кончика, медленно, влажно, глядя ему прямо в глаза.Зал затаил дыхание.— Достаточно.
Нагиня замерла, грудь вздымалась от частого дыхания, клинок всё ещё подрагивал в опущенной руке. Она поправила бретельку, и быстро, почти испугано отползла в тень, растворяясь между колоннами. Зал выдохнул. Кто-то хлопнул в ладоши, раз, другой, но под ледяным взглядом императора хлопки тут же стихли. Здесь не аплодировали. Здесь позволяли себе дышать после того, как Он разрешал.Сайхан повернулся ко мне:
— Нравится?
Позволила себе легкую улыбку, пальцы, сжимавшие край подушки, медленно разжались, оставляя на шёлке влажные следы.
— Ты специально это делаешь?
— Что именно?
— Проверяешь, ревную ли я. Мог бы просто спросить.
— Спрашиваю. Ревнуешь?
— Конечно, — я покосилась на тень, где исчезла танцовщица. — У неё клинок был симпатичный. Где такой достать?Хвост на моей лодыжке шевельнулся и мягко потянул меня ближе. Чешуя скользнула по бедру и его шепот пробрался прямо под кожу:
— Я подарю тебе клинок, который захочешь. Взамен... — его губы коснулись за ухом, легко, едва ощутимо. — Станцуй для меня. Без зрителей.Я не успела ответить. Там, где он коснулся губами, ещё горело, а хвост уже отступал, чешуя за чешуёй, оставляя на коже прохладу. Я сжала браслет, пытаясь заземлиться. Лунный камень впился в ладонь.Где-то за колоннами вновь ударил барабан и из дальнего прохода, между двумя колоннами, показались молодые наги. Их было около дюжины: юноши и девушки, они ползли медленно, торжественно, и в каждом движении читался трепет. Слуги вынесли золотое блюдо и поставили его у ступеней, рядом с хвостом Сайхана.Вгляделась в лица молодых нагов и узнала Лили. На ней было лёгкое платье, струящееся, почти прозрачное по краям, и волосы, которые обычно торчали во все стороны, сегодня лежали мягкими волнами, схваченные тонкими серебряными нитями с живыми цветами. Нелепая, смешливая, вечно попадающая в неловкие ситуации, сейчас выглядела как принцесса из древних змеиных легенд.Наги выстроились в ряд перед возвышением. Музыка смолкла, и тишина стала такой, что я слышала, как потрескивают факелы на стенах и как где-то сзади чей-то хвост нервно шаркнул по камню. Сотни глаз смотрели на юных нагов, а те стояли неподвижно, вытянувшись, как струны.Первый скользнул вперёд юноша. Его хвост, ещё по-юношески тонкий, волочился по каменному полу с тихим шелестом. Он поднёс руку к плечу, захватил край отслоившейся пластинки, чешуя тускло блеснула в свете факелов, и одним резким, рваным движением снял её. Раздался сухой треск, и зал ответил на него единым вздохом. Капелька тёмной крови выступила на коже, но он не издал ни звука. Положил чешуйку на блюдо и отступил.Звякнуло.Я невольно скривилась. В цирке я видела всякое: падения, переломы, кровь после неудачных трюков, но там это было случайностью, болью, которую спешили унять. Здесь же в боли был смысл, и никто не спешил на помощь. Наоборот смотрели. Ждали.
Следующей была девушка с сапфировым хвостом. Она снимала чешую медленнее, пластинка не хотела отходить, присохла к коже, и ей пришлось дёрнуть дважды. Первый раз чешуя подалась, но не отошла, и по залу пробежал сдавленный шёпот. Второй она рванула резче, и тёмная кровь потекла по плечу, оставляя влажную дорожку. Но девушка улыбнулась, широко, гордо, положила чешуйку на блюдо и отступила с поднятой головой. Третьим юноша. Четвёртой ещё одна девушка, совсем юная, с золотистой чешуёй на висках. И так по очереди: резкий треск, капля крови, звяканье чешуи. Зал молчал. Ритуал шёл своим чередом.
Пока не осталась одна.
Лили.Она скользнула вперёд, и я увидела, как дрожат её пальцы. На мгновение наши глаза встретились, и она помахала мне украдкой, быстро, одними кончиками пальцев, и тут же, не дав себе времени на страх, одним резким, почти радостным движением сорвала чешуйку. Пластинка отделилась с влажным треском, капелька крови потекла по ключице, а она даже не заметила. Положила чешуйку на блюдо, последнюю, и улыбнулась во весь рот.
Моя Лили. Сегодня она стала взрослой,по-змеиному, через боль и гордость. У нас, у людей, совершеннолетие это паспорт, торт и воздушные шарики. У них собственная кровь и чешуя в золотой посуде.Сайхан поднялся.Тёмно-синий кафтан струился по его плечам, серебро вспыхнуло на вороте. Чешуя на скулах блеснула в свете факелов, и по залу пробежала дрожь, та самая, когда сотня тел одновременно замирает, понимая, что сейчас произойдёт. Хвост развернулся, заняв полступени, и застыл. Я смотрела на него и вдруг поняла: он не просто император. Он верховный жрец этого странного культа, где взросление начинается с боли, а сила покупается кровью. И сейчас он проведёт ритуал до конца.
Он вынул из-за пояса короткий кинжал, тонкий, с золотой рукоятью в виде змеи, кусающей хвост. Не колеблясь, полоснул лезвием по своей ладони. Тёмная кровь выступила мгновенно, закапала в блюдо, смешиваясь с чешуёй. Капля. Ещё одна. Я не могла оторвать взгляда. Его кровь вместе с их кровью. Его сила вместе с их силой.
— Я дарую вам мудрость, которую взял у предшественников, — произнёс он, и голос его разлился под сводами, глубокий, властный. — Я дарую вам силу, которую отдала мне Империя. Я дарую вам путь. Идите по нему достойно.Он взял с постамента факел и поднёс его к блюду. Пламя лизнуло чешую, пропитанную кровью, и та вспыхнула сразу, выбросив в воздух сноп искр. Синие, серебристые, зелёные, каждая пластинка горела своим цветом. Запахло горячей костью и чем-то пряным, как сухие травы, но теперь к этому примешался ещё и запах его крови.
Зал затаил дыхание. Я, кажется, тоже. Даже факелы на стенах, казалось, притихли, и их пламя вытянулось в струну.
— Огонь берёт только то, что вы готовы оставить. Прошлое сгорает, будущее остаётся. — его голос стал ниже, тяжелее. — Вы пришли детьми, уйдёте нагами. Дочерьми и сыновьями Империи.
Пламя на блюде вспыхнуло в последний раз и погасло, оставив только горстку пепла. Его кровь, их чешуя, всё превратилось в серый прах. И в этом прахе, казалось, была скрыта вся суть этого мира: хочешь вырасти сначала обгори.
— Живите. Будьте достойны. Империя ждёт ваших дел.
Молодые наги склонили головы и поползли обратно. Лили на полпути поймала мой взгляд и улыбнулась, прижимая пальцы к тому месту на плече, где только что отслоилась старая чешуя. Я улыбнулась в ответ, но внутри всё дрожало. Я только что увидела, как в этом мире становятся взрослыми. И это было страшно, красиво, и совсем не похоже на торт и воздушные шарики.Сайхан перехватил мой взгляд. Капля крови всё ещё стекала по его пальцам, медленно сползая к костяшке, но он этого не замечал. Он просто смотрел на меня, не произнося ни слова. А потом заговорил:
— Ночь Обновления время для решений, — произнёс он. — Для тех, что меняют судьбу. Сегодня я объявляю свою волю.
Я поняла, что сейчас произойдёт, еще до того, как он закончил. Титул. Он сейчас объявит титул. При всех. Не дожидаясь моего согласия, снова поставит меня перед фактом. Впрочем, что можно было ожидать от императора? Свиток под поясом обжёг кожу, напоминания, что путь назад еще есть.
— Человек, что сидит за моим столом, — он не посмотрел на меня, но каждое слово било в цель. — Больше не гостья. Я дарую ей титул Ассари. Серебряной Госпожи.
По залу пробежал изумлённый гул. Где-то за спиной кто-то охнул. Нагиня с золотыми гребнями выронила кубок, и звон металла о камень разрезал тишину.
— Отныне она под моей личной защитой. Её слово моё слово. Её честь моя честь. Кто оскорбит её оскорбит меня. Кто ударит её ударит меня.Гул не стихал, он рос, расползался по залу шёпотом, шорохом хвостов, звяканьем кубков. Перед глазами всё поплыло: чешуя, чужие лица, оскаленные в усмешке зубы, чей-то хвост, хлестнувший по полу у самого моего локтя. Запах крови после ритуала всё ещё стоял в воздухе , сладковатый, железистый, он мешался с мускусом и пряностями, и от этого к горлу подкатила тошнота. Я зажмурилась. Лили мелькнула где-то справа: бледное лицо, пальцы у плеча. Тайра в тени колонны вцепилась в подлокотник. А с дальнего конца уже поднимался грузный наг с боевыми шрамами через всю левую руку. Пьяно качнулся, опираясь на стол, и гаркнул так, что перекрыл гул:
— Император!Зал взорвался движением. Сотни голов повернулись разом в сторону говорившего, одни с изумлением, другие с жадным предвкушением скандала. Хвосты заскользили по каменному полу, задевая ножки столов, опрокидывая кубки. Кто-то притих, вжимая голову в плечи. А кто-то, наоборот, зашипел, протяжно, угрожающе, и я не сразу поняла: шипят не на него, а на наглеца, что посмел прервать императора.— Мы проливали кровь за Империю, а ты ставишь бесхвостую девку выше нас? Чем она заслужила титул, положенный только дочерям Империи? Или теперь любой диковинке можно дать то, за что наги платят чешуёй и жизнями?Сайхан повернул голову в сторону говорившего. Пальцы на рукояти кинжала сжались, и капля его собственной крови скатилась по лезвию к золотому змею. Я проследила за ней взглядом, тёмная, густая, она сорвалась вниз, мелькнула в свете факелов и упала на каменный пол. Звука я не услышала, капля потонула в гомоне, и только тёмная точка на камне осталась там, где она разбилась.
— Ты назвал Серебряную Госпожу бесхвостой девкой, — произнёс он почти лениво, и от этого тона у меня мурашки пошли по позвоночнику. — В моём присутствии. На моём пиру. В Ночь Обновления.
Сайхан преобразился. Плечи развернулись, чешуя на скулах проступила резче, зрачки вытянулись в щель. Чужой. Змеиный. Опасный. Я смотрела на него и боялась того, что он сейчас сделает. И всё равно не могла отвести взгляд.
— Твоя кровь за Империю? — он замер на мгновение, как змея перед броском, и склонил голову к плечу. — Сколько её было? Горсть? Я помню каждую каплю крови, пролитую за этот трон. И твоей среди них нет. Ты хочешь знать, чем она заслужила титул? Тем, что она здесь. Тем, что её выбрал я. Достаточно?
Наг побледнел, даже чешуя на скулах стала светло-серой, как пепел на блюде. Хвост его нервно скрёб по полу.
— Я…
— Ты пьян, — перебил его Сайхан. — И стар. Это спасёт тебе жизнь. Но не место. Завтра ты отбываешь в Запретные земли. Будешь охранять границу, пока не сдохнешь или не вспомнишь, как держать язык за зубами. И если я ещё раз услышу от тебя хоть слово о моей Ассари, ты потеряешь хвост.
Он опустил руку и стражники выступили из тени за колоннами. Наг попятился, запнулся о собственный хвост и рухнул бы на стол, но его уже подхватили под локти. Через мгновение его волокли к выходу, грузного, обмякшего, с трясущимся хвостом, волочащимся по каменному полу. Он даже не сопротивлялся.
Зал проводил его молчаливыми взглядами.Сайхан повернул голову ко мне. Всё ещё император. Всё ещё чужой. Он не сдвинулся с места, стоял там же, у блюда с пеплом, с ритуальным кинжалом в руке. Но его хвост скользнул по каменному полу, через всё расстояние между нами, и дотронулся до моей лодыжки. Легко. Почти невесомо. Чешуя скользнула по коже и я могла бы поклясться, едва заметно погладила щиколотку.Я больше не могла. Этот мир, змеиный, чужой, давил со всех сторон, а его хвост всё ещё лежал на лодыжке, и от этой нежности было только хуже. Поднялась с подушек.Стоило выпрямиться, как перед глазами всё поплыло: кровь, факелы, чешуя, лица.Сайхан подался вперёд, едва заметное движение плеч, будто хотел приблизиться, и тут же замер. Может показалось? Мне хотелось, чтобы он шагнул ко мне, подхватил, увёл отсюда, но он остался на месте, лишь кинжал в опущенной руке дрогнул. Я зажмурилась, пережидая головокружение, и сказала, не глядя на него:
— Мне нужно подышать.Он помедлил. А потом тихо, так, что услышала только я прошептал:
— Ступай.
Тишина перед...
Прохладный ночной воздух ударил в лицо, и я выдохнула длинно, с оттяжкой, как после особенно сложного трюка. Плечи опустились, челюсть разжалась, страх, застрявший между рёбер, перевернулся, свернулся клубком и затих.Сад встретил меня тишиной. Недалеко журчал фонтан, тот самый, у которого он сказал: «Не отпущу». Воздух пах влажной землёй, ночными цветами и старым камнем. Лунный свет лежал на воде белыми пятнами, и вода казалась густой, как расплавленное серебро.Шла босиком, не помню, где скинула туфли. Мокрая трава, потом камень, потом мрамор и наконец пальцы сжали край чаши. Внутри всё дрожало от унижения, оно держало за горло и не желало отпускать. Его голос, объявляющий титул... Меня душил этот титул. Распирал грудную клетку изнутри криком, который нельзя издать при всех.Зачерпнула воду. Провела влажными пальцами по вискам, шее, запястьям. Кожа горела. Смыть. Смыть этот вечер, эти взгляды, этот его шёпот: «Я ждал тебя ночью». Я должна была радоваться, или хотя бы чувствовать благодарность. Он ведь защитил меня. Поставил на место хама. Возвысил перед всем двором так, как не возвышали ни одну наложницу за триста лет.
А я чувствовала только одно: меня только что публично объявили собственностью.
Нет. Не так. Меня объявили Ассари и это, наверное, должно было что-то значить. Что-то большее, чем «собственность». Но язык, на котором это «большее» можно было понять, я ещё не выучила. А он мне его не перевёл.
Опустилась на каменный бортик фонтана. Шёлк платья потяжелел от воды, облепил бёдра. Лунный камень на браслете подмигнул розовым: «Никогда не знаешь, какой он на самом деле». Я тоже, камень. Я тоже.Из зала доносился гул, приглушённый стенами. Праздник продолжался. Лили сейчас наверняка улыбается во весь рот и ни о чём не думает. Сегодня она взрослая. Лэйша стоит у колонны с прямой спиной и отсчитывает минуты до окончания торжества. А он сидит на возвышении и ждёт, когда я вернусь.
Провела ладонями по лицу, размазывая влагу по щекам. Вода из фонтана пахла чуть сладковато, как пахнут старые источники, в которые веками падают листья. Я зачерпнула ещё и плеснула в лицо. Капли побежали по шее, по ключицам, потекли в вырез платья. Всё равно.Мне нужно было остыть. Прийти в себя. Вспомнить, кто я. Циркачка. Девушка, которая умеет падать так, чтобы не разбиться. Просто человек. Одна в мире змей.— Ассари.Голос прозвучал так мягко, что я приняла его за собственную мысль, смешанную с шёпотом зала и эхом в голове. И лишь когда он расстаял в тишине, я поняла настоящий. Вкрадчивый. С тенью заботы.
Обернулась резко, слишком резко для человека, который только что пытался выглядеть спокойным. Кайден стоял в двух шагах, у старого дерева с серебристой корой. Лунный свет лежал на его плечах, дробился в чешуе на висках, делал лицо бледным и странно красивым. Та же мягкая улыбка, что в библиотеке. Те же холодные глаза.— Я не Ассари.
Кайден скользнул ближе, бесшумно, как умеют только наги. Остановился на расстоянии, которое не нарушало приличий, но давало понять: он здесь, он слушает.
— Это вопрос времени, — произнёс задумчиво. — Император объявил свою волю. А мой опыт подсказывает, что чужая воля рядом с ним имеет свойство… меняться...— он осёкся и пожал плечами. — Впрочем, я, кажется, порчу вам вечер своими размышлениями. Простите.
Я сжала пальцами край мрамора и ничего не ответила. Внутри всё кипело, хотелось то ли врезать по этому красивому лицу, то ли просто уйти. Но я стояла.
— Император попросил меня пойти за вами, — продолжил он. — Убедиться, что вы в порядке. И, если понадобится, проводить обратно. Надеюсь, вы не против?
— Я в порядке. Просто душно стало.
Он не стал спорить и убеждать, что мне нужно вернуться, понимающе кивнул, и перевёл взгляд на воду. В лунном свете его лицо казалось почти человеческим: резкие черты смягчились, чешуя на висках отливала перламутром.
Одно текучее движение хвоста, беззвучное, как скольжение тени по мрамору. Он потянулся к ветке, что нависала над водой, сорвал ночной цветок, белый, почти светящийся, и повертел в пальцах, будто раздумывая.
— Глупо, наверное. Взрослый наг, советник императора, а всё ещё верю, что запахи лечат лучше слов. Он пахнет мёдом. У вас на родине ведь тоже есть мёд? Я читал...Опустила взгляд на цветок. Белые лепестки в лунном свете казались фарфоровыми, и от них действительно тянуло мёдом, густо, сладко, по-летнему.Этот запах неожиданно напомнил мне дом. Алтай. Мы были там с цирком на гастролях, стояли в долине, где по утрам туман лежал на склонах, как простыня. Серёжа где-то раздобыл адрес дальней пасеки и потащил меня через всю деревню: «там, говорят, мёд прямо из сот, ты такого в жизни не пробовала». Пасечник оказался здоровенным мужиком с прокуренными усами, он вытащил рамку, всю в янтарных потёках, отломил кусок ножом и протянул нам. Серёжа тут же умудрился капнуть на штаны и полдня ходил липкий, привлекая ос. А я стояла, жевала тёплые соты, и во рту таяло лето.Когда мы вернулись к шатру, местные тётки увидели его штаны и заохали: «Горе-то какое, такой парень и такой неаккуратный, кто ж за тебя замуж пойдёт?» Серёжа покосился на меня и ответил с каменным лицом: «Вот эта». Тётки вылупились на меня, я вылупилась на Серёжу, и мы оба поняли: я теперь его алиби.Подул ветер, в лицо попали холодные брызги фонтана. Алтай исчез. Остался сад, лунный свет и белый цветок в чужих пальцах. В груди сжалось от тоски, которую я запретила себе чувствовать. Он протянул цветок ближе, и я невольно посмотрела ему в лицо. На его щеках проступили едва заметные ямочки, то ли от улыбки, то ли от того, как падал свет. Если бы не хвост, он легко сошёл бы за обычного парня: милого, домашнего, из тех, что предлагают девушкам чай, а не плетут интриги.Я потянулась к цветку. Наши пальцы соприкоснулись, его кожа оказалась тёплой. Это было неожиданно. У Сайхана прикосновения всегда были прохладными, скользящими, змея, что греется о твоё тепло. Даже, кажется, у Тайры руки были холоднее. А этот тёплый. Сухой. Теплее, чем должна быть кожа у нага. Я прижала стебель к груди, надеясь, что он не заметил, как быстро я отстранилась.— Спасибо.— Это всего лишь цветок. А вот то, что вы выдержали сегодня в зале… — он покачал головой. — Этот наглец… Мне жаль, что вам пришлось это услышать. Я обычно не позволяю себе злиться. Но когда старый пьяный вояка оскорбляет гостью императора и при этом остаётся жив… — он разжал пальцы, которые до этого сжимали край мрамора, и выдохнул. — Впрочем, я не судья. И не палач. Я всего лишь советник.— Я не впервые слышу гадости. Переживу.— Конечно. Вы сильная. Но завтра будет новый наглец, — он наклонился и поднял с земли плоский камешек, повертел в пальцах. — И послезавтра. Такова природа двора. Вы всегда будете здесь чужой. Что бы ни говорил император. Что бы ни обещал.Камешек сорвался с его пальцев и полетел над водой. Подпрыгнул три раза, оставляя расходящиеся круги.
— В детстве у меня неплохо получалось. Сейчас реже выходит. Наверное, разучился быть лёгким.Я тоже в детстве кидала камушки. Мы с пацанами со двора соревновались, у кого дальше, у меня получалось четыре подскока, и Серёжа злился, что девчонка его обходит. Я чуть не сказала это вслух, этому чужому нагу с тёплыми руками и холодными глазами. Но промолчала. Пусть не пытается подружиться.
В голове крутилось только одно: что ему от меня нужно? Советник императора не приходит к фонтану дарить цветы чужачке просто так. Никто в этом дворце ничего не делает просто так. Может, он хотел, чтобы я вернулась в зал, или проверял, не замышляю ли я чего. А может, ему просто скучно, а я сегодня главное развлечение дворца.
Кайден выпрямился, отряхнул ладони и вдруг поднял голову к небу.
— Какая сегодня луна… — проговорил он тихо, будто сам себе. — Полная. Говорят, в такую ночь даже невозможное становится возможным. Жаль, что в нашем мире чудеса случаются только с теми, кто родился под этой луной. А таким, как вы, остаётся лишь мечтать.Луна. Опять луна. Сначала свиток, потом Лэйша в библиотеке, теперь он. Такое чувство, что каждая змея в этом дворце считает своим долгом напомнить мне, что сегодня ночью что-то должно случиться. Или у них просто пунктик на астрономии.Я могла бы спросить прямо: зачем ты мне это говоришь? Но если это часть игры, то мой прямой вопрос его спугнёт. А если нет, я выставлю себя параноиком. Лучше подыграть.— Значит, буду мечтать, — сказала я. — У меня это неплохо получается.Наши взгляды встретились.
— Я читал, что человеческая душа устроена иначе, чем наша. Что вы способны мечтать о невозможном и от этого невозможное иногда случается. Красивая идея. Надеюсь, так и есть.
— Ир’шан сказал мне, что у нагов вообще нет души. В человеческом понимании. Так что откуда вам знать, что творится в человеческой?
Он замер на долю секунды. Потом уголок его губ дрогнул.
— Ир’шан, — повторил он. — Вы добрались до старого мудреца. Впечатляет. Что ж… возможно, вы правы. Возможно, я действительно не знаю, о чём говорю. Но вы знаете. И это делает вас опаснее, чем кажется.
Он развернулся в сторону дворца и протянул мне руку.
— Вернёмся в зал? Праздник в самом разгаре.
Мой взгляд скользнул в сторону дворца и воздух тут же стал гуще. В ушах снова загрохотало, как там, в зале: шёпот, шорох чешуи, его голос. Грудь сдавило. Дышать получалось коротко, будто кто-то затянул корсет на рёбрах. Возвращаться обратно, в этот зал, к этим взглядам… Только через мой труп. Даже через труп с его хвостом в придачу.
— Передайте императору, что я устала. Праздник сегодня не для меня. Я возвращаюсь к себе.
Кайден плавно опустил ладонь.
— Как пожелаете, Госпожа. Я передам императору. Проводить Вас до комнаты?
— Я дойду сама.
Он поклонился и исчез в тени деревьев так же бесшумно, как появился. Только запах остался: сладкий, чуть приторный, не то амбра, не то тлеющие лепестки. Запах, от которого кружится голова.
Фонтан журчал. Луна висела над садом. А я впервые ослушалась приказа. Пусть не самого императора его тени. Но с чего-то ведь надо начинать. Свиток по-прежнему упирался в бок, тёплый от тела. Достала его. Шершавая бумага, знакомая спираль. Всё сходится. До жути. До дрожи в пальцах.Я смотрела на спираль, и внутри закипало. Ярость. Тоска. А потом в голове заговорили голоса. Два. Как в дешёвом сериале, который мы смотрели с мамой по воскресеньям: ангел на одном плече, демон на другом. Только мой демон был похож на меня саму после третьего падения на тренировке: злой, циничный, не верящий никому. А ангел… ангел просто очень хотел домой.— Тобой играют, — сказал демон. — Тайра принесла свиток именно сегодня. Лэйша напомнила про луну. Кайден прочитал лекцию по астрономии. Они ведут тебя, как козу на верёвочке. И ты идёшь. Покорно. Сама. Шаг за шагом.
— Я знаю, — ответила я вслух.
— Знаешь и всё равно?
— И всё равно.
Потому что если есть хоть один шанс из ста, что ритуал настоящий, я не смогу прожить с этим. Каждую ночь буду видеть мамин силуэт в дверях кухни и просыпаться в змеиной постели. Каждое утро буду смотреть в зеркало и гадать: а что, если бы попробовала? Можно пережить многое. Можно привыкнуть к чешуе, к хвостам, к тому, что на тебя смотрят как на диковинку. Но жить с мыслью, что ты сама сдалась, сама не попробовала, сама выбрала золотую клетку, нет. Этого я не смогу.Демон замолчал. Ангел тихий, отчаянный, с голосом, похожим на мой собственный шёпот в подушку, сказал то, что я гнала от себя весь вечер:— А вдруг получится?
Сжала свиток, браслет скользнул по запястью.
— Это ловушка, — предпринял демон последнюю попытку.— Пусть, — сказала я. — Я циркачка. Я привыкла работать без страховки. Иногда единственный способ понять, что трапеция выдержит, — прыгнуть и полететь.
Пошла обратно. Трава, холодный камень коридора, лестница. Шла не оглядывалась. Праздник гремел слева, но я свернула направо, в тишину. В свою последнюю ночь перед тем, как всё изменится.Покои встретили меня темнотой и лунным светом, льющимся сквозь витраж. Я не стала зажигать светильники. Зашла в купальню. Платье, в котором меня объявили Ассари, упало на пол мокрой грудой, шёлк смялся, серебряная нить блеснула в последний раз и погасла. Перешагнула через него и встала под горячую воду.
Вода текла по шее, ключицам, бёдрам. Закрыла глаза и позволила ей смыть этот вечер: запах зала, серебристую пудру, которую служанки втёрли мне в скулы, его шёпот у самого уха. Я тёрла кожу до красноты, но знала уже: его прикосновения не смываются...
Вышла из ванны, оставляя на камне мокрые следы, и распахнула шкаф. Шёлк, бархат, драгоценные камни по подолу. Императорский гардероб. Ни одного простого или скромного. Я перебирала платья, пока пальцы не поймали нужное: тонкий шёлк цвета тёмного серебра, без рукавов, с вырезом до пояса и двумя разрезами, уходящими от бедра вниз. Самый открытый, красивый.
Шёлк скользнул по влажной коже. Вырез открывал грудь ровно настолько, чтобы перехватывало дыхание, разрезы расходились при каждом шаге, показывая ногу целиком. Поверх я накинула его рубашку, которую засунула на дальнюю полку, пытаясь обмануть себя. Ткань всё ещё пахла им, сандалом, дымом, тем самым диким запахом, что я почувствовала в повозке, когда его пальцы скользнули по моему бедру. Уткнулась носом в рукав и зажмурилась.
Нет. Не сейчас. Сейчас ритуал. Пока не передумала.Заставила себя отлепить рукав от лица. Выдохнула. Нужно что-то острое. Кинулась к столу, Мирра убрала всё подчистую. В ванную. Мыло, полотенца, склянки с маслом, гребень, тупой, бесполезный. Обратно в гардеробную. Пальцы заскользили по вешалкам, платья, юбки, застёжки гладкие, ни одного острого края. Я крутанулась на месте, сердце колотилось где-то в горле. Чёрт. Чёрт!
Вернулась в спальню. Взгляд упал на шкатулку. Откинула крышку, кольца, серьги, цепочки… и булавка. Серебряная, длинная, с головкой-жемчужиной. Я вытащила её, повертела в пальцах. Остриё кольнуло подушечку, тонкая, но достаточная, чтобы оставить ранку. Капля крови набухла на кончике пальца. Я смотрела, как она дрожит, и мысль пришла сама: Моя кровь. Скоро к ней прибавится его.
Развернула свиток в последний раз. В лунном свете проступили знакомые символы, те, что для меня перевели. А под ними, мелко, почти вдавленно, ещё одна строчка. Кто-то, Тайра? её таинственный знакомый? записал звуки древней фразы знаками, которые я могла прочесть по слогам.
Провела пальцем по строчке и прошептала вслух. Раз. Другой. Язык спотыкался о чужие звуки, гортанные, шипящие, будто змея ворочалась во рту. «Ш-ш-хара ат-та́р». Горло сжалось, дыхание сбилось. Повторила снова, медленнее, и на третий раз слова легли ровно, будто змея наконец свернулась кольцом и затихла. Повторила ещё, чтобы они впечатались в память, и я не забыла их, даже если он снова коснётся меня и мир рассыплется на атомы.
Свиток полетел на кровать. Булавка в складках. Слова в горле.
Посмотрела в зеркало в последний раз. Босая. В шёлке. В его рубашке. С булавкой и заклинанием, пульсирующим под языком. Никакая не Ассари. Просто женщина, которая идёт за своим шансом.
Коридор был пуст. Я шла босиком, и холод камня поднимался от ступней к щиколоткам, икрам, коленям, но не остужал. Внутри всё горело. Дворец молчал. Где-то далеко ещё гремел праздник , долетали обрывки музыки, смех, звон кубков, но здесь было тихо, только лунный свет лился сквозь витражи, раскрашивая камень в синие тона. Тени колонн ложились поперёк прохода, как спящие змеи. Шла быстро, ровно, с прямой спиной. Плечи развёрнуты, подбородок вздёрнут. Как на манеж. Только манеж сегодня чужой.
Коридор сузился. Я узнала этот поворот, тот самый, где в первый день меня вели к нему. Тогда я дрожала и ничего не знала о мире, в который упала. Даже представить не могла, что буду стоять здесь снова, босая, в его рубашке, с заклинанием под языком и булавкой в складках. Тогда меня вели. Теперь я пришла сама. И от этого было ещё страшнее.
Дверь. Тяжёлое дерево. Резные змеи, обвивающие друг друга. Сапфировые глаза, живые, немигающие, смотрели на меня, как в первый раз, и видели насквозь. Я остановилась. Подняла руку. Пальцы дрожали. Сжала их в кулак, сильно, до побелевших костяшек, потом разжала. Ладонь коснулась дерева.
За дверью он. Просил, чтобы я станцевала и осталась. Сейчас он увидит шёлк и разрезы и, может, на секунду поверит, что я пришла ради него. А потом я возьму то, за чем пришла. Прости, Сайхан. Но я не могу иначе. Я просто хочу домой.
Перевела дыхание. И постучала.
Конец первой части.