Кристина

Андрей позвонил в половине одиннадцатого.

Я вышла на крыльцо ресторана, внутри было громко, музыка, смех, Жанка уже третий раз пела что-то про любовь, перепутав слова, а на улице был теплый июньский вечер, запах лип и тишина. Относительная. Город не бывает тихим полностью, но после ресторана улица казалась почти деревенской.

— Привет, — сказала, прижав телефон плечом и поправляя подол платья. — Как ты?

— Скучаю, — сказал Андрей. Он всегда так говорил, это было просто, без украшений, мне это в нем нравилось. — Как девичник?

— Громко. Жанна в ударе.

Он засмеялся, у него был хороший смех, такой тихий, настоящий.

— Как ты выглядишь? Покажешь потом фото?

— Покажу. На мне красное мини-платье и фата.

— Фата?

— Не настоящая, — сказала. — Смешная такая, с сердечками. Девочки нацепили насильно. И еще…

Я чуть понизила голос, хотя рядом никого не было.

— Еще подвязка. На бедре. Белая, с розовыми цветочками. Совершенно неприличная.

— Это уже интереснее, — сказал Андрей.

— Пошляк.

— Ты первая начала.

Улыбнулась, прошлась по крыльцу туда-обратно, каблуки цокали по деревянным доскам, вечер был теплый и неожиданно хороший. Через две недели свадьба. Через две недели я буду Кристиной Маликовой, и это звучало правильно. Не захватывающе, не как в кино, но правильно и надежно. Как хорошая обувь: не самая яркая, но точно по ноге.

— Еще долго? — спросил Андрей.

— Часа полтора, наверное. Жанна с Альбиной не отпустят раньше.

— Тогда езжайте на такси.

— Разумеется на такси, я не сумасшедшая.

— Целую тебя.

— И я тебя, — я уже собиралась убрать телефон, когда за спиной что-то изменилось. Не звук, изменился воздух, изменилось, то самое ощущение, когда кто-то подходит близко сзади и ты еще не видишь, но уже знаешь. — Андрей, я перезво…

Договорить не успела.

Телефон резко, точно и профессионально выдернули из рук. Я дернулась, открыла рот и в следующую секунду меня развернули, и что-то темное накрыло голову, и я поняла что это куртка или плотная ткань, я громко, по-настоящему, не сдерживаясь закричала.

— Тихо, — сказал низкий мужской голос.

Я не стала тихо. Я кричала и вырывалась, и попала локтем куда-то твердому, и услышала приглушенное что-то, то ли ругательство, то ли просто выдох. Меня держали крепко, без злобы, но абсолютно без возможности вырваться, А потом легко так закинули на плечо и понесли куда-то.

Слышала как открывается дверь автомобиля, нет, не дверь — и поняла за секунду до того, как это произошло.

Багажник.

Меня уложили в багажник и одним движением, и закрыли крышку.

Темнота была абсолютной.

Я лежала и кричала несколько секунд, пока машина не тронулась и пока не стало понятно, что кричать некому. Ресторан остался позади, Голоса подруг, Жанкин смех, Альбинин голос, все исчезло. Осталось только гудение двигателя, запах резины и металла и собственное дыхание, которое было слишком частым.

Что паника это физиология, я знала теоретически. Учащенное сердцебиение, поверхностное дыхание, сужение сосудов. Тело реагирует на угрозу по протоколу, который не изменился за тысячи лет эволюции. Знание не отменяло протокол, но давало за что держаться.

Стянула с головы тряпку, попыталась дышать медленнее, но получилось плохо.

Кричала еще, но уже не так громко, скорее потому что нужно было куда-то девать это. Потом заплакала, чего не делала давно и не люблю. Слезы текли сами, злые, без разрешения, и я вытирала из руками.

Думала, что это должно быть розыгрыш. Жанка, это точно Жанка, она всегда придумывает что-то за гранью разумного, в прошлом году на день рождения Маши она подговорила нанять аниматора в костюме бывшего Машиного мужа, тот вышел с плакатом и все умерли со смеху кроме Маши.

Жанка точно способна организовать похищение с багажником, она именно такой человек, у нее хватит фантазии и связей.

Я держалась за эту версию минут десять. Потом версия показалась глупой. Потому что десять минут, это уже не розыгрыш. И двадцать минут не розыгрыш. И то, как меня взяли четко, быстро, без лишних слов, это не аниматор и не подружкина выдумка. Это кто-то, кто умеет делать такие вещи.

Стало по-настоящему страшно.

Машина ехала долго. Я потеряла счет времени, в темноте, без телефона, без точки отсчета это происходит быстро. Сначала было много поворотов, город, светофоры, я чувствовала по движению. Потом дорога стала ровнее и машина набрала скорость. Трасса. Потом дорога стала хуже, машину начало потряхивать, наверно грунт, или старый асфальт, или и то и другое.

Я пробовала нащупать в темноте что-нибудь полезное. Нашла чехол от колеса, какой-то провод, пустую пластиковую бутылку. Ничего, что помогло бы открыть багажник изнутри или я не нашла, или его не было.

Устала кричать. Устала плакать.

Просто лежала и слушала двигатель и думала про Андрея, он сейчас, наверное, перезванивает, а ему никто не отвечает, и он не понимает что происходит. Подруги хватятся не сразу, они внутри, музыка громкая. Может, через полчаса хватятся, может, через час.

А потом подумала про белую подвязку с розовыми цветочками на бедре и про то что рассказывала об этом Андрею в тот момент, когда меня уже брали, и это было бы смешно, если бы не было так плохо.

Машина начала сбавлять скорость. Я почувствовала это всем телом, долгое замедление, потом неровный грунт под колесами, потом машина остановилась и двигатель заглох.

Тишина.

Такая тишина, которой я не слышала никогда. Плотная, живая, не городская. Снаружи что-то зашелестело, что-то далеко кричала ночная птица. Ни машин, ни голосов, ни фонарей, я это знала, потому что в щели багажника не просачивалось ни единого городского ответа.

Шаги.

Медленные, тяжелые, человек был один, он подходил к багажнику. Я сжалась, приготовилась не знала к чему, просто приготовилась. Щелкнул замок, крышка открылась.

Темнота снаружи была такой же, как внутри. Ночь, деревья, никакого освещения. Я почти ничего не видела. Только большой, плечистый, неподвижный силуэт.

Руки уверенно, без колебаний взяли меня, помогая выбраться. Большие руки, твердые, с характерной мозолью у основания пальцев правой, и это движение, вот это конкретное движение, которым он поддержал меня под локоть было знакомым так, что у меня остановилось дыхание.

Тело помнит то, что голова решила забыть.

Я стояла на ногах, нетвердо, затекло все, красное платье перекрутилось и задралось, фата съехала набок. Я смотрела на силуэт перед собой, пытался разглядеть лицо в темноте, не могла.

Но руки. Эти руки держали меня много раз. Пятнадцать лет назад. В другой жизни, когда мне было девятнадцать и я была другим человеком, более глупым, более доверчивым, более живым в каком-то смысле.

— Воронин? — голос вышел хриплым от слез и крика, но твердым.

Силуэт не ответил.

— Это ты? Воронин? Глеб!

Тишина. Только тайга вокруг была живая, равнодушная, огромная.

— Ты совсем рехнулся, Воронин⁈

Последние слова вышли громче, чем я планировала. Громче и злее, потому что страх начал превращаться во что-то другое, в ту горячую темную злость, которая всегда была у меня под рукой в трудных ситуациях, и которая сейчас была единственным, за что стоило держаться.

Он молчал.

— Я в багажнике лежала! — голос сорвался, я выровняла его усилием. — Ты понимаешь? В багажнике! Два часа!

Пауза.

— Три, — сказал он.

Голос низкий, тот же самый, что пятнадцать лет не изменили его совершенно, и это было возмутительно и невозможно одновременно.

— Что — три?

— Три часа. Мы ехали три.

Я смотрела на него в темноте и думала, что сейчас заплачу снова, но уже от злости, не от страха, или засмеюсь, или сделаю и то и другое сразу, что было бы совсем некстати. Или убью его!

— Воронин, — произнесла я медленно, — ты похитил меня за две недели до моей свадьбы, положил в багажник, увез в лес и сейчас поправляешь меня насчет хронометража? Ты в своем уме?

Он молчал.

— Это все что ты можешь сказать? Три часа?

— Нет, — сказал. — Но остальное потом.

Я закрыла глаза. Где-то в тайге снова крикнула птица.

Пошлая подвязка с розовыми цветочками съехала куда-то ниже колена, почувствовала это и не стала поправлять, какая разница теперь.

— И что дальше? Убьешь и закопаешь мое тело в лесу?

— Пока нет.

— Пока нет? А когда? К утру?

Но Воронин лишь молча развернулся и пошел, выбора не было, пошла следом. Я ненавидела его. Искренне, горячо, всеми силами. И узнала его походку так же хорошо, как узнала по рукам.

Глава 2

Ворон

Приехал в Кедровск три дня назад.

Не планировал задерживаться, думал, посмотрю, убедюсь что все в порядке, успокоюсь. Именно так это формулировалось внутри, когда я садился в поезд: убедиться что все в порядке.

Как будто я был ревизором, а не человеком, который не мог нормально спать две недели после сообщения Кости. Костя написал коротко:твоя кедровская бывшая замуж выходит. Вдруг интересно.

Три часа смотрел в потолок госпитальной палаты. Потом написал ему:откуда знаешь. Он ответил:знаю. Больше ничего не написал, потому что Костя это Костя, скажет ровно столько, сколько нужно чтобы ты сам додумал остальное.

Я додумал и нашел ее страницу в социальной сети. До этого не искал. Пятнадцать лет не искал принципиально, намеренно, с той же железной дисциплиной, с которой соблюдал все остальное.

Есть вещи, которые нельзя себе позволять, если хочешь нормально работать. Я знал это правило и соблюдал его. Кристина Родионова была именно такой вещью.

В четверг дисциплина кончилась.

Не знаю точно почему в четверг, а не раньше. Может потому что вернулся в родительскую пустую квартиру, с чехлами на мебели и запахом нежилого пространства и что-то в этой пустоте щелкнуло.

Может потому что за окном был Кедровск, который я не видел столько лет, а Кедровск и Кристина в голове всегда стояли рядом, неразделимо. Просто взял телефон и нашел.

Две минуты поиска. Мог сделать это в любой из последних пятнадцати лет, в любую из ночей когда не спал, в любой из моментов когда запрещал себе думать в определенную сторону.

Две минуты.

Первое фото на странице: она смеется, лето, где-то на природе, волосы распущены. Я смотрел на экран и не мог точно сформулировать что именно происходит, потому что происходило сразу несколько вещей одновременно и ни одна из них не поддавалась нормальной классификации.

Она была красивой в девятнадцать.

Сейчас она была другой красотой: взрослой, сложившейся, той которая не требует доказательств. Пышнее, мягче по форме, с тем особенным выражением в глазах которое появляется у людей, которые прожили достаточно и знают себе цену.

Я пролистал страницу вниз и понял, что делаю это медленнее, чем нужно для просто поиска информации. Намного медленнее.

Фото с кафе. С подругами. Рабочая конференция, она в строгом жакете и с таким выражением, которое я у нее не помнил, профессиональным, чуть жестким, уверенным. Юрист. Это шло ей так же, как все остальное.

Потом я добрался до фотографии с кольцом.

Она шутливо, театрально, с улыбкой протягивала руку к камере и на безымянном пальце сверкает помолвочное кольцо. Комментариев под фото было много, все восторженные, подруги писали заглавными буквами и со множеством восклицательных знаков.

Я смотрел на это фото дольше, чем на все остальные вместе взятые. Потом отложил телефон, встал, прошел на кухню, покурил, выпил воды, вернулся, снова взял телефон. Кольцо никуда не делось.

В комментариях подруги открыто обсуждали девичник, подробно, с адресом ресторана и временем. Люди делятся такими вещами совершенно не думая о том, кто это может читать. Я читал.Перечитал дважды, запомнил все с первого раза, но перечитал все равно.

Пятница. Ресторан на Советской. С восьми вечера. Отложил телефон и лег на диван смотреть в потолок.

Родительская квартира молчала вокруг. На полке в комнате стояли старые фотографии, я видел их краем зрения и не подходил. Знал что там есть и ее фото, потому что мать всегда любила Кристину и говорила об этом вслух, не стесняясь. Мать вообще не умела молчать о том, что считала важным.

Я лежал и думал о том, что правильный человек в моей ситуации поздравил бы ее мысленно, пожелал счастья и занялся восстановлением. Правильный человек понимает, что пятнадцать лет это пятнадцать лет, и поезда уходят именно в ту сторону, в которую едут, а не в обратную.

Правильный человек не пролистывает чужую страницу в социальной сети три раза за вечер.

В пятницу я стоял у ресторана с восьми.

Не снаружи, в машине, припарковался напротив, на стороне с хорошим обзором. Ждал. Это мое лучшее умение, единственное в котором я готов признать превосходство над большинством людей. Ждать могу бесконечно, без потери концентрации и без раздражения.

В этот раз концентрация давалась тяжелее обычного. Она вышла в половине одиннадцатого. Одна.

Красное платье я видел еще в комментариях, подругам написала, что купили специально. На фотографии платье выглядело одним образом. В реальности, в вечернем свете, когда она вышла на крыльцо и прижала телефон к плечу, оно было совершенно другим.

Я смотрел в окно машины и думал только об одном: я ждал слишком долго. Не в смысле этого вечера. В смысле всего.

Она ходила по крыльцу, разговаривала по телефону, смеялась чему-то. Фата с сердечками съехала набок, и она не замечала, и это было так узнаваемо, она всегда не замечала таких вещей, всегда думала о разговоре, о деле, о человеке рядом, а не о том как выглядит при этом. Я помнил это.

Разговаривала с женихом, это было понятно, голос был мягким, я не слышал слов, но видел по лицу. С женихом ей было хорошо. Спокойно. Это надо было остановить.

Не потому что я имею право. Никакого права у меня не было, это я понимал трезво. Но трезвое понимание и то, что происходило внутри, находились в данный момент в разных измерениях и никак друг с другом не взаимодействовали.

Вышел из машины когда она наклонила голову и закрылась волосами, поправляя что-то на ноге, отойдя в дальний темный угол, там не было камер, я проверил.

Дальше действовал быстро и профессионально. Пятнадцать лет выработали в теле определенную память, которая включается сама, без участия сознания. Телефон, куртка на голову, движение к машине, багажник. Все заняло меньше времени, чем описание.

Она кричала.

Громко, зло. Именно зло, не испуганно, и это было одновременно хорошо и невыносимо. Хорошо потому что страх был бы хуже. Невыносимо потому что ее голос, злой, настоящий сквозь металл и закрытую крышку, был первым живым звуком от нее за пятнадцать лет, и это оказалось физически ощутимым.

Сел за руль и поехал, слушал как она кричит, потом затихла. Три часа дороги.

Я думал об одном: как она смотрела на меня с крыльца. Не на меня, она не знала что я там. Просто смотрела куда-то в ночь, на секунду, пока разговаривала. И в этой секунде было что-то, я не мог назвать что, слишком далеко, слишком темно, но что-то было.

Может, ничего не было. Может, я искал то, что хотел найти.

Когда доехали до старой дедовской заимки в тайге, открыл багажник, Кристина медленно выбралась, тело затекло, платье перекрутилось, фата окончательно съехала. Я помог под локоть, не думая, автоматически и в ту секунду, когда моя рука коснулась ее, что-то замкнулось.

Не метафорически. Физически. У меня на метафоры нет времени.

Как бывает когда долго нет электричества, а потом его включают и все, что работало на холостом ходу, вдруг заработало как надо. Она была теплой, живой, реальной, не фотографией на экране телефона, не голосом через металл, не воспоминанием пятнадцатилетней давности.

Настоящей. Она это тоже почувствовала. Я понял по тому, как замерла на долю секунды. Потом узнала.

Произнесла мою фамилию, сначала вопросительно, потом с нарастающим пониманием, потом так, как произносят когда хотят убить и ищут подходящее орудие. Я стоял и слушал и не оправдывался, потому что оправданий у меня не было, были причины, а это разные вещи, и не сейчас их время.

Поправил ее про три часа.

Это было глупо. Я это знал в момент, когда говорил, и все равно сказал, потому что точность это рефлекс, отключить его труднее, чем кажется. Она посмотрела на меня с таким выражением, что даже в темноте было понятно, что ненавидит меня.

Когда развернулся и пошел к дому, она молчала несколько секунд. Потом пошла следом.

Вот это, то что она пошла следом, не осталась кричать в темноту, не попыталась убежать в лес на каблуках, это я почувствовал затылком, спиной, всем чем чувствуют вещи без участия зрения. Она шла за мной. В трех шагах, молча, с ненавистью которую я чувствовал как температуру воздуха.

И все равно шла.

Открыл дом, нашел выключатель. Лампочка загорелась. Я не смотрел на нее прямо, только боковым зрением, пока разбирался с печью, нужно было протопить дом, хоть и июнь, в тайге лето другое.

Замечал красное платье, растрепанные темные кудри, фату едва державшуюся на них. Следы слез, которые она уже не вытирала, потому что злость победила все остальное.

Она была здесь.

После пятнадцати лет, просто была здесь, в трех метрах, в доме моего деда, в тайге. Живая, злая, настоящая… бывшая.

Я занимался дровами с удвоенным вниманием и думал о том, что руки до сих пор помнят как она была теплой под локоть. И о том, что объяснений она ждет давно.

Заслуживает.

Но сначала затопить печь, принести из сарая продукты которые я привез утром, словно готов переждать осаду. Потому что она в красном платье с голыми ногами, а ночи в тайге холодные, и это единственное из всего происходящего, что я могу исправить прямо сейчас.

Но эта чертова красная повязка с белыми цветочками сбивал весь настрой.

Глава 3

Кристина

Проснулась от запаха дыма.

Он был печной, смолистый, с привкусом старого дерева. Несколько секунд лежала с закрытыми глазами и не понимала где я, потому что диван был незнакомым, потолок незнакомым, и вся эта деревянная тишина вокруг была абсолютно не моей.

Потом вспомнила.

Открыла глаза и уставилась в потолок с той интенсивностью, с которой смотрят в никуда, когда хочется чтобы реальность оказалась другой. Реальность не изменилась. Потолок был бревенчатым, серым, с паутиной в углу.

Диван подо мной продавленным. Красное платье в котором я заснула скомканным, перекрученным, с подозрительным пятном на боку, происхождение которого я восстанавливать не стала.

Голова болела, но не от шампанского, а от трех часов в багажнике и последующих нервов, это отдельный вид головной боли, тупой и несправедливый.

Села, потом встала. Постояла секунду, проверяя равновесие, все было нормально. Прошла к старому, деревянному шкафу у стены, с ручкой в виде кольца, открыла. Внутри пахло нафталином и временем.

Стопки чего-то советского: рубашки в клетку, штаны на резинке, толстые шерстяные носки. Все мужское, все дедовского фасона.

Я выбрала наименее катастрофическое: серая футболка с надписью «Турбаза Кедровая 1989» и спортивные штаны на завязках, они оказались предательски впору. Посмотрела на в мутное зеркало на дверце шкафа.

Родионова Кристина Олеговна, женщина с юридическим образованием, невеста, похищенная с собственного девичника, смотрела на меня из зеркала в штанах 1989 года с видом человека у которого есть вопросы к мирозданию.

Вопросы были. Много.

Начала методично осмотра помещения, потому что паника это непродуктивно, а информация это ресурс. Дом был небольшим: одна комната где я спала, кухня она же столовая, сени, маленький закуток с умывальником. Окна — три штуки, все с деревянными рамами и простыми шпингалетами. Дверь входная деревянная, крепкая, с нормальным замком. Я попробовала. Открылась.

Вышла на крыльцо.

Тайга.

Не метафорически, не поэтически — буквально тайга, в полный рост, со всех сторон. Сосны и ели, плотные, темные, без просвета. Небо над головой было серым, утренним. Пахло хвоей, влагой и полной изоляцией от цивилизации.

Я стояла на крыльце в штанах 1989 года и смотрела на это.

Грунтовая дорога уходила в лес и исчезала за поворотом. Машина стояла у сарая, подошла, дернула дверь, было закрыто. Вода слышался где-то левее, за деревьями. Никаких других строений, никаких других людей, и наверняка никакого сигнала сотовой связи.

Статья 126 УК РФ, часть вторая, думала я. Похищение человека с применением насилия. До двенадцати лет. Я это дело выиграю с закрытыми глазами, как только выберусь отсюда и доберусь до цивилизации.

Интересно, здесь есть медведи? Не стала додумывать, вернулась в дом. Воронин стоял на кухне, когда я выходила, его не было, спиной ко мне и помешивал что-то в кастрюле.

Широкие плечи, темная футболка, спокойная прямая спина человека у которого совесть работает в каком-то особенном режиме недоступном обычным людям. На плите шипело, пахло гречкой.

Остановилась в дверях кухни, смотрела на его спину секунд пять. Он не обернулся, но конечно слышал, что я вошла, это было очевидно. И вот тут что-то внутри меня, державшееся всю ночь на сжатых зубах и злом упрямстве, наконец лопнуло.

— Пятнадцать лет.

Он не ответил, помешивал кашу.

— Ты понимаешь что это такое — пятнадцать лет? Это не срок. Это не цифра. Это я в девятнадцать лет стою на перроне и смотрю как уходит поезд и думаю, что мол ничего, он вернется. Год, может два, но он вернется, он любит меня.

Спина не шелохнулась, только плечи чуть напряглись, едва заметно, на миллиметр.

— Я ждала три года, Воронин. Три года — это когда ждешь звонка каждый день. Когда вздрагиваешь от незнакомых номеров. Когда пишешь сообщение и удаляешь его, потому что не хочешь быть той которая первая пишет и надоедает.

Кастрюля тихо булькала, он помешивал.

— Потом я перестала ждать. Не сразу, не в один день, это не работает в один день, ты не знал этого? Это происходит постепенно. Сначала ждешь каждый день, потом через день, потом по пятницам, потом просто иногда. А потом в какое-то обычное утро понимаешь что не ждешь. И это не облегчение, это знаешь что такое? Это как часть тела отмерла. Не болит уже, но и нет ее!

Я говорила в спину, он не оборачивался. Это было правильным решением с его стороны, потому что если бы он обернулся и посмотрел на меня сейчас, я бы, наверное, не смогла договорить.

— Я живу хорошо, — голос стал тише и злее одновременно. — Я построила карьеру. У меня своя практика, клиенты, репутация. У меня есть Андрей, который отвечает на звонки и помнит что я не люблю кинзу и присылает сердечки когда я на девичнике. Он хороший человек.

Пауза.

— Я счастлива! Без тебя! Понимаешь? Мне не нужна была твоя явка с повинной через пятнадцать лет. Мне не нужен этот лес, эта каша и эти объяснения которых ты все равно не даешь. Я счастлива, и ты не имел никакого права врываться в эту жизнь и тащить меня в багажнике как — как…

Запнулась, потому что нужного слова не нашлось, а неточные слова в суде и в жизни одинаково плохо работают.

— Как вещь, — закончила.

Он убрал ложку на край кастрюли. Повернулся.

Я увидела его лицо первый раз нормально при дневном свете, первый раз не в темноте и не в полутьме лампочки. Первый раз за пятнадцать лет. Постарел. Конечно постарел — пятнадцать лет прошло.

Морщины у глаз, которых не было. Короткий шрам на подбородке, новый. Виски чуть светлее чем были. Но глаза те же: серые, прямые, с этим его невыносимым умением смотреть на человека так, будто видит что-то внутри и не комментирует из вежливости.

— Каша горит, — сказал.

Я открыла рот. Закрыла. Зашибись! У меня рушится жизнь, а у него горит каша. Глеб повернулся обратно к плите, снял кастрюлю, поставил на деревянную подставку. Запах гари стал чуть заметнее. Взял ложку, снова начал помешивать, спасал что можно.

Я смотрела на его руки. Вот тут я и заметила.

Шрамы. Не один, не два их несколько, разные по размеру и по возрасту. Один старый, белесый, поперек тыльной стороны ладони. Другой на запястье, более свежий, еще розоватый. Еще один я увидела когда он переложил ложку в левую руку, на костяшках, как будто что-то острое прошло наискось.

Руки человека, который жил не в кабинете.

Потом он отошел от плиты взять тарелки с полки и я увидела что он чуть прихрамывает. Едва заметно, левой ногой, почти контролирует, но не совсем. Такую походку не подделывают и не демонстрируют, это просто то, что осталось. Постоянное, встроенное.

Не спросила.

Не потому что не хотела знать. Потому что если спрошу, это будет уже не допрос, не обвинительная речь, не пятнадцать лет справедливого гнева. Это будет что-то другое. А я пока не готова к чему-то другому.

Он поставил передо мной тарелку с кашей. Сел напротив со своей, взял ложку. Каша была подгоревшей снизу. Я это видела.

— Есть будешь? — спросил.

Я смотрела на него, на шрамы на руках, на тарелку. На его лицо, спокойное как всегда — невыносимо спокойное, как будто он не украл меня вчера ночью и не сидит сейчас напротив в избе посреди тайги с подгоревшей кашей.

— Я счастлива без тебя, — повторила я. На этот раз тише.

Он посмотрел на меня. Помолчал секунду.

— Знаю.

Взял ложку и начал есть кашу. Подгоревшую кашу, без выражения, методично, как человек, которому важно поесть, а не то как это выглядит.

Я смотрела на него еще секунду, потом взяла свою ложку. Каша была ужасной как моя жизнь. Я съела все.

Глава 4

Кристина, 19 лет

Кто сказал, что на вокзалах романтично? Нет, там не так, в тот год перрон пах мазутом и горячим металлом.

Июль, жара, двенадцать дня. Я стояла в своем лучшем платье, в белом, с мелкими цветами, которое купила специально и которое Глеб видел всего один раз и сказал только «красивое», но именно так, что я потом перебирала это слово еще несколько дней.

Волосы убрала, как он любил, открытая шея ему нравилась, он всегда первым делом касался ее, когда обнимал сзади. Я помнила такие вещи. Все такие вещи. До последней.

Он стоял с рюкзаком и говорил про год, срочная служба, там ничего трудного, год пройдет быстро. Потом вернусь, все будет хорошо. Он умел говорить коротко и весомо, каждое слово отдельно, без лишнего, и я привыкла доверять этой весомости. Глеб не говорил то, во что не верил.

Он верил, я видела. Это потом оказалось самым трудным, то что он искренне верил в год и в это верила я.

Объявили посадку, Глеб взял рюкзак, посмотрел на меня. Взял лицо в ладони обеими руками, я помнила температуру его рук, всегда чуть горячее чем нужно, поцеловал долго и серьезно, как целуют один раз в жизни. Потом сказал: жди. Я кивнула.

Ушел, вместе с другими новобранцами под шум, слезы, прощания. Я смотрела на перрон пока поезд не двинулся, пока вагоны не поплыли мимо, пока последний не исчез за поворотом.

Стояла еще несколько минут в пустом горячем воздухе, держа в руках маленькую бумажку, он сунул в ладонь перед посадкой, номер полевой почты, написанный его угловатым почерком.

Вокруг шли люди, кто-то встречал, кто-то провожал, обычная жизнь обычного перрона. Я не плакала. При людях не умею, это было моим правилом еще с детства, когда мама говорила что лицо это твое личное дело и незачем выставлять его на всеобщее обозрение. Я выучила это правило так хорошо, что соблюдала его даже когда уже не хотела.

Пошла пешком, автобус ходил через двадцать минут, но двадцать минут на остановке в компании собственных мыслей это было слишком много. Шла через весь город, час с лишним, в белом платье, в туфлях не предназначенных для длинных прогулок.

Дома заперлась в ванной, открыла кран на полную, чтобы шумело. Села на край ванны и наконец позволила себе то, что держала весь перрон и всю дорогу домой.

Плакала долго. Потом умылась, вышла, поела что-то, легла спать. Утром встала и написала письмо по адресу полевой почты. Первое письмо из многих.

Нам было по девятнадцать, и мы познакомились в восемнадцать, на Жанкином дне рождения, где он пришел с кем-то из ее брата компании, молчаливый, с краю, с таким видом что ему здесь неинтересно.

Мне тоже было неинтересно, я пришла потому что Жанка обидится если не прийти. Мы оказались рядом у окна, оба с одинаковым выражением лица людей отбывающих повинность.

Он заговорил первым, спросил про книгу которая торчала у меня из сумки, я таскала тогда книги везде. Оказалось, что он ее читал. Мы проговорили три часа не отходя от окна пока весь остальной праздник гремел без нас.

Потом полгода встречались почти каждый день. Кино, прогулки, его молчание которое не было тягостным, а было просто другим качеством присутствия. Он не заполнял пространство словами, как делают люди которые боятся тишины. Он просто был рядом, и этого было достаточно. Я привыкла к этому «достаточно» быстрее, чем следовало бы.

Первый секс был тоже с ним, мне восемнадцать, все по правилам, совершеннолетняя. Было все странно, не так как в кино. Неловко, смешно, немного больно, я сказала ему об этом честно, потому что всегда говорю честно.

Он слушал серьезно, кивал, поправлял, спрашивал, хорошо ли. Спрашивал несколько раз. Это я тоже запомнила, то что он спрашивал, а не предполагал. После лежали и смотрели в потолок его комнаты, и он держал мою руку просто так, не делая из этого ничего особенного, просто держал.

Я тогда подумала, что так и должно быть. Не знала еще, что так бывает редко.

Год я писала ему письма. Подробные, живые: про учебу, про Жанку, про книги которые читала, про первый снег и весенний экзамен и смешной случай в библиотеке. Писала как будто он рядом и просто не может ответить сразу. Ответы были редко, говорила себе, что это армия, а не санаторий.

А потом Глеб написал, что решил остаться на контракт, хорошее предложение, он решил, что ему это нужно, что всего на год, и год пролетит быстро. Я тогда опять поверила, я не могла не поверить.

На второй год писала реже. А потом Глеб остался на контракте дальше, и на третий год писала всего раз в месяц. Короткие, сдержанные письма. Скорее по инерции, чем по настоящей надежде.

В двадцать два года, в феврале, я написала последнее письмо, ответа от него уже не было больше шести месяцев. Письмо было коротким.

«Глеб, я не знаю где ты и что с тобой. Я надеюсь что живой. Если ты живой и просто не пишешь — мне не нужны объяснения. Мне нужно было только знать что ты живой. Напиши одно слово. Одно слово за три года — это не много».

Ответа не было. Я ждала еще три месяца. Потом перестала.

Не выбросила письма, сложила в коробку и убрала на верхнюю полку. Не потому что собиралась перечитывать, просто не смогла выбросить. Это была единственная слабость, которую я себе разрешила.

Боль была странной. Не острой, не той которая кричит. Она была тихой, хронической, вроде старой травмы которая ноет к непогоде. Привыкаешь не потому что прошло, а потому что научился с этим жить.

Самым трудным было не отсутствие его. Самым трудным было не знать. Живой? Погиб где-то в горах и никто не сообщил? Выбрал службу настолько полно, что прошлое отрезал как лишнее? Просто передумал и не нашел слов объяснить?

Незнание — это отдельный вид пытки. Тихий, методичный, без срока давности.

Мозг не умеет отпустить то, что не имеет финала. История без последней страницы остается открытой, где-то на фоне, всегда. Ты живешь свою жизнь, работаешь, смеешься, влюбляешься в других людей, и все равно где-то в фоне стоит этот открытый файл с вопросом на последней строчке.

Я научилась не заходить в этот файл. Почти научилась.

В двадцать восемь, в обычное октябрьское утро, стоя у зеркала в ванной с зубной щеткой в руке, я посмотрела на себя и сказала вслух, первый и последний раз вслух: все.Хватит. Его нет и не будет, и это приговор, и приговоры не обжалуют бесконечно. Ты взрослый человек, Кристина Родионова. Живи.

Я жила. Были и другие мужчины, не без них. Через два года познакомилась с Андреем. Через три согласилась выйти замуж. А за две неделе дл свадьбы Глеб Воронин положил меня в багажник собственной машины и увез в тайгу.

Я сидела на кухне первым утром в старом доме и смотрела на его руки со шрамами и думала о белом платье с цветами, о перроне, о воде в ванной и о том, что все это произошло с другой девочкой.

Той которая ждала.

Я больше не жду.

Я это повторила себе трижды, четко и по делу.

За окном шумела тайга.

Глава 5

Ворон

Кристина вышла на разведку в девять утра.

Я сидел на крыльце с кружкой чая и наблюдал как она обходит периметр. Методично, по часовой стрелке, останавливаясь в каждой точке и оценивая.

Посмотрела дорогу, отметила. Заглянула в сарай, вышла. Машина, проверила ручку водительской двери, ключей не нашла, не удивилась. Нашла ручей за деревьями, постояла, просчитала маршрут до воды. Лес со всех сторон осматривала долго, оценила реалистично.

Разведчик из нее был бы хороший.

Одета она была интересно, мне конечно платье с подвязкой больше нравилось, но серая мешковатая футболка «Турбаза Кедровая 1989», и, дедовские штаны на завязках смотрелись тоже отлично. Волосы убрала в пучок чем-то, похожим на веревочку. Босая, туфли с девичника были у порога, выходить в них по траве было бессмысленно, она это поняла сразу.

Я смотрел и думал что она самая красивая женщина которую я видел в своей жизни. Это было не кстати, не удобно и совершенно не новое знание. Я знал это еще в восемнадцать лет, просто сейчас это стало острее.

Пятнадцать лет добавили ей что-то, что не добавляют годы сами по себе, какую-то уверенность в себе, осознанность что ли. Она знала кто она, даже в дедовских штанах с веревочкой на бедре.

Это злило.

Не то что красивая,это просто факт и с фактами не спорят. Злило то, что мне до сих пор важно как она выглядит. Что я сижу на крыльце и наблюдаю за ее обходом периметра вместо того чтобы думать о том, что делать дальше.

Много лет я умел не думать о лишнем во время операции. Кристина Родионова систематически нарушала это умение с восемнадцати лет и, как выяснилось, не разучилась.

Она закончила первый круг и начала второй. Более медленный, внимательный. Я допил чай.

В половине десятого она вернулась в дом, я зашел следом. Она стояла у окна и смотрела на дорогу с таким выражением, которое я читал как активную работу мысли. Юридической, скорее всего.

Я давно ждал, когда она начнет перечислять все статьи, которые я нарушил и сколько мне за это «светит». Это был ее способ выразить то, что другие люди выражают менее структурировано. Долго ждать не пришлось.

— Воронин, — сказала она, не отрывая взгляда от окна.

— Да.

— Статья сто двадцать шесть, часть вторая. Похищение человека с применением насилия. До двенадцати лет.

— Солидно.

— Статья сто двадцать семь. Незаконное лишение свободы. Плюсом идет.

— Согласен.

Она повернулась и посмотрела на меня с таким выражением, какое бывает у людей когда оппонент соглашается со всем подряд и это лишает аргументы смысла.

— Ты вообще понимаешь серьезность ситуации?

— Понимаю.

— Отлично. Тогда отвези меня обратно, и я подумаю насчет заявления.

— Нет.

Она смотрела на меня секунду, два, потом развернулась обратно к окну.

— Статья триста тридцать. Самоуправство. Это тебе в довесок.

— Запишу, — сказал.

Молчание.

— Ты издеваешься?

— Нет. Я согласен со всеми статьями. Они все применимы.

Она закрыла глаза на три секунды, потом открыла и выдохнула через нос.

— Зачем ты это сделал?

Это был первый раз когда она спросила прямо, без юридических конструкций, без обвинительной интонации. Просто спросила, я мог ответить сейчас, слова были. Не идеальные, не красивые, но настоящие.

Проблема была в том, что ответ требовал чего-то от нее в ответ, а она еще не была готова к этому чему-то. Я видел по тому как стоит: прямая спина, руки сложены перед собой, все закрыто.

— Потом.

Кристина снова выдохнула через нос.

— Ты говоришь «потом» на все.

— Пока да.

— Это невыносимо, Воронин.

— Знаю.

Она ушла в комнату и не выходила до обеда.

После обеда вышла снова, сделала третий круг по периметру, на этот раз она дошла до ручья и долго смотрела на воду. Я наблюдал от сарая, делал вид что чиню что-то. Кристина постояла минут десять, потом посмотрела на ноги в траве, босиком было неудобно и пошла обратно.

Около крыльца споткнулась о корень, который я сам обходил уже двадцать лет по памяти и дед обходил. Не упала, удержалась. Но посмотрела на ноги с таким выражением, что я вспомнил про обувь.

Дед держал в сенях несколько пар рабочих сапог, для огорода и леса. Я нашел наименее убитые, сорок второй размер, зеленые, советские, абсолютно неубиваемые. Принес в дом вместе со старым шерстяным свитером и шерстяными носками из того же шкафа, вечера в тайге холодные даже в июне, а она ходила в футболке.

Поставил на пол у ее ног, положил свитер с носками рядом. Кристина посмотрела на сапоги, на свитер с носками, на меня.

— Это что?

— Сапоги. Свитер. Носки.

— Я вижу что сапоги.

Она взяла один сапог, осмотрела, поставила рядом с ногой, разница между ее ногой и сапогом была наглядной. Потом посмотрела на свитер, он был большой, цвета болота, с вытянутым воротом.

Надела носки, сапоги, встала, прошлась: шлеп, шлеп, шлеп по деревянному полу, сапоги болтались на ноге с запасом сантиметра три. Накинула свитер поверх футболки. Свитер был ей до середины бедра и больше напоминал платье, чем свитер.

Подошла к мутному зеркалу у шкафа. Смотрела на свое отражение секунд десять. Я стоял и ждал. Что-то в этом молчании было такое, что я понял — сейчас будет взрыв.

Обернулась, посмотрела на меня с тем абсолютно ровным выражением, которое у нее означало или профессиональный нейтралитет, или полное презрение, снаружи они были неразличимы.

— Ты украл меня на мой собственный девичник, — сказала. — Привез в тайгу в багажнике. А одежду нормальную не подготовил. Зато сапоги сорок второго размера — пожалуйста. Профессионал хренов.

Уголок моего рта сделал что-то самостоятельное. Я не улыбаюсь часто. Это не принцип и не поза, просто так получилось что поводов было немного. Но что-то в этом: в ней стоящей в сапогах и дедовском свитере посреди тайги, в этой интонации совершенно ровной и совершенно убийственной. Задело что-то, чего я давно не чувствовал.

— Это смешно? Ты считаешь это смешным? — она заметила, прищурилась.

— Нет.

— Твое лицо считает иначе.

— Мое лицо ошиблось.

Она смотрела на меня еще секунду. Потом развернулась и пошла на крыльцо: шлеп, шлеп, шлеп, дверь закрылась за ней с достоинством, не хлопнула.

Я остался в комнате. Сел на лавку у стены, где она сидела первую ночь. Думал о том, что за двое суток это был первый раз когда что-то дрогнуло в том месте внутри которое я последние пятнадцать лет держал закрытым с той же методичностью с которой она обходила периметр.

Не распахнулось, а дрогнуло. Едва заметно, на один миллиметр. Одного миллиметра пока хватало. За окном слышалось как она ходит по крыльцу: шлеп, шлеп. Остановилась, сапог, видимо, сполз, пауза, потом снова шаги.

Я слушал и смотрел в стену.

Правильный человек отвез бы ее обратно. Извинился, исчез обратно в свою службу и свою жизнь в которой нет места болотным сапогам и подгоревшей каше и женщине которая перечисляет статьи УК в качестве способа не говорить о том, что на самом деле хочет сказать.

Я не отвезу. Не потому что нет совести. Потому что совести у меня не было ровно пятнадцать лет молчания, и лимит исчерпан.

На крыльце снова остановились шаги, потом негромко, почти себе под нос голос, но я услышал:

— Чертовы сапоги.

Что-то снова дрогнуло, на тот же миллиметр. Встал и пошел готовить обед.

Глава 6

Кристина

Снасти для рыбалки нашла в сарае на третий день.

Не специально искала, просто методично осматривала все, что было в пределах периметра, составляя в голове опись имущества. Юридическая привычка: прежде чем делать выводы, собери факты.

Факты были следующими: дом, сарай, ручей, сорок километров леса по дороге, это Глеб назвал цифру, и неизвестно сколько в остальных направлениях, машина без ключей, человек который на все вопросы отвечает «потом» и смотрит так, будто это нормально.

В сарае обнаружились: дрова, инструменты разной степени ржавости, старые ведра, пара капканов которые я обходила стороной, рыболовные снасти в деревянном ящике и, а вот это было интересно — лодка.

Лодка лежала на боку у задней стены. Деревянная, небольшая, с облупившейся краской и характерным запахом старого дерева и застоявшейся воды. Я обошла ее, осмотрела. Со стороны дна обнаружилась трещина, заткнутая чем-то похожим на засохшую паклю. Со стороны борта была еще одна, поменьше.

Додумала минуты три. Потом нашла в ящике с инструментами что-то похожее на смолу в старой банке и кусок ветоши, взяла весло, которое стояло у стены, пошла к ручью.

Ручей я изучила еще в первый день. Об был широкий, не бурный, течение умеренное. Если лодка держит воду хотя бы час, этого достаточно чтобы уйти достаточно далеко пока он спохватится.

Ключи от машины он прячет, я не нашла, хотя искала внимательно. Дорогу я запомнила настолько насколько можно запомнить грунтовку в темноте из закрытого багажника. По лесу пешком в сапогах сорок второго размера реалистичный, но медленный вариант.

Вода быстрее. Это был план. Не идеальный, но план.

Перевернула лодку, осмотрела трещины при дневном свете. Картина была менее оптимистичной чем в сарае: трещина в дне оказалась длиннее. Я открыла банку со смолой. Смола засохла лет десять назад и представляла собой твердый коричневый монолит.

Посмотрела на монолит. Монолит смотрел на меня.

Нашла щепку и начала методично ковырять смолу, без спешки, как делаю все. Край поддался, соскребла немного, размяла в пальцах, пластичность сохранила. Хорошо, начала заделывать трещину.

Это заняло примерно час. Работа была медитативной в том смысле, что не требовала участия головы, все делали руки, голова думала о своем. Думала о том, что сейчас воскресенье, значит прошло всего двое суток.

Заявление о пропаже примут на третьи сутки. Но Жанка хватилась сразу, наверняка уже написала заявление и устроила скандал в полицейском участке. Андрей — тоже. Полиция будет искать, но Воронин явно планировал заранее и следы убрал.

Про Андрея я думала с чем-то похожим на вину, но не совсем на вину. Он хороший человек в беде и, наверное, очень беспокоится. Это объективный факт. Субъективно — образ его в голове за двое суток стал каким-то нечетким. Как бывает с фотографией которую долго не смотришь, знаешь что она есть, но детали расплываются.

Это меня беспокоило отдельно.

Закончив с трещиной, подождала пока подсохнет, потом потащила лодку к воде. Лодка была тяжелой. Я тащила по траве, через корни, к берегу. Сапоги сорок второго размера в этом деле оказались неожиданно полезными они были устойчивые, не скользили.

Спустила лодку на воду, подержала за веревку, наблюдала. Лодка держалась. По моим расчетам, трещина давала ей минут двадцать до критического набора воды. За двадцать минут при умеренном течении можно пройти, я не была специалистом по рекам, но оценочно, километра полтора, может два.

Недостаточно чтобы уйти, достаточно чтобы он не успел догнать пешком. Взяла весло и занесла ногу над бортом.

— До ближайшего поселка по воде шестьдесят километров.

Чуть не уронила весло. Воронин стоял на берегу в трех метрах. Я не слышала как подошел, это было уже привычным и по-прежнему раздражающим. Руки в карманах, смотрит на лодку, потом на меня, потом снова на лодку, с выражением лица который двадцать минут наблюдал за процессом и теперь сообщает результат.

Я смотрела на него, ручей журчал, лодка тихо покачивалась у берега.

— Шестьдесят, — повторил он. И добавил, помолчав секунду: — И медведи.

Я посмотрела на весло в руках, на лодку. На ручей который уходил в лес и за деревьями делал поворот и исчезал в зеленом полумраке, на Воронина. Потом размахнулась и бросила весло в воду.

Не от истерики, сделала это осознанно. Это был жест, а не срыв, и я хотела чтобы он именно так и понял. Развернулась и пошла к дому.

Шлеп, шлеп, шлеп — сапоги по траве, по корням, по крыльцу. Зашла внутрь, закрыла дверь и встала посреди комнаты. Шестьдесят километров. И медведи.

Я все сделала правильно, осмотрела лодку, починила трещину, спустила на воду. Логичный, методичный план, он просто не работал, потому что шестьдесят километров это шестьдесят километров, и никакая методичность это не исправит.

Прошла к окну и встала у него, как вставала уже много раз за эти двое суток. Тайга за стеклом была зеленой и совершенно непробиваемой. Красивой — это я признавала только внутренне, вслух никогда.

Здесь было тихо той особенной тишиной которой нет в городе, без машин, без голосов, без сигналов. Только ветер в соснах и ручей и иногда птицы.

Нормального человека это, возможно, успокаивало бы. Меня бесило, потому что тишина означала изоляцию.

Дверь открылась. Шаги, я уже различала его походку, чуть неровную, левой ногой, и стук о деревянный пол, обернулась.

Весло стояло у стены у входа. Мокрое, с травой на лопасти. Он принес весло. Молча достал его из ручья, снял обувь наверное или просто зашел так и принес, поставил у стены.

Молча, без комментариев, без иронии, без торжества в голосе что план провалился. Просто принес весло чтобы не уплыло.

Прошел мимо меня, поставил чайник, начал что-то делать с кружками. Обычные движения обычного человека в конце обычного дня, если забыть что день проходил в тайге куда он меня привез силой.

Вот это меня добило.

Не сапоги сорок второго размера. Не подгоревшая каша. Не шестьдесят километров с медведями. А весло у стены — молча, без слов, просто принес и поставил.

Потому что это был жест человека который думает о мелочах. Который понимает, что весло может понадобиться. Который не объясняет зачем принес, просто приносит.

Именно так он всегда и делал, тихо, без лишнего, просто был рядом и делал то что нужно. Пятнадцать лет назад это было самым надежным ощущением в моей жизни.

Отвернулась к окну. Не хотела чтобы он видел мое лицо в эту секунду.

Потому что на лице было что-то что я не контролировала, а я всегда контролирую лицо. При людях — всегда. Это было мое правило с детства и я его не нарушала. Нарушила здесь, в этой комнате, у этого окна, глядя на мокрое весло у стены.

Чайник закипел, звяканье кружек, потом шаги к столу, стук кружки о дерево.

— Чай…

Я не обернулась.

— Видела.

— Смола давно засохла, — сказал. — Я проверял еще весной. Не держит.

— Я заметила.

— Работа была хорошая.

Я обернулась, Глеб сидел за столом с кружкой и смотрел на меня без иронии, это было бы проще. Серьезно смотрел, с тем выражением которое я не умела читать в восемнадцать лет и не научилась за пятнадцать лет отсутствия.

— Ты хвалишь меня за попытку сбежать?

— Отмечаю качество попытки.

— Воронин!

— Да?

— Ты невозможный человек.

— Знаю, — взял кружку, сделал глоток, поставил.

Подошла к столу и взяла вторую кружку, села напротив. Мы сидели и пили чай в тишине, и за окном шумели сосны, и где-то в лесу кричала птица которую я не умела опознать, и весло стояло у стены у входа: мокрое, с травой на лопасти.

Шестьдесят километров. И медведи. Зашись.

Я пила чай и думала о том, что у него все еще те же руки: большие, теплые, со шрамами которых не было пятнадцать лет назад. И о том, что думать об этом сейчас абсолютно неуместно.

Но все равно думаю.

Глава 7

Глеб, 19 лет

Платформа исчезла за поворотом в двенадцать сорок три.

Я смотрел в окно до последнего, до тех пор пока не осталось ни перрона, ни здания вокзала, ни города, только пригороды и потом поля. Потом убрал взгляд и уставился в стену перед собой.

Думал: год. Год, это мало, он пролетит быстро.

Это было не утешение и не самообман, это был реальный расчет. Срочная служба, год, потом вернусь. Найду работу, Кристина к тому времени закончит первый курс, все сложится нормально.

Я не был человеком который строит планы на несколько ходов вперед в личной жизни. Это умение осваивал позже, на службе. В девятнадцать лет думал прямо и коротко: год, и домой.

Она стояла на перроне в белом платье в цветочек.

Я видел ее лицо последние секунды, оно серьезное, закрытое, без слез при людях, это я знал и ценил. Она никогда не плакала при людях. Это была ее твердость, особенная, тихая, совсем не похожая на твердость которую демонстрируют напоказ.

Поезд набирал скорость. Я отвернулся от окна и подумал снова: год. Потом домой. Первое письмо написал через месяц.

Сел вечером в казарме, пока остальные спали, при свете фонарика, бумага, ручка. Написал много: про службу столько сколько можно было написать, про людей с которыми оказался рядом, про то как странно спать в казарме после своей комнаты, про то что думаю о ней каждый день и что год пройдет быстро.

Перечитал, запечатал, положил в карман. Утром подошел к командиру отделения с конвертом и услышал следующее.

Командир был человеком немногословным и точным, говорил ровно столько сколько нужно, без лишнего. Он объяснил мне за три минуты то, что я должен был понять еще до призыва: никаких контактов с прошлой жизнью. Никаких писем, никаких звонков, никаких адресов, если я решил связать свою жизнь с армией.

Легенда должна быть чистой, это не прихоть и не бюрократия — это безопасность. Моя, людей рядом, людей дома. Если враг ищет рычаги давления, первое что он смотрит — связи. Письмо домой это адрес. Адрес это человек. Человек это уязвимость.

Он говорил спокойно, без нажима. Просто объяснял, я слушал и понимал каждое слово. И понимал что это правильно — с профессиональной точки зрения, с точки зрения безопасности, с любой точки зрения кроме одной.

Конверт сжег в умывальнике вечером. Второе письмо написал через три месяца.

Не потому что ситуация изменилась, просто три месяца накопили достаточно всего чему нужен был выход, и ночью я снова сел с бумагой и написал. Другое письмо было короче, суше, без подробностей которые нельзя. Написал что жив, что думаю, что год закончится.

Утром прочитал, подержал конверт в руках, порвал. Логика была простой и железной: письмо нельзя отправить, потому что нельзя. Писать письмо которое нельзя отправить больнее чем не писать совсем. Значит не писать.

Я применил эту логику и она работала. Примерно.

Срочная служба закончилась через год — день в день, как я и рассчитывал. Я стоял в канцелярии с документами и думал: вот, год прошел. Можно ехать. Можно позвонить. Можно написать нормальное письмо и отправить его нормальной почтой.

Командир разведывательного взвода предложил контракт в тот же день. Я подписал через неделю. Не потому что некуда было идти — куда идти, было понятно. Не потому что служба захватила настолько что все остальное потеряло смысл — нет, смысл был.

Я подписал потому что понял за этот год следующее: то что я умею делать, нужно. Не абстрактно нужно — конкретно, прямо сейчас, для конкретных людей. И уйти в этот момент значило уйти не в правильный момент.

Я сказал себе: еще год. Потом вернусь. Это была та же логика что на перроне. Она меня не подвела ни разу в профессиональном смысле. В личном она была катастрофой, но это я понял значительно позже.

Первые полгода на контракте я еще разрешал себе думать о ней. Не часто — это было непродуктивно и отвлекало, а отвлекаться на моей работе значило рисковать. Но иногда, вечерами, позволял.

Представлял как она сейчас на учебе, подружка Жанка, ее обычная жизнь. Представлял как вернусь, что скажу. Как она отреагирует, с той своей особенной прямотой, без театра, просто скажет что думает. Потом перестал думать.

Не потому что разлюбил, это слово здесь не подходит. Просто разрешать себе думать о том, что недостижимо это отдельный вид пытки, и я выбрал не пытать себя. Перестал думать, закрыл все мысли на замок. Но ключ оставил при себе, на всякий случай.

Прошло еще два года, потом еще три. Потом была операция после которой я месяц провел в госпитале и думал о разных вещах больше обычного. Больница располагает к мыслям которые в рабочем режиме не пускаешь.

Мог бы написать тогда, не написал. Потому что прошло уже пять лет, и пять лет это не год и не полтора, и объяснить пять лет молчания значительно сложнее чем объяснить год.

Я умею объяснять сложные вещи в рапортах, командованию. Но то объяснение, которое нужно было ей я не мог сложить в слова, не находил начала.

Еще пять лет прошли так же. Мысли были закрытые на ключ, ключ спрятан. Теперь мне тридцать четыре лет, я украл чужую невесту, красном платье, на девичнике, за две недели до свадьбы.

Это не был план.

Планы я умею составлять: четкие, с запасными вариантами, с учетом возможных отклонений. То что я сделал два дня назад не было планом. Это было решением принятым в ту секунду когда она вышла на крыльцо ресторана и засмеялась чему-то в телефон и я понял, что если не сейчас то никогда.

Часто думал о том, что первое написанное письмо было хорошим. Там было все, что нужно было сказать, и сказано было правильно, и если бы я его отправил, тогда, пятнадцать лет назад, то возможно сейчас не было бы ни багажника ни тайги ни медведей.

Это была моя логика, тогда, я был уверен, что она правильная. Оказалось, что нет.

Глава 8

Кристина

В понедельник пошел дождь.

Не городской дождь, который идет себе где-то за окном пока ты пьешь кофе и смотришь в экран ноутбука. Этот дождь был таежный, плотный, с запахом мокрой хвои и земли, который проникал в дом через все щели старых рам.

За окном все стало серым и близким: деревья придвинулись, небо опустилось, горизонт исчез. Мир сжался до размеров этого дома, этой комнаты, этих четырех стен.

И Воронина.

Он с утра чинил что-то. Сначала в сенях, потом перешел в угол комнаты где из стены торчал какой-то крюк, потом занялся ставнями на окне которые плохо закрывались. Делал все молча, методично, с тем видом человека которому хозяйственные работы заменяют разговоры.

Инструменты нашлись в том же сарае что и лодка, в ящике, ржавые, но рабочие. Я сидела на диване и смотрела в окно на дождь. Дождь был содержательным первые минут двадцать, потом перестал таким быть.

Делать было нечего категорически, телефона нет, книг не было, я осмотрела полку над кроватью еще в первый день и нашла там только старый охотничий календарь за 2003 год и брошюру про правильное хранение зерна. Ни то ни другое не тянуло на длительное чтение.

А вот тем же утром в понедельник нашла книгу. Она обнаружилась под диваном, я уронила что-то и полезла доставать, и нащупала там плотный прямоугольник. Вытащила, обтерла от пыли.

«Дело об исчезнувшем свидетеле», 1987 год, издательство «Советский детектив». Обложка синяя, потрепанная. Автор был некий Д. Коровников, о котором я никогда не слышала. Открыла первую страницу.

Язык был добротным, обстоятельным, без лишних украшений. Следователь Пастухов, честный, немолодой, с привычкой думать вслух и пить чай в неурочное время. Труп в коммунальной квартире. Шесть подозреваемых. 1970-й год, Ленинград.

Я читала молча минут сорок. Потом тишина стала невыносимой. Не потому что страшно или плохо. Просто есть определенный уровень тишины после которого мозг начинает заполнять ее самостоятельно.

Заполнять чем угодно: мыслями которые лучше бы не думать, вопросами на которые нет ответов, образами которые не звали. Воронин в своем углу работал молча. Дождь шел методично. Диван продавливался.

Я открыла рот и начала читать вслух.

Не ему, а в воздух, именно так, просто потому что тишину надо было чем-то заполнить и это был самый нейтральный из доступных вариантов.

— «Следователь Пастухов вошел в квартиру и сразу понял: здесь произошло что-то нехорошее», — прочитала я. Остановилась. — Что-то нехорошее. Это литературный шедевр, очевидно.

Воронин не отреагировал, продолжал работать с крюком, сопеть и пыхтеть.

Я продолжила. Читала честно, с выражением, меняя голос для разных персонажей. Следователю дала солидный баритон, соседке по коммуналке Зинаиде Петровне сделала голос повыше и чуть склочнее. Коровников писал диалоги добротно, советская школа, конкретно и без лишнего.

Через какое-то время добавила комментарии.

— «Пастухов внимательно осмотрел место преступления». Интересно, что значит внимательно. Все осматривают внимательно. Никто не пишет: Пастухов рассеянно осмотрел место преступления, думая о ужине или жене.

Молоток стукнул о гвоздь, перелистнула страницу.

— Так. Зинаида Петровна врет. Это очевидно с первого ее появления, она говорит слишком подробно. Когда человек говорит слишком подробно, это значит подробности заранее подготовлены, юридический факт, а я юрист.

Дождь за окном усилился, потом немного стих.

Пастухов допрашивал подозреваемых по одному. Я читала и комментировала не останавливаясь, негромко, как будто разговаривала сама с собой над интересным документом.

Профессиональная привычка: в университете я всегда читала дела вслух, так лучше укладывалось. Жанка в общежитии требовала делать это потише, здесь требовать было некому, да и мне было плевать.

На третьем подозреваемом я подняла взгляд. Воронин стоял у окна и не работал. Просто стоял, смотрел на дождь, руки в карманах. Молоток лежал на подоконнике, я не слышала когда он перестал работать, и встал вот так. Это было тихо, незаметно, как все что он делал.

Я смотрела на его спину две секунды, он слушал. Не демонстративно, не повернулся, не обозначил внимание, не сказал ничего, просто стоял и слушал.

И я вдруг поняла что он слушает уже давно, с какого-то момента, который я не поймала, перестал работать и слушает. Молча, не выдавая.

Разведчик хренов. Закрыла книгу.

Тишина вернулась, теперь другая, не пустая, а наполненная тем что мы оба сейчас не говорили. Дождь шел, где-то в лесу глухо скрипело дерево, Воронин не обернулся.

Я смотрела на его широкую, неподвижную спину, в той же темной футболке что уже третий день, и думала о том, что сейчас могу встать и уйти в комнату и лечь на диван и злиться в потолок. Это было бы последовательно, это было бы правильно с точки зрения позиции которую я занимала с пятницы.

— И чем дело кончилось? — спросил тихо, не оборачиваясь, я смотрела на его затылок.

Пауза была достаточно долгой, чтобы показать, что это мое решение, не его просьба. Открыла книгу, нашла место, где остановилась.

— «Пастухов еще раз перечитал показания Зинаиды Петровны и понял: она знала жертву лучше чем говорила», — прочитала я. И добавила: — Я же говорила. Юридический факт.

Воронин взял молоток с подоконника, вернулся к крюку, начал работать тихо, не мешая, а я читала.

Пастухов распутывал дело медленно, обстоятельно, с чаепитием в неурочное время и монологами о природе человеческой лжи. Зинаида Петровна оказалась ключевым свидетелем, а я предупреждала.

Убийца обнаружился в двадцать пятой главе из тридцати, что было честно со стороны Коровникова: достаточно рано чтобы читатель успел оценить логику, достаточно поздно чтобы не было скучно.

Я читала три часа.

Меняла голоса, комментировала улики, один раз не согласилась с выводом Пастухова и объяснила почему. Тоже вслух, подробно, с ссылкой на логику доказательной базы. Воронин в своем углу работал молча. Иногда я слышала как он останавливается ненадолго, на несколько секунд в местах где разворачивался диалог или появлялась новая деталь.

Слушал.

Когда Пастухов в финале поставил точку в деле и закурил у окна, я закрыла книгу и посмотрела в уже в свое окно. Дождь незаметно кончился пока я читала, просто в какой-то момент стало тише, и деревья за стеклом снова приобрели объем, и сквозь тучи пробилось что-то похожее на вечернее солнце.

Воронин сидел на лавке у стены, смотрел на меня. Я смотрела на книгу в руках.

— Зинаида Петровна была любовницей жертвы, — сказала. — Пастухов это понял на допросе номер три но не стал торопиться. Хороший следователь.

— Хороший, — согласился Воронин.

Пауза.

— Коровников писал еще, — сказал он. — У деда было несколько, я не знаю где.

Я посмотрела на Глеба, ровно, спокойно смотрел на меня. Без попыток что-то добавить или развить. Я встала, пошла к полке над кроватью. Охотничий календарь, брошюра про зерно и за брошюрой, вплотную к стене, еще один синий корешок, вытащила.

«Дело о пропавшем часовщике», тот же Коровников, 1989 год.

Вернулась на диван, открыла первую страницу.

— «Следователь Пастухов получил новое дело в четверг», — прочитала. И добавила: — Опять четверг. У него что, всегда четверги.

Из угла донесся тихий звук, не смех, а что-то между. Короткое, едва слышимое. Я сделала вид что не заметила и продолжила читать.

Глава 9

Ворон

Старая дедова баня из почерневших бревен за домом топилась три часа. Растопил ее после обеда, когда дождь кончился и стало понятно что вечер будет прохладным.

Это было практическое решение: три дня без нормального душа был достаточным поводом, да и вообще, Кристина должна была помыться, холодный ручей в качестве альтернативы ей не подходил.

Она на мое сообщение что баня будет готова к семи отреагировала взглядом в котором было сложное сочетание достоинства и острой необходимости. Пошла в семь пятнадцать, слышал как закрылась дверь, сел на крыльцо.

Темнело. Тайга после дождя пахла густо и влажно: смолой, землей, чем-то грибным. Хорошо пахла. Я сидел и смотрел на баню и думал о том, что надо заняться чем-нибудь полезным. Наколоть дров, проверить крышу над сенями, посмотреть почему скрипит третья ступень крыльца.

Не занялся ничем полезным. Просто сидел.

Думал о том какая она. Не сейчас, а вообще. Какой она была в восемнадцать, в девятнадцать, когда я знал ее всю наизусть. Теплая, с этим ее тихим смехом который она как будто каждый раз удивлялась самой себе. Она смеялась не для публики, для себя, честно, когда было действительно смешно, и этот смех был отдельным явлением в ее обычно собранном лице.

Я убивал в себе эту память пятнадцать лет. Методично, осознанно, так же запирал на ключ. Нельзя носить с собой то, что мешает работать. Нельзя думать о теплой женщине когда ты лежишь в точке за четыре километра от цели и ждешь. Нельзя помнить запах волос, когда тебе нужна холодная голова.

Я убивал. Почти убил.

Несколько раз чуть не убил себя вместе с памятью, это тоже факт, который я себе признаю честно. Первый раз в двадцать три, горы, операция пошла не так и три часа я держался на том, что еще не сделал одну вещь.

Не позвонил. Не объяснил. Нельзя умирать не объяснив, это было единственное, что держало крепче страха. Второй раз в тридцать один, другое место, та же история. Тогда я лежал и думал о белом платье с цветами на перроне и о том что она не знает где я и что со мной и это нечестно умирать так чтобы человек не знал даже финала.

Выжил. Оба раза. И не позвонил ни разу. Придурок.

Логика была железной и одновременно трусливой, это я понял только сейчас, здесь, на этом крыльце. Пятнадцать лет я называл это профессиональной необходимостью. Легендой. Безопасностью. Заботой о ней. Не подставлять, не тянуть в эту жизнь, пусть живет спокойно.

Это была трусость.

Просто трусость человека, который не знал как начать разговор и поэтому не начинал его пятнадцать лет. Это больно признавать. Но тайга и дождь и три дня наедине с собой делают с человеком то же что делает хорошая разведка — снимают лишнее и оставляют то что есть.

Дверь бани открылась, я поднял взгляд. Кристина вышла в клубах пара, в той же футболке без штанов, влажная, с распущенными влажными волосами. Волосы вились сильнее чем когда сухие, темные, тяжелые от воды.

Щеки горели, она шла через двор, в сапогах, медленно, расслабленно, так ходят люди которым наконец стало физически хорошо и они на минуту забыли что злятся.

Я встал со ступеньки, сделал шаг навстречу. Не думал, это важно, пятнадцать лет я думал прежде чем действовать. Именно поэтому я потерял эти пятнадцать лет. Она почти подошла к крыльцу когда я сделал второй шаг и взял ее лицо в ладони.

Кристина остановилась.

Удивленно смотрела на меня снизу вверх, с тем мгновенным считыванием ситуации которое у нее всегда было быстрым. Поняла что происходит раньше чем это произошло. В глазах было несколько вещей одновременно.

Я поцеловал ее.

Не осторожно и не вопросительно, а так как целуют когда ждали слишком долго и больше не могут организованно ждать. Она была теплой, влажной от бани, пахла деревом и паром и чем-то своим, давно запомненным.

Держал ее лицо в ладонях и думал что если она сейчас оттолкнет — отпущу. Немедленно отпущу, но пусть будет эта секунда.

Три секунды она не отталкивала. Три секунды — это много. За три секунды человек успевает принять решение, особенно такой человек как она. Она не принимала решения три секунды и потом ответила. Коротко, резко, честно, как она делала все. Руки легли на мои плечи.

Это было больше чем я рассчитывал. Это было больше чем я заслуживал.

Потом секунда, разорвала поцелуй и ее ладонь легла мою щеку. Плоско, точно, со звуком который в вечерней тайге прозвучал неожиданно громко. Пощечина булла весомой и вполне заслуженной, не отступил, просто стоял.

— Это ничего не меняет, — голос хриплый, горячий.

Она смотрела на меня совсем близко, запрокинув голову, с тем выражением лица, которое видел первый раз. Не злость — злость я у нее знал хорошо, это было что-то другое. Злость и что-то под ней, живое, нехорошее для нее самой.

Потом она заговорила.

И вот это было настоящим. Не статьи УК, не детективы вслух, не молчание у окна —это . Она говорила и смотрела мне в лицо и не отводила глаз и каждое слово стояло отдельно и точно как хорошо поставленный удар.

— Ты бросил меня Воронин. Не ушел служить — ты бросил. Ушел и исчез. Три года я ждала звонка и письма как дура. Проверяла телефон каждое и почтовый ящик утро как дура. Писала письма которые уходили в никуда как дура, — голос не сорвался. Это было хуже чем если бы сорвался. — Ты знаешь что самое страшное? Не то что ты не позвонил. То что я не знала — живой ты или нет. Я не знала три года. Ты понимаешь, что это такое — не знать три года?

Я знал. Именно поэтому молчал.

— А потом ты предал, — продолжила она. — Молчание это предательство, Воронин. Не ошибка, не обстоятельства —предательство . Ты выбрал не писать. В какой-то момент ты мог и выбрал не писать. Не говори мне что не мог — я юрист, я умею отличать не мог от не захотел.

Щека горела. Заслуженно горела.

— И теперь ты явился. Через пятнадцать лет. И увез меня, — она выговорила это без иронии, просто как факт. — Я построила жизнь. Понимаешь? Не склеила по кускам, не перетерпела, а построила. Нормальную, хорошую, свою. У меня есть работа которую я люблю, есть люди которые меня ждут, есть мужчина который отвечает на звонки и помнит что я не люблю кинзу. И ты приехал это разрушать. Потому что трус, Воронин. Ты трус который пятнадцать лет прятался за службой и молчанием а когда я наконец отпустила — испугался что отпустила.

Кристина замолчала, я стоял и слышал каждое слово и знал что она права. Не в части трусости, в этом она была права полностью, без оговорок. Я трус. Это было открытие которое я сделал на этом крыльце, в этот вечер, глядя на нее.

Можно провести пятнадцать лет в разведке, выжить в ситуациях которые не предполагали выживания, держать под собой людей в критические моменты и при этом быть трусом в единственном месте, где это важно.

Это не противоречие. Это просто правда о некоторых людях. О таких как я.

— Кристина…

— Нет, — сказала она. Спокойно, окончательно. — Не сейчас.

Развернулась и пошла в дом ступеням, дверь закрылась за ней без хлопка, я остался на крыльце.

Тайга вокруг жила своей жизнью: шумела, пахла, где-то далеко кричала ночная птица.

Три секунды. Она ответила на три секунды. Щека горела, я не прикасался к ней, пусть горит.

Я любил ее с восемнадцати, с того вечера у Жанкиного окна когда она вытащила из сумки книгу и оказалась человеком с которым можно молчать и это не тягостно. Любил и методично убивал это в себе.

Убивал и не убил. Зато чуть не убил себя дважды. Справедливый итог для трусости.

Встал, зашел в дом, комнате за закрытой дверью было тихо. На столе стояли две кружки — ее, с недопитым чаем, и моя.

Сел за стол, взял ее кружку, выпил холодный чай и думал о том, что она права во всем. Абсолютно во всем. И о том, что три секунды были честными, честнее чем все что она говорила после.

Три секунды это не ничего. Это именно столько сколько нужно чтобы знать.

Знать, для того чтобы все исправить.

Глава 10

Кристина

Кашу я взяла в свои руки во вторник утром.

Не потому что добрая, а потому что есть подгоревшую гречку третий день подряд это уже не испытание характера, это медицинский вопрос. Желудок у меня один, и он не заслужил такого обращения вне зависимости от обстоятельств в которых я оказалась.

Воронин уже не спал, был где-то на улице, когда я вышла на кухню. Осмотрела запасы, которые он привез с собой, это я отметила еще в первый день. Гречка, рис, макароны, тушенка нескольких видов, картошка в мешке, лук, морковь, яйца в отдельной коробке, даже сыр в вакуумной упаковке. Человек готовился захвату и к осаде одновременно.

Нашла нормальную кастрюлю, поставила воду. Пока грелась вода нашла сковородку, обжарила лук с морковью, добавила тушенку. Запах пошел такой, что я сама не заметила как начала думать о еде, а не о статьях УК.

Прогресс сомнительного свойства.

Воронин появился на кухне когда я заканчивала. Остановился в дверях, посмотрел на плиту, на меня, снова на плиту. Ничего не сказал, он вообще редко говорил лишнее, это я помнила, это не изменилось. Просто сел за стол и ждал.

Поставила перед ним тарелку, Он попробовал. Молчал несколько секунд.

— Вкусно.

— Низкая планка, Воронин.

— Не низкая. Просто вкусно.

Села напротив со своей тарелкой, мы ели молча, первый раз молчание за едой было не враждебным, просто молчанием. Это было неожиданно и немного подозрительно. Я решила не анализировать и просто есть. И даже не думать о вчерашнем поцелуе и пощечине и о всем том, что ему сказала. Все это было правдой, я могу еще раз залепить по морде и сказать тоже самое слов в слово.

Рис с тушенкой был хорошим. Я это тоже отметила, только внутренне, вслух незачем. На середине завтрака до меня дошло, опустила ложку.

— Воронин.

— Да.

— Мой телефон? Где он?

Пауза, он продолжал есть, и по этой паузе я поняла что вопрос его не застал врасплох — он знал что я спрошу, просто не знал когда.

— На парковке у ресторана, — сказал он. — Я выбросил когда сажал тебя в машину. Трекинг.

Я смотрела на него.

— Ты выбросил мой телефон на парковке?

— Да.

— Новый, между прочим.

— Куплю другой.

Я несколько секунд обдумывала ответ на это заявление. Потом решила, что отдельный разговор про телефон подождет, потому что следующая мысль была важнее.

— Значит меня ищут?

— Наверное, — сказал спокойно, как человек который уже думал об этом. — Точно ищут. Жених подал заявление скорее всего, а может решил справится своими силами.

Жених. Андрей. Я подумала об этом быстро, честно и почувствовала вину которая была настоящей. Он хороший человек и он сейчас не знает где я и что со мной и это нечестно с любой точки зрения.

— И подруги, — добавила. — Жанка в первую очередь. Жанка способна поднять на уши весь Кедровск за час. У нее для этого и характер и связи.

— Я знаю, — сказал Воронин.

Посмотрела на него внимательнее.

— Ты понимаешь что они ищут меня как пропавшего человека? Что это не просто заявление в полицию — это поиски?

— Понимаю.

— Ты мог бы чуть больше беспокоиться по этому поводу.

— Беспокоюсь, — сказал он с тем же абсолютным спокойствием. — Поэтому говорю: нужно позвонить. Мой телефон у меня. Можешь позвонить кому нужно.

Я замерла.

— Ты сам предлагаешь мне позвонить?

— Да.

— С твоего телефона?

— Да.

— Воронин, ты понимаешь что я позвоню и через час сюда приедут?

Он посмотрел на меня.

— Или не позвонишь, — сказал он. — Это твой выбор.

Смотрела на него долгую секунду. Потом встала, взяла его телефон который лежал на краю стола и который он сам мне достал из карманов штанов и вышла на крыльцо.

Утро было холодным и чистым после вчерашнего дождя. Тайга блестела, пахла хвоей и мокрой землей. Я стояла на ступеньке в сапогах сорок второго размера и смотрела на экран телефона.

Кому звонить было понятно. Жанке. Жанка это центр управления полетами в любой кризисной ситуации, это я знала с семнадцати лет. Жанка организует, координирует, успокаивает остальных и паникует сама — в такой последовательности, не наоборот.

Маме я бы позвонила первой.

Пять лет прошло, а мысль все равно приходит автоматически. В любой нестандартной ситуации первый внутренний импульс был позвонить маме. Потом вспоминаешь, это не больно уже так как было в первый год, просто тихая пустота на том месте где был номер в телефонной книге.

Мама бы нашла что сказать. У нее всегда находилось что сказать: коротко, точно, без лишнего. Про Воронина она бы тоже нашла что сказать, и я почти уверена, что это было бы не то что я ожидаю.

Она его любила. Считала своим еще когда нам было по восемнадцать.

Набрала Жанку.

Та ответила на первом гудке и первые сорок секунд говорила без остановки — все сразу, где я, что случилось, они подали заявление, полиция работает, Андрей с ума сходит, она лично готова убить того кто это сделал своими руками.

— Жанка!

— Что⁈

— Я в порядке. Я не в опасности. Физически все нормально.

Пауза.

— Кристина, — произнесла Жанка голосом в котором было все сразу. — Ты понимаешь, что мы тут несколько дней…

— Понимаю. Я перезвоню позже. Скажи Андрею, что я живая. Не надо искать, я скоро вернусь сама.

— Ты перезвонишь? Позже? Это все?

— Пока все.

— Кристина, кто тебя…

— Жанка. Я перезвоню. Не переживай, поверь мне.

Нажала отбой и стояла с телефоном в руке. Жанка перезвонит через три минуты, это тоже знала точно. Поэтому зашла в дом и положила телефон на стол перед Ворониным. Он смотрел на меня вопросительно, насколько вообще был способен на вопросительное выражение.

— Сказала что живая и в порядке.

— Больше ничего?

— Пока нет.

Он смотрел на меня секунду. Потом коротко кивнул, принял как данное. Убрал телефон в карман.

Я вернулась к своей тарелке, рис успел немного остыть, но все равно был хорошим. Я доела молча, думая о Жанке которая сейчас стоит с телефоном и не знает что думать. О Андрее которому передали, что я жива. О том как выглядит эта ситуация снаружи.

Снаружи это выглядит как криминальная хроника. Изнутри это выглядело как утро с нормальным завтраком, сапогами сорок второго размера и мужчиной который ест напротив и иногда говорит одно слово — вкусно.

Это была ненормальная ситуация.

— Воронин.

— Да.

— Научи меня топить баню нормально.

Он посмотрел на меня.

— Зачем?

— Затем что ты можешь уйти по делам и я останусь без горячей воды. Это неприемлемо.

— Я никуда не ухожу.

— Это ты так думаешь.

Он смотрел на меня еще секунду с тем выражением которое я уже научилась читать, что-то между удивлением и чем-то другим которому он не давал выхода.

— Пойдем, — встал, взял куртку.

Допила чай, снова надела сапоги и пошла следом. Снаружи тайга блестела после дождя и пахла хорошо. Воронин шел к бане впереди, чуть прихрамывая левой, как всегда.

Я смотрела на его спину и думала о том, что Жанка перезвонила уже два раза пока я ела, и что телефон в его кармане наверняка вибрировал, и что он не сказал об этом ни слова.

Деликатность. От Воронина я этого не ожидала. Хотя, если честно, многого от него не ожидала.

Глава 11

Ворон

Приступы начались на третий год службы.

Не сразу, не резко, а постепенно, как постепенно накапливается все что тело принимает и складывает куда-то внутрь, не спрашивая разрешения.

Первый был в казарме, ночью, я проснулся с ощущением что падаю с большой высоты и что внутри что-то сломано. Сердце билось неправильно, дышать было трудно, руки были мокрыми. Я лежал на спинке кровати и считал потолочные панели, пока не отпустило.

Потом узнал, как это называется. Прочитал. Понял механику.

Знание не отменяло приступы. Просто перестал пугаться во время них, научился ждать. Приступ заканчивается всегда, это единственное правило которое всегда работает. Тело выдает что накопило, потом успокаивается, надо просто переждать.

Обычно я один, это принципиально важно, один, без свидетелей. Не из гордости, точнее не только из гордости. Просто когда есть свидетель, тратишь часть ресурса на то чтобы держать лицо, и это мешает переждать.

В эту ночь я не был один.

Началось около двух, не спал, это обычная история, перед приступом есть характерная фаза, что-то напрягается внутри, становится некомфортно в собственной голове. Я лежал и чувствовал приближение и думал: только не сейчас, только не здесь.

Не помогло. Никогда не помогает.

Поднялся тихо, Кристина спала за закрытой дверью, я слышал ровное дыхание. Вышел в основную комнату, сел на пол у стены, спиной к дереву, это помогает, твердая поверхность за спиной, ощущение опоры.

Приступ был средним по силе. Не худший из тех что бывали, далеко не худший. Просто тот который есть: сердце не там где должно, дыхание поверхностное, и картинки из тех мест которые голова хранит отдельно и обычно не достает.

Горы, специфический запах горелого, лицо Сереги которому было двадцать два и которого я не успел спасти. Серегу я помню всегда, это нормально, не должно быть нормально, но стало.

Дышал и считал, это работает механически: один, два, три, вдох, четыре, пять, шесть, выдох. Мозг занятый счетом меньше занят остальным. Дверь в комнату открылась тихо.

Услышал не сразу поднял взгляд, потому что знал кто это и знал что сейчас произойдет объяснение или вопросы или что-нибудь еще с чем мне сейчас было трудно работать. Кристина вышла и остановилась. Я поднял взгляд.

Она стояла в дверях в футболке «Турбаза Кедровая» с растрепанными волосами, босая. Смотрела на меня, я смотрел на нее.

Потом она подошла и села рядом на пол. Не напротив, не на стул, не на диван, а именно рядом, на то же расстояние от стены, плечо примерно в полуметре от моего. Так как садятся когда не хотят давить на человека но хотят быть рядом.

Не спросила ничего.

Это было первое, что могло меня сломать. Я приготовился к вопросам: что случилось, что с тобой, тебе плохо, надо что-нибудь? К участию, к тревоге, к попытке помочь активно. Я умею от всего этого отбиваться, у меня есть заготовленные ответы которые закрывают тему. Нормально, все в порядке, просто устал, иди спать.

Она ничего не спросила, просто сидела, а я продолжал дышать. Один, два, три, вдох. Четыре, пять, шесть, выдох. Рядом было ее присутствие, живое и тихое. Это меняло что-то в качестве воздуха, не знаю как объяснить точнее.

Тайга за стенами жила своей ночной жизнью. Что-то скрипело далеко. Ручей шумел привычно, методично. Лампочка в комнате не горела, только лунный свет через окно, серый и ровный.

Серега мне снился с конкретной регулярностью. Не страшно, просто снился. Живой, смеется чему-то. Во сне всегда живой, это отдельная жестокость сновидений. Потом просыпаешься и несколько секунд не можешь вспомнить как было на самом деле, потом вспоминаешь.

Приступ начал отпускать минут через двадцать. Это я определяю точно, дыхание выравнивается первым, потом сердце. Потом уходит ощущение что земля не совсем твердая.

Кристина все это время сидела рядом, не двигалась, не говорила. Я краем зрения видел ее профиль, она смотрела прямо перед собой, в темную комнату, спокойно. Не напряженно, а именно спокойно. Как человек который решил что это его место прямо сейчас и никуда отсюда не торопится.

Я думал о том, что она видела меня сейчас.

Не капитана, не разведчика, не Ворона с пятнадцатью годами службы за спиной. Просто человека на полу у стены с мокрыми руками и неровным дыханием. Это был настоящий аргумент в пользу того чтобы жить в одиночестве — никто не видит. Никто не составляет мнения. Никто не меняет к тебе отношение после того как видел.

Она молчала и я начал думать что молчание это ее способ не составлять мнения вслух. Потом подумал: нет. Она молчит, потому что понимает, что нужно именно это. Не слова. Присутствие. Это была другая мысль, и она была неудобной.

В какой-то момент я почувствовал что сон накрывает, это тоже знакомо, после приступа организм требует отдыха, это физиология. Я не хотел засыпать здесь, на полу, при ней, но выбора не оставалось, тело приняло решение раньше чем голова успела возразить.

Последнее что помню, это ее плечо рядом, запах ее волос, тайга за окном.

Потом ничего.

Проснулся утром на диване.

Не на полу, на диване, накрытый пледом. Несколько секунд лежал и думал как именно я сюда попал, потому что на диване я не засыпал, на полу засыпал. Значит она каким-то образом меня переместила. Или не меня, просто набросила плед пока я спал, а потом я сам переместился.

Второй вариант реалистичнее, я тяжелый, она не богатырь. Набросила плед и ушла к себе. Встал, прошел на кухню, голова гудела, во рту сухо.

Кристина уже была там, стояла у плиты, спиной ко мне, что-то помешивала в кастрюле. Волосы убраны, сапоги стояли у порога, в окно было видно серое, но без дождя утро.

Сел за стол, она не обернулась.

— Яйца будешь? — спросила обычным голосом.

— Да.

— С помидорами есть консервированные. Нормально будет?

— Нормально.

Достала банку, открыла, добавила к яйцам. Я смотрел на ее спину и думал о том что она не скажет ничего. Не потому что не заметила, потому что решила не говорить.

Это требовало от нее большего чем молчание на полу ночью. Ночью можно молчать от растерянности, от того что не нашла слов. Утром промолчать — это выбор. Она сделала этот выбор и не объявляла о нем.

Поставила передо мной тарелку, села напротив, взяла ложку.

— Жанка вчера звонила пока ты учил топить баню?

— Звонила.

— Ты мог сказать.

— Ты была занята.

Она посмотрела на меня, потом на тарелку, ела молча. Яичница была хорошей, Кристина всегда готовила хорошо, это я знал еще с восемнадцати лет, ее мать учила, и она переняла это спокойное умение кормить людей нормально без лишних разговоров. За окном начинало светать как следует. Тайга приобретала цвет.

— Плед. Ты набросила плед.

— Ты спал на полу.

Я смотрел на нее, Кристина ела яичницу и смотрела в окно. На лице не было ничего, что давало бы мне информацию о том что она думала этой ночью.

Ни жалости, ни любопытства, ни этого особого выражения с которым люди смотрят на других людей после того как увидели их в уязвимом месте. Просто ее обычное лицо: закрытое, умное, с чуть поднятым подбородком.

Она видела меня ночью и решила, что это не меняет утра. Это было больше, чем я умел сформулировать словами. Я ел яичницу и молчал. За окном тайга набирала дневной свет.

Глава 12

Кристина

Глеб засыпал постепенно, я сидела рядом на полу и наблюдала как это происходит. Дыхание выравнивалось первым, потом уходило напряжение из плеч. Плечи у него были приподняты все время пока он не спал, это я заметила еще в первый день, просто не называла словами, сейчас опустились.

Он начал клониться.

Я не успела отодвинуться, или не захотела, не знаю точно, скорее не захотела. Глеб начал заваливаться набок, я отодвинулась, не давая ему упасть, придерживая. Голова опустилась на мои колени, медленно, тяжело, как падает что-то большое когда окончательно сдается.

Не проснулся, просто лег и дыхание сразу стало глубже, ровнее, настоящим сном. Я замерла, кажется сама перестала дышать.

Сидела и не двигалась, думала: сейчас встану. Осторожно, не потревожу, уложу его нормально и уйду к себе. Это разумно, это правильно, это то что делает человек в моей ситуации.

Но разум покинул меня в тот момент как этот мужчина достал меня из багажника, я именно так могу это объяснить. Потому что я не сопротивлялась, не рвалась домой к жениху и будущей свадьбе, как бы на моем месте сделала любая нормальная женщина которую предали и забыли на пятнадцать лет.

Но я боялась самой себе признаться в том, почему я все еще остаюсь здесь, в тайге с этим мужчиной.

Не встала, лунный свет через окно лег поперек комнаты: серый, ровный, достаточный чтобы видеть. Он спал на боку, лицом от меня. Торс обнаженный, грудная клетка медленно опускается и поднимается.

Увидела шрамы, не те что видела раньше, не следы на руках, не аккуратный розоватый рубец на запястье, другие. Лунный свет лег точно, как будто специально на плечи, живот.

Один длинный через всю правую сторону груди, старый, белесый, давно ставший частью кожи. Два поперечных на левом боку, они были хирургические, ровные, это операция, я узнала по характеру.

Несколько мелких россыпью на правом боку, как будто что-то острое прошло веером и каждый осколок оставил свой след. На плече глубокая вмятина, такую не дают порезы, это что-то тяжелое и горячее, это то после чего долго не двигают рукой.

Я смотрела и не могла закрыть глаза.

Это была карта, карта его пятнадцати лет, написанная чужими руками на его теле. Каждый шрам это место и время и что-то что там произошло. Я не знала ни одной из этих историй. Ни одной.

Моя рука лежала на его волосах, я не заметила когда положила, просто лежала, не двигаясь.

Глеб пошевелился во сне, устраиваясь удобнее. Его голова стала тяжелее на моих коленях, он нашел положение и успокоился. Дыхание ровное, медленное, спит по-настоящему, глубоко, без настороженности.

Я смотрела на его тело. Думала о том, что пока я три года ждала звонка и письма, он где-то получал вот это. Пока я злилась на его молчание, он был в местах которые оставляют такие следы. Пока я убеждала себя, что он выбрал службу вместо меня — его тело принимало вотэто .

Не прощение. Просто знание, который я не имела раньше. Слезы пришли сами собой и тихо. Не злые и быстрые которые были в первые дни, совсем другие слезы. Медленные, теплые, без злости. Я не вытирала их, просто сидела и плакала в темноте, пока он спал у меня на коленях.

Говорила про себя, только внутри, потому что вслух было нельзя.

Я так любила тебя. Думала это и чувствовала как слово «любила» не совсем правда. Не прошедшее время. Неправильный глагол.Я так люблю тебя и это никуда не делось за пятнадцать лет и это больно потому что ты не знаешь и потому что я сама не знала.

Моя рука медленно, осторожно двигалась по его волосам, он не просыпался.

Ты уехал и я ждала. Долго ждала. Три года каждый день. Потом перестала, потому что нельзя ждать вечно, это убивает что-то внутри. Я убила это в себе аккуратно и методично и думала, что убила насовсем.

Шрам на груди был совсем старым, значит давно, значит в самом начале, когда ему было немного за двадцать. Я провела взглядом его контур. Длинный, неровный, не хирургический, это не операция, это что-то острое прошло наискось.

Когда это было? Где? Ты был один или рядом были люди? Тебе было страшно?

Вопросы которые я никогда не задам вслух потому что не умею вот так открыто, в лицо, про страшное.

Мне больно сейчас. Не потому что ты украл меня и привез сюда. Потому что я сижу рядом с тобой в три ночи и смотрю на твой приступ на твои шрамы и понимаю что пятнадцать лет это не лечение. Это просто время, которое прошло пока мы оба были в разных местах и делали вид… что все правильно.

Дыхание было ровным и теплым, живым.

Ты выжил во всем этом. В каждом из этих мест которые оставляют такие следы. И приехал сюда. И совершил абсолютно безумное действие, потому что иначе не умеешь.Я это понимаю, но не могу принять.

Я гладила его по голове и плакала и думала о том, что рядом с ним я всегда была настоящей. Не не юрист, не взрослая собранная женщина которая все контролирует и которая твердит постоянно, что она живет. Просто Кристина. Та, которую он знал в восемнадцать и которая никуда не делась, она просто жила под всем остальным и никому себя больше не показывала.

Я думала что отпустила тебя. Не отпустила ничего. Это страшно понимать. Это означает, что три года ожидания и пятнадцать лет ничего не исправили. Просто убрали вглубь.

Слезы кончились сами, просто иссякли. Я сидела и смотрела на него. На шрамы. На ровное дыхание. На большие руки с мозолями, лежащие спокойно. Эти руки я узнала в темноте парковки по одному прикосновению. Тело помнит то, что голова решила забыть.

Провела рукой по его волосам последний раз. Осторожно встала, он почти не пошевелился, только голова мягко опустилась на пол. Я взяла плед, один его край подложила Глебу под голову, сложив в несколько раз, другим накрыла грудь.

Постояла над ним секунду, ушла к себе. Легла на диван и смотрела в потолок. Ручей шумел за окном. Тайга жила своей ночной жизнью. Лунный свет переместился пока я сидела там и теперь лежал поперек моего дивана, белый прямоугольник на полу.

Я думала о том что утром встану и приготовлю завтрак и мы будем есть молча и я буду держать лицо так же как держала все эти дни как держу всю жизнь. Спокойно, ровно, с той дистанцией которую я выстраивала пятнадцать лет и которая называлась взрослостью и принятием и движением вперед.

Броня никуда не денется. Я умею носить броню.

Но что-то внутри нее дало трещину этой ночью. Тихую, почти незаметную снаружи. Такие трещины не видны пока не видны, а потом в какой-то момент броня просто рассыпается вся сразу, без предупреждения.

Я знала что это будет скоро. И не знала хочу ли я это остановить. Закрыла глаза.

За стеной спала моя первая и единственная любовь. Живой, с картой пятнадцати лет на теле, в доме своего деда, в тайге, в трехстах километрах от города где через четь больше неделе должна была состояться моя свадьба.

Пятнадцать лет.

Не вылечилась ничего.

Это была правда с которой мне теперь предстояло что-то делать.

Глава 13

Ворон

Весь день провел в сарае.

Не потому что там было много работы, потому что там было место, куда можно уйти и делать что-то руками, а руки заняты и голова занята меньше. Менял петли на воротах, перебирал инструменты, нашел старые доски и починил полку которая висела косо лет двадцать. Дед все собирался и не собрался, теперь собрался я.

Работа думать не мешает, просто придает мыслям другое качество, не суетливое, рабочее. Я думал о вчерашней ночи, о том как она вышла и села рядом без вопросов. О том, как моя голова лежала у нее на коленях, я помнил это, не отчетливо, краем сознания, но помнил.

Помнил тепло и тишину и то, что это было первый раз за много лет, когда приступ закончился не одиночеством, а еще руки на голове, они успокаивали.

Кристина ничего не сказала утром. Это был ее выбор и он стоил ей чего-то, я понимал это. Кристина не из тех кто молчит от растерянности. Она молчит, когда решила молчать, это требует усилия.

Чинил полку и думал о том что должен ей что-то. Не объяснение в юридическом смысле, а объяснение по существу. То что она имела право услышать пятнадцать лет назад и не услышала.

После ужина. Это решение пришло просто, без торжественности, если она захочет слушать.

Кристина приготовила картошку с тушенкой и что-то из консервированных помидоров, запах шел от дома уже когда я мыл руки у рукомойника на крыльце. Внутри было тепло, на столе стояли две тарелки. Она сидела уже с кружкой чая и читала очередного Коровникова, нашла еще один в сенях, за старыми сапогами.

Ели молча, хорошо ели, по-настоящему, не то равнодушное поглощение пищи которым я занимался последние годы, а именно ели. Она готовила так как готовят люди которым важно чтобы было вкусно, это чувствовалось.

Потом она убрала тарелки и снова взяла кружку. Я сидел за столом и смотрел на свои руки.

— Ты хочешь знать, почему я не вернулся?

Кристина поставила кружку, прямо, без вызова посмотрела, просто ждала. Слова давались тяжело, они всегда даются тяжело, это не жалоба, просто факт моей конструкции, провел ладонью по лицу.

— Первый год я писал, не отправлял. Но командир объяснил, если хочешь продолжить служить: никаких контактов с прошлой жизнью, легенда должна быть чистой. Адрес это уязвимость для меня и для тебя. Я понял, решил подождать год и вернуться.

Кристина молчала.

— Потом контракт, потом еще один. Каждый раз думал: еще немного, потом вернусь и объясню. Потом стало поздно объяснять год. Потом стало поздно объяснять три. Потом я перестал считать.

Посмотрел на свои руки, шрам поперек правой ладони, это Чечня, мне двадцать два года, он уже почти белый.

— Потом меня ранило первый раз серьезно, месяц в госпитале. Думал написать, не написал, решил — выйду, вернусь лично, это честнее письма. Не вернулся, подписал следующий контракт.

— Почему? — спросила тихо.

— Потому что умел только это, — это была самая честная вещь, которую я мог сказать. — Пятнадцать лет я умел только служить, все остальное разучился или не успел научиться. Ты жила своей жизнью, я это знал, не знал деталей, но знал что живешь. Думал: лучше так. Приду с этим и что? Что я принесу тебе кроме вотэтого ?

Кристина смотрела на меня долго, в ее взгляде было что-то, что я не мог объяснить.

— Три года назад группа попала в засаду, — продолжил. — Я вынес двоих, сам едва не вышел, контузия, левое ухо слышит хуже с тех пор. Врачи говорили о списании. Я отказался.

— Зачем? — спросила так же тихо.

— Потому что не знал куда идти иначе.

Это тоже была правда. Неудобная, без украшений, но моя правда.

Кристина встала, я думал что уйдет в комнату, на крыльцо, куда угодно. Но она обошла стол, остановилась передо мной. Я сидел и смотрел на нее снизу вверх, на ее лицо в теплом свете лампочки, на кудри которые выбились из пучка, на руки сложенные перед собой.

Потом она подняла руку, медленно провела пальцами по шраму на моем подбородке, потом по шее, остановилась на ключице.

— Ты идиот, Воронин, — сказала тихо, без злости.

— Знаю.

Смотрела на меня еще секунду, в ее глазах было что-то, что я последний раз видел пятнадцать лет назад на перроне, то живое нехорошее, что она умела прятать за прямой спиной. Сейчас не прятала, наклонилась и поцеловала меня.

Жестко, голодно, так как целуют когда держали слишком долго и больше не могут держать. Поднялся, стул отъехал назад, стоял и держал ее лицо в ладонях и думал что пятнадцать лет это очень долго и что прямо сейчас эти пятнадцать лет были где-то очень далеко.

Отстранилась на секунду, смотрела на меня запрокинув голову.

— Это не значит, что я все простила, Воронин.

— Знаю.

— И не значит что все хорошо.

— Знаю.

— Просто чтобы ты понимал.

— Понимаю.

Смотрела еще секунду, в глазах было что-то сложное, смешанное, противоречивое, живое. Я ответил так, будто меня наконец сорвало с цепи. Одна рука легла ей на затылок, вторая на талию, поцеловал, глубоко, грубо, почти зло.

Я хотел забрать все. Все пятнадцать лет молчания, все ночи, когда я запрещал себе даже думать о ней. Кристина застонала мне в рот.

Мои ладони забрались под ее футболку и накрыли грудь. Полную, тяжелую, горячую. Я сжал ее так сильно, что она выгнулась и тихо всхлипнула.

— Сними… — выдохнула, отрываясь от моих губ.

Стянул с нее футболку одним резким движением и отбросил в сторону, она была без белья. Грудь качнулась, большая, идеальная, с темными набухшими сосками. Я издал низкий, хриплый звук и сразу наклонился, захватывая один сосок губами.

Сосал жадно, сильно, покусывая, обводя языком. Кристину повело в сторону, она едва удержалась на ногах. Обхватил за талию, не давая упасть, перешел ко второй груди, впиваясь в нее с тем же голодом.

— Глеб… — дрожащим голосом выдохнула она.

Она сама потянулась вниз, стягивая с меня штаны. Мой член вырвался наружу, уже каменный, пульсирующий, уже мокрый. Кристина обхватила его рукой, я зарычал. Толкнула меня на лавку, сел, она быстро стащила с себя штаны вместе с трусиками и оседлала меня.

Мои пальцы сразу накрыли ее киску, она была горячей, гладкой, мокрую. Провел по половым губам двумя пальцами, размазывая влагу, Кристина застонала, прижимаясь сильнее.

Мы целовались жадно, почти яростно, пока она сама направляла мой член к себе.

— Да… — выдохнула и медленно опустилась вниз.

Мы одновременно громко застонали. Она была тесной, горячей, мокрой. Она опустилась на меня до предела, принимая меня всего, я замер, чувствуя, как она сжимается вокруг меня. Это было настолько хорошо, что я чуть не кончил сразу.

Кристина начала двигаться, сначала медленно, привыкая, потом все быстрее, жестче. Я толкался ей навстречу, вбиваясь глубоко, теряя последние остатки контроля.

— Черт… как же я по тебе соскучился… — рычал, кусая ее шею, плечи, грудь.

Все случилось слишком быстро. Она кончила резко, сильно, с дрожью во всем теле первой, вперед меня. Всхлипнула, впиваясь ногтями мне в шею. Я зарычал как зверь, насаживая ее на себя до самого основания, и кончил следом. Мощно, долго, заливая ее горячей спермой.

Но я не остановился. Не выпуская ее из рук, встал с лавки, все еще оставаясь глубоко внутри, и понес в комнату. Кристина обхватила меня ногами за талию, все еще дрожала от оргазма я это чувствовал.

На диване я уложил ее на спину и снова вошел, но уже медленнее, но все так же глубоко и жадно, продолжая целовать лицо. Всю ночь я не мог оторваться, кончал в нее снова и снова, выходил, смотрел, как моя сперма вытекает из нее, и входил опять.

Кристина плакала от силы оргазмов. Я ловил ее слезы языком, целовал мокрые щеки, шею, грудь, каждый сантиметр ее пышного, идеального для меня тела.

Под утро затих, не выпуская ее из рук. Кристина лежала у меня на груди, спала без сил, а я обнимал ее крепко, собственнически, зарывшись лицом в ее волосы.

И впервые за много лет спал крепко. Без снов. Без войны. Просто спал, держа в руках свою женщину. Которую я уже не имел право терять.

Глава 14

Кристина

Проснулась от жары.

Солнце уже стояло высоко, свет ломился сквозь старые занавески и падал тяжелыми полосами на пол. В комнате было душно, воздух густой, пропитанный запахом дерева, пота и секса.

Тело сладко и тяжело болело, как после долгой, изнурительной тренировки. Между ног пульсировало, бедра были липкими, грудь приятно ныла. Я лежала обнаженная под тонкой простыней и понимала: меня трахали всю ночь.

По-настоящему. Жадно. До дрожи в коленях. И самое страшное, что я сама этого хотела.

Я сама его поцеловала первой. Сама попросила раздеть себя, сама оседлала его на лавке, как одержимая. Сама стонала так, что, наверное, слышала вся тайга. А потом позволила ему нести себя на руках и брать снова и снова. Пока не перестала считать, сколько раз он кончал в меня, и сколько раз я сама билась в конвульсиях.

Закрыла глаза и провела ладонью по животу. Кожа была чувствительной, на бедрах засохшие следы спермы. Грудь слегка покраснела от поцелуев и укусов. Я сжала ее, и тихий стон вырвался сам собой. Тело помнило все. Каждое движение. Каждый рык. Каждое «еще».

Я не ханжа, и не святая, у меня были мужчины. Был Андрей и до Андрея были. Но такого никогда не было. Ни с кем. Так остро, так через край было только с Глебом.

Села, простыня сползла до талии, в комнате было пусто, Глеба не было. Только густой и свежий запах кофе витал в воздухе. Полдень, наверное, или даже позже.

Дверь скрипнула, он вошел, по пояс голый, в низко сидящих камуфляжных штанах, ремень не застегнут. В руке кружка, из которой поднимался пар. Глеб остановился на пороге и просто смотрел.

Не улыбался, не говорил ничего, просто смотрел. Глаза темные, голодные, кадык на горле дернулся, мышцы живота напряглись словно по ним прошла судорога. Я видела, как он пытается держать себя в руках. И как это ему плохо удается.

Не прикрылась, сидела перед ним голая, с растрепанными волосами, с его следами на теле, и смотрела на мужчину в ответ. Пусть видит, пусть знает, что я не жалею… пока.

— Кофе, — сказал низким голосом, от которого пошли мурашки.

Кивнула, он подошел, протянул кружку. Вяла, сделала глоток, кофе был горячий, крепкий, вкусный. Поставила кружку на пол рядом с диваном. Потом посмотрела Глебу в глаза и медленно потянула его за край штанов вниз.

— Если ты сейчас что-нибудь скажешь, — тихо произнесла, — ты все испортишь Воронин.

Глеб молча, а я стянула с него штаны вместе с боксерами. Член уже стоял, был тяжелый, толстый, с влажной головкой. Я обхватила его рукой, провела языком по всей длине. Глеб выдохнул сквозь зубы.

— На один день, — прошептала, глядя вверх. — Будто не было этих пятнадцати лет. Только сегодня. А завтра… а завтра я снова буду тебя ненавидеть Воронин, а ты будешь знать что потерял и от кого отказался.

Он не ответил словами. Просто схватил меня за волосы и вошел мне в рот. Глубоко, жадно, до самой глотки, я застонала, обхватив его за бедра. Он трахал меня в рот медленно, но сильно, сдерживая себя. Потом резко поднял, развернул спиной и толкнул на диван.

Я встала на четвереньки, он вошел в меня одним мощным толчком. Я громко застонала, вцепившись в простыню. Он был огромный, горячий, заполнял меня так, что казалось дальше уже некуда.

— Черт… — выдохнул мне в затылок и начал двигаться.

Жестко, глубоко, почти зло. Каждый толчок выбивал из меня стон. Он держал меня за бедра, вбиваясь так, будто хотел оставить внутри себя навсегда. Я чувствовала, как его яйца шлепают по мне, как его пальцы впиваются в кожу.

— Еще… — вырвалось у меня. — Глубже… Глеб… еще… а-а-а…

Он зарычал и дал мне то, что я просила. Я кончила первой. Резко, ярко, с дрожью во всем теле. Слезы брызнули из глаз, прикусила свою ладонь, из груди вырвался вой. Глеб наклонился, дернул меня на себя, обхватил лицо ладонью, развернул, поймал мою слезу языком и вошел еще глубже.

Несколько толчков и он кончил в меня с низким, звериным рыком, заливая горячим и густым семенем, наполняя меня еще больше. Но не остановился, вышел, мне сразу стало пусто, перевернул меня на спину, закинул мои ноги себе на плечи и вошел снова.

Уже медленнее, но так же глубоко, смотрел мне в глаза.

Мы занимались этим почти до вечера. С коротким перерывом на обед, он разогрел вчерашний рис с тушенкой, мы ели прямо из кастрюли, сидя голыми за столом. Я смотрела, как по его подбородку стекает сок, и понимала, что хочу его снова.

Сразу после обеда он усадил меня на стол и взял медленно, смакуя каждое движение, целуя, кусая, а я просила еще и еще.

Ужин был еще позже, и я уже почти не могла стоять на ногах. Глеб нес меня на руках в баню, долго мыл. А потом отнес обратно в дом, уложил на диван и любил долго, почти нежно, если можно назвать нежностью то, как он целовал каждый сантиметр моего тела, вылизывая меня между ног, пока я не начала дрожать и умолять его войти.

Когда он наконец кончил в меня в последний раз, уже глубоко за полночь, я лежала обессиленная, вся в его сперме, в его запахе, в его укусах. Пропитанная этим мужчиной и совершенно одуревшая от страсти. Забывшая о том что у меня скоро свадьба, что у меня есть жених и его кольцо все еще на моем пальце.

Глеб лег рядом, притянул меня к себе и обнял так крепко, я засыпала под стук его сердца, чувствуя, как его ладонь лежит на моей груди.

И думала только об одном: Завтра я снова буду его ненавидеть.

Но сегодня… сегодня я была только его. А он мой.

Глава 15

Ворон

Телефон зазвонил в шесть утра. Я не спал, лежал и слушал дыхание Кристины, как делал всю ночь с короткими перерывами на то, что формально можно назвать сном. Она спала крепко, повернувшись ко мне спиной.

Кудри разметались по подушке, я смотрел, как поднимается и опускается ее плечо, и думал о разном, но ни одна мысль не была тревожной, это было непривычно.

Телефон снова завибрировал, тихо встал, взял его и вышел в другую комнату, прикрыв дверь. Это был Костя.

— Слушаю, — сказал вполголоса.

— Разбудил? — спросил, но по голосу было понятно, что он сам не спал.

— Нет.

— Тогда слушай. Жених твой Кристинки подключил серьезных людей. Не просто полицию, это я узнал недавно. Частные структуры, серьезные, с ресурсами. Они работают по камерам на трассе, по свидетелям с парковки, то геолокации твоего номера, с которого Кристина звонила. Информация сужается. Не знаю, сколько у тебя времени, но думаю, что немного. День, может, два.

Стоял у окна, смотрел на тайгу. Рассветало, было серо, между деревьями стелился туман.

— Сколько человек?

— Не меньше четырех. Профессионалы, не урки. Маликов не жалеет денег чтобы вернуть свою невесту.

— Понял.

— Глеб, — Костя помолчал. — Ты понимаешь, что делаешь?

— Понимаю.

— Это уголовная статья даже для тебя. Даже с твоими заслугами. И я удивлен, почему ты не подготовился, зачем было светить номер?

— Знаю я все Костян, знаю. Не думал, что до такого дойдет, хотел просто поговорить.

— Просто хотел убедиться. Она того стоит?

Не отвечал секунды три, смотрел на туман между деревьями.

— Да.

Костя выдохнул — не осуждающе, просто смирившись.

— Тогда удачи, брат. Если нужна помощь, то зови я приеду с ребятами.

— Спасибо, брат. Сам справлюсь.

Убрал телефон, стоял у окна и думал. День, может, два — это конкретные сроки, с ними можно работать. Четверо профессионалов, задача другого уровня, чем заброшенный дом в тайге, но решаемая.

Я осмотрел периметр еще в первый день, привычка, от которой не избавишься. Знал слабые места, знал, где в лесу можно укрыться, знал дорогу, я здесь вырос и на охоту ходил с дедом.

Знал, что у них будет машина, скорее всего, даже две, и что они подойдут со стороны грунтовки, потому что другого пути нет.

Работа началась. Оделся, взял инструменты и вышел.

Первые два часа я провел снаружи. Негромко, тихо, методично. Расставил по периметру несколько простых сигнализаторов, не ловушек, а просто оповещателей: сухие ветки поперек тропы в определенных местах, нитка поперек дороги за поворотом на высоте колена.

По меркам настоящей работы, примитивно, но этого достаточно, чтобы услышать приближение раньше, чем они подойдут к дому. Проверил машину, перепрятал ключи.

Нашел в сарае дедовский старый, добротный, с деревянной рукоятью охотничий нож, заточил, убрал в на ножную кобуру.

Кристина вышла в восемь утра. Я был в сарае, когда услышал ее шаги на крыльце, несколько секунд тишины, наверное, смотрела на улицу, на туман. Потом вернулась в дом.

Через двадцать минут с кухни пришел запах кофе. Я зашел умыться, она стояла у плиты спиной ко мне, в той же футболке и штанах. Волосы аккуратно убраны, без выбившихся прядей.

Это был сигнал, который я уже научился считывать: убранные волосы означали собранность, отстраненность, юрист Кристина Родионова в режиме защиты.

— Кофе готов, — сказала оборачиваясь.

— Хорошо.

Сел за стол, она поставила передо мной кружку, не глядя и точно, не расплескав, уверенное движение. Налила себе, села напротив, смотрела в кружку, я смотрел на нее.

Не поднимала глаз. Это было понятно и правильно с ее точки зрения. Ночь была настоящей, даже слишком настоящей, и с этим нужно было что-то делать, и она делала так, как умела: собиралась, выстраивала дистанцию, возвращалась в свою броню, которая пятнадцать лет служила ей защитой.

Я не мешал, пусть думает, ей нужно время, у нее есть жених в городе, есть жизнь, которую она строила без меня, есть все основания злиться и не смотреть на меня за завтраком.

Пусть злится.

Сейчас мне даже хорошо, что она в броне. Пока она в ней, то не задает вопросов, а мне нужно кое-что подготовить без лишних разговоров.

Я пил кофе и смотрел на ее руки, лежащие на кружке. Вспомнил, как эти руки обнимали меня ночью, как двигались, как сжимали мое плечо, когда она наконец позволила себе ни в чем себя не сдерживать.

Пятнадцать лет я не позволял себе думать о ней вот так, без запретов. А теперь думал и не собирался останавливаться.

Она была невероятной.

Это слово не подходит, оно слишком легкое для того, что я имею в виду. Она была настоящей. Без дистанции, без юридических терминов, просто она, сексуальная, живая и своя, какой была в девятнадцать лет и какой оставалась все это время, пока я убеждал себя, что поступил правильно, уехав.

От этих мыслей у меня сносило крышу. Буквально. Я сидел за столом, пил кофе и чувствовал, как к горлу поднимается что-то горячее и неуправляемое, похожее на то, что бывает перед операцией, только совсем другого рода.

Пятнадцать лет я выживал в разных местах и при разных обстоятельствах. Теперь я отчетливо понимал: я выжил именно потому, что у меня был повод.

Не абстрактный долг, не профессиональный кодекс — она.

Конкретная женщина с кудрями, прямой спиной и умением читать вслух детективы с комментариями. В двадцать три, когда осколок пролетел слишком близко, я держался на одной мысли о том, что не объяснился.

В тридцать один, когда группа попала в засаду и я тащил Серегу через горный склад, я держался, потому что у меня была незавершенная история, а незавершенные истории не дают умереть.

Она не знала этого.

Наверное, никогда не узнает, это не из тех вещей, о которых говорят вслух. Но это была правда, и я знал ее так же хорошо, как точное время и место появления каждого своего шрама.

Кристина допила кофе, встала, поставила кружку в таз с водой. Вышла на крыльцо, я слышал, как она там стоит, тихо, наверное, смотрит на тайгу.

Я тоже вышел, встал рядом, не вплотную, на том расстоянии, которое она мне позволяла.

Туман рассеялся, тайга была мокрой и зеленой, сосны блестели, ручей шумел бодрее обычного после ночной сырости. Она смотрела прямо перед собой.

Я смотрел на дорогу за деревьями, туда, где за поворотом поперек грунтовки тянулась моя нитка. Сегодня нужно сделать еще кое-что, пока она думает о своем и не смотрит на меня.

— Схожу в лес, — сказал. — Дрова заканчиваются.

Она кивнула, не оборачиваясь. Взял топор и пошел в лес. Не за дровами — за периметром. Обошел его весь, проверил каждую точку. Все в порядке, добавил еще один сигнализатор со стороны ручья, там был слепой угол, который я вчера не закрыл. А еще решил, что надо поставить пару капканов, на медведя которые, у деда такие есть.

Работал методично, без спешки. Думал о Кристине.

О том, как она сидела за столом и не смотрела на меня, и о том, что это правильно и в то же время невыносимо.

О том, что у нее есть жених, свадьба и жизнь в Кедровске, и все это существует независимо от того, что было ночью.

О том, что я не имею права требовать от нее решения прямо сейчас.

И о том, что отдавать ее я не собираюсь.

Это было не рациональное решение. Рациональное решение выглядело бы иначе: отвезти ее в город, извиниться и вернуться на службу. Логично, справедливо и предсказуемо для такого человека, как я.

Я принял другое решение.

Она думает, что снова меня ненавидит, пусть думает. Мне нужны эти часы, чтобы закрыть периметр и подготовить то, что нужно подготовить. Когда приедут люди ее жениха, она будет в безопасности.

Что будет потом — это уже другой разговор.

Разговор, от которого я на этот раз не откажусь.

Пятнадцать лет я молчал.

Лимит исчерпан.

Глава 16

Кристина

Я заметила это к полудню.

Глеб уходил в лес уже в третий раз за день. С топором. Формально за дровами, но дров у крыльца и так было достаточно, я видела.

Возвращался без поленьев, но с таким выражением лица, какое бывает у людей, которые что-то сделали и не хотят об этом рассказывать. Спокойным, замкнутым, чуть более сосредоточенным, чем того требует обычный четверг в тайге.

Я не просто так юрист, я умею оценивать ситуацию по деталям, которые другие не замечают.

Нитку поперек дороги за поворотом я увидела, когда ходила к ручью, и не поняла, что это такое, решила, что это случайно. Потом я видела, как он проверял замок на воротах. Потом не нашла нож, который вчера был.

Когда Глеб вернулся в третий раз, я стояла у окна и ждала. Он вошел, поставил топор. Посмотрел на меня коротко, оценивающе, прошел на кухню за водой.

— Воронин.

— Да.

— Что происходит.

Это был не вопрос. Он знал разницу, и я знала, что он знает. Пауза, пил воду и смотрел в стакан.

— Ничего особенного.

И тут меня накрыло. Снова, по-настоящему, но не той контролируемой злостью, которую я использовала как инструмент в последние дни, а настоящей, горячей, с привкусом чего-то личного.

— Ничего особенного, — повторила. — Ты ходишь в лес без дров, прячешь ножи и натягиваешь нитки поперек дороги, и это ничего особенного? Прекрасно.

Глеб поставил стакан, обернулся.

— Ты заметила нитку?

— Я заметила нитку, дрова у крыльца, нож под штанами и то, что ты трижды за утро выглядывал с крыльца. Я юрист, Воронин. Я работаю с деталями.

Молчание.

— Кто-то едет?

Воронин секунду смотрел на меня, потом сделал то, чего я не ожидала, он не соврал.

— Твой будущий муж нанял людей. Профессионалов. Завтра или послезавтра они буду здесь.

Я стояла и слушала, в голове проносились мысли со скоростью, которая бывает, когда ситуация требует немедленной классификации. Андрей нанял людей, ну это логично, предсказуемо, он из тех, кто решает проблемы с помощью ресурсов. Воронин знал об этом с утра и молчал — тоже предсказуемо.

— Ты весь день молчал.

— Не хотел тебя беспокоить раньше времени.

— Не хотел тебя беспокоить? — подошла к нему на три шага. — Ты привез меня в тайгу в багажнике, продержал здесь несколько дней, а теперь не хочешь меня беспокоить? Это твоя логика?

— Кристина.

— Не перебивай, — голос прозвучал тише, чем я хотела, это было хуже крика. — Ты снова решаешь за меня, что мне знать и когда. Снова. Как все эти пятнадцать лет, когда ты решил, что лучше молчать, чем говорить. Ты хоть понимаешь, что делаешь одно и то же?

Он стоял и слушал. Не оправдывался, это было одновременно правильно и невыносимо.

— Скажи мне правду. Что ты собираешься делать, когда они приедут?

— Справлюсь.

— Это не ответ, Воронин!

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Я смотрела на него спокойное, непроницаемое лицо, с той особой твердостью, которая бывает у людей, принявших решение и не собирающихся его менять. Я смотрела это лицо пять дней. Я видела его другим ночью, после приступа, на рассвете. Я знала, что за этим спокойствием скрывается что-то живое и нехорошее.

— Ты не собираешься меня отпускать?

— Нет.

Одно слово. Без извинений, без оговорок. Что-то во мне вспыхнуло.

Я сделала шаг к нему и сказала то, что держала в себе весь день с тех пор, как дала себе слово, что эта ночь была последней, что между нами больше ничего не будет и сегодня же я попрошу его отвезти меня в город.

— Ты не имеешь права! Ты не имеешь права решать за меня! Ни пятнадцать лет назад, ни сейчас. Я взрослый человек, у меня своя жизнь, жених, свадьба, и ты не можешь просто…

Он взял мое лицо в ладони.

Я замолчала.

Не потому, что испугалась. Потому что прикосновение было точным, теплым, неторопливым, что слова закончились сами собой.

Глеб смотрел на меня, и в его взгляде не было ни извинений, ни уговоров. Было что-то другое, от чего у меня всегда перехватывало дыхание, и что я пять дней пыталась не замечать.

— Я знаю, что не имею права, — сказал тихо, близко. — Я знаю все, что ты сказала. Каждое слово — правда.

— Тогда…

— И все равно не отпущу.

Я смотрела на него.

Дала себе слово. Твердое, утреннее, холодное, как вода в ручье. Больше ничего не будет, это было ошибкой, нужно в город, нужно к Андрею, нужно вернуться к той жизни, которую строила пятнадцать лет, а это все забыть как эротический триллер.

Руки Глеба были теплыми, когда он коснулся моих щек.

Он целовал меня не так, как раньше, не жадно, не резко. Медленно, почти осторожно, как будто целовал что-то важное и хрупкое. Это было хуже, чем если бы он целовал меня грубо, с этим я бы справилась.

А с этим — нет.

И я ответила.

Ненавидела себя за это и отвечала, потому что пятнадцать лет — это очень долго, и тело помнит то, что голова решила забыть. Данное утром обещание разбилось вдребезги о его руки на моих щеках, не оставив ни единого шанса устоять.

Он был другим.

Не торопился. Держал меня так, будто никуда не денется, и никуда не делся. Долго, внимательно, с той особой сосредоточенностью, с которой делал все. Краем сознания я подумала, что с Андреем никогда не было вот этого острого, живого ощущения, что земля уходит из-под ног.

И тут же запретила себе думать об Андрее.

Потом была комната. Закрытая дверь. Его руки, которые двигались медленно и размеренно. Он стянул с меня футболку, опустился на колени и начал целовать мой живот, бедра, медленно поднимаясь выше. Когда его губы накрыли грудь, я тихо застонала, запустив пальцы ему в волосы.

Глеб поднял меня, усадил на край стола, спустил штаны и глубоко вошел в меня. Я выгнулась, вцепившись ему в плечи. И снова эта на невероятная наполненность и жар охватил меня. Глеб зарычал и начал сильно, глубоко двигаться.

— Ты моя… — рычал он между толчками, впиваясь зубами в мою шею. — Моя, Кристинка… всегда была моей…

Каждое слово отдавалось внутри меня новой волной. Я обхватила его ногами за талию, принимая все глубже, жестче. Стол скрипел под нами, Глеб держал меня за бедра так крепко, что наверняка там будут новые синяки, и вбивался снова и снова, будто хотел оставить в мне след на всю жизнь.

Я кончила первой, слезы брызнули из глаз. Глеб поймал мою слезу языком, зарычал и вошел еще глубже, кончая в меня мощными, горячими потоками спермы.

Но даже после этого он не вышел. Подхватил меня на руки, отнес на диван. Уложил на спину, закинул мои ноги себе на плечи и продолжил, но уже медленнее, но так же глубоко и требовательно. Целовал грудь, шею, губы, пил мои слезы и снова доводил меня до ргазма.

Мы занимались этим долго. Жадно. Почти отчаянно. Как в первый раз двое суток назад. Когда все наконец закончилось, я лежала и смотрела в потолок. Он лежал рядом, дышал ровно.

Я смотрела в потолок и думала о том, что должна была сказать ему: «Отвези меня в город». Прямо утром, за завтраком, пока держалась броня и слово было целым. Должна была сказать, но не сказала. Должна была, как разумный из нас двоих человек остановить это безумие.

Но не остановила и ничего не сказала.

Не потому, что не хочу домой. Потому что не знаю, чего хочу. И это было самым страшным открытием за все это время. Страшнее, чем багажник, чем тайга, чем люди Андрея, которые приедут сюда завтра или послезавтра.

Я не знала, чего хочу. Встала. Надела футболку. Вышла на кухню. Поставила кастрюлю. Начала чистить картошку, одну за другой, не задумываясь. Просто готовила ужин.

И не понимала, чего жду.

Глава 17

Ворон

Нитка лопнула на следующий день в полдень. Услышал тихий треск, потом наступила тишина, какая бывает, когда люди останавливаются и прислушиваются. Профессионалы, нашли нитку, поняли, что их обнаружили, перегруппировываются.

Я уже стоял на крыльце.

Кристина была на кухне, гремела посудой, готовила обед. Пахло жареным луком, она что-то напевала себе под нос, тихо, сама не знала, что именно, просто так получалось. Я слушал это последние тридцать секунд и думал, что это красивая картина, женщина, которая напевает на кухне. Жаль, что сейчас не время.

Зашел в дом, взял куртку, надел. Проверил нож у щиколотки,

— Кристина.

Она появилась в дверях кухни с деревянной ложкой в руке.

— Что?

— Зайди в комнату и закрой дверь. Не выходи, пока я не скажу.

Она секунду смотрела на меня, окинула взглядом куртку, руки, лицо. У нее хорошая реакция, она поняла раньше, чем я договорил.

— Они приехали.

— Да.

— Сколько их?

— Предположительно четверо. Я справлюсь.

Она стояла и смотрела на меня с таким выражением лица, которое я не могу до конца понять, слишком много всего одновременно.

— Я должна пойти к ним.

— Нет.

— Чтобы ты не наделал глупостей, Воронин. Я должна.

— Нет, ты будешь здесь.

Пожала плечами, ушла в комнату. Я услышал, как закрылась дверь. Вышел на улицу.

День выдался хороший светило солнце, дул легкий ветерок, в тайге пахло смолой и прогретой хвоей. Неплохой денек для того, что сейчас произойдет. Встал на краю крыльца и стал ждать, руки свободны, вес на обеих ногах, дышу ровно.

Они появились из-за поворота через две минуты.

Трое. Я быстро оценил их: крепкие, двигаются правильно, не толпой, сразу рассредоточились. Гражданская одежда, но осанка и постановка ног выдают военную или силовую подготовку, а не уличную. Жених не поскупился, это правда.

Первый шел по тропе впереди. Второй и третий держались по бокам справа и слева. Четвертый шел сзади и левее, прикрывая их.

Грамотно. Мне было бы лестно, если бы я был с другой стороны.

— Николаев Глеб Алексеевич? — спросил первый. Спокойно, профессионально, как спрашивают, когда ответ необязателен, для протокола.

— Он.

— Нам нужна Родионова Кристина Сергеевна. Она здесь?

— Здесь.

— Мы заберем ее и уедем. Никаких проблем.

— Нет.

Первый посмотрел на меня, переоценил, я видел, как это происходит, видел сотни раз. Они увидели на крыльце мужчину, немолодого, слегка прихрамывающего, одного против четверых.

Это была их ошибка. Я спустился с крыльца.

Правый фланг двинулся первым, широко размахнулся, хотел отрезать меня от дома. Я не стал ждать, пока он зайдет, и сделал три быстрых шага навстречу, сократив дистанцию раньше, чем он ожидал.

На близкой дистанции комплекция значит меньше, чем рефлексы. А рефлексы у меня были на высоте. Два удара. Он упал.

Третье я почувствовал по-другому, не на уровне рефлексов, а когда что-то острое вонзилось в левый бок еще до того, как я обернулся. Нож, небольшой, третий зашел сзади, пока я разбирался с первым. Грамотно, я бы сам так сделал.

Боль пришла с опозданием, как всегда.

Обернулся и закрыл третьего быстро, на автомате, бок уже горел, но это была просто информация, а не повод останавливаться. Третий упал рядом с первым.

Из леса со стороны ручья донесся металлический лязг и короткий крик. Капкан. Четвертый точно попал в медвежий капкан, который я поставил на тропе у ручья. Не насмерть, капкан держит, не режет, но крепко и больно.

Тот, что стоял напротив с самого начала, смотрел на меня. Смотрел долго, потом медленно поднял руки, кивнул.

Натянул куртку потуже, левая рука слушалась хуже, чем надо, нож задел мышцу, это я понял по тому, как дергало при движении. Рана была неглубокой, но кровь шла. Под курткой уже было мокро.

— Остановитесь! — Кристина вышла, хотя, я простил ее сидеть доме. — Не надо всего этого!

Я не оборачивался, смотрел на троих: первый поднял руки, второй и третий лежали и не торопились вставать, из леса доносилось сдержанное ругательство того кто попался в капкан.

— Он в капкане у ручья, — сказал первому. — Сам не выберется. Вытащите его и уезжайте. Никто серьезно не пострадал, максимум переломы, это пройдет.

Первый кивнул. Молча, коротко, профессионал признает результат без лишних слов. Повернулся к своим, бросил короткую команду. Один из них пошел к ручью, следом еще двое.

Я стоял и смотрел, пока последний не скрылся за поворотом, потом обернулся. Кристина стояла на крыльце. Смотрела на меня, на куртку, на левую руку которой я держал правый бок чуть плотнее чем нужно для просто стоять. Она видела, она все видела с того момента как вышла, я понял это по ее лицу.

Спустилась со ступенек.

— Покажи.

— Царапина.

— Воронин.

Расстегнул куртку, задрал футболку, она осмотрела, потом выпрямилась. Зашла в дом, вышла с бинтом и антисептиком. Перевязала молча.

Руки у нее не дрожали. Я смотрел на лицо пока она работала оно было закрытое, сосредоточенное, с той особенной собранностью, которая бывает когда человек делает что нужно и думает о другом одновременно.

Когда закончила отступила, посмотрела на повязку, потом на меня.

Долго смотрела. В ее глазах было что-то что я видел в первую ночь когда она узнала меня в темноте, много слоев, слишком много чтобы читать быстро.

— Я уеду с ними.

Знал, что она это скажет.

Знал с той секунды, как она вышла и увидела. Не потому что слаба, она не слабая, никогда не была. Потому что умная. Потому что увидела не то что я думал показать, а то что есть на самом деле.

Меня настоящего, в деле, с этим лицом которое я делаю, когда работаю и которое я сам не вижу, но знаю, что оно есть. Она увидела. И поняла что это ее не ее.

— Хорошо, — мог выдавить из себя только это слово.

Кристина смотрела на меня еще секунду, потом вложила в мои руки остаток бинта. Смотрела прямо в глаза, без уклонения, без слез. Я смотрел на нее. На кудри которые выбились из пучка. На лицо которое я знал наизусть в девятнадцать лет и которое за несколько дней снова стало моим.

— Прощай, — тихо, ровно, как говорят когда слово стоит дорого и его не бросают в воздух. — Не ищи меня больше. Будь счастлив.

Не ответил и не потому что нечего было сказать. Потому что все, что я мог сказать, она уже слышала и все, что не сказал, не исправить словами прямо сейчас у этого крыльца. Повернулась и пошла по тропе.

Я смотрел.

Сапоги сорок второго размера шлепали по влажной земле. Она шла ровно, не оглядываясь, прямая спина, уверенный шаг, так она ходила всегда когда приняла решение и стоит в нем. Я знал эту походку наизусть.

За поворотом ждала машина. Я слышал как хлопнула дверь. Как завелся двигатель. Звук уходил. Становился тише, потом исчез за деревьями.

Я стоял и смотрел на пустую тропу. Рукой держала бок, кровь немного просочилась сквозь повязку, я чувствовал тепло под пальцами. Не критично, просто текло.

Посмотрел на кровь на ладони.

Она сделала то что сделала и ушла. Сама, без слез, с прямой спиной. Это был ее выбор — такой же как мой выбор пятнадцать лет назад на перроне. Тогда я уходил и думал что так правильно. Теперь она уходила и думала то же самое.

Мы похожи. Я это знал давно. Именно поэтому не удержал.

Мог удержать, она знала что могу и я знал что она знает. Но удерживать силой второй раз было бы не тем что я хотел. Я хотел чтобы она выбрала сама. По-настоящему, без багажника, без тайги которая убирает все пути к отступлению.

Пусть выберет.

Сел на ступеньки крыльца, тайга вокруг жила своей жизнью, шумела, пахла, где-то далеко стучал дятел, солнце стояло уже высоко.

Смотрел на тропу.

Думал о том как она читала вслух. О том как ее голова склонялась над страницей и голос менялся для разных персонажей и она сама не замечала что улыбается в конце хорошей сцены.

О том как она сидела на полу рядом со мной той ночью и не спрашивала ничего. О том как она перевязала меня сегодня, без жалости и без упрека. О том как она сказала: будь счастлив.

Кровь на ладони уже засохла, стала темной, почти черной на свету. Встал, зашел в дом. На столе стояли две кружки: ее, недопитая, и моя. На спинке стула висело красное платье. Она его не взяла.

Я взял кружку, сел за стол, смотрел на платье. Она выбрала. Это был ее выбор и я уважал его так же как уважают все настоящее, даже когда внутри все болит.

Пятнадцать лет назад я ушел с перрона и думал: год. Потом вернусь. Не вернулся.

На этот раз я никуда не уйду. Просто буду здесь.

Глава 18

Кристина

В машине пахло чужим одеколоном и кофе из термоса.

Я сидела на заднем сиденье и смотрела в окно. Первый мужчина тот, видимо был у них главным, вел машину молча, не задавал вопросов. Его работа заключалась в том, чтобы доставить меня в город, а не в том, чтобы болтать. Я была ему за это благодарна.

Остальные ехали в другой машине следом. Тайга закончилась через сорок минут. Началась трасса, я запоминала дорогу, даже не понимая зачем. Потом въехали в пригород, потом Кедровск — знакомый, обычный, с липами, кафе и мэрией, которую в прошлом году перекрасили в странный бежевый цвет.

Все было на своих местах. Город не знал, что меня не было неделю, ему было все равно. Я смотрела на улицы и думала о мокром весле с травой на лопасти, как стоит у стены без слов и комментариев.

Как Глеб достал его из ручья, принес и поставил. Потому что весло может пригодиться. Потому что он именно такой человек и делает то, что нужно, и не объясняет зачем.

Думала о детективе.

О том, как она читала вслух в пустоту и в какой-то момент поняла, что он слушает. И чем все закончилось: два слова, тихо, не оборачиваясь. Наше первое перемирие длиною в советский детектив 1987 года.

Думала голове Глеба у меня на коленях в ту ночь. О том, как я гладила его по волосам и беззвучно, только для себя, говорила ему все, что было у меня на душе, зная, что он не слышит. О шрамах на его теле в лунном свете.

О том, как он сказал: «Хорошо».

Одно слово, когда я сказала, что уезжаю. Не держи, не проси, не объясняй, а просто хорошо. И отпустил. И это было больнее всего, что он мог сделать, а говорил, что не отдаст и не отпустит.

Посмотрела вниз.

Сапоги сорок второго размера его деда, зеленые, советские. Его штаны на завязках и серая футболка «Турбаза Кедровая 1989». Красное платье осталось в доме на спинке стула. Фата с сердечками тоже осталась. Белая подвязка с розовыми цветочками, не знаю, где она, наверное, там же, в тайге.

Все, что осталось после девичника, осталось там.

Это была правильная метафора. Неудобная, но точная и юридически обоснованная, как сказала бы я сама в другой ситуации.

Отвернулась от окна.

Жанка ждала у подъезда.

Она увидела меня, вздохнула, сделала шаг вперед. Когда я вышла, она крепко обняла меня, без слов, без вопросов. Просто обнимала секунд десять. Потом отстранилась и посмотрела на мои сапоги, футболку, на мое лицо.

Ничего не спросила. Это было лучшее, что она могла сделать, и она это знала.

Дома приняла душ, долго стояла под горячей водой, смывая с себя тайгу, семь дней и все остальное, чему не было точного названия. Потом нашла в шкафу нормальную одежду, свою, знакомую, оделась, высушила волосы. Посмотрела на себя в зеркало.

Юрист Родионова. Тридцать четыре года. Невеста, свадьба через неделю. Зеркало не спорило.

Андрей пришел в восемь вечера.

Я ждала его, знала, что он придет, он из тех людей, которые приходят лично, а не звонят, когда это важно. Открыла дверь, он стоял в коридоре с таким лицом, какое бывает у людей, которые неделю нормально не спали и держались только потому, что нужно было держаться.

Вошел, сел на диван, посмотрел на меня.

— Ты в порядке?

— Да.

— Физически не пострадала?

— Нет.

Он кивнул, помолчал. Я видела, как он собирается с мыслями, чтобы сказать то, что хочет, и как нелегко ему это дается, Андрей умеет держать себя в руках лучше многих, но сейчас сквозь его выдержку проступало что-то другое.

— Кто это был?

Я сидела в кресле напротив и смотрела на свои руки.

— Бывший, — сказала. — Мы были вместе в восемнадцать лет. Потом он ушел в армию и не вернулся. Пятнадцать лет не было никакой связи.

— И он появился сейчас.

— Да.

Андрей смотрел на меня. Долго, внимательно, он умеет смотреть вот так, по-настоящему, это я в нем всегда ценила.

— Что там произошло? — спросил тихо.

Я знала, что он имеет в виду. Знала, что он достаточно умен, чтобы понимать: семь дней в тайге с мужчиной, который тебя похитил, это не просто семь дней в тайге.

Про секс я ничего не скажу.

Не потому, что я трушу. Потому что это мое и его, и больше ничье, и потому что некоторые вещи не становятся честнее от того, что их произносишь вслух перед человеком, которому они причинят боль.

— Мы разговаривали. Он объяснил. Я слушала. Не сразу объяснил.

— И что?

— Мне нужно время, Андрей, — посмотрела на него прямо, он заслуживал прямого взгляда. — Мне нужно разобраться в своих чувствах. Я понимаю, что поступаю нечестно по отношению к тебе. Но я не могу дать тебе другой ответ прямо сейчас. Если ты хочешь знать было ли что-то между нами, то нет, не было.

Тишина. За окном проехала машина. Кто-то внизу, во дворе негромко разговаривал, как обычно разговаривают вечером обычные люди.

— Свадьба через неделю, — сказал Андрей. Тихо, без упрека в голосе. Просто сказал.

— Я знаю.

— Я люблю тебя, — сказал так же тихо. — Я очень переживал всю эту неделю. Ты не представляешь.

— Представляю, — голос прозвучал тише, чем я хотела. — Прости.

Он еще немного посидел и посмотрел на меня. Потом встал, у двери он остановился.

— Я буду ждать, — сказал. — У меня есть неделя. Банкетный зал заказан, меню согласовано, номера забронированы. Ты ведь не откажешься от всего этого?

— Нет, не откажись, свадьба будет.

— Я люблю тебя.

Не ответила, дверь закрылась тихо, без стука, без демонстративного ухода, просто закрылась. Это было в его духе, и я была ему за это благодарна, но в то же время это было невыносимо, потому что было бы проще, если бы он хлопнул дверью, если бы начал ревновать и устраивать допрос.

Сидела в тишине. Потом встала, прошла на кухню, включила чайник. Налила кипяток в кружку и держала ее в руках, горячую, почти обжигающую. Смотрела в окно на темный двор.

В сапогах сорок второго размера было удобнее. Это я поняла только сейчас, стоя на своей кухне в обычных тапочках. Это была совершенно дурацкая мысль. Но она все равно пришла.

Глава 19

Кристина

Белое платье сидело идеально.

Это была объективная реальность которую я фиксировала как факт, без эмоции, без того восторга который должен сопровождать невесту в день свадьбы.

Портниха подгоняла его четыре раза, последний раз в среду, и результат был безупречным: по фигуре, без излишеств, элегантное. Подчеркивало то что надо.

В волосах несколько белых цветочков вместо фаты, я попросила без фаты, у меня с фатами были свои отношения теперь.

Жанка щебетала что-то про фотографа. Подружки смеялись над чем-то в телефоне. Моя бокал с шампанским стоял перед зеркалом, так и был нетронутый. Я смотрела на свое отражение и думала о скрипучем диване.

Неделю я возвращалась в Кедровск. В свою квартиру, свой распорядок, свои привычные маршруты от дома до офиса. Клиенты, документы, звонки, все стояло на своих местах.

Андрей был внимательным всю неделю, может быть даже слишком: приносил кофе, звонил утром, не задавал лишних вопросов. Близости между нами не было. Он не настаивал, я не хотела, мы оба делали вид что это нормально, что так и должно быть перед свадьбой.

Жанка пыталась выпытать подробности три раза. Я три раза уходила от ответа, это мой профессиональный навык, я умею не отвечать на вопросы так чтобы человек не понял что получил отказ. Жанка, впрочем, поняла и просто оставила меня в покое.

— Кристина, ты слышишь меня вообще? — Жанка стояла рядом с бокалом и смотрела на меня. — Фотограф спрашивает можно ли войти на пятнадцать минут.

— Да, пусть войдет.

— Ты в порядке?

— Абсолютно.

Она смотрела на меня еще секунду, потом кивнула и пошла открывать дверь.

В номере было душно — июнь, солнце с утра, кондиционер справлялся не до конца. Комплекс за городом был хорошим: ресторан, лужайка для выездной регистрации, номера для гостей которые остаются на ночь. Через час выезжать в город в ЗАГС, официальная часть, потом сюда на церемонию.

Взяла бутылку воды и вышла на балкон.

Воздух снаружи был горячим, но хотя бы двигался. Я пила воду и смотрела на лужайку внизу: белые стулья расставлены рядами, арка с цветами, персонал что-то поправлял у края. Красиво. Все было организовано хорошо.

Голоса доносились снизу, чуть левее, под балконом был технический проход между корпусами, там обычно стояли курящие. Я не обращала внимания пока не услышала голос Андрея.

Не слова, сначала интонацию. Я никогда не слышала у него такой интонации.

Встала у перил так чтобы не было видно сверху. Смотрела вниз, Андрей стоял спиной ко мне, рядом тот мужчина, который поднял руки последним в тайге, которого я запомнила по профессиональной спокойной манере говорить.

Андрей говорил негромко. Именно поэтому слова доходили отчетливо, негромкий голос в тихом проходе в акустике каменных стен.

— Сегодня, — говорил Андрей. — После того как мы уедем на регистрацию. Чтобы к нашему возвращению все было закончено. Понятно? Надо было с ним покончить сразу, еще неделю назад.

Мужчина кивнул.

— Я хочу быть уверен что этот вопрос закрыт, — в голосе Андрея было что-то чего я за три года не слышала ни разу. Твердое, холодное, без той мягкой обходительности которую я считала его характером. — Ты понимаешь, что я имею в виду под словом закрыт?

— Понимаю, — сказал мужчина.

— Хорошо.

Мужчина повернулся и пошел по проходу. Андрей остался стоять еще секунду, потом тоже ушел в другую сторону.

Я стояла у перил и не двигалась.

Внутри было тихо, той тишиной которая бывает когда тело получило информацию и не знает еще как ее обработать. Ладони стали влажными, по спине прошло что-то холодное несмотря на жару.

Закрыть вопрос. Сегодня, пока они уедут на регистрацию.

Я знала что он имеет в виду под словом закрыт.

Воронин один там. В доме деда, в тайге. С ножевым ранением в боку которое я перевязала неделю назад. Один. Зашла в комнату.

Подружки смеялись над чем-то, фотограф просил посмотреть чуть левее, Жанка что-то объясняла про букет. Все было как должно быть в день свадьбы. Нормально, красиво, правильно.

Телефон лежал на туалетном столике.

Я взяла его и открыла контакты. Листала и уже знала, его номера там нет, тот старый я давно удалила, а новый мне был не нужен. Зря.

Схватила Жанку за руку. Та обернулась с удивленным лицом — я держала ее крепко, наверное слишком крепко.

— Жанка мне нужен номер. Срочно.

— Чей номер? Кристина что с тобой?

— Номер. Телефон. Мне нужно позвонить одному человеку прямо сейчас это важно.

— Какому человеку?

— Тот номер с которого я тебе звонила из тайги. Ты не удалила его? Скажи, что не удалила!

Жанка смотрела на меня три секунды. Потом взяла свой телефон начала искать, номер сохранился, я быстро набрала его на своем телефоне, руки дрожали, внутри все сжималось.

Абонент не доступен.

— Чет!

Огляделась в поисках ключей от машины. Подружки смотрели на меня. Фотограф опустил камеру. Жанка стояла и ждала.

На столике у двери лежала чужая связка ключей, с брелком в виде маленького белого автомобиля. Ксюшина. Ксюша приехала на белом Opel, я видела на парковке, взяла ключи.

— Кристина! — сказала Жанка.

— Мне надо ехать.

— Куда ехать? Ты с ума сошла, у вас регистрация через час. Ты в свадебном платье.

— Да в платье, пофиг что в платье. Ксюш я верну машину, обещаю, развлекайтесь.

Ксюша тоже смотрела удивленно, как и все девочки, у Жанки так вообще глаза были размером с блюдце, она уже поняла, куда я собралась.

— Нет, Крис, нет, скажи, что это не сделаешь.

— Сделаю. Надо Жан, надо

— Паркинг слева от входа. Она во втором ряду, — это сказала Ксюша

— Спасибо. И Жан, никому ни слова, просто ушла, куда не знаешь.

— Ты ненормальная!

Я уже шла к двери.

Коридор, лестница, подняла подол платья обеими руками и шла быстро, каблуки стучали по плитке. Мимо кого-то из гостей, мимо персонала с подносом, мимо стойки администратора, который что-то спросил мне вслед.

Паркинг. Белый Opel стоял во втором ряду как и сказала Ксюша. Я нажала на брелок, машина мигнула, села, завела.

Три часа до тайги. Дорогу я помнила, не всю, но основное, дальше по памяти, по тому как ехали обратно. Грунтовка за поселком, поворот с наклоненной сосной, мост через ручей.

Я выезжала с парковки и думала только об одном.

Он один.

Он ранен.

Ему грозит опасность.

И у Глеба нет ни малейшего представления о том что едут снова, не чтобы забрать меня, на этот раз с другим приказом и другим намерением.

Снова набрала его номер, но он также был недоступен. Я ехала.

Белое платье занимало половину сиденья. Цветочки в волосах держались, за окном была уже трасса. Я думала о нитке поперек дороги. О весле у стены. О его тихом, хрипловатом голосе, старом доме, жадных губах и руках, поцелуях, о том как я сгорала в них.

Думала о том, что он сказал «хорошо» и отпустил. И что я готова сама его за это убить. И о том, что я не успею объяснить все это потом, если не успею сейчас.

Надавила на газ.

Глава 20

Ворон

Неделю я молчал. Придурок, что скажешь.

Выключил телефон на второй день как Кристина уехала и не потому что не с кем говорить, а потому что разговаривать не хотелось ни с кем и ни о чем.

Костя звонил, я видел пропущенные когда включал на пять минут проверить сигнал. Не перезванивал. Он поймет, мы двадцать лет знаем друг друга, он поймет, что значит когда Воронин молчит.

Это значит, что Воронин думает.

На третий день взял ружье и пошел в лес. Не за добычей, а просто ходить. Это помогает думать лучше чем потолок или стены. Тайга не задает вопросов, не требует ответов, просто существует рядом и этого достаточно. Я шел часа три, потом сидел у ручья и смотрел на воду.

Думал о том как Кристина уходила. Дедовские сапоги сорок второго размера. Прямая спина. Прощай, не ищи. Будь счастлив.

Я сидел и думал что это правильный финал для истории которая началась на перроне пятнадцать лет назад. Логичный, справедливый, каждый получил то что выбрал. Она выбрала нормальную жизнь с нормальным человеком. Я выбрал отпустить и быть одиночкой.

Думал об этом долго. Потом подумал кое-что другое.

Пятнадцать лет назад я тоже думал, что поступаю правильно. Что так лучше для нее. Что мое молчание это защита, а не трусость. Что однажды она сама все поймет и будет мне благодарна.

Не была благодарна. Три года ждала. Написала последнее письмо, просто дай знать что живой и не получила ответа. Я назвал это правильным решением.

Теперь снова называю правильным решением то что отпустил.

Я сидел у ручья и понимал, что хожу по кругу. Тот же круг что пятнадцать лет назад — решаю за нее что ей лучше, называю это уважением к ее выбору, и ухожу в сторону с видом человека поступившего благородно.

Это не благородство. Это привычка прятаться за правильными словами. Встал и пошел обратно к дому.

Сначала не торопясь, потом быстрее. Потом почти бегом, что давалось с трудом, бок еще тянул при резкой нагрузке. На ходу думал одно: она выходит замуж сегодня, может уже вышла. Я отпустил ее однажды и потерял пятнадцать лет.

Не отпущу снова.

Пусть сама скажет в лицо, глядя на меня, что выбирает другого. Тогда я уйду и не вернусь. Но я должен был приехать сам, неделю назад, на следующий день после того как она уехала. Должен был и не поехал потому что снова решил что так правильно.

Корил себя за это всю дорогу обратно.

Вошел в дом, бросил ружье у стены, взял рюкзак, начал быстро кидать вещи, только необходимое. Ключи от машины, документы, куртка. Телефон наконец включил, загрузилось сразу несколько уведомлений, потом сообщения, с незнакомого номера, но это была Кристина, пришло двадцать минут назад.

Прочитал, остановился. Люди Андрея, сегодня, они уже едут сюда. Приказ закрыть вопрос окончательно, выдохнул.

Рюкзак поставил у двери, взял нож, вышел на крыльцо и осмотрел периметр, было тихо, ничего. Но тихо было и перед тем разом, я это помнил. Профессионалы умеют быть тихими.

Занял позицию у сарая, там был хороший угол, вижу дорогу и крыльцо, сам за бревенчатой стеной. Ждать умею лучше всего. Ждал. Мог уехать в город, за Кристиной, но это значит оставить этот нерешенный вопрос.

Услышал их через сорок минут.

Их было двое, двигались правильно, разошлись, заходили с разных сторон. Тот самый человек, которого я видел в прошлый раз был не один, значит добавил еще одного. Серьезно отнесся к вопросу.

Первый выстрел прозвучал, когда я шел навстречу.

Мимо на полметра, я уклонился раньше чем осознал звук, тело работает быстрее головы. Нож в руке, второй заходил сбоку, это была проблема, что двое одновременно на открытом пространстве это нехорошая математика особенно с ножевым в боку который еще не до конца зажил.

Снял бушлат, бросил его резко, в сторону второго, просто чтобы отвлечь на секунду. Секунды хватило, первый был уже рядом, захват, болевая точка, он жестко упал без мне в ноги, второй поднял оружие.

И тут со стороны дороги послышался звук. Машина, легкая, городская, не внедорожник. Двигатель я узнал бы из тысячи: такие машины не ездят в тайгу, это городские машины, маленькие, с тихим мотором.

Обернулся на долю секунды. Белый Opel стоял у поворота. Дверца распахнулась и из нее машины вышла Кристина.

Белое платье, прическа, цветочки в волосах. Глаза огромные, смотрит на меня, на второго с оружием, снова на меня. Я лишь успел выбить из его рук оружие, оно отлетело далеко в сторону, и пропустил удар.

Кулак пришел в челюсть, хороший удар, я отлетел на шаг, в голове зазвенело. Мужик, быстро достал нож, начал двигаться на меня и тут прогремел выстрел. Он согнулся и упал, схватился за ногу, выронил нож, начал материться.

Я посмотрел за его спину.

Кристина стояла в трех метрах. В руках оружие, то самое которое я выбил из его рук. Она держала его обеими руками, не очень ровно, но достаточно ровно чтобы попасть в ногу с трех метров.

Смотрела на второго. Потом на меня.

— Я никогда не стреляла, — сказала. — Просто чтобы ты знал.

— Попала, молодец.

— Да, — опустила оружие. — Попала.

Подошел к первому, потом ко второму, оба живые, оба не представляют угрозы в ближайшее время. Взял веревку из сарая, связал обоих методично. Первый начал материться, говорил, что ему нужно к врачу, я не обращал внимания.

Потом выпрямился, Кристина стояла рядом и смотрела на меня. На щеку, там, где получил удар, уже наливался синяк. Потом она сделала шаг и обняла.

Крепко, по-настоящему, уткнулась лицом мне в плечо и стояла так. Я обнял ее обеими руками и держал.

Она была в белом свадебном платье посреди двора в тайге, с оружием которое только что опустила на землю и с цветочками в волосах. Красивая до безумия.

— Ты приехала…

— Приехала.

— Сбежала.

— Да.

Держал ее и думал что надо говорить. Что есть слова которые я откладывал пятнадцать лет и которые нельзя откладывать дальше. Не потому что время пришло, а просто потому что она стоит рядом сбежавшая с собственной свадьбы и я живой, и других поводов не нужно.

— Кристина.

— Да.

— Я должен был приехать сам, — слова давались тяжело как всегда, но я не останавливался. — На следующий день после того как ты уехала или сразу. Должен был приехать и сказать тебе в лицо то что говорю сейчас. Не ждать пока ты сама решишь. Не называть это уважением к твоему выбору. Я снова поступил так же как пятнадцать лет назад — решил за тебя что лучше, отпустил и назвал это правильным.

Она не шевелилась, слушала.

— Прости меня. За все. За перрон и за молчание и за то что отпустил тебя неделю назад не сказав главного.

— Что главное? — спросила тихо.

— Я люблю тебя, — три слова, просто, без украшений. — Любил с восемнадцати лет. Убивал это в себе и не убил. Люблю тебя и не отпущу больше. Никогда. Это захват, Пышка. На этот раз окончательный.

Она подняла голову и посмотрела на меня.

В ее глазах было что-то что я видел впервые: не злость, не осторожность, не та броня которую она носила пятнадцать лет и которая трескалась по чуть-чуть каждый день пока она была здесь. Просто Кристина. Без всего лишнего. Моя Кристина.

— Ты сказал три слова.

— Сказал больше.

— Да, — чуть улыбнулась — Это рекорд Воронин.

Я держал ее крепко и не собирался отпускать. За спиной пришедшие меня убить люби все еще ругался. Подумал, что нужно позвонить Кости в полицию, но решил, что все это было потом.

Сейчас было только моя женщина в моих руках, тайга вокруг, июньский день который начался как чужой и стал своим.

— Глеб.

— Да.

— Ты все еще должен научиться варить кашу.

Что-то теплое поднялось внутри, то что я много лет не разрешал себе называть по имени. Любовь. Это была она. В каждом моем вздохе.

— Научусь.

— Я помогу.

— Знаю.

— Твой жених оказался мстительным.

— Я с ним разберусь.

— Мы разберемся.

— Мы.

Эпилог

Кристина. Август

Костер не хотел разгораться.

Я сидела на корточках у ручья в футболке «Турбаза Кедровая 1989» и дедовых сапогах сорок второго размера и дула в маленький огонек который каждый раз почти оживал и гас.

Березовая кора, сухие щепки — все как Глеб показывал. Сначала мелкое, потом крупнее, не торопиться. Я не торопилась.

Хотя если честно, торопиться сегодня особо не получалось в принципе. Утро было насыщенным. Глеб умел быть убедительным самыми разными способами, и некоторые из них ощущались еще спустя несколько часов.

Я сидела на корточках, дула в огонь и думала что сапоги это очень правильная обувь, устойчивая, надежная, никуда не торопит. Ветер дунул и огонь снова погас.

— Воронин!

— Да.

— Почему он не горит?

— Горит неправильно.

— Это я понимаю. Почему именно?

Он сидел рядом на бревне и смотрел на мои попытки с тем выражением лица, которое у него означало сдержанное веселье. Не смеялся, он вообще редко смеется вслух, но что-то в уголке рта выдавало.

— Ветер с севера, — сказал. — Прикрой с той стороны.

— Ты мог сказать об этом раньше?

— Ты не спрашивала.

Посмотрела на него, он смотрел на реку с абсолютно безмятежным лицом.

— Воронин. Если ты еще раз промолчишь о важном — я тебя убью. Это не угроза, это информация.

— Принял, — сказал и наклонился, прикрыл костер рукой с северной стороны, дунул два раза точно и правильно.

Огонь уверенно разгорелся сразу, как будто только и ждал чтобы его сделали правильно. Я смотрела на него. Потом на Глеба.

— Показывай сразу, — сказала. — Не жди пока спрошу.

— Хорошо.

Солнце садилось за кроны кедров. Свет стал золотым, августовским, таким который бывает только в конце лета, когда тепло еще есть, но в воздухе уже что-то другое. Ручей шумел привычно. Где-то далеко кричала птица, которую я так и не научилась опознавать за все лето.

Отпуск заканчивался через четыре дня. Я старалась об этом не думать.

Футболку с турбазой я забрала намеренно, переоделась в нее и штаны, сняв неуместное в тайге свадебное платье, теперь она стала моей, вроде как талисмана.

Глеб ни разу не попросил ее вернуть. Сапоги тоже никуда не делись, он однажды сказал, что надо купить нормальную обувь. Я ответила, что сапоги это и есть нормальная обувь для этих мест, он не стал спорить.

Два месяца мы жили между городом и тайгой.

Андрей получит условный срок — доказательная база была железной, я занялась этим лично и с удовольствием, которое бывает когда работаешь против человека оказавшегося совсем не тем за кого себя выдавал.

Те двое с приказом получат реальный, это справедливо. Белое платье выбросила на следующий день без сожаления, аккуратно свернув в пакет. Такая память была не нужна.

Жанка не задавала вопросов неделю. Потом задала один: как он? Я ответила: хорошо. Она сказала: вижу. И больше ничего. Люблю Жанку, все она понимает без слов.

Удочку я держала неумело, это знала еще с детства, терпения на рыбалку никогда не хватало. Но сидела у ручья и держала, потому что Глеб сидел рядом и молчал, а его молчание давно стало для меня отдельным видом разговора который я умела читать.

Поплавок дернулся. Я смотрела в другую сторону и пропустила секунду, потом увидела и дернула удочку так резко что он чуть не упал с бревна поднимаясь.

— Есть! — вышло громко и удивленно, как будто сама не ожидала.

— Вижу, — сказал. — Тяни ровно.

— Я тяну.

— Ровнее.

Рыба оказалась небольшой, серебристой, живой, билась в руках пока я держала, смотрела на меня выпуклым глазом. Глеб стоял рядом и смотрел не на рыбу, а на мое лицо.

— Отпусти.

— Маленькая?

— Да.

Я опустила руки к воде и разжала пальцы. Рыба ушла, только мелькнул хвост.

— Ты первая поймала.

— И отпустила.

— Тоже считается.

Мы снова сидели у костра. Он трещал, давал тепло, хотя август был теплым и без него — просто приятно было смотреть на огонь. Просто огонь у воды вечером, и рядом человек который умеет молчать так что молчание становится лучше любого разговора.

Я думала о том, что еще не сказала ему главного. Не сказала, что люблю. Всегда любила.

Он говорил мне каждый день, просто, без торжественности, как говорит то что стало привычкой и правдой одновременно. Иногда утром, иногда вечером, иногда совсем неожиданно посреди обычного разговора.

Три слова и шел дальше. Я слышала каждый раз. Отвечала через прикосновение, через присутствие, через то что оставалась, но вслух не говорила. Что-то держало. Последнее сопротивление, которое я сама себе не могла объяснить.

Глеб встал.

Подняла взгляд, он стоял передо мной и смотрел серьезным, открытым, без прищура лицом. Потом опустился на одно колено прямо на влажную траву у ручья, не думая о штанах, не думая о красоте момента, просто опустился потому что так надо было сделать.

Достал из кармана куртки маленькую коробочку. Темную, простую, без украшений. Открыл. Кольцо было скромным: тонкое, с небольшим камнем, ничего лишнего. Именно таким как должно быть. Я поняла это сразу и не знала откуда он это знал.

— Кристина.

— Глеб…

— Молчи.

Закрыла рот.

— Я люблю тебя, — сказал так же просто как говорил это каждый день. — Хочу чтобы ты стала моей женой. Не потому что так надо. Потому что ты мой человек. Единственный. Была с восемнадцати лет и будешь всю жизнь.

Я смотрела на него, на кольцо, снова на Глеба.

И подумала о том, что боялась именно этого — не его, а себя. Боялась сказать вслух потому что последний раз когда позволила себе любить по-настоящему, три года собирала себя по кускам.

Человек тот же, но момент другой и я другая.

— Глеб. Один вопрос. Ты снова заключишь контракт?

— Нет.

— Нет?

— Мне предложили другую должность. Учебный центр, постоянная ставка, Кедровск. Повышение.

Я смотрела на него несколько секунд.

— Ты знал об этом и молчал?

— Хотел сначала спросить.

— Воронин! — что-то горячее поднялось изнутри, но не злость, что-то острое. — Это важная информация! Очень важная, ты понимаешь? Я все лето думала, что ты снова уйдешь, я ночами думала об этом, а ты молчал и ждал подходящего момента?

— Сейчас подходящий, — сказал спокойно, на одном колене, у ручья.

Я смотрела на него, на костер за его спиной. На кольцо в открытой коробочке, на Глеба.

— Да.

— Да?

— Да. Да, я выйду за тебя замуж, — голос сломался не некрасиво, просто сломался потому что так бывает когда что-то долго держишь и наконец отпускаешь. — И да, я люблю тебя. Люблю. Давно. Всегда. Даже когда ненавидела — любила, это было невыносимо и я люблю тебя, слышишь?

По щекам текло, я не вытирала. Он медленно и аккуратно надел кольцо. Встал, взял мое лицо в ладони. Смотрел на слезы, на улыбку которая появилась вместе с ними.

Поцеловал. Потом отстранился немного.

— Скажи еще раз, — попросил тихо.

Я засмеялась сквозь слезы, беспомощно, уже совсем некрасиво и совершенно искренне.

— Люблю тебя! И это захват, Воронин. Ты уже окончательно мой.

Он обнял меня крепко и держал. Костер трещал, ручей шумел. Последнее августовское солнце окончательно ушло за кроны кедров, оставив золотое небо которое медленно темнело.

Где-то в городе Жанка в эту минуту разговаривала по телефону с Костей, они переписывались уже месяц и звонили все чаще, хотя оба делали вид, что это по делу и ни к чему не обязывает.

У них была своя история которая только начиналась: шумная, непростая, совсем не похожая на нашу.

Но это уже другая история. Наша заканчивалась здесь. Нет, она только начиналась, как и наша жизнь. И вообще Воронин еще не знает о главном, очень главном, что его ждет. Но об этом я скажу ему завтра, на сегодня слишком много впечатлений.

— Ничего не хочешь мне сказать? — Глеб словно читал мои мысли.

— Неа.

— Хорошо.

— Да, хорошо.

Мы стояли у ручья, обнявшись, костер трещал, я в дедовских сапогах, с кольцом на пальце, и сильными руками вокруг талии и еще несказанными двумя словами. Воронин будет рад, я знаю.

Пятнадцать лет.

Один захват.

Уже навсегда.