Новенькую поставили в пару с Плаксой. Очень разумно: никто другой не захотел бы стать плаксиной напарницей. Всякая попыталась бы откупиться от подобного соседства, отдала бы старшим сестрам половину свечи или ломоть сыра. А новенькая прибыла лишь третьего дня, никого не знала, да и свечного огарка у нее не имелось, что уж говорить о куске сыра.

Сестра Джен привела новенькую прямо в тупик, где работала Плакса. Сестра Джен несла кувшин масла — предмет столь великой ценности, что Плакса сперва глянула на него, а лишь потом — на вновь прибывшую. Монашка подлила масла в лампадки, что висели на гвоздях, вбитых в опорные бревна. Огоньки затеплились ярче, выплюнули несколько искр. Сестра Джен указала правой рукой на новенькую, а левой, с кувшином, — на Плаксу: знакомьтесь, мол. Слов монашка не тратила.

— Меня зовут Нора, — сказала Плакса.

Тут же мысленно обругала себя: как глупо! Выбросила три слова, хотя могла обойтись одним! Вот новенькая именно так и поступила.

— Мия, — сказала она, склонив голову.

Плакса не помнила, чтобы кто-нибудь ей кланялся. Чудная эта Мия.

Сестра Джен молча показала новенькой инструменты, дала лопатку, ткнула пальцем во влажную глинистую стену, замыкающую тупик: копай здесь. Мия кивнула. Сестра Джен показала также пару деревянных ведер. Новенькая должна была поочередно наполнять их землей, а Плакса — выносить полные ведра к вагонетке. Плакса от возмущения взмахнула руками: почему я?! Носить ведра труднее, чем копать, да и противно: приходится идти через темные — глаз выколи — коридоры. Пускай худшую работу делает Мия, она же новенькая! Но Мия как раз повернулась, лампадка осветила ее лицо, и Плакса получила ответ. Впалые щеки, черные тени под глазами, восковая кожа, костляво торчащие скулы. Мия была еле жива. Какое там ведро!.. Просто стоять на ногах — для нее уже подвиг.

Убедившись, что девушки поняли задачу, сестра Джен удалилась. Новенькая размахнулась и вогнала лопатку в стену. Лезвие углубилось на каких-то полдюйма, выковырнуло крохотный комок грунта — размером с девичью ладошку. Мия бросила в ведро эту горсточку, оглянулась, посмотрела вдоль коридора, что тянулся в тусклом отсвете огоньков. Мысли новенькой угадать было несложно: сколько же месяцев ушло на этот проход? А сколько десятилетий — на весь нижний круг с часовнями, трапезной, кельями, подъемными шахтами, погребальными камерами?.. Горсточка за горсточкой, ведерко за ведерком… Подумать страшно. Судя по виду новенькой, ей оставалось жить меньше недели. Так что ее вкладом станут несколько дюймов коридора. Если очень повезет, целый фут. Мия не то усмехнулась, не то оскалилась, и вновь вогнала лопатку. Плакса перевернула пустое ведро, уселась верхом и принялась смотреть, как новенькая ковыряет стену. Хворая, — думала Плакса со злобной завистью, — ну надо же!

Знаешь, это у тебя я научилась: смотреть на вещи так, чтобы видеть суть.

Насыпь с рельсовой дорогой рассекает поле надвое, будто горный хребет. По сторонам от нее тянутся в два ряда клены. Их назначение — укреплять корнями насыпной грунт, а заодно скрывать от взглядов благородных пассажиров немиловидную крестьянскую возню на полях. Впрочем, и крестьянам ни к чему лишний раз отвлекаться от праведного труда, попусту глазеть на составы…

В кленовой тени параллельно рельсам идет колесный тракт. Он размыт дождями, разбит ободами телег. Колея такая, что если угодил в нее колесом, то уже не дергайся, кати себе куда все. Ложбинкой между трактом и рельсовой насыпью ползет ручей, едва живой от июльского солнца. Весною, надо полагать, он был полноводен и дерзок, ему даже достало сил подмыть дорогу: там, где два клена сошлись ветвями, образуя арку, обочина просела, оголив корни, вгрызлась ямой в полотно тракта.

В глинистой грязи на дне этой ямы лежит труп человека.

На свадьбе должен быть важный гость. Это — неотъемлемое условие, как цветы в гривах коней, испытания для жениха и обручальные браслеты. Святой отец из соседнего села, баронский писарь, старший лесничий, помощник судьи — кто-нибудь в таком роде. Странствующий монах или бригадир с рельсовой стройки тоже сгодится… На свадьбе мельничьего сына из Трех Тополей, что в землях Бонегана, был северный рыцарь.

Вот как вышло. Мельник Ходжис слыл скрягой по всей округе — от Валиента до Смолдена. Не так уж много в этих краях мельниц, потому к Ходжису ездили крестьяне даже за десять миль. Он смекнул, что находится в выгодном положении, какое городской купчина назвал бы «монополией», и принялся выжимать монету. Почитая себя человеком справедливым, Ходжис не делал скидок никому: ни своим кумовьям, ни одиноким вдовам, ни тем, кто день тащился по жаре, ни тем, кто поил его вишневой настойкой, ни даже тем, кто грозился поколотить. Цена едина для всех, как закон: пол-агатки за три мешка пшеницы.

Крестьяне ходили к барону жаловаться на мельника. До самого барона, конечно, не дошли — поговорили с кастеляном. Ходжис вовремя прознал о такой интриге, погрузил в телегу бочку пива и сам поехал к кастеляну. Договорился. Позже мельника подловили в кабаке и как следует отлупили. Две недели он охал и почесывал синяки, уговорил священника прочесть проповедь о вреде насилия, но цену не скинул. Полтина за три мешка — и все тут! Еще позже сельчане собрались толпой, вооружились вилами и подступили к мельнице. Однако переговоры с позиции силы провалились: на стороне Ходжиса были четыре крепких сына, пять немаленьких псов и арбалет. Крестьяне прокляли мельника, нарекли безбожником и прихвостнем Темного Идо, поклялись сжечь мельницу, освежевать псов, а арбалет запихать Ходжису в… скажем, отнюдь не за пазуху. Затем они отступили восвояси… и смирились. Крестьяне Альмеры — терпеливый народ.

Но с тех пор о Ходжисе пошла дурная слава. На беду для него, Три Тополя ничем не были примечательны, кроме, собственно, Ходжиса с его мельницей. Так что мельник-скряга стал чем-то вроде опознавательного знака. По всей округе, от Валиента до Смолдена, спроси кого хочешь:

— Как проехать в город?

И тебе скажут:

— Езжай до Трех Тополей — это там, где скупердяй живет. Увидишь мельницу — плюнь на нее, а потом сверни налево и еще пять миль…

Ходжис, почитавший себя человеком суровым, но справедливым, терял сон от бессильной злобы. Думал в отместку повысить цену еще больше, но вовремя сообразил, что слухи от этого только ухудшатся. Понизить цену он не думал — не пришло в голову подобной мысли… Но вот второй сын мельника посватался к внучке старейшины, и Ходжис решил, что это — возможность все исправить. Отгулять свадьбу как следует, на широкую ногу, чтобы по всей округе загудело — и никто больше не посмеет назвать мельника скрягой! Тем более что своих-то денег тратить не нужно: имеется невестино приданное. Говорят, у благородных принято наоборот — жених платит выкуп за невесту. Вот же странные люди!.. Ходжис толково поторговался со старейшиной, взял приданное вперед — шестнадцать елен, и целых четыре из них швырнул на устройство свадьбы. А позже, как стало не хватать, широким жестом докинул еще две. Теперь уж точно никто не скажет!..

Свадьба получилась на славу. Десять бочонков вина, двадцать — пива; восемь молочных поросят, две дюжины огромных пирогов с телятиной, а гуляша столько, что впору накормить целый полк! Столы накрыли во дворе — ни в одну избу такая трапеза не вместится. Гостей — без малого сотня! Есть певец с лютней и музыканты со свирельками. Цветами забросали всю дорогу от церкви до избы, гривы коней украсили шелковыми лентами, а на концах привязали медные звездочки, чтобы звенело… Все отлично! Даже самые злостные недруги Ходжиса подобрели. Но сам мельник сидел мрачнее тучи. Давеча он беседовал с баронским кастеляном, и тот обещал приехать на свадьбу.

— Ваше высокородие, вы только не позабудьте!

— Сказал же, что приеду.

— Вся будущая счастливая жизнь молодых — в руках вашего высокородия!

— Да отцепись уже. Буду!

Но в назначенный день вместо кастеляна прискакал его сквайр:

— Господин не может приехать. Отбыл в Валиент по срочному делу.

С листа зачитал поздравление, передал подарок — серебряный кубок. То был единственный случай на памяти Ходжиса, когда серебро не подняло ему настроения. Сыновья свадьба — без почетного гостя! Святые Праматери, как же теперь? Что делать-то?! Вот тогда мельник и убедился, что Праматери слышат молитвы простого люда, не одних только дворян. Спасение явилось само собою! Верьте или нет — само!

На дороге показался рыцарь верхом на гнедой кобыле. Едва мельник увидал блеск кольчуги и шлема, как тут же послал навстречу всаднику двух младших сыновей, а следом и сам выбрался из-за стола.

— Добрый сир, здравия вам и доброго пожалования в Три Тополя!

— Приветствую, — обронил рыцарь, горделиво задирая подбородок.

Лицо у него было мужественное, хоть и молодое, плечи — широченные, а острая бородка — прям как у императора на портретах. Сын лорда, никак не меньше!

— Вы, добрый сир, устали с дороги? Проголодались? Не изволите ли разделить праздничную трапезу?

Рыцарь поколебался — еще бы, ему зазорно, поди, с простыми крестьянами сесть за стол! Ай, да рыцарь! Как раз такой, как нужен! Ходжис насел на него с полной силой: упомянул кастеляна, что обещался приехать, перечислил все блюда, имевшиеся на столе, и добавил:

— Клянусь, добрый сир, много у нас есть такого, чего вы в северных землях и не пробовали!

Почему-то мельник решил, что рыцарь прибыл с Севера. Тот не возражал.

— Что ж, — сказал благородный воин, — видимо, придется мне задержаться, раз уж вы так настаиваете…

— Очень настаиваю, очень! Все будущее счастье молодых зависит!..

— Ладно уж, — рыцарь спешился. — Меня зовут Джоакин Ив Ханна с Печального Холма.

Роберт Эмилия Герда рода Агаты, кузен молодого герцога Ориджина, являл собою отличное доказательство того, что люди не меняются с годами. Роберт Ориджин был фаталистом и в тридцать лет, и в двадцать, и в десять. Даже младенцем он был весьма фаталистичным — кто помнит, тот подтвердит. Всю свою жизнь Роберт свято верил, что все на свете — в руках Праматерей. Как они решили — так и будет; что положено — то и случится. Человек не в силах изменить что-либо, как ни старайся. Даже если кажется, будто принимаешь решения, на что-то влияешь — это иллюзия. Ты всего лишь реализуешь то, что предначертано Праматерями.

Такие убеждения вовсе не сделали Роберта смиренной овечкой. Подростком он начал службу грея, в шестнадцать получил красно-черный плащ, в девятнадцать командовал ротой, в двадцать три — батальоном. Будучи юношей, считал выигранные поединки, а когда перевалил за дюжину, сбился со счета и больше не давал себе труда. Ходил с лордом Десмондом в Шейланд и в Рейс, и в Закатный Берег. Турнирами пренебрегал — ерунда это. Лишь однажды в Нортвуде на спор принял участие и сделался чемпионом… Словом, кайр Роберт был обычным Ориджином, не хуже прочих.

Его мировоззрение выражалось в кромешном, непрошибаемом спокойствии при любой жизненной ситуации. Роберта невозможно было удивить или выбить из колеи. Что бы ни случилось, он принимал как должное и реагировал одним словом: «Ага». Или в крайнем случае: «Бывает». Кого-то убили — ага, кто-то тяжко хворал и выздоровел — бывает. Сошла лавина, снесла родовое имение — и такое бывает. За ночь выиграл в кости полсотни эфесов — ага. Роберт вообще-то был не азартен, но в ту ночь Праматери распорядились — он и сыграл. В Закатном Берегу оказался в безнадежной ситуации: с одной ротой, прижатый вражескими эскадронами к замковой стене, — ага. Прикинул: что угодно Светлой Агате? Ей угодно было, чтобы Роберт бросился на штурм. Он и полез — одной ротой. Замок пал. Позже герцог Десмонд хвалил его: «Ты — герой, племянник. Это легендарный успех». Роберт ответил: «Бывает, милорд». А днем позже скакал в чистом поле, конь угодил копытом в нору, и Роберт расшиб голову — так сильно, что всю зиму провалялся на грани смерти. Он и тут сказал бы: «Бывает», — да не смог, поскольку лежал без сознания.

А когда оклемался, старый герцог поручил ему дело.

— Очень важное дело, почетное, — сказал герцог, но замялся. Казалось, боялся унизить племянника.

— Ага, милорд.

— Наши денежные трудности растут из года в год. Ситуация становится плачевной. Я хочу поручить казну герцогства человеку, которому полностью доверяю, — одному из Ориджинов. Хочу, чтобы ты, Роберт, занялся этим.

Другой бы протестовал: что за дело для воина?! Убеждал бы: я выздоровел, рана зажила, готов к любому сражению! Намекнул бы осторожно: младший сын вашей светлости, Эрвин, справится намного лучше… А Роберт не спорил, даже ни о чем не спросил. Раз так случилось — значит, Праматерям угодно.

— Ага, милорд.

С тех пор шесть лет кайр Роберт заведовал всей казной герцога Ориджина.

К этому делу подходил он добросовестно, как и к любому другому. Старательно изучал отчеты управителей, крупные суммы выдавал только под расписки, каковые складывал в сундуке под замком. Раз в месяц брал на себя труд лично просуммировать все доходы и вычесть расходы. Если деньги тратились на что-либо видимое глазу — ремонт крепостной стены, строительство моста или дороги — ездил проверить, как идут дела. При этом Роберт продолжал носить кайровский плащ и меч на поясе. Управители боялись его, как сизого мора. Если прежде кто-то и воровал из герцогской казны, то теперь о краже не могло быть и речи.

Однако Великий Дом Ориджин продолжал беднеть. Кайр Роберт зорко следил за тем, куда расходуются деньги, но откуда они берутся — он имел смутное представление. Конечно, Роберт знал: основной источник доходов — налоги с торговли, ремесленных цехов и вольных крестьян. Но какова должна быть сумма этих доходов?.. На нее влияла масса факторов: урожай или неурожай, овечий мор, текущие цены на шерсть, торговая политика Южного Пути, даже столичная мода!.. Роберт Ориджин не разбирался во всей этой чепухе и не пытался. Он видел ситуацию так: доходы зависят от воли Праматерей. Если им будет угодно, доходы вырастут. Как правило, Праматерям было угодно обратное.

Каждый сезон кайр Роберт докладывал своему дяде:

— Милорд, доходы упали на десятину против минувшего года. Я смог сократить расходы лишь на пол-десятины, так что по итогу остались в убытке.

Герцог хмурился:

— Куда деваются чертовы деньги?..

Роберт принимался обстоятельно отвечать, герцог кривился, как от кислого вина. Роберт выкладывал на стол учетные книги и векселя. Герцог рычал:

— Хватит, довольно! Скажи коротко: в чем беда?

— Праматерям угодно, чтобы доходы упали, — невозмутимо сообщал Роберт.

— Холодная тьма… Что можно сделать?

— Будем надеяться, милорд, что в следующем году станет лучше, — советовал Роберт. Герцог следовал совету.

Три недели в столице — это много. Не сказать, что целая жизнь, но где-то около. Множество событий теснятся, скрещиваются, затеняя друг друга.

Его величество начал появляться на людях вместе с ее высочеством. Минерва Стагфорт взошла на очередную ступеньку традиционной лестницы. В день помолвки она стала зваться «ее высочеством», наравне с принцессой крови. Первого августа обрела привилегии сопровождать владыку в светских делах и наполнять его кубок за столом. Шестнадцатого августа леди Минерва начнет носить фамильные цвета Династии, первого сентября получит место у трона во время больших приемов… Так, ступень за ступенью, она будет вживаться в новую роль, пока не сделает окончательный шаг: шестнадцатого октября корона императрицы ляжет на голову девушки.

Айден Альмера, обвиненный в измене, окопался в родовом замке Эвергард на окраине Алеридана. Пришли донесения: герцог удвоил гарнизон и набил склады припасами. Эвергард сможет продержаться до зимы против самого сильного войска. Герцог больше не покидает стен замка. А вот его дочь иногда выезжает в город под охраной рыцарского эскорта. Безрассудная смелость, или отчаянная глупость, или попытка доказать свою невиновность. А может, все вместе.

Архиепископ Галлард — брат герцога — отбыл из Фаунтерры в Алеридан, где собирает войско небогатых рыцарей и наемников. Едва суд лишит Айдена Альмера титула, как его брат тут же провозгласит себя правителем Красной Земли. Прежде это встревожило бы Корону: одиозный упрямец, собравший в своих руках и церковную власть, и военную мощь Альмеры… Однако со дня помолвки императора Галлард сделался шелковым: именем Праотцов благословил невесту, пожелал венценосной чете долгих лет счастья, осудил злодеяния брата, поклялся всеми силами бороться за справедливость. Ходят слухи, Галлард так увлекся, что даже сказал несколько слов о пользе рельсовых дорог! К сожалению, Марк не слышал этого лично.

Литлендский лорденыш заколол на дуэли дворцовую собачку — помощника почтового управителя. В тот же день бежал из Фаунтерры. Люди Марка нашли, догнали, вернули. Состоялся шумный процесс. Как ни старались судьи представить поединок преступлением против Короны, дуэль оказалась совершенно обычная: гордость, бахвальство, дамская честь и ни капли политики. Лорденыша лишили титула, сослали на Веселые острова. Дама подалась следом.

В Надежду протянули «волну», скоро состоится торжественное открытие. Линия, ведущая в Алеридан, работает уже несколько месяцев, но из-за неурядиц в Альмере никаких торжеств не было. А Надежда чиста перед Короной, так отчего бы не отпраздновать?.. Изначальное длинное название «голос-на-расстоянии» заменили простой и понятной «волной». Наглядное словечко: провода, по которым бежит искра, выгибаются дугой меж верхушек столбов — точно как гребень волны…

Вихря свела в могилу гнилая кровь. Худая смерть — долгая, мучительная. Не всякий воин вытерпит без стонов. А Вихорь был не воин, всего лишь крестьянин и конюх. Он и меча-то в руках не держал до того дня… Вихорь голосил двое суток подряд, пока не утих. Рыдала и Сара — дочурка, и даже Вихренок.

К счастью, Джоакин не слышал плача. Те двое суток он провалялся без чувств. Сквозь рубленую рану на плече вытекло слишком много крови. Позже, придя в себя, увидел Луизу — она меняла ему повязку и тихо приговаривала:

— Хоть ты останься… Хоть ты. Помрешь — никогда не прощу…

Она не плакала, но лицо было серым, почти черным. Джоакин сообразил: кончился Вихорь…

А Джоакин остался. Когда смог ходить и думать, обоз был уже далеко от Лабелина. Ближе к морю, наверное: ветер дул прохладный и соленый. Он спросил о Полли. Луиза сказала: похоронили. А священник? Помолились, — сказала Луиза. За всех помолились… кроме этого. Этот сбежал, бросив два мертвых тела и прихватив все деньги до последней агатки.

Зато в телегах остался товар. Где-то в землях Грейсендов они нашли ярмарку. Джоакин помог Луизе распродать добро. Вышло недурно: без малого четыре эфеса. Луиза предложила:

— Поехали теперь в порт. Накупим с корабля всяких южных шелков, потом в Короне продадим. Хорошо будет.

Джоакин удивился:

— Это что же, ты хочешь продолжить дело торгаша?

Она пожала плечами:

— Отчего нет? Я умею. Считаю быстро; знаю, как цену сбивать. А ты будешь с лордами говорить, если доведется; читать и писать письма. Мы с тобой хорошо поладим.

Он глянул на нее этак с подозрением, и Луиза фыркнула:

— Размечтался!.. Я тебе не руку предлагаю, а долю в деле. Смотри, затея выгодная. Хармон-торгаш делал до сорока эфесов в год. Мы, положим, не такие ловкие, но двадцать золотых выручим. Итого, по десять на брата. Ну?..

— Десять в год?.. Кайр полсотни за год службы получает.

Джоакин покачал головой и на лице изобразил презрение. Это было зря. Луиза потемнела:

— Дурак ты недобитый! Погибли три хороших мужика, а с ними — твоя любимая! Тебе же все неймется, все не навоевался! Ну, так езжай к чертям в свою Первую Зиму! Чтоб тебе следующую дырку проделали во лбу, а не плече!

Она плюнула и ушла в фургон. Джоакин призадумался, помялся, да и пошел следом.

— Луиза… Луиза. Ты… прости меня, ладно? Ты меня выходила, я тебе жизнью обязан. Прости, не хотел обидеть.

— Только выходила, как обратно в могилу лезешь…

— Да не в могилу… Пойми: у меня есть мечта. Вот ты в детстве знала, кем станешь? Нет? А я знал. Сколько помню себя, всегда знал, что сделаюсь рыцарем. Буду служить великому лорду, прославлю свою семью и свою деревню. Будут говорить: Печальный Холм? Так это же то самое место, откуда Джоакин!.. Вот только прежде не знал, кому хочу служить. А теперь и это знаю. Не в Первую Зиму, мне в Алеридан нужно, понимаешь? Там моя слава!

Не факт, что Луиза поняла, но серчать перестала. Пожелала удачи, отдала половину выручки. Сказала писать в гостиницу в Излучине, если вдруг надобность. Джоакин сказал: так ты же читать не умеешь! А она в ответ: ну и что? К священнику схожу, он прочтет.

Следующим днем он помог ей нанять на рынке охранника — такого, что вызывал доверие. А затем распрощался.

В Эльфорте, что на севере Южного Пути, не доезжая двадцати миль до впадения Мудрой реки в Нижнюю Близняшку, двое мужчин сошли с дилижанса. Они накинули капюшоны плащей, поскольку моросил дождь, и поскорее убрались от станции, ища места, где можно согреться и перекусить. Однако ни первая, ни вторая, ни даже третья таверна не смогла соблазнить путников аппетитными запахами копченостей и заманчивыми пивными кружками на вывесках. Двое мужчин в плащах уходили все дальше от станции, пока не затерялись в лабиринте кривых, кособоких переулков. Достигнув самой глубины Эльфортской утробы, путники нырнули в мрачный погребок без окон. На обруче под потолком чадили три свечных огарка, в углах заведения царила могильная тень. Путников это полностью устраивало.

Они сделали заказ, дождались, пока хозяин принесет пару мисок бобов с телятиной и кувшин эля, и лишь после скинули капюшоны. Предосторожность была излишня: в радиусе ста миль не было ни единого человека, кто смог бы узнать в лицо бывшего начальника протекции или бывшего имперского секретаря.

— Мне думается, пришло время обсудить кое-что, — сказал Ворон Короны.

— Я с… согласен, чиф.

— Мое имя — Марк Фрида Стенли, — сказал Ворон. — Стенли — так звали моего отца в те давно забытые годы, когда он еще был жив. Как звали мою бабку по матери — понятия не имею. Мама ее боялась, как огня, и никогда не поминала всуе, словно повелителя тьмы. Вышла замуж, лишь бы сбежать от нее.

— К чему вы это?

— К тому, приятель, что я — не дворянин. В высшей степени не дворянин, если можно так выразиться. Учти это, когда будешь слушать мое предложение. А предлагаю вот что: сейчас мы доедим, выйдем отсюда и свернем за угол: ты — направо, я — налево. Я поеду в Первую Зиму, а ты… куда угодно, но не туда, где правит Янмэй или Агата. Можешь в Нортвуд или на острова. Если хватит денег, сядь на корабль, что идет в Шиммери… И главное — не говори мне о том, куда собираешься. Просто уходи.

— А… а вы, чиф?

Марк ухмыльнулся:

— Устарел титул. Забудь о нем.

— Да, п… постараюсь… Так что же будет с вами? Вы тоже с… скроетесь?

— У меня есть дела на Севере, как ты знаешь. Я направлюсь туда. Но ты не обязан. Ты мне больше не подчиненный, и уж тем более — не вассал. У твоей дворянской чести нет ни единой зацепки, чтобы заставить тебя сунуть голову в петлю.

— П… приказ его величества, — ответил Итан.

— Владыка — человек результата. Ему важно, чтобы мятежник умер. И неважно, сколько из нас последуют за Ориджином на Звезду. А твое присутствие все равно не добавит мне шансов.

Итан покачал головой.

— Я давно вас знаю, сударь. У в… вас имеется для меня какая-то роль. Будь я так б… бесполезен, вы бы отослали меня без вопросов.

— Я даю тебе полное право убраться подальше и жить долго и счастливо, — сказал Марк. — Но если вдруг решишь остаться, то есть одно маленькое дельце… Ты можешь мне пригодиться в качестве знатока.

— Знатока ч… чего?

— Леди Глории Нортвуд, конечно. Ведь ты эксперт в данном вопросе?

— О-о-о…

Итан поперхнулся. Марк стукнул его по спине:

— Ну-ну, спокойно. Я направляюсь в Первую Зиму… но не сказал, что сразу. Пансион Елены-у-Озера лежит в предгорьях Кристальных — считай, по пути. Наша милая дама проучилась там три года… из четырех необходимых. Хочу узнать, почему.

— Л… леди Сибил забрала дочь из пансиона в год императорской свадьбы…

— Да. А зачем? Чтобы Глория совала нос куда только можно, притягивала внимание протекции, сверкала при дворе, очаровывала императора и портила сватовство Минерве из Стагфорта? Что из этого на руку Медведице?..

— Н… ну, она могла не ожидать…

— От Глории? Помилуй, это же ее дочь! Медведица знала, чего ждать от девушки, и все же привезла в столицу. Понять бы логику этого поступка.

— И вы направляетесь в пансион Елены?

— Там полно народу, кто хорошо знаком с Глорией. Возможно, она откровенничала с кем-то. Может быть, что-то говорила о матери.

— Сударь, а з… зачем вам это? Вы считаете, это личные дела Нортвудов… так не все ли равно, почему да как?..

— Я намерен кое-что кое-кому доказать, — ответил Марк. — Дело чести, знаешь ли.

— Я с вами!

Ворон поскреб столешницу ножом, издав противный скрип.

— Видишь ли, какое дело. Елене-у-Озера покровительствуют Ориджины. Традиционно управительница пансиона на короткой ноге с герцогом. Мы ступим на порог, Эрвин узнает об этом через час — столько летит голубь до Первой Зимы. Может статься, пути обратно для нас не будет. Так что если в твоей голове осталась хоть унция мозгов — последуй моему совету: беги, куда глаза глядят. Сейчас.

— Н… нет, сударь. Я с вами.

— Ты же понимаешь, что Глория Нортвуд не оценит твоей жертвы? Просто потому, что никогда не узнает о ней.

— Понимаю, сударь.

— Что ж, дело твое.

Марк отнял нож от дерева. На столешнице осталось вырезанным вороново перо.

Сегодня — только плохие новости. Эрвин чувствовал это еще до того, как Джемис Лиллидей вошел с докладом. День такой, солнце светит иначе.

— Милорд, войска Уайта и Флеминга все еще не прибыли. Разведчики горной стражи обнаружили их. Уайт и Флеминг стоят лагерем в долине Слепых Дев. Не двигаются. Численность — три батальона.

Выявить предателей за обеденным столом, тихо и без крови избавиться от них — хорош был план… Только двух главных изменников за тем столом не оказалось.

— Вы же понимаете, что это значит, милорд?.. — уточнил Джемис.

Эрвин кивнул:

— Теперь у меня на три батальона меньше.

— Хуже. Понадобятся еще четыре батальона, чтобы уничтожить это войско. Иначе они переметнутся к Адриану.

Уайт и Флеминг — лорды северных портов. Им подвластны три четверти герцогского флота и около тысячи кайров. Потерять седьмую часть армии и почти весь флот еще до начала войны… Благодарю тебя покорно, Светлая Агата!..

— Почему они перешли к Слепым Девам, а не остались в своих замках?

— Надеются ударить по Первой Зиме, когда мы выступим в поход, — ответил Джемис.

— Тогда они слишком явно выдают свои планы. Глупо… неправдоподобно. Есть другая версия: они шли к нам, согласно приказу, но в дороге получили известие. Кто-то рассказал им о письме, которое я направил Адриану. Они решили, что не хотят служить сумасшедшему. Думают, как поступить. Пока думают, стоят.

— Может, и так, милорд… Что это меняет?

— Ничего… Или что-то. Их лагерь укреплен?

— Нет, милорд. Но долина…

Конечно. Долина Слепых Дев — сама по себе укрепление. Есть только две дороги, ведущие в нее. Обе узки, петляют меж нависающих над ними утесов. В таком месте сотня воинов может сдерживать тысячу.

— Попробуем сделать ставку, — сказал Эрвин. — Флеминг с Уайтом не укрепляются и не отступают в родные земли — значит, колеблются. Есть сомнения — есть надежда. Иона, ты ведь хорошо знаешь этих людей?

Сестра лишь пожала плечами. Еще бы ей не знать: оба множество раз гостили в Первой Зиме. Флеминг держал на коленках маленькую принцессу, Уайт подарил ей пони…

— Кто?

Сестра прикрыла глаза.

— Не верь Уайту…

— Согласен. Джемис, сколько займет путь к долине Дев самым быстрым маршем?

— Двое суток, милорд.

— А точнее?

— Сорок часов, если на пределе.

— Отправьте сообщение в долину: «Милорд Флеминг, сорок два часа».

— Это все?

— Вполне достаточно. И предупредите вашего отца: мне скоро могут понадобиться его батальоны. Пусть будет готов выступить к Слепым Девам на третьи сутки.

— Да, милорд.

— Еще известия? — спросил Эрвин, наверняка зная ответа.

Джемис хмуро кивнул.

— Мы получили письмо из Бледного Луга — это на околицах Фаунтерры. В столице тайная стража арестовала наших лордов-представителей и их слуг. Одному адъютанту удалось бежать. Он выбрался из столицы и послал донесение. Корона разорвала отношения с Домом Ориджин.

— Следовало ожидать, — кивнул Эрвин.

— Этим не исчерпывается. Протекция конфисковала наши голубятни в Земле Короны. Почта, идущая на Север, досматривается агентами. Мы получаем лишь те сообщения, которые хочет Адриан.

— Иными словами, мы слепнем и глохнем… Земля Короны — белое пятно на наших картах.

— Да, милорд. Но одно известие имперская почта все же доставила. Валери Грейсенд — вы знаете такую девицу?

Эрвин кивнул.

— Адриан отдал ей в мужья своего первого полководца — Серебряного Лиса. А в качестве свадебного подарка разрешил Грейсендам и Лабелину использовать порты Веселых островов.

— Южный Путь повенчался с Короной… — сказала сестра. — И никаких надежд, что он встанет на нашу сторону.

Джемис одарил ее снисходительным взглядом:

— О чем вы, миледи? Никаких надежд и не было! Южный Путь ненавидит нас, как…

Эрвин оборвал его:

— Ненавидит и боится. Иона права: мы могли запугать Лабелина и убедить остаться в стороне. Теперь это невозможно. Южный Путь будет сражаться за императора.

Иона глянула на кайра с явным торжеством, Эрвин не смог сдержать улыбку. Джемис проворчал не без язвительности:

— Уверен, миледи, вы уже разглядели все тактическое значение события, и легко поясните милорду без моих подсказок.

— Вы о рельсовой дороге, Джемис?.. — невинно полюбопытствовала Иона. — Нет, что вы, я даже не думала…

— Хватит, — отрезал Эрвин. — Да, Лабелин предоставит Адриану рельсы, искровую силу и все свои составы. Адриан за неделю перебросит армию прямо в центр Южного Пути, а оттуда еще за неделю дойдет до Близняшек. Это значит, что к концу месяца он может вступить в Ориджин. И, дорогие мои, это — единственное на данный момент радостное известие.

— Радостное?.. — в один голос удивились Иона и Джемис.

— Содержание войска стоит нам кучу денег! Если война будет затягиваться, мы разоримся и лишимся провианта, а затем — и самой армии.

— О…

Об этом они не думали. Никто в Первой Зиме не думает о деньгах! И как этот город простоял пятнадцать веков?..

Джемис сказал, что с новостями покончено. Эрвин вздохнул с облегчением и велел вызвать казначея, а следом — полковников. Прежде чем кайр удалился, в комнату вторгся Деймон — кузен герцога.

Если предположить, что в детстве у Эрвина имелись друзья, то в первую очередь следовало бы назвать именно Деймона. Эрвин был болезнен и замкнут, Деймон — вспыльчив, здоров и драчлив. Однако кое-что роднило их: оба считали себя белыми воронами, от чего страдали. Эрвин был слишком добросердечен для северянина, Деймон — слишком красив. Агатовские черты воплотились в нем со всем великолепием: выразительные губы, резко очерченные волевые скулы, глубокие темные глаза и — самое скверное! — солнечные, светло-золотистые волосы. Деймон ненавидел их всей душой. Воину Севера не к лицу девчачьи кудри! Из-за них Деймона называли и Смазливым, и Красавчиком, и Симпатяшкой, и даже — стыдно сказать — Золотым Эфесом. Он боролся, как мог. Месяцами не мыл голову, чтобы волосы потемнели; носил дешевый мундир с непременной парой пятен; нарывался на поединки в надежде получить шрам на лице… И все равно оставался Симпатяшкой.

Незаурядную свою внешность Деймон винил во всех бедах. Так и не получил под командованье батальон — несомненно, потому, что был слишком смазливым. Кому нужна этакая куколка во главе войска!.. В сердечных делах не везет — опять же, из-за красоты. Чересчур много девушек упадают за Деймоном, потому и невозможно выбрать. Когда лавина смела его родовое имение — в этом снова-таки виновна внешность: сама Светлая Агата щелкнула Деймона по носу, чтобы не зазнавался…

Надо заметить, Деймон был весьма удалым воином: соображал быстро, бился ловко, умел вдохновить людей, знал толк в тактике. И, несмотря на все достоинства, командовал всего лишь ротой в гарнизоне Первой Зимы. Вот до чего довела красота! Однажды брат Роберт попытался объяснить ему: внешность, мол, совершенно ни при чем. Ты, брат, слишком вспыльчив. На тебя горный орел посмотрит косо — ты и за ним погонишься с мечом. Деймон выслушал, поскольку уважал брата, но остался при своем мнении: проклятые волосы всему виной! Впрочем, к очевидному крайнему средству — побриться наголо — так и не прибег. Быть лысым болваном — еще хуже, чем красавчиком…

Деймон вихрем влетел в кабинет герцога и бросил на стол два раскрытых конверта.

— Кузен… кузина… кайр… — вместо приветствия он отвесил три быстрых кивка. — Поглядите на это! Один — из Алеридана, от нашего посла. Второй — от самого императора.

— Что случилось?!

— Предметы в Запределье, кузен? Какое там Запределье! Злодей больше не прячется! Прочти.

Эрвин прочел. За ним — Иона и Джемис. Дыхание сестры сбилось, кайр изрыгнул проклятье, кузен мерил шагами комнату, будто леопард в клетке. Эрвин сжал пальцами виски и думал.

Итак, Адриан нанес первый удар. Одним махом перечеркнул Эрвинову хитрость и оказался на голову выше. Провокация провалилась. Что дальше?..

Герцог поднялся:

— Идем, сестра.

Джоакин искренне не понимал происходящего. Если бы спросили его, как должны развиваться события, то он без колебаний ответил бы следующее.

Чудом спасшаяся прекрасная герцогиня Аланис в сопровождении своих верных воинов направляется в замок ближайшего лорда. Тот немедля рассылает письма всем графам, баронам и рыцарям Альмеры. Весть о спасении Аланис мигом облетает Красную Землю. Под ее знамена стекаются все, кто способен носить оружие. Все благородные люди Альмеры, все настоящие мужчины собираются в могучее войско и выступают против подлеца-архиепископа Галларда, незаконно захватившего власть. (Джоакин знал, что за Перстами Вильгельма стоит император, но все равно склонен был винить во всем приарха. Видимо, тот сумел каким-то способом обмануть владыку, хитростью толкнуть на преступление.) Итак, объятое праведным гневом и жаждой мщения, войско движется к Алеридану, а во главе его стоит несравненная леди Аланис. Любой воин с радостью ринется в бой ради нее. Ей достаточно одного слова, чтобы привести в движение полки. Однако юная леди не искушена в военном деле, к тому же обессилена ранением, потому ей требуется помощник — надежный и крепкий мужчина, способный командовать войском. У Джоакина имелся на примете такой мужчина.

Под командованием герцогини и ее верного помощника армия мщения окружает Алеридан. Сражение даже не состоится (хотя и жаль). Наемные банды архиепископа разбегаются, бросая оружие. Приарх кидается к ногам победительницы и молит о пощаде. Великодушная Аланис дарует Галларду его никчемную жизнь… но, конечно, он отрекается от мантии архиепископа и уходит в монахи. Немедленно собирается капитул (или как там называется этот большой съезд епископов), избирает нового приарха Церкви Праотцов, и тот отправляется в Фаунтерру, чтобы воззвать к совести императора. Владыка Адриан, будучи человеком чести, просто не может не осознать своих заблуждений. Он раскаивается в содеянном и клянется, что Персты Вильгельма отныне будут использованы только на благо человечества. В знак покаяния владыка совершает пешее паломничество в Кристальные Горы. Леди Аланис тем временем полностью выздоравливает и становится еще прекраснее, чем была до ранения: пережитые страдания придают ее чертам глубину и загадочность. Она приказывает восстановить сожженный Эвергард и принимается править герцогством. Даже такой властной и волевой натуре, как Аланис, непросто управлять пятьюдесятью городами, тысячей сел и миллионами людей. Ей требуется умный и крепкий помощник. У Джоакина имелся на примете таковой…

Герцог Эрвин София Джессика положил подбородок на ладони и ждал, пока императорский посол умрет. Часовой стоял наготове с обнаженным клинком: обреченный враг может выкинуть напоследок какой-нибудь фортель.

Ворон Короны не собирался делать глупости… и не спешил умирать.

Откашлялся, вытер платочком вино с лица и кровь с шеи. Восстановил дыхание, опасливо покосился на кайра. Сказал:

— Благодарю вас, милорд. Но незачем было помогать — я бы и сам справился. Еще нескоро придет тот день, когда Марк из Фаунтерры не сможет донести кубок до рта.

Эрвин склонил голову:

— Что за чушь?.. Там не было яда?!

— Нет, милорд. Уж простите.

— Значит, он в другой чаше? Вы полагали, что я их поменяю?..

Вместо ответа Марк сделал глоток из второго кубка. Герцог Ориджин нахмурился:

— Но вас прислали убить меня. Не говорите, что я ошибся!

— Вы правы, милорд.

— Только что вам представился отличный шанс. Возможно, единственный. Почему не воспользовались? Смалодушничали? Струсили?

Марк усмехнулся:

— Я хотел спросить вас, милорд. Будучи мертвым, вы бы вряд ли ответили.

— Каков, а?.. — обронил герцог.

Часовой сказал нечто о мужском органе Марка, сделанном из железа.

— Да уж, дерзости вам не занимать, это точно. Хорошо, считайте, что заслужили. Задавайте вопрос.

— Собственно, их два, милорд. Первый: хороша ли в постели леди Сибил?

Против воли Эрвин хохотнул.

— А второй?

— Что произошло в Запределье?

— Ого… Два вопроса — это много, Марк. Тем более — таких. Выберите один, и я отвечу.

Ворон потер подбородок.

— Запределье, милорд. Чем владыка провинился перед вами?

— Так вы не знаете?!.. О, боги, ну конечно! Адриан не послал бы вас сюда, знай вы хоть что-то о бригаде!

— О какой бригаде, милорд?..

Вместо ответа Эрвин открыл ларец с бумагами, вынул два письма, лежавшие на самом верху.

— В Запределье, любезный Марк, произошло много интересных событий. Какое-то время я даже был склонен расстраиваться из-за них и жаловаться на судьбу… Но теперь понимаю: в сравнении с тем, что случилось в Эвергарде, мой поход в Запределье — всего лишь загородная прогулка.

Эрвин протянул послу оба письма. Странная симметрия бросилась Марку в глаза. Таким же способом владыка сообщил ему о мятеже Ориджина — не сказал сам, а велел прочесть. Будто содержание было настолько мерзко, что пересказ замарал бы уста.

Марк прочел.

Последний день… До чего же мерзко звучит!

Последний день в Первой Зиме. Завтра войско северян выступит в поход: сквозь Южный Путь на Фаунтерру.

Ночью Эрвин почти не спал. Старый добрый ордж отказался помочь. Тревога никуда не делась, преспокойно улеглась в постель Эрвина. Обняла, как нежная альтесса, поцеловала в шею и принялась нашептывать — ласково, вкрадчиво.

Ты — великий человек, мой дорогой! Ты войдешь в историю, о тебе напишут книги. Непременно напишут, и сколько!.. Многие века поэты и драматурги будут вдохновляться тобою. Послушай только!..

Двадцати четырех лет от роду Эрвин унаследовал процветающее герцогство Ориджин. Не больно-то оно процветает, но это мы с тобой знаем, а в веках сотрется. Процветающая земля, могучее войско, преданные вассалы, священная Первая Зима — такие слова любят поэты. Эрвин София Джессика поставил на карту все, даже собственную жизнь, и бросил вызов жестокому императору! Роскошно звучит, правда?.. Послушай только, что будет дальше! Слуш-шай дальшше, слуш-ш-шай, — пришептывала тревога, покусывая мочку эрвинова уха.

Молодой герцог повел войско на юг отчаянным решительным маршем. Южный Путь разлетелся на части под ударом. Пали морские порты, рухнул Лабелин. Северяне наступали вместе с зимою. Ледяные ветры спустились с Кристальных Гор, хлынули на юг, неся с собою снега и морозы. Метель была авангардом северного войска, а следом за нею приходили кайры. Очень поэтично, правда, любимый? Тебе нравится образ?..

Тревога заглядывала в глаза, кончиком языка касалась губ Эрвина…

— Поди прочь!.. Исчезни! Спать хочу.

Не хочеш-ш-шь, — шептала она, — слуш-ш-шай. На заре нового года Эрвин Смелый — так его прозвали — сошелся в битве с Адрианом Жестоким. Кайры бились так, как никогда прежде. Самая лютая метель не сравнилась бы с их яростью, а горные ледники позавидовали бы их хладнокровию.

Но судьба Эрвина была предрешена. Любовь моя, каково звучанье этих слов! Они поражают до самой глубины души. Судьба предрешена — почувствуй, попробуй на вкус! Подумай: ведь Эрвин с самого начала понимал это! Со дня, как выступил в поход… нет, раньше, когда писал ультиматум… нет, глупость! Еще только вернулся из Запределья, едва увидел хворого отца — уже знал, что ничего не изменить! Судьба предрешена! Сделать то, что должно, пройти весь начертанный путь, от самого начала зная: в конце ждет только гибель. Скажи мне, какой поэт не захочет спеть об этом, какая девушка не зарыдает? Даже я плачу, мой милый! Чувствуешь слезы?

Тревога терлась щекою о его лицо. Ее кожа была холодной, влажной, рыхлой. Эрвину вспомнились трупы на мысу Реки… Вскочил, зажег свет. Уселся на подоконник с кубком орджа. Снаружи звучали голоса часовых:

— Вторая южная… Надвратная… Склады…

Тревога уселась на пол у его ног, обняла его лодыжки, лизнула скользким мертвецким языком. От касания бросало в дрожь.

Сладкий мой Эрвин… какая развязка тебе по вкусу? Давай выберем вместе, помечтаем. Площадь Праотцов в Фаунтерре, растворение щелоком. Вся столица увидит твой последний час — о, величие страданья! Хочешь, хочеш-ш-шь? Или бросишься в бой первым при решающем сражении, наткнешься на искровый удар? Мгновенье — и Звезда… Скука, скука! Погибнуть первым — как тоскливо! Не увидеть ослепительного своего поражения, не насладиться предсмертным блеском!

Тревога беззастенчиво целовала ноги Эрвина, сладко ворковала. Пожалуй, лучше, лучш-ш-ше будет бежать в Первую Зиму. С горсткою выживших воинов укрыться в цитадели, попытаться удержать последнюю твердыню. Представь дни ожидания, пока Адриан ползет на север, сжигая твои города. Представь череду голубей: один за другим падают замки, гибнут вассалы. И вот, кроме скудного гарнизона, остаешься только ты и сестра. Конечно, и я буду с вами, конеш-шно, любимый! А потом, одной ночью, слепящая вспышка, огненный удар. Пылают люди, трещат от жара каменные стены… Вам с Ионой нужно спать на вершине башни. Прежде чем огонь доберется до вас, прыгнете вниз, взявшись за руки. Любимые дети Агаты, краса и гордость Севера погибнут вместе, и их тела поглотит божественный огонь Перстов… Роскошно, душа моя! Как хорошо, что я буду с тобою до последнего мига! Как хорош-ш-шо…

Джоакин видел сон. Кругом было светло: ясные солнечные лучи заливали комнату. Озаренная солнцем, будто ореолом, в лучах двигалась девушка. Боги сновидений не давали Джоакину рассмотреть ее лицо, но фигура девушки была совершенна: тонкая талия, крутые бедра, длинные стройные ноги, восхитительная грудь… Девушка была нагая. Она двигалась с такой грацией, что парень готов был век не просыпаться, а только лежать и смотреть на нее сквозь закрытые веки. Девушка что-то искала, что-то переносила — хлопотала вокруг него. Когда наклонялась или приседала, у парня вырывался глубокий вздох. Пожалуй, она готовила завтрак. Когда Джоакин проснется, она присядет около и станет кормить — как есть, обнаженная. А потом принесет чаю… с медом. Непременно с медом!.. Он облизнул губы и протянул руки к силуэту, пытаясь поймать.

— Иди ко мне… крошка… — прошептал сквозь сон.

Она подошла и склонилась к нему. Джо различил капельки пота на ее груди. Уловил запах ее кожи — терпкий и сладкий. Не в силах сдерживаться, подался к ней всем телом…

И вдруг ощутил на шее пчелиный укус.

— Ай!..

Он открыл глаза.

Герцогиня Аланис Альмера сидела над ним, одетая в шерстяное платье для верховой езды. Лицо укрывал платок, повязанный на манер пустынных всадников: на виду лишь глаза и лоб. Ее кожа действительно источала запах, но не сладкого вина, а медицинского зелья. Искровый кинжал в руке миледи упирался острием под кадык Джоакину. Пальчик девушки лежал на лепестке — именно том, что соответствовал заряженному оку.

— Вы, собственно, кто? — спросила герцогиня.

Голос звучал болезненно глухо.

— Эм-м-м… э-э-э… я ваш верный…

Она слегка придавила клинок.

— Кто?

— Джоакин Ив Ханна с Печального Холма…

— Какого рода?

Соблазн был велик, но лгать при первой же встрече показалось Джоакину слишком унизительным.

— Я не первородный, миледи.

Переносица герцогини так презрительно сморщилась, что парень счел нужным тут же добавить:

— Но я — сын рыцаря!

Слова не произвели должного впечатления.

— Печальный Холм — это что, деревня какая-то?..

— Ленное владение моего отца, — со всей гордостью отчеканил Джоакин.

Леди Аланис нахмурилась — видимо, перебирала в уме земли своих вассалов. Парень счел нужным уточнить:

— Печальный Холм в Южном Пути.

— Так вы иноземец?..

— Южный Путь, миледи, — с обидой ответил Джоакин, — столь же древняя земля, как…

Она оборвала:

— Почему вы спите под одной крышей со мною?

Крышей являлась груда прогнившей соломы над корявой, давно покинутой каким-то крестьянином мазанкой. Вчера, бежав из замка Блэкмор, они скакали пару часов, старательно путая следы. Миновали поле, лесок, новое поле, речушку, по руслу которой Джоакин проделал полмили, чтобы сбить с толку преследователей. А затем, на опушке новой рощицы, нашли эту хибару. Она была явно заброшенной и совершенно незаметной от реки, потому парень счел ее подходящим местом для ночлега. Миледи не возражала: от усталости уснула еще на лошади. Джоакин бережно отнес ее в домик, уложил на груду сена, найденную в углу, укрыл своим плащом. Он попытался рассмотреть ее лицо, столь долго скрываемое от его взглядов. Но окошки были крохотны, лунный свет едва пробивался внутрь, а девушка беспокойно вздрагивала всякий раз, как он прикасался к платку, так что Джоакин оставил это дело и устроился на ночь в соседнем углу.

— Жду ответа, — напомнила герцогиня.

— Я слышу, что вам трудно говорить, — проявил великодушие воин. — Не утруждайте себя вопросами. Позвольте, я поясню вам все с самого начала.

— Кратко, — потребовала девушка.

Как мог лаконично он изложил события, начиная от своего появления у стен Эвергарда. При этом не упустил важные для понимания обстоятельства, как, например: свою проницательность, с которою он угадал выход из подземного лаза; энергичные и решительные действия во время засады; высокую оценку, каковую дал сир Хамфри его боевым качествам. Здесь девушка прервала его:

— А, вы — тот наемник, которого взял лейтенант?

— Слово «наемник», миледи, не отражает существа моей натуры. «Странствующий рыцарь» придется более в точку. Но если брать в общих чертах, то вы правы.

Наконец она отняла кинжал от его шеи, однако не поспешила вернуть владельцу.

— Так почему вы спите со мною под одной крышей?

— Позвольте, миледи, я окончу свой рассказ, и все станет понятно. Когда вчерашним вечером в замке у меня зародилось подозрение о неблагонадежности Блэкмора, то я сию же минуту позвал Софи и сказал…

— Я хорошо помню события в замке, — прошипела миледи. — Подлец Блэкмор ответит сполна! Но я не о замке, а об этой… м-м-м… конуре. Как это вы улеглись спать в моей комнате?

Джоакин озадаченно огляделся.

— Миледи, но здесь всего одна комната. Как же я мог лечь в другой?

— Вам следовало лечь снаружи, у двери! Или разыскать жилище попристойнее.

— Но мы и так ехали целых три часа, прежде чем нашли эту хибару…

— Три часа?! Хотите сказать, вы увезли меня всего на каких-то десять миль и уложили спать?! Мы все еще во владениях Блэкмора, его люди легко найдут нас! С тем же успехом вы могли привязать меня к воротам замка или бросить среди дороги!

— Смею вас уверить, миледи, — уязвленно процедил Джоакин, — мы покинули владения графа. Я помню, как мы проезжали межевые столбы.

— И в какую же сторону нужно ехать от замка Блэкмор, чтобы за три часа покинуть графство? Карта моих земель переменилась, пока я спала?

— Я уверен, миледи, что пересек межу.

— Уверены?

— Да, миледи. Практически полностью.

Она вздохнула с нотой сочувствия, адресованной, видимо, себе самой.

— Поднимайтесь. Дайте мне раствор, я промою рану. Вы тем временем седлайте коней. И позаботьтесь о еде.

— А разве вы не…

— Что?

Он имел в виду: «…вы не приготовили завтрак?», но вспомнил: у них же нет еды! Да и в таком скверном настроении девушка вряд ли стала бы думать о завтраке.

— Позвольте, миледи, отметить несколько обстоятельств. Ваши требования не являются выполнимыми. Ваше снадобье осталось у Софи, в недоступности для меня. Оседлать коней не удастся в виду отсутствия седел, да и лошадь у нас всего одна. Кроме того, еды в нашем распоряжении не имеется.

Брови леди Аланис выгнулись дугой, как спина разъяренной кошки.

— Ни еды, ни снадобья, ни седел, ни коней?! И вы позволяете себе спать?! Отправляйтесь и добудьте все это! Немедленно!

— Миледи, я бы предложил иной план, — твердо начал Джоакин. — Мы вместе сядем на спину моей лошадке и поскачем в какой-нибудь город. Там легко найдем лекаря и пропитание, а также отправим весть вашим верным вассалам.

— Я не сяду на одну лошадь с вами!

Это жаль. Было чертовски приятно прижимать ее к себе, обняв за талию и ощущая своими бедрами ее упругие ягодицы.

— Миледи, трудные времена иногда заставляют нас жертвовать манерами и поступать по-простому, без лишних…

— Тупица! Даже если бы я растеряла всю гордость и поехала с вами в обнимку, чего, уверяю, в ближайшее столетие не случится… то все равно двое всадников на одной неоседланной лошади за милю выглядят беглецами!

Он вынужден был признать ее правоту.

— Тогда я пойду рядом и поведу лошадь под уздцы, а вы — верхом…

— Нет. Мы будем день ползти до ближайшего села, снадобье же нужно срочно. Раз в шесть часов — так велел лекарь! Ступайте сейчас, добудьте зелье и второго коня! И, надеюсь, вы хоть немного разбираетесь в лошадях, чтобы отличить скакуна от старой клячи.

— Миледи, если хотите знать, конюшня моего отца…

— Пошел!

Так она это сказала, что не возникло у Джоакина мысли обидеться или возмутиться. Да и вообще мыслей не возникло, он просто быстро встал и начал одеваться, а лишь потом, задним числом ощутил горечь: что это она мною помыкает, как слугой?! Но списал на хворь и голод, которые всякого разозлят.

Перед выходом он вспомнил еще одно плачевное обстоятельство и задал вопрос:

— Миледи, простите, у вас имеются деньги?

Она только смерила его презрительным взглядом — сумасшедший, чего взять.

— Я имею в виду, не в казне, а сейчас с собою.

— Откуда?

— Тогда, простите, как же мне приобрести лошадь?

Она склонила голову, с пристальным интересом оглядела его, будто сказочное животное. Мужчин, у которых нет ни седла, ни еды, ни денег, герцогиня прежде не встречала, и, видимо, не подозревала об их существовании.

— Вся земля, сударь, на сотню миль вокруг, принадлежит мне. Даю вам право реквизировать любую лошадь, какую увидите. Только торопитесь, тьма вас сожри!

В глубоком душевном смятении он покинул лачугу.

Сидя на полу тренировочного зала, Менсон Луиза рода Янмэй рисовал коня.

Конь выходил отличный, особенно — грива: угольно-черная, яростно пламенистая. Менсон тщательно выводил изгиб каждой пряди. Покусывал кончик бороды, пытаясь представить ветер, треплющий конский волос. То и дело подтачивал карандаш бритвой: тот быстро тупился и приходил в негодность. Ничего другого на рисунке не было, одна лишь грива. Менсон рисовал то, что видел в своем воображении, а видел он только гриву.

Зал оглашался стуком учебных мечей. Владыка рубился с лазурным гвардейцем. Тот был из новеньких и, по незнанию, принялся поддаваться. Адриан трижды выбивал у него меч. Менсон не следил за боем — его интересовал гривастый конь. Он слышал только звуки ударов: тук — тук — стук — тарам! Меч полетел на пол. Тук — стук — тук — стук — тарам! Кто-то снова лишился оружия. Менсон знал, что побеждает владыка. Не было нужды смотреть.

Он почесал подбородок, прищурился и понял, что две длинные пряди должны спадать набок и тянуться вдоль конского хребта. Менсон нарисовал их, а затем и луку седла, которой почти касался кончик пряди. …тук — стук — хах! — тук — тарарам!

— Бейтесь в полную силу, — холодно бросил владыка. — Если вы неспособны на большее, то вам не место в гвардии.

— Ваше величество…

Пристыженный рыцарь подобрал меч, а женский голос из ложи произнес:

— Никто не сравнится в бою с вашим величеством!

Их там двое, женщин: невеста-выскочка и Медведица из Нортвуда. Бесстыдная лесть — это по части невесты. Менсон представил, что девица перекатывает слова на языке, как листья табака, обильно смачивает слюной, перетирает зубами и сплевывает сладковатую липкую жвачку. Он нарисовал передние зубы лошади.

Звук шагов, шорох воздуха. Владыка прошелся по залу, вращая мечом, разминая кисть.

— Клэнси, повторите-ка еще раз, что пишут Литленды?

Клэнси — первый секретарь императора. Если Менсон посмотрит на него, то увидит сияющую лысину и непременно подумает о самоваре.

— Ваше величество, герцог Литленд заверяет вас в своей преданности и клянется прибыть ко двору, едва уладит пограничный конфликт.

— С западниками, надо полагать?

— Да, ваше величество.

— Что за конфликт?

— Письмо коротко, ваше величество: голубиная почта. Герцог сказал только, что его форпосты атакованы кочевниками.

— Ясно, — тон владыки изменился: — Чего вы ждете, сир? Нападайте!

Шаги — стук мечей. В этот раз жестче, суше, яростней. Гвардеец атаковал в полную силу. Зубы жеребца выходили ровными, острыми, длинными: конь молод и горяч. Хах! Стук. Стук. Хах. Шаги смещались, гвардеец давил владыку, теснил к краю площадки. Адриан берег силы и отступал. Заманивает, — отметил Менсон, выводя конскую губу. Звонко отстучала серия ударов. Один звук выпал — глухое касание, гвардеец задел корпус владыки. А в следующий миг вскрикнул: владыка рубанул по ногам и попал в коленную чашечку.

— Слабо, — констатировал Адриан. — Капитан Бэкфилд, на позицию.

Капитан вышел, молодецки пришаркивая подошвами. Со свистом рассек воздух.

— Капитан, — спросил император, — что с агентурой Ориджинов?

— Истреблена под корень, ваше величество!

Клац — стук — стук. Владыка провел пробную атаку, капитан парировал.

— Под корень? Правда?

— Тридцать шесть шпионов взяты. Мои люди работают с ними.

Хах. Стук. Стук.

— Я слышал, кто-то успел бежать…

— Адъютант лорда-представителя.

— Кто-то остался в Фаунтерре, верный Ориджинам?

— Никак нет!

Стук. Стук. Стук. Серией мощных ударов владыка отбросил капитана к ложе.

— Неужели? Прямо ни одного?

— Не могу знать, — сквозь стук мечей процедил Бэкфилд.

— Лучше. Правда всегда лучше. А что с голубятнями?

— Голуби… шарк… конфискованы… стук, стук… все до единого. В этом клянусь!

— Берегите их… стук… и руки ориджиновых шпионов.

— Беречь?.. — с недоумением ляпнул капитан и в следующий миг лишился меча.

В голосе Адриана послышалась досада.

— Скверно, что приходится объяснять. Мятежник не должен быть слеп. Он должен видеть то, что я пожелаю.

— А-а-а…

Грифельный жеребец на листе обзавелся губами и раздутыми ноздрями. Менсон пожевал бороду, критически оценил работу, подправил нижнюю губу. Так много краше: в рисунке сквозил оттенок обиды, а теперь его нет, осталась только ярость. Можно браться за глаз. Менсон поставил едва заметную точку — будущий центр зрачка.

— Каковы вести из Альмеры, капитан?

— Ваше величество, приарх Галлард докладывает, что держит Красную Землю под полным контролем.

— Не сомневаюсь, что он докладывает именно это. А что говорят ваши агенты?

— Вассалы неспокойны, ваше величество. Некоторые бароны противятся власти приарха. Говорят, его регентство над юным лордом Альбертом незаконно. Говорят, нельзя просто самовольно взять регентство над великим лордом — это должен утвердить совет прим-вассалов.

— Многие так говорят?

— Меньше половины. Но еще…

Бэкфилд замялся, Менсон успел нарисовать несколько ресничек.

— Что, капитан?

— Некоторые дворяне Альмеры недовольны поступком вашего величества.

— Некоторые?

— Ну… больше сотни, ваше величество.

— Недовольны?..

— Просят приарха порвать союз с вами и лишить вас благословения церкви.

— Просят?

— Угрожают сбросить Галларда и выбрать регентом того, кто отомстит за герцога Айдена и леди Аланис.

— Тьма вас сожри, капитан! Научитесь говорить прямо!

Скрипнув подошвами, владыка атаковал. Скрестились мечи. В ложе Медведица что-то шепнула ее высочеству. Шут Менсон выводил огромный влажный глаз. Глаз был черен, как и грива, но из-под века выглядывала полоска белка, придавая оттенок неистовства. Менсон от напряжения покусывал губы.

За пару минут владыка разделался с капитаном. Однако Бкэфилд оказался крепок: когда поединок окончился, Адриан тяжело дышал и разминал запястье.

— Вы непревзойденны, ваше величество!.. — мурлыкнула невеста.

— Неужели?.. — хмуро бросил Адриан. — А вы что скажете, леди Сибил?

— Согласна с ее высочеством, ваше величество.

Когда Медведица хвалит кого-то, ее голос похож на вино с медом. Но сейчас меда не было, одно вино.

— Долго бы я выстоял против кайра?

Менсону увиделось, как в голове графини вертится кубик, и на каждой грани написан лживый ответ: «Я не видела кайров в бою» — «Лучше вас нет никого!» — «За кайрами сила, но вы ловчее и хитрей» — «Полководцу необязательно уметь…»

— Ваше величество уложит любого кайра, — сделала выбор Медведица, и Менсон громко чихнул.

— Ну, мне, конечно, сложно судить, — добавила графиня, — я не видела кайров в деле…

Менсон снова чихнул.

— Эрвин — не кайр, ваше величество, — наконец, сказала правду Медведица.

— Вы что, равняете меня с ним? — с неожиданной злостью процедил Адриан.

— Нет, ваше величество.

— Ориджин — бесчестный подонок и трус. Сосунок.

— Да, ваше величество.

— Он недостоин погибнуть от моего меча. Умрет с позором на плахе — вот что его ждет.

— Да, ваше величество.

Что-то такое сделалось с воздухом… от последних реплик он стал не то липким, не то грязным. Менсон ощутил потребность сказать. Уже давно — лет пятнадцать — Менсону с трудом давались длинные фразы. Смысл, который хотелось передать, он видел сперва как картинку. Сейчас это был терьер, идущий на кабана. Клыки вепря сверкали, как искровые лампочки, а под лапами терьера лежал не то снег, не то битое стекло.

Потом Менсон долго подбирал слова, чтобы выразить увиденное, и слова никак не клеились в предложение, рассыпались, крошились. Благородство… нужно иметь… хитрый враг… стратемы… недооценивать… в ярости… риск… Шут словил за хвосты нестройную стайку слов и выкрикнул погромче, пока они не сбежали:

— Хитр-р-рый враг, владыка! Не принижай! Опас-с-сно…

Адриан поглядел с легкой растерянностью — кажется, забыл о том, что дядя находится здесь. Помедлив, кивнул:

— Да, Менсон, ты прав. Ориджин хитер, этого не отнять. Генерал, на позицию!..

Алексис Серебряный Лис прошагал на центр зала с гордо поднятым подбородком. Мятеж северян пошел ему на пользу, даже дважды. Генерал повенчался с высокородной маркизой Валери, по которой давно вздыхал, а вдобавок стал главнокомандующим всеми войсками Короны. Уильям Дейви, полководец Южного крыла, оказался в немилости из-за дружбы с Ориджином и был понижен до батальонного командира. На его место претендуют несколько знатных военачальников: шиммерийский принц, сын герцога Фарвея, барон Блейк — генерал имперской кавалерии. Покуда император не принял решение, Серебряный Лис остается единственным главой искрового войска.

Когда-то и Менсон был полководцем. Говорят, неплохим. Сам он почти не помнил того времени. Сейчас Менсон смог бы командовать войском из двух человек. Удерживать в сознании больше двух объектов стало невыполнимой задачей… Однако он сохранил способность оценивать других военачальников. Шут не пользовался логикой — это было слишком сложно. Просто смотрел и слушал, и откуда-то знал, чего стоит полководец. Так он знал, что принц Шиммери и младший Фарвей, и Блейк — все трое слабее Уильяма Дейви, а тот, в свою очередь, хуже Лиса. Серебряный Лис, пожалуй, уступает только двоим в Империи: владыке и старшему герцогу Ориджину… Хорошо, что мятежом командует младший.

Пока Менсон Луиза вырисовывал ухо жеребца, Алексис взял учебный меч, сделал несколько пробных выпадов.

— Ваше мнение, генерал? — спросил владыка. — Как разбить хитрого врага?

— Мятежник требует, чтобы вы отреклись от власти. Стало быть, он пойдет на Фаунтерру. Нет других способов заставить вас отречься.

— И каким путем он пойдет?

— По суше через Южный Путь. Мятежник не имеет шансов разбить нас в честной схватке. Он попытается привлечь союзников, чтобы получить численное превосходство. Но лорды боятся вас, ваше величество. Они станут на сторону мятежника, только если поверят в его силу. Для этого он должен выиграть хоть одну битву.

— Согласен с вами, генерал. Будь вы Ориджином, как бы вы добились победы в первой битве?

Клинок Алексиса рисовал в воздухе восьмерки. Казалось, мерное движение меча помогает генералу размышлять.

— Искровая пехота особенно сильна на равнинах. Наше войско неуязвимо, пока сохраняются боевые порядки. Значит, Эрвин попытается выманить нас на пересеченную местность. Идеально подойдут холмы на севере Южного Пути. В них сложно развернуть пехотный строй, к тому же там нет искровой силы, чтобы после боя перезарядить копья. Будь я младшим Ориджином, ваше величество, я вступил бы в Южный Путь, но задержался бы в северной, холмистой его части. Сжигал бы села, грабил и убивал людей. Ждал бы, пока имперские войска придут на помощь и войдут в холмы, а тогда дал бы сражение на выгодной мне позиции.

Речь генерала была слишком длинной и не уместилась в сознании Менсона. Он потерял смысл, но слышал интонацию. Звук мельничного жернова. Генерал знал, о чем говорит.

— Вы правы, — сказал владыка. — Я поступил бы так же… на месте младшего Ориджина. Грабил…

Император атаковал, генерал парировал.

— …убивал…

Удар — блок.

— …разрушал города…

Удар — блок.

— …сжигал урожаи на полях.

Удар — блок. Удар — блок.

— Мы должны позволить ему это, генерал?

Лис увел вбок меч Адриана и резко контратаковал. Владыка еле успел отпрыгнуть, клинок свистнул у его груди.

— Чем дольше Эрвин задержится на севере, тем ясней покажет себя трусом. Да, мы дадим ему время…

Лис теснил владыку серией мощных рубящих ударов, тот был вынужден отступать.

— …дадим ему время на малодушие и низость. Когда Империя увидит, чего стоит мятежник, все отвернутся от него.

— И тогда?..

— Мы придем со всей мощью. У Эрвина не будет надежды. Он даст бой и погибнет… либо сдастся. Думаю, выберет второе.

Серебряный Лис выполнил красивый обходной выпад. Император отскочил и едва устоял на ногах. Генерал опустил клинок, давая владыке передышку.

— Хорошо, — Адриан кивнул дважды, мол, и поединок хорош, и план. — Но мы должны знать, что Великие Дома подчинятся нам, а не мятежнику. Откуда мы знаем это?

— Ваше величество… — начал Лис, владыка качнул головой.

— Я хочу задать этот вопрос вам, леди Сибил.

Менсон подточил карандаш, приступая к левой передней ноге. Сложная штука. Одна неловкая линия — и конь выйдет неуклюжим либо медлительным, боязливым или дурным. По тому, как лошадь ставит переднюю ногу, знающий человек многое скажет о ней… Кто-то когда-то обучал Менсона. Возможно, старший конюший. Говорят, когда-то у Менсона были конюшни.

Графиня Нортвуд с поклоном поднялась, обретя некое сходство с девушкой-студенткой, вызванной отвечать.

— Ваше величество, Нортвуд готов служить вам со всей преданностью. Мой лорд-муж, граф Элиас, со своими славными сыновьями сейчас направляется в Фаунтерру, чтобы лично принести клятву. Они спустятся по Торрею до Уэймара, затем пересекут Дымную Даль и через три недели будут в столице.

— Я имел в виду не только Нортвуд, графиня. Как вы оцениваете намерения других земель?

— Герцог Лабелин уже заверил ваше величество в преданности, и нет причин сомневаться в нем. Тем более, когда над его головой занесен меч Ориджина. Граф Шейланд, несомненно, встанет на вашу сторону, едва выберется из Первой Зимы. А если не выберется, то его вассалы не простят Эрвину убийства Виттора. Приарх Галлард Альмера также предан вашему величеству — я готова за него поручиться. Правда, к сожалению, в Красной Земле сейчас неспокойно, и Галлард не сможет прислать войско вам на помощь.

— Это очевидно… Как насчет остальных?

— Генри Фарвей сообщил «волною», что захворал и вынужден задержаться в Сердце Света.

— Вы ему верите?

— Конечно, нет, ваше величество! Старый пройдоха тянет время, чтобы посмотреть, чья сторона возьмет верх. Но это и на пользу вашему величеству: с течением дней станет ясно, что ваша сила растет, а Эрвин трусит.

— Допустим. Юг?..

Голос владыки звучал как колесо водяной мельницы. Менсон был уверен: владыка сам знает ответы, но испытывает искренность графини. Медведице хватило ума ответить честно:

— Юг сейчас очень обособлен. Литленд и Шиммери — почти что отдельные королевства, а не вассальные земли Империи… К тому же Литленды могут таить обиду за то, что вы отвергли Ребекку… Юг не поспешит на помощь вашему величеству. Важно то, что и вашим врагам он не сможет помочь — слишком далеко.

— Уже неплохо. Половина Севера на моей стороне. Центр присоединится к нам со временем. Юг вынужден остаться в стороне в силу своего расположения. Несмотря на пламенное обращение Северной Принцессы, Ориджину сильно недостает союзников.

— Да, ваше величество.

— А что вы скажете о западных землях, миледи?

Карандаш замер в руке Менсона. При слове «запад» он ясно увидел: копыта жеребца не должны касаться земли. Конь мчится галопом по полю, усыпанному человеческими черепами. Подковы дробят кости, расшвыривают зубчатые обломки. Менсон выкрикнул несколько слов. К большой досаде, ни одно из них не выражало мысль в точности… да и мысли как таковой не было — лишь тревожное, черное чувство.

— Угр-р-роза. Сжатая пружина. Тетива. Кипящая смола!

— Ты не переоцениваешь их, Менсон? Кочевники разрознены, дики, недисциплинированны. И они ни за что не станут на сторону мятежников, поскольку мятежники — Ориджины.

Шут попытался подумать над ответом, и увидел собственную мысль как картинку. Поискал слова, чтобы описать ее:

— Выплескиваются. Черное варево. Льются через край!.. Много лет заперты в страхе… теперь свободны.

— Свободны? Западники?.. Менсон, ты о чем?

Он погнался за этой мыслью, но она уже растаяла, а остался лист с рисунком, и шут сказал:

— Утром я видел коня. Посмотри, владыка — хорош ли?

Он поднял лист, император взглянул.

— Он вышел жутким, твой жеребец.

— Такого видел, владыка! Нынче утром. Они приехали. Пр-р-рибыли.

— Кто прибыл?..

Шут услышал шаги на пороге и не ответил. Он не знал имен тех, кто прибыл. Но вот секретарь, вбежавший с докладом, — этот точно знает.

— Ваше величество, явились послы двух западных графств — Рейса и Закатного Берега. Им сказано, что будут приняты завтра. Они просят о немедленном приеме. Утверждают, что дело…

— …не терпит отлагательств, — окончил Адриан. — Не сомневаюсь в этом. Приведите их сюда. Я приму их присяги в тренировочном зале.

Секретарь удалился. Адриан поднял меч и к моменту, когда послы вошли в зал, обезоружил Серебряного Лиса.

Ради этих людей Менсон отложил рисунок и встал на четвереньки. Он решил, что в такой позе сможет лучше рассмотреть послов. Так и вышло. Менсон видел их со всей ясностью, зорко выхватывая детали.

Первым шел граф Рантигар — правитель Закатного Берега. На нем был черный дублет, расшитый золотыми узорами, перепоясанный широким алым ремнем. В роскошных ножнах покоился кривой кавалерийский меч, который тут же был изъят гвардейцами. Лицо графа Рантигара будто состояло из острых углов: заостренный нос и подбородок, узкие западные глаза, треугольные усики, отточенные на концах, как карандаш Менсона.

За Рантигаром следовал оруженосец: огромный, будто бык, в дублете из грубой черной кожи. На нем не блестело ничто: ни украшения — их не было в помине, ни шпоры — они были черны, как и дублет, ни глаза, подернутые мутной поволокой. Если допустить, что тень может быть вдвое массивней человека, то оруженосец выглядел бы тенью графа Рантигара.

Затем в зал вошли двое послов Рейса. Первый был смугл и обветрен, как древесная кора. Узкий шрам пересекал его рот, делая из двух губ четыре. Второй — худой, как змея, — двигался с пластичной, текучей ловкостью, напомнив шуту леди Катрин Катрин. Глаза у этого, второго, различались размером: левый глаз прищурен, правый — широко раскрыт. Оба посла Рейса были одеты одинаково: кожаные безрукавки, обшитые стальными бляхами, кожаные мягкие штаны, кавалерийские сапоги. На голых правых предплечьях — серебристые гербовые наручи; на поясах — роскошные ремни, украшенные вязью рисунков. Когда они приблизились, Менсон различил на ремнях крохотных тигров, мустангов, леопардов, удавов… Он вспомнил: воины Рейса не носят украшений на одежде. Их ранг виден лишь по рисунку на поясе, да еще — по богатым шпорам. Шпоры были на всех четверых западниках, отмечали звоном каждый шаг.

Секретарь назвал имена гостей. Менсон озадаченно потеребил бороду. Император приказывал землеправителям явиться лично, граф Дамир, правитель Рейса, не прибыл ко двору. Послы Рейса были всего лишь рыцарями — шаванами, как их зовут на Западе.

— Здравия вам, господа послы, — сказал Адриан с нажимом на последнее слово.

Они остановились двумя парами: левее — Закатный Берег, правее — Рейс. Поклонились: Закатный Берег — низко, Рейс — сдержанно. Произнесли слова приветствия.

— Граф Рантигар, предоставляю слово вам, — сказал владыка.

— Ваше величество, согласно вашему приказу я прибыл ко двору, чтобы заверить Корону в своей полной и беззаветной преданности. Вольное графство Закатный Берег глубоко почитает ваше величество как мудрого правителя и грозного полководца. Мы счастливы служить вам — ныне и вовек.

Менсон пожевал бороду, пытаясь взвесить сказанные слова. Стоят ли они дороже медной звездочки?.. Прошлым летом этот самый граф Рантигар поднял войну на Западе, чтобы присвоить владения Мельников. Таким образом, нарушил законы Империи и покусился на владения, пожалованные Династией своим вассалам. Однако верно и другое: Запад уважает силу. А владыка показал силу, какой позавидовали бы и Праотцы.

— Также смею сказать, — продолжил Рантигар, — что громогласная победа Короны над изменником Айденом Альмера восхитила Закатный Берег. Да будет всякий враг вашего величества сокрушен столь же быстро и бесславно! Да отправится новый мятежник — Ориджин — прямиком на Звезду, следом за подлецом Айденом.

Что ж, дело ясное. Вмешавшись в прошлогоднюю войну, Ориджины нанесли Рантигару позорное поражение. Теперь он жаждет мести и готов пообещать владыке что угодно, лишь бы увидеть Эрвина на плахе.

Менсон потянул к себе рисунок, облизал губы, разглядывая коня. На кого из послов он похож?..

— Мне приятны ваши слова, граф… — начал владыка, и тут один из послов Рейса выкрикнул:

— Слова труса!

Вдруг воздух наполнился нитями. Весь зал перехвачен нитями крест-накрест, они напряжены, от касания звенят, словно струны. Император подошел к шаванам, нити-струны лопались при каждом его шаге.

— Имеете что еще сказать, сир?

— Да, владыка. Ты презрел заветы Праотцов, когда пролил кровь силой Священных Предметов. Ты презрел достоинство и честь, когда потребовал от вольных графов собачьей покорности. Ты нарушил закон Юлианы Великой, когда отдал своим прихвостням Литлендам общие земли. Ты смешиваешь с грязью древние вольницы Запада. А этот шакал, — посол Рейса покосился на графа Рантигара, — предает свой народ и лижет тебе пятки. То, что мы слышим, — разговор зверей, а не мужчин.

Менсон видел, как гвардейцы напряглись и засветились изнутри пурпурным светом, будто заряженные искровые очи. Лицо владыки покрылось инеем.

— От чьего имени, сир, вы бросаетесь такими словами? Я звал сюда графа Дамира, вашего сюзерена. Вы говорите его голосом?

— Нет, владыка. Нашими голосами говорит Моран Степной Огонь — новый правитель Рейса. Он прислал нас сюда.

— Степной Огонь?.. — граф Рантигар издал смешок. — Всего лишь безродный вояка!.. Он не правит графством.

— Граф Дамир, — ответил четырехгубый посол Рейса, — подло убит Литлендами с попущения императора. Застрелен у них в гостях, прямо за обеденным столом. Степной Огонь — правая рука Дамира и лучший воин Запада. Он по праву взял власть и поклялся отомстить за вождя!

— По праву?.. — Рантигар не сдержал хохота. — Какие права у бандита?! Сложите оружие, склоните колени перед владыкой, молите о милосердии — вот все ваши права!

И в следующий миг…

— И-и-и-и-и-и!..

Воздух вспыхнул от крика. Шаваны Рейса расплавились: утратили очертания, хлынули волной. Гвардейцы возникли перед императором, заслонили скрещенными копьями. Но западники атаковали не владыку, а черноусого графа. Оруженосец вырос на пути, кулаком-кувалдой встретил одного, швырнул на спину. Но второй — разноглазый, гибкий, как змея, — подлетел к Рантигару и схватил за подбородок.

— И-и-и-и-и!

Серебристая молния полоснула поперек шеи. Граф издал бульканье, словно тонул. Стек на пол красными струями. Обратился в груду тряпья, вокруг которого быстро росла лужа. Разноглазый стоял над ним, сжимая в руке шпору. Капля крови, сорвавшаяся с нее, много секунд висела в воздухе, а после упала на лицо мертвеца.

— И-и-и-и-и! — длился надсадный вопль, и Адриан воскликнул, перекрывая:

— Менсон, Менсон!..

Лишь тогда шут понял, что это кричит он сам. Закрыл рот. Наступила тишина.

Трое стояли среди зала: оруженосец с лицом цвета пахотной земли, разбитый в кровь четырехгубый, убийца со шпорой. Люди императора сжимали их колючим кольцом клинков.

— Теперь Закатный Берег встанет на нашу сторону, — произнес шаван и плюнул на тело Рантигара. — Трусу не место во главе вольной земли.

Адриан спросил:

— Так вы сговорились с Ориджином?

Западники скривились в гримасах злобы.

— Ориджины — твои псы. Так было всегда. Мы рады, что даже псы восстали против гнусного хозяина. Но мы — люди, и не станем договариваться с собаками.

— Тогда чего вы хотите?

— Степной Огонь ведет наше войско на Литленд. Мы разделаемся с ворами, а потом придем за тобой. Ты ошибаешься, если думаешь, что Персты Вильгельма спасут тебя. Есть сила, стоящая выше Предметов — сила духа и жажда свободы. Ты ощутишь на своей шкуре. И если в день, когда падешь, Ориджин еще будет жив, — тогда мы убьем и его.

— Вы догадываетесь, что не выйдете из этого зала?.. — осведомился император.

Шаваны изобразили гримасы презрения. Они знали свою будущую судьбу. В этом и был смысл послания: Запад станет сражаться до смерти.

— Вы зовете Литлендов ворами. Почему?

— Они такие же воры, как ты. Присвоили переправы через священную реку Холливел, а ты позволил им сделать это. Герцог Литленд имеет грамоту, подписанную тобой.

— Я ничего об этом не знаю, — нахмурился владыка. Разноглазый западник только фыркнул.

Адриан смерил его долгим взглядом.

— Итак, вы здесь, чтобы преподать мне урок. Я покусился на ваши свободы, и вы будете биться до конца. Примете геройскую смерть: во дворцовом зале от мечей стражи, на поле брани от Перстов Вильгельма… Мир запомнит вас славными воинами, а меня — тираном. Верно?

Они не ответили. Император сказал:

— Я тоже преподам урок. Вечный Эфес!..

Поднесли священный кинжал в ножнах, Адриан опоясался им, положил ладонь на рукоять.

— Даю вам слово, вольные люди Запада. Я разобью вас в бою на равных, без помощи Перстов Вильгельма и кайров Ориджина. Я встречу вас в ратном поле и сокрушу силой честного железа. Начало своей победы я положу сейчас. Мечи.

Гвардейцы переглянулись, кто-то взял учебные клинки с пирамиды.

— Боевые мечи! — рявкнул Адриан.

— Ваше величество… ваше величество!.. Ваше величество!

Три голоса — воедино: леди Сибил, нареченная невеста, генерал Алексис. Император взял у гвардейца мечи и бросил один разноглазому шавану.

— Вы оскорбили меня словом и поступком. Вы пролили кровь моего верного вассала. Я вызываю вас на поединок.

Воин Рейса взвесил меч, крутанул в воздухе, проверил заточку. Он ожидал подвоха, но ошибся: в его руке лежала отличная сталь.

— Я убью тебя, владыка, — предупредил шаван.

— Попробуйте, — ответил Адриан и начал движение.

Говорят, когда-то Менсон умел фехтовать. Кто-то даже сказал, что он был хорош. Видимо, посмеялся. Сейчас шут не мог даже уследить за боем. Клинки расплывались в блестящие дуги. Бойцы не делали шагов, не атаковали и не защищались — перетекали с места на место, окруженные ореолом стали. Звенели удары — град в оконное стекло. Невпопад ахала нареченная невеста.

Менсон смотрел и видел, как бойцы меняются в размере. Адриан вытянулся в копье, рванулся в грудь шавану. Тот отлетел, сжимаясь. Адриан развернулся дугой, свистнул воздухом, чуть не задел. Западник — мелкий, юркий зверек — скользил по полу. Владыка преследовал и рубил. Владыка — огромен, заполняет собою едва не весь зал. У него не один меч, а пять, десять. Дюжина рук с клинками секут в клочья воздух. Ни один человек не увернется, не втиснется в щель меж дугами ударов. Но шаван — уже не человек и не зверь, а солнечный зайчик. Мечется в воздухе, парит. У него вовсе нет тела. Все его тело — один лишь блеск клинка. Адриан бьет, сечет, рубит этот блеск — и никак не может пробить.

И вдруг… дыхание Менсону перехватывает, будто легкие сжали клещами. Солнечный зайчик превращается в кольцо. Окружает, обертывает владыку. Жалит короткими острыми вспышками. Слева, справа, справа, сзади, слева, сзади… Адриан вьется спиралью, отбивает вспышки — но медленно. Медленно, до тьмы медленно! Клинок едва видим от скорости… но все равно — медленно!

Вспышка — росчерк. Рубаха Адриана наливается вишневым соком. Он движется назад, уходя из кольца. Шаван становится пчелиным жалом, целит в грудь, в пупок, шею, бедро… Адриан отбивается, отмахивается, отпрыгивает, откатывается… назад, назад, назад без конца… и вот упирается спиной в стену зала, а западник колет прямым выпадом. Стрела в живот. Молния!.. Но Адриан успевает шатнуться, клинок скользит по ребрам, вонзается в стену. А затем владыка рубит снизу вверх — неловким, слабым, косым ударом… и задевает руку врага.

Отличная сталь. Острей лезвия бритвы.

Со звоном падает меч, а шаван потрясенно смотрит, смотрит на свое запястье, рассеченное до кости, и не находит дыхания, чтобы закричать. Император извлекает из ножен Вечный Эфес и наносит последний удар.

Пожалуй, спать двоим одновременно — это была не лучшая идея…

Джоакина разбудило ржание Леди. Стоял теплый денек бабьего лета. Разморенный сладким сном, парень не сразу очнулся. Аланис схватила его за подбородок и резко встряхнула:

— Проснитесь же! Блэкморцы!

Теперь он различил в отдалении приглушенные подлеском мужские голоса:

— Туда…

— …кони, что ли?..

Он мигом сел и взялся за меч.

— Ни в коем случае! — шикнула девушка. — Прячемся!

Она перекатилась на живот и поползла, прижимаясь к земле. Джоакин напялил на голову шлем, подобрал меч, пополз следом.

Шаги приближались, под сапогами хрустели веточки. Голоса слышались уже ясно:

— Дик, смотри: и вправду кони! Двое.

— А то сам не вижу…

Аланис проползла под кустами малины и оказалась на краю оврага. Недолго думая, юркнула вниз. Джоакин едва поспевал за нею. На склоне, вцепившись растопыренными корнями в откос, располагался дуб. Дожди вымыли часть грунта, и ниже дерева возник грот — впадина в склоне, накрытая мшистыми дубовыми корнями. Туда и нырнула девушка, цепляясь за дерево, чтобы не скатиться с обрыва. Джоакин последовал за нею. Позади тревожно заржала кобыла: чужаки вышли на их место ночевки.

— Откуда знаете, что это блэкморцы? — шепотом спросил Джо.

— По голосам слышу…

Джоакин ничего особого не замечал — голоса как голоса. Молодые парни — вот все, что можно сказать.

— Оглядите тут все, — говорил один, более хриплый.

— Нечего оглядывать, сир. Тряпье какое-то…

— Тряпье осмотри. А ты, Харрис, — коней.

Тот, кто звался Харрисом, издал смешок:

— Ну и лошади, сир! Гнедая — ничего, но вторую и лошадью-то не назовешь. Посмотри на нее, Дик!

— Таким чудищем только детей пугать…

Леди Аланис прыснула и быстро зажала рот рукой.

— Не зубоскалить! — рявкнул командир чужаков. — Кто приехал на этих лошадях?

— Да крестьяне какие-то, сир… Кто бы еще сел на этакую образину?

— Ага, Дик верно говорит. На гнедой был паренек из не самых бедных — какой-нибудь сын старейшины, вот его рубаха. А на второй — мелкая пигалица. Никого крупнее лошаденка не вынесла бы.

— И где эти крестьяне? Найдите же!

Прижавшись к уху миледи, Джоакин шепнул:

— Их вроде всего трое. Я с ними справлюсь.

— Сидите тихо!

— Но я могу…

— Тихо, сказала!

Судя по хрусту веток, Дик и Харрис обшаривали кусты вокруг места ночевки.

— Не видать, сир… — сказал один.

— Ищите лучше!

Над головами беглецов затрещала малина.

— Малина… — сказал блэкморец, — спелая!

— Тебе только жрать…

— А за малиной овраг какой-то. Наверное, они там внизу, в овраге!

— И что им там делать?

— По грибы пошли…

Дик и Харрис отчего-то загоготали. Сир не понял:

— Какие еще грибы?

— Ну, мальчик с девочкой пошли в лес по грибы. Девочка увидела гриб, наклонилась, а тут сзади мальчик…

— Ооох, какой грибочек! Какой… крепенький! И еще грибочек. И еще! Еще! Да-а-а!..

Заржали все трое. Этот сир был не лучше своих сквайров.

— Грубое мужичье, — презрительно шепнул Джоакин, но по искоркам в глазах Аланис понял, что она тоже не прочь посмеяться.

— Ладно, довольно, — напустил на себя серьезность командир блэкморцев. — Лезьте в овраг да найдите мне этих двоих.

— Зачем? — спросил Харрис. — Что с них толку?

— Уши оборву, — пригрозил сир.

— Нет, правда, зачем? — поддержал Дик. — Они там любятся где-нибудь под кустом… Девчонку вам привести, тепленькую? Это мы устроим! Ну а парень-то на кой?..

К великому удивлению Джоакина, леди Аланис продолжала улыбаться. Вульгарные блэкморцы не внушали ей никакого отвращения. Правда, герцогиня все же держала наготове искровый кинжал.

— Дурачье, — бросил сир. — Не нужна мне девка. Но может, эти двое видели наших двоих. Допросить надо.

Голос Харриса зазвучал над головой Джоакина, в каких-то трех ярдах:

— Больно крутой овраг, сир. Спускаться долго, а вылезать — и подавно.

— Ты мне договоришься, Харрис.

— Так ведь он прав, сир. Чертову уйму времени убьем, а толку не будет. Никого они не видели. Юнцы в глухомань забрались и любятся — над ними вагон проедет, и то не заметят!

— Черт с вами, — смирился сир. — Шмотки осмотрите — может, жратва есть. Да и поедем дальше.

Хрустя ветками, сквайры выбрались из малинника. Лошадь неспокойно всхрапнула, когда они принялись шарить в джоакиновом мешке.

— Глядите, сир: половина редьки.

— И все? Больше никакой еды?

— Ни крошки.

— Бедняги.

— Видать, их любовь кормит!

— Гы-гы-гы…

Аланис снова хихикнула, и Джоакин заподозрил: она предпочла бы иметь спутниками этих поганых сквайров, а не его!

— Мерзкие грязные животные! — прошипел он и, схватив меч, рванулся вверх по склону.

Миледи поймала его за ногу и резко дернула, он шлепнулся на корень, с трудом удержался, чтобы не покатиться в овраг.

— Сидите, тупица! Сейчас они уйдут!

Действительно, голоса преследователей стали удаляться, шорох копыт становился все тише и, наконец, пропал вовсе.

Беглецы выбрались из грота. Джоакин подал девушке руку, и она воспользовалась его помощью. Впервые он коснулся ее ладони. Тонкие пальцы Аланис оказались на диво цепкими. А кожа была теплой, но не горячей: лихорадка отступила.

— Вам лучше, миледи!.. — радостно воскликнул Джоакин. — Вы все же использовали знахаркино снадобье? Вы… поступили мудро!

Он вовремя сдержался, чтобы не назвать герцогиню «умничкой».

— Еще чего! — фыркнула Аланис и принялась оттирать с платья пятна глины. — Я не трогала ваш сверточек с пометом, не тревожьтесь. Светлая Агата заботится обо мне, потому хворь пошла на убыль.

Она говорила с ехидцей, но благодушно, и в груди Джоакина запели соловьи.

— Миледи, я так счастлив это слышать!.. Мечтаю о дне, когда увижу вас здоровой!

— А вот вам, сударь, явно нездоровится. Что за помешательство случилось? С чего это вы вздумали драться с блэкморцами?

— Я бы разбил их без труда! — сообщил Джоакин, гордо вскинув подбородок. — Вы не успели бы ахнуть, как подонки уже валялись в грязи! И мы получили бы коней, столь нужных нам!

— Вот уж сомневаюсь. Граф Блэкмор держит на службе отменных бойцов. Может, вы продержались бы минуту-другую против сквайров, но рыцарь мигом выпустил бы вам кишки.

— Их следовало проучить, — упрямо повторил Джо. — Мало того, что служат подлецу и предателю, так еще изрыгают пошлости, будто пьяный сапожник!

Герцогиня хмыкнула.

— Обычные сквайры. Где вы других видели?

— Э-э-э…

— Скажите правду, сударь: вы хоть где-то служили?

— Как я уведомлял вас ночью, — сухо ответил Джоакин, — мне довелось служить у графа Рантигара во время Мельничной войны, а затем — у барона Бройфилда, вашего вассала.

— И Бройфилд с Рантигаром позволяли вам спать в карауле?

Он почувствовал, как розовеют щеки.

— С вашего позволения, я не был назначен в караул…

— Но если бы я не проснулась, а ваша кобыла не заржала, нас бы уже схватили. И в том была бы лишь ваша вина.

Джоакин потупился.

— Простите, миледи…

— Я голодна, — сообщила герцогиня. — И мне по-прежнему нужно снадобье. И конь. Нынче ночью я слышала хруст: позвонки бедной старушки трещали подо мною. Больше я не сяду ей на спину.

— Да, миледи.

— И в будущий раз, когда мне доведется спать, пусть это будет в постели. Слышите? К следующему утру я хочу оказаться в гостинице.

— В Клерми?

— Клерми? Вы из ума выжили? Эти трое двинулись в сторону Клерми! Поедем туда — как раз их нагоним. Нет уж, теперь отправимся в Тойстоун. Тамошний бургомистр — честный человек. Доставьте меня к нему.

— Далеко ли до Тойстоуна, миледи?

— Миль двадцать. При хороших конях доедем за ночь.

Джоакин стал собираться в дорогу.

— Хорошо, миледи. Ждите меня здесь. Я разыщу лошадь и…

— Даже не думайте, такого не повторится. Я не стану больше ждать вас! Мы пойдем вместе, возьмем денег и коня, а затем поскачем в Тойстоун.

— Возьмем коня и денег?.. — не понял Джоакин. — Вы предлагаете…

— Тьфу! Что это за длинная штука у вас на поясе? Похоже на меч, правда? Быть может, вы даже умеете вынимать его из ножен?.. А мне требуются деньги и конь. Что вам неясно, сударь?

Круглобокая озерная шхуна шла через Дымную Даль на север — прямиком в туман, за пеленою которого скрывался город Уэймар. Вдали от устий многочисленных рек, питающих Дымную Даль, вода была спокойна, и судно скользило гладко, будто сани по свежему снегу. На носу шхуны стояли двое: девушка и мужчина.

Девушка, не слишком худая, имела на плечах серую шерстяную накидку с капюшоном. Цветом и покроем, а особенно — капюшоном, накидка напоминала кольчужный доспех, чем придавала девушке вид суровой угрюмости. Темно-каштановые волосы девицы пострижены коротко, по-мальчишески. Знающий человек мог заметить в ней черты рода Янмэй: широкое лицо, упрямый подбородок, чуть раскосые глаза. При улыбке, возможно, на ее щеках проступили бы ямочки и подтвердили догадку. Однако девушка не спешила улыбаться.

Мужчине с равным успехом можно было дать как сорок лет, так и все шестьдесят. Он имел настолько приметные, пышные, на концах завитые усища, что прочие черты его лица мигом терялись из виду. Одежду мужчины составляли бриджи и видавший виды камзол, надетый прямо поверх войлочной ночной сорочки. Оружия при нем не было, если не считать короткого ножа, который ни один рыцарь не назвал бы клинком. Так, порезать мясо, подправить бороду, расщепить на лучины веточку… Более внушительное оружие, впрочем, и не подошло бы мужчине, поскольку не был он ни статен, ни плечист.

Он поднес ладонь ко лбу козырьком, и манжет сполз. Стали видны четыре давних рубца на запястье, напоминающих букву W. Мужчина сказал:

— Берег уже близко — миль десять осталось. Точно тебе говорю. Хочешь знать, как я понял?

Девушка с любопытством приподняла бровь.

— Во-он там видишь — чайки. Да вон же они!..

Она пригляделась и не без труда рассмотрела россыпь черных точек среди туманной мороси.

— То-то же, — подмигнул мужчина. — Ведь ты впервые попадешь в Уэймар, кроха? Ах, точно, не впервые — напутал. Когда-то неделю пробыла… Неделю, дорогуша моя, — это все равно что не бывала. За неделю к этому городу никак не привыкнешь. Вот что я тебе расскажу. Как попал я впервые в Уэймар, так сразу и запил. Ей-ей. Утром выйдешь на улицу — туман. Днем сунешь нос — опять туман. Вечером глянешь — уже сумерки. Уж и не знаешь, где солнце над землею бродит, но только не над Уэймаром. И тоска такая находит, что хоть вешайся.

— Понимаю вас, сударь, — вежливо ответила девица.

Мужчина бросил в рот щепотку табака.

— Ну, вешаться-то я не стал, а вот к винцу пристрастился — это было. Выпьешь чарку — светлее станет. Понятно, выпьешь снова. А одному-то чего пить? Идешь в кабак. И вот какую штуку я приметил. Коли один в тоске, да второй в тоске — то вместе им еще хуже. Но вот если третьего найдут — то непременно все трое развеселятся. Есть у тоски такое свойство: она больше двух не складывается. Когда хочешь ее побороть, иди туда, где люди. И непременно чтоб было трое, а лучше — больше. Ты слушай меня, кроха. Ты — девица смурная, тебе пригодится в жизни.

— Внимательно слушаю, сударь, — сказала дворяночка.

— Ну а кабаки в Уэймаре — это самое людное место. По улице пройдешь — пустота. На улице только грязь да слякоть, делать там нечего. И дома уэймарцы не сидят: что ни вечер, идут в кабак. У каждого имеется свое излюбленное местечко, там все друг друга знают. Заходишь — сразу жизнь, шум, компания. Кто смеется, кто в кости, кто в карты, кто на столе пляшет. И девицы повсюду. Веришь: в Уэймаре все барышни по кабакам развлекаются наравне с мужиками! Так у них принято. Правда, девицы там — одна другой страшнее…

Тут он скосил глаз на дворяночку и скептически оглядел с головы до ног.

— Тебе оно и лучше. По тамошним меркам ты первой красавицей станешь.

— Благодарю вас.

— Так вот, к чему я веду. Ты не робей и не стесняйся, а как тоска нахлынет — иди в кабак. Не думай, что это, мол, не к лицу… Все к лицу! Девушки что ж, хуже мужиков? Отчего бы им тоже не развлечься? Вот иди и первым делом выпей, а там оглянуться не успеешь, как у тебя друзья найдутся. Даром что ты — вся такая молчунья. Растормошат тебя, плясать начнешь! В Уэймаре кабак — это не грязный притон, а самый центр светской жизни. Будто в Фаунтерре дворец какой-нибудь или театр.

— Как любопытно, — кивнула дворяночка, глядя в туман. Начал моросить дождь, первые капельки легли ей на ресницы.

— Послушай-ка, малютка… Может, оно тебе против шерсти, что я все время «тыкаю»? Может, тебе лучше «сударыня» да «миледи»?.. Но пойми: ты мне почти что во внучки годишься. Да плюс из такой дырищи вытянул, куда свет сто лет не заглядывает. Ты мне сделалась как родная. Как-то не с руки теперь важничать… давай мы лучше по-простому, так оно душевнее.

— Как угодно, сударь, — согласилась девушка.

— А ты совсем не болтушка, да?

Она лишь пожала плечами.

— И к лучшему, скажу я тебе. Молчаливая женщина — это редкая жемчужина. Вот моя первая жена такою была. Языком не трепала, почем зря, но зато…

Он принялся рассказывать о жене — надо заметить, далеко не впервые. Три дня пути через Альмеру, шесть дней плаванья по Дымной Дали… и всякий раз, будучи рядом с девушкой, усатый мужчина непременно что-нибудь рассказывал. Не мог без этого: слишком уж благодарной слушательницей была дворяночка. Всю историю его жизни она прослушала уже раза три кратко да раз-другой в подробностях, и ни разу не изъявила протеста.

Звался мужчина Инжи Прайс. Родился в Леонгарде — третьем по величине городе Надежды. Отцом его был часовщик, но рано помер, не успел передать мастерство сыну. Оттого Инжи подался в обучение к другому часовщику и семь лет проходил в подмастерьях. Отцовское дело тем временем пришло в негодность: слуги разбежались, горожане позабыли. Пришлось начинать все сызнова и пять лет работать за бесценок, лишь бы заслужить добрую славу. Но потом началась счастливая жизнь: работа уважаемая, непыльная, прибыльная. Вспоминая то время, он хлопал дворяночку по плечу и восклицал: «Можешь себе представить: случались такие недели, что я целый эфес зарабатывал! Неделя прошла — золотой в карман! У тебя хоть когда-то случался цельный золотой в кармане?.. А часы-то какие делал! Иногда такой шедевр выходил, что аж продавать жалко!» В часах девушка не разбиралась, и мужчина подробно пояснял, какие они бывают, как устроены и чем друг от друга отличаются.

При таких-то деньгах у Инжи не возникло трудностей с женитьбой. Невест было несколько на примете, и он выбрал вон ту, скромницу. Понятливая была, с полувзгляда все угадывала, чего мужу хотелось. И заботливая, и трудяга — Инжи с нею горя не знал. «Да что там горе!.. Не припомню такого утра, чтобы проснулся без счастливой улыбки на лице. Не веришь? Ты вот никогда не улыбаешься. А я был счастливый — ну, как сельский дурачок, право слово!»

Потом скромница сбежала с кавалерийским офицером. Инжи Прайс был в таком расстройстве чувств, что закрыл дело, распустил подмастерьев, распродал добро и хотел свести счеты с жизнью. Вспорол себе вены, но соседи явились не вовремя — спасли. Со стыда он не мог показаться на люди, а повторить затею тоже было как-то глупо. Тогда Инжи уехал из Леонгарда. Много где скитался, не помня себя от горя. И в Дарквотере бывал, и в Литленде, и в Короне. Как стали кончаться деньги, нанялся на стройку — тогда возводили Третий Его Императорского Величества искровый цех на Ханае. (Тут он подробно информировал девушку о том, как устроена искродельная машина. Дворяночка вежливо слушала.)

Как закончили цех, на другую стройку он не пошел — тоска. Привык скитаться по миру, на месте уже не сиделось. Нанялся в почтовую службу, стал курьером. Лет пять отколесил по городам и весям (большинство из которых живо описал слушательнице). Затем попал в Уэймар, и его милость граф Шейланд попросил Инжи выполнить одно особое порученьице. Инжи взялся и дорогою попал в переделку. Еле выкрутился. «Доложу я тебе, пришлось повертеться! Вот как змея на сковородке, или как пес, которому хвост подпалили, — сама выбери сравненье по душе. Но и награда вышла: его милость меня лучшими словами похвалил и предложил службу. Ты, мол, Инжи Прайс, — мастак и знаток. Не желаешь ли у меня остаться? Заплачу втрое против имперской почты. Ну, я и остался. Кто же графу отказывает?..» С тех пор Инжи на службе у Виттора Шейланда, делает для графа разные дела. Характер этих самых дел — единственная часть биографии, которую он укрыл от спутницы. Ну, разные дела… всяческие.

— Благодарю вас, сударь, это так любопытно.

Кто бы видел, с каким безукоризненно вежливым вниманием слушает дворяночка усатого спутника, тот глубоко посочувствовал бы ей. Будь на ее месте простая торговка, давно уже сказала бы: «Отлепись, болтун старый! Не язык, а помело!» А эта — нет, терпит. Воспитание, манеры… эх, бедняжка.

И тот, кто подумал так, сильно ошибся бы.

В северной части Альмеры, на полпути от Алеридана к городу Флиссу, что на берегу Дымной Дали, находится небольшая обитель. Поименованный в честь Праотцов-отшельников Марека и Симеона, монастырь стоит в уединенной лесистой ложбине меж холмов. К скромным владениям братии принадлежит лесок, несколько сот акров пахотных земель да четыре деревушки. Одна из деревень занимает приметное положение на дорожной развилке: на север — Флисс и Дымная Даль, на запад — Блэкмор, на юг — столица герцогства. Деревню, в силу данного обстоятельства, зовут Дорожным Столбом.

Некогда, лет двести назад, настоятель монастыря покумекал, прикинул выгоду, да и открыл в Дорожном Столбе ярмарку. А после поразмыслил еще и прибавил к ярмарке пивоварню. Дело стало приносить плоды. Ярмарка цвела, питаемая тремя потоками людей. Столбовое пиво разъезжалось по Красной Земле в телегах торговцев. Рыночный сбор и доходы с пивоварни набивали кошелек аббата. Монастырь разрастался, наполнялся добром, обзавелся роскошным собором. Братия тучнела и привыкала к комфорту. Все хозяйственные хлопоты ложились теперь на плечи послушников и наемных батраков, братья же занимались лишь богослужениями, да с завидной регулярностью наведывались в Дорожный Столб — за податью. Крестьяне и торговцы порою начинали роптать: не слишком ли зажралась братия? Так ли по сердцу Праотцам эта свора ленивых чревоугодников?.. Однако стоило кому-нибудь из ворчунов наведаться в обитель Марека и Симеона, как его немедля вели в собор. Это грандиозное, величавое строение оглушало любого своим великолепием. Всякий прихожанин тут же проникался глубоким уважением к монахам, аббату и самой обители. Такой величественный монастырь просто не может быть неугоден Праотцам! Святые братья полны благодати божьей, раз каждый день молятся в столь прекрасном месте! Прихожане забывали роптать, жертвовали монастырю денег и уезжали восвояси, полные благоговения. Так продолжалось больше века.

А потом очередного аббата угораздило вступить в перепалку с графом Эрроубэком. Причиною стала сущая безделица, но граф оказался вспыльчив, а аббат — упрям. Они мигом проскочили ту ступень, где дело еще можно было уладить чашей вина. Миновали и ту, где хватило бы: «Простите, ваша милость» — «Не стоит извинений, ваше преподобие». Сгоряча перепрыгнули и ту ступень, на которой помогло бы вмешательство третьей стороны — скажем, герцога Альмерского или архиепископа Алеридана. А тогда уж свара переросла в лютую вражду и затянулась на десятилетие. Аббат гневно брызгал слюной с кафедры, слал кляузы герцогу и императору, срывал венчания графских детей и причащения внуков, убеждал капитул отлучить графа от Церкви. Эрроубэк, в свою очередь, окружал Дорожный Столб заставами, собирал несусветные путевые сборы, распугивал торговцев сворами угрюмых воинов, что бродили по околицам монастырских земель и вроде ничего плохого не делали, но все же выглядели отпетыми бандитами.

В итоге победил граф. Потратив шесть тысяч эфесов, он проложил новую дорогу из Флисса в Алеридан — в обход земель Марека и Симеона, — а при дороге открыл свою ярмарку и, конечно, пивоварню. Графская дорога оказалась шире старой, графское пиво — вкусней монастырского (хотя и на пол-звездочки дороже). Дорожный Столб обезлюдел, захирел, а с ним и сама обитель. Спустя полвека если кто и помнил монастырь Праотцов-отшельников, то лишь жители ближайших к нему деревень. Братия убавила в численности: монастырская жизнь сделалась не такой уж привлекательной. Пропала роскошь, исчезли батраки и служки, осталась лишь горстка послушников. За всем немалым хозяйством, в том числе и гигантским собором, теперь доводилось ухаживать самим братьям. Никакого удовольствия вести такую жизнь — один труд с утра до вечера, да редкие перерывы для молитв… Вот странность: деревенские старики, что помнят былые времена, говорят в один голос: монастырь сделался лучше от своего упадка.

Джоакин Ив Ханна побывал здесь прошлой зимою. В ходе своих безденежных мытарств набрел на обитель и спросил, не найдется ли работы. «Работа есть, да денег нет», — таков был ответ. Джоакин был голоден, потому согласился служить за харчи и две недели провел в монастыре. Среди прочих нелицеприятных обязанностей довелось ему ухаживать за хворыми крестьянами в монастырском госпитале. Собственно, от этой работы он вскоре и сбежал. Однако в памяти осталось: брат-лекарь Мариус — весьма знающий человек с огромным арсеналом средств и снадобий.

В событиях прошлого вечера имелась странность.

Не будь ее, Мира посвятила бы день одному лишь самоуничижению. Мерила бы шагами комнату в башне, кусала губы, звала себя дурой, доверчивой идиоткой. Говорила: как глупо, как не вовремя! Три дня пути через Альмеру — отчего она не попыталась бежать там? С нею были Инжи и Эф, и еще двадцать человек охраны, но все же обхитрить их проще, чем выбраться из крепости, набитой людьми! А если уж дала привезти себя в Уэймар, то почему кинулась бежать так опрометчиво — без подготовки, без расчета? Дурное несдержанное дитя! Вспыхнула, рванулась напропалую… А шанса для второй, продуманной попытки уже не будет: все, кто охраняют ее, теперь настороже. Она изгрызла и возненавидела бы себя, как в первые недели монастыря, и грешным делом даже пожалела бы, что не выпила тот отравленный кофе…

Но к счастью, в минувших событиях имелась странность. Незамеченная сразу, она тем больше притягивала внимание со временем.

«Мы ожидаем графа Виттора, ваше высочество. Отбыли из Клыка Медведя в Фаунтерру согласно приказу его величества. Прошли вверх по Торрею и сделали остановку в Уэймаре. Мы явились бы ко двору уже неделю назад, если бы не… э-э-э… гостеприимство Виттора Шейланда.»

Речь старого Элиаса Нортвуда запомнилась Мире дословно, что позволяло теперь обдумать ее. И чем больше девушка думала, тем больше понимала: старый граф пытался перед нею оправдаться. Не за то, что сделала с Мирой его жена, а за задержку в пути — вот что самое забавное! Граф говорил так, будто Мира — действительно невеста Адриана. Обращаясь к ней, Элиас Нортвуд словно обращался к самому императору: простите, мол, ваше величество, мы спешим к вам изо всех сил, но подлец Шейланд задерживает.

Выходила удивительная штука: стало быть, граф Нортвуд не знает об интриге графини? Сибил подменила невест и усадила Глорию на престол… а Элиас всерьез верит, что Минерва — будущая императрица. То есть Сибил не посвятила мужа в свой заговор — так получается? Хм.

Как же она планировала скрыть все в тайне? Рано или поздно Элиас увидел бы императрицу. То-то удивился бы, узнав в ней собственную дочь! Хотя, с другой стороны… Граф Нортвуд — стар и ко всему равнодушен. Он ненавидит покидать свой замок, даже в город выезжает раз в месяц — на осмотр какого-нибудь судна. А чтобы он подался аж в столицу — даже по случаю коронации — то это совсем уж сказочная небылица.

Стоп. Тогда с какой, собственно, целью Элиас Нортвуд едет в Фаунтерру сейчас? Для свадьбы и коронации — рано. Вчера за столом он упоминал приказ его величества, а не приглашение. Стало быть, Адриан вызвал к себе Нортвуда, и вызвал в таких выражениях, что отказ явиться стал равносилен измене. И это приводит к новому вопросу: что вообще происходит в столице?

В дороге спутники не баловали Миру новостями. Она почти не спрашивала — в монастыре отучилась задавать вопросы. Из тех разговоров, что воины вели при ней, Мира поняла следующее.

Айден и Аланис Альмера мертвы — владыка расправился с ними. Это не удивило ее. Правда, говорилось так, будто Адриан произвел наказание с некой особой жестокостью. Мира сочла это преувеличением.

Глория Нортвуд… то есть «Минерва Стагфорт» готовится к свадьбе с Адрианом. И это не новость, к сожалению.

Западники Рейса овладели двумя переправами через Холливел и вторглись на земли Литлендов. Скверная новость. Однако едва ли удивительная: Бекка немало рассказывала о том, как важны эти переправы и как часты конфликты с кочевниками.

А вот последнее было сюрпризом. Старый Ориджин умирает от хвори, его сын получил власть и поднял мятеж против Адриана. Войска Ориджина выступили из Первой Зимы и вступили в Южный Путь. Нет, в самом факте феодального мятежа нет ничего удивительного. Великих лордов тревожит усиление Короны и централизация власти Адриана. Рано или поздно столкновение должно было случиться. Но Эрвин?.. Мира хорошо помнила младшего Ориджина, хотя и видела всего раз. В ее представлении легко связывались Эрвин и сарказм, Эрвин и гордыня, Эрвин и капризы, изнеженность, едва ли не женская… Но Эрвин и война?!

Нет, Мира не имела оснований не верить новостям, потому полагала: она чего-то не знает. Должно найтись обстоятельство, что объяснит эту странность.

В монастыре Ульяны Печальной считалось греховной суетой задавать вопросы вслух. И Мира лишилась этой привычки… однако тем сильнее стала страсть к поиску ответов.

Почему Эрвин поднял мятеж?

Зачем граф медведей едет в столицу?

Чего Виттор Шейланд хочет от Элиаса Нортвуда?

— Для нас несказанная радость приветствовать славных властителей Севера в моем скромном жилище! Разделите с нами трапезу, милорды. Побалуйте ваш слух звуками музыки, а уста — сладостью вина. В Шиммери говорят: когда мужчина приходит домой, война остается за порогом. Мой дом — ваш дом, милорды!

Забавный коротышка в огромных алых шароварах глядел на гостей с высоты груды подушек, служивших ему креслом. Наряд коротышки дополняли остроносые туфли без задников, желтая рубаха и синяя жилетка — такая крохотная, что не доходила даже до пупка. По центру груди сверкал огромный медальон червонного золота — знак старшего купца Второй Морской Гильдии. На плече восседала хохлатая птица с чудовищно длинным хвостом. Справа от купца, прильнув к его подушечному бастиону, ютилась очень смуглая девица с пустыми глазами. Ее ноги и руки оплетали нити жемчугов, две широкие ленты опоясывали грудь и бедра, иной одежды на девушке не было. Купец небрежно поглаживал волосы девицы, почесывал ее за ухом.

Коротышку звали Гобарт-Синталь, он слыл самым богатым негоциантом Солтауна. Компанию ему составляли Аксинион и Юс-Фейри — двое знатных корабельщиков, сияющих золотом и изумрудами. «Скромным жилищем» был трехэтажный плавучий дворец, а трапезным столом — помост размером с телегу, стонущий под горою яств.

— Благодарю за радушный прием, — Эрвин София Джессика сдержанно кивнул купцу и взял со стола оливку, давая позволение начать трапезу.

Гобарт-Синталь трижды хлопнул в ладоши. Неведомо откуда полилась тягучая медовая мелодия. За спиною купца отодвинулась завеса, и в комнату вступили пятеро танцовщиц. Славный Деймон Ориджин присвистнул, граф Лиллидей крякнул, кузен Роберт потер бороду и протянул:

— Ага-а-а…

Девушки поплыли вокруг стола — плавно, как музыка или летний ветер. Движения исполнены бархатной кошачьей грации, мышцы играли под смуглой кожей, блестели глаза, сочились сладостью улыбки. Серебром звенели монетки на шелковых лентах, что заменяли танцовщицам одежду.

Эрвин ткнул Деймона локтем под ребра:

— Закрой рот, кузен.

Красотою девушки сильно уступали Нексии Флейм, а рядом с Ионой и вовсе бы увяли. Но они были молоды и гибки, их бедра и животы дрожали в такт мелодии, что неслась все стремительней, от их тел веяло жаром, ванилью и сладким потом. А северяне уже шесть недель в походе…

Все это очень плохо. Нужно было вызвать купцов в полевой лагерь или в ратушу, где Эрвин разместил ставку. А здесь, в плавучем дворце, слишком роскошно и томно, вдобавок чересчур жарко натоплено. Спутники герцога в своих красно-черных одеждах смотрелись инородно, нелепо и хмуро. Пялили глаза на девиц — все трое, даже старый Лиллидей, — а Деймон к тому же прихлопывал и подмигивал. Северяне утирали лбы и облизывали губы — это, конечно, от жары, но выглядит так, будто от похоти… Скверно.

Эрвин потянулся за вином и совершенно случайно, залюбовавшись танцем, уронил сосуд на пол — прямо под босые ноги девушек. Глиняный кувшин разлетелся осколками, танцовщицы замерли.

— Ах, мне так неловко!.. — жестом, полным раскаянья, герцог прижал руки к груди. — Милейший Гобарт-Синталь, не велите девушкам продолжать танец, ведь это опасно! От всей души благодарю за чудесное зрелище.

Он отвесил поклон южанкам и вздохнул с облегчением. Гобарт-Синталь лишь на миг нахмурился, а затем широким жестом развел ладони:

— В Шиммери говорят: лучшая приправа к любому блюду — общество красивой девушки.

Легким кивком он подал знак, и танцовщицы скользнули к северянам, сели рядом с кайрами, поджав под себя ноги. Графу Лиллидею досталась самая хрупкая девушка, Деймону — самая горячая, Роберту — полногрудая. К самому Эрвину прильнули сразу две: темноволосая и рыжая. Одна, недолго думая, обняла его за шею, вторая нежно мурлыкнула:

— Какого кушанья подать милорду?..

Мысли Эрвина унеслись в сторону, весьма далекую от стратегических переговоров. Он укусил себя за язык и поискал на столе наименее романтичное блюдо.

— Вон там, слева, не овсянка ли?

— С изюмом и инжиром, милорд.

— Будь добра! Я так люблю овсянку…

Тем временем прислужница Гобарт-Синталя поднесла ему полное блюдо сладостей. Купец рассеяно поковырялся пятерней, бросил в рот кусочек чего-то, отер пальцы о спину девицы.

— Слава о подвигах вашей светлости опережает ход северного войска. Нет в Солтауне такого стола, за которым не говорилось бы о вас. Нет такого певца, кто не спел бы о вас песню.

— Полную проклятий, надо полагать?.. — уточнил Эрвин.

— О нет, милорд! Ваша доблесть блистает, как рубин, а ваш ум яснее неба летним полднем! А как великодушно вы опекаете бедный люд Южного Пути! Не сыскать такого человека, кто не восхищался бы вами, словно самым дорогим алмазом в короне!

Эрвин только хмыкнул. Рыженькая поднесла ему кашу, темненькая погладила по шее. Пальцы были сухими и горячими.

— Молва не обходит и ваших храбрых полководцев: премудрого Снежного Графа и несокрушимого кайра Роберта. А пред бесстрашным кайром Деймоном трепещет любой враг, ибо Деймон Ориджин летает над полем боя, будто смерч…

Девица, опекавшая кузена, вкладывала ему в рот ягоды клубники. Бесстрашный Деймон норовил прихватить ее за палец, она шаловливо хихикала.

Эрвин попробовал кашу — сам, без посторонней помощи. Овсянка оказалась слишком сладкой, пальцы на шее — слишком теплыми. Он на минуту выпал из подлунного мира… встрепенулся, сказал рыжей:

— Будь так добра, передай красного перца…

Гобарт-Синталь сделал паузу, негоциант Аксинион влил свою струйку в поток велеречивости:

— Мудрость вашей светлости также не знает себе равных. Наши побратимы из порта Уиндли в один голос доносят: ваша светлость завели в городе самые умные и выгодные порядки. Торговля расцветает так, как и не снилось в прежние годы, а баснословные прибыли не заставят себя ждать.

Эрвин силился припомнить, какие этакие порядки завел он в Уиндли. Пальцы темненькой скользнули ему за ворот, и как-то все вылетело из головы. Рыжая подала специю, села у ног, игриво заглянула в глаза, теребя пальчиком собственный локон.

— Ваша светлость ест овсянку с перцем?..

— О да! Это любимое блюдо северян, ты не знала?

Он щедро сдобрил кашу жгучей специей, сунул ложку в рот. В глотке полыхнул огонь, дыханье перехватило. Мысли мигом прояснились.

— Вкуснятина! Хочешь попробовать? Не стесняйся, отведай!

Эрвин набрал полную ложку и подал девушке. Подозревая опасность, но не предвидя подлинной мощи сего оружия, бедняга попробовала кашу. Слезы брызнули из глаз, рот жадно хватал воздух, личико налилось краской. Эрвин участливо подсказал:

— Вода вон там.

Рыжая исчезла с его колен.

— Любезный Гобарт-Синталь, — сказал герцог Ориджин, пользуясь минутой прояснения, — купцы города Уиндли так радовались моему приближению, что спешно набивали трюмы кораблей золотом, имуществом, детьми и женами, и готовились на всех парусах отплыть в Шиммери. Но войско маркиза слишком быстро сдалось, а мне попался слишком ретивый конь, и я въехал в город раньше, чем суда успели отчалить. В итоге купцы были обречены на радость знакомства со мною… Однако сюда, в Солтаун, я пришел не внезапно. У вас имелась целая неделя, чтобы покинуть город. Что порождает вопрос: почему вы остались?

— Душа болит от слов вашей светлости, — горько вздохнул Гобарт-Синталь. Птица на его плече перемялась с ноги на ногу и укоризненно крикнула: «р-р-р-иу!» — Мы предвкушали ваш приход и ждали с надеждой и затаенной радостью, как пустынный житель, что завидел над горизонтом тень грозовой тучи.

При этих словах он покосился на рыжую танцовщицу — та, забыв обо всем, жадно пила.

— Вам так тяжко живется под властью Лабелина?.. — полюбопытствовал Эрвин.

Все трое купцов отчаянно замахали руками:

— Ужасно!.. Невыносимо!.. Ночной кошмар! Ваша светлость, нет таких слов, что могли бы передать всю глубину! Мы изнываем и стонем, как старый ослик, из которого бедняк выжимает последние силы, чтобы возделать свое скудное поле… Как нищий мальчонка, что встретил грабителя и лишился последней жалкой звездочки… Как избитый пес, покинутый жестоким хозяином!

— И какими способами издевается над вами бессердечный Лабелин?..

— Он страшно притесняет нас, славных корабельщиков Второй Гильдии, всякий мало-мальски выгодный контракт выдирает из наших рук и отдает своим любимчикам — Грейсендам! Запрещает строить корабли где-либо, кроме собственных верфей его светлости, и ваша светлость не может представить, какие несусветные цены ломит его светлость! А налоги — о-о-о! Лучше бы Праматери лишили нас зрения и слуха, чтобы мы не могли видеть и слышать тех сумм, которые требует от нас его светлость! Но и тогда мы все равно ощущали бы тяжесть бремени, что пала на наши плечи, ибо оно неподъемно, как скала, рухнувшая на вишневое деревце!

Аксинион горько вздохнул и запил печаль полным кубком вина, Юс-Фейри закрыл лицо ладонями, Гобарт-Синталь схватил полную горсть зефира и принялся горестно жевать, а хохлатая птица крикнула в ужасной тоске: «И-и-ри-и-и-и!»

Эрвин сказал с сочувствием:

— Боги, я даже не могу представить тех бедствий, что вы терпите… Не будь под рукою дворца, обильных яств и сладкого вина, так и вовсе впору повеситься. Пожалуй, только роскошь и утешает человека в столь трудном положении.

Темненькая тут же среагировала на нотку сарказма — проворковала на ухо герцогу, слегка касаясь губами:

— Налить тебе вина, мой господин?..

Отлично натаскана, — с уважением подумал Эрвин, — не хуже грея в своем деле.

— Меня порадовала бы чашечка кофе. Ты наполнишь мою душу счастьем, если принесешь его сама.

Девушка беззвучно исчезла, а Гобарт-Синталь ответил:

— Ваша светлость видит внешнее обличье и глубоко обманывается. Купец непременно должен показывать вид достатка и благоденствия, иначе не бывать ему успешным. Он не заслужит доверия и не сыщет покупателей, никому не будет нужен, словно безногий курьер или слепая швея. Вот и приходится нам, ваша светлость, последние монеты вкладывать в видимость…

— Да что последние!.. — воскликнул Юс-Фейри. — Последние монеты давно уж выпиты и съедены, а живем мы на то, что взято взаймы! Губим собственных наших детишек неподъемным грузом долгов!

Захватив ратушу, Эрвин велел Роберту тщательно изучить финансовые и налоговые архивы, выяснить подлинный уровень достатка здешних богачей. Сейчас герцог раздраженно покосился на кузена: бородатый кайр хлебал из кубка и щурился от удовольствия, когда девица почесывала ему загривок.

— Роберт… Роберт!.. — позвал Эрвин. Никакой реакции.

— Чего угодно милорду?.. — спросила рыжая. Она уже пришла в себя, хотя и сохраняла свекольный цвет лица.

— Вон тот мужчина… Вылей ему что-нибудь на голову.

Рыжая без колебаний схватила кувшин, Эрвин вовремя поймал ее за руку:

— Не нужно, садись. Мои кузены — мое проклятье, и нести мне его в одиночку…

Он пригубил вина. Конечно, напиток оказался сладким и чертовски хмельным. Эрвин тут же отдал кубок девушке.

— Мы замираем в ожидании ответа вашей светлости, — послышался голос Аксиниона.

— Ответа?.. — удивился герцог. — О чем?

— Будет ли спасение от наших бедствий? Ибо груз, что гнет нас к земле, чудовищен, а наши бедные плечи дряблы…

— Четвертина?.. — предположил Эрвин.

— О чем изволит говорит ваша светлость?

— Предполагаю, что герцог Лабелин берет налогом четвертину с ваших прибылей.

— Да где там!.. В благородстве своем ваша светлость даже не догадывается… Целую треть!

— Прекрасно! — Эрвин усмехнулся. — Значит, если я назначу четвертину, вы останетесь довольны.

Купцы на миг проглотили языки. Детская ловушка — а сработала. От неловкого замешательства их спасла темненькая: грациозно присев, подала кофе и прильнула к Эрвину как после месяцев разлуки.

— Ваша светлость, — собрался с мыслями Аксинион, — мы не хотели говорить о этом, ибо порочить словом первородного есть тяжкий грех… Но не можем сдержать в себе сию горькую правду. Герцог Лабелин взимал ужасающую подать ради нечестивой цели. Страшно даже сказать об этом вслух…

— Наберитесь же смелости, достойный муж!.. — подбодрил Эрвин.

— Герцог Лабелин скупал Священные Предметы.

— Что?..

Вот этого Эрвин не ждал. Если не ложь, конечно.

— Ваша светлость, не далее, как минувшим летом, его светлость приобрел Предмет под названием Светлая Сфера, заплатив за него неизвестному торговцу целых сорок тысяч эфесов.

Светлая Сфера?.. Что-то смутно знакомое, вспомнить бы… Но никак. Надо было лучше изучать достояния Домов. Аристократ, называется… Невежа!

— Это чудовищно, — искренне сказал Эрвин.

— И такое случалось не единожды! Доводилось ему и прежде заключать подобные сделки, от которых сами Праматери рыдали горючими слезами! Теперь ваша светлость понимает, для какой омерзительной цели герцог Лабелин грабил нас. Честному и достойному лорду не требуется брать с торговцев огромную подать, ибо он не станет тратить горы золота на черные дела.

— Четвертина, — сказал Эрвин, пробуя напиток. Здешний кофе ему действительно пришелся по нраву. Кофе и опытная чуткость темненькой. Мастерство всегда внушает уважение.

— Ваша светлость, мы нижайше и почтеннейше, со всем полноправным восторгом, обращенным к вашей персоне… надеялись на пятую часть.

— Всего лишь?..

— Изволите видеть, война лишает нас значительной доли прибылей. Из-за зверств, чинимых по приказу нечестивца Лабелина, люд голодает и беднеет, хлеб теперь идет на вес серебра, серебро — на вес золота, а золота и вовсе на сыщешь… Смилуйтесь, ваша светлость, снизойдите с высоты вашего полета до скромной участи полевых мышек, коими являемся мы в сравнении…

Девушка взяла двумя руками ладонь Эрвина и принялась бережно разминать. Как приятно-то! Вот черт…

— Война не продлится долго, а наш с вами договор сохранит силу.

— Ваша светлость, — вставил слово Юс-Фейри, — примите в учет такое рассуждение. Коли оставите нам больше дохода, то мы скорее закажем новые суда. Лишние корабли — лишний доход, а больше дохода — больше подати. Снизойдя до нашей просьбы, ваша светлость лишь в первый год потеряет часть прибыли, а далее, может статься, даже и выиграет!

— Ладно, — вздохнул Эрвин, — будь по-вашему. Пятая часть прибыли.

Темненькая поцеловала его шею. В награду?.. У них какая-то система знаков, или ей хватает ума следить за смыслом беседы?..

— Нижайше и покорнейше благодарим!.. — Гобарт-Синталь поклонился так низко, что птица забила крыльями, силясь удержаться на плече. — Мы не посмели бы просить большего, но зная о том, что щедрость и великодушие вашей светлости не имеют пределов…

— Что еще?

— Мы позволили себе надежду, что когда ваша светлость присоединит владения маркизов Грейсенд, то не окажет им никаких преференций перед нами. И, скажу со всей честностью, если с кого и взять четвертину подати, так это с Грейсендов! Даже и от трети они не обеднеют! Это богачи, каких не видел свет! Где ступают маркизы, там земля проминается под тяжестью золота и алмазов! Изволите видеть, минувшим летом маркизы Грейсенд даже вознамерились купить для своей дочери корону владычицы!..

— Наслышан, — усмехнулся Эрвин. — Не питаю ни малейшей симпатии к этому семейству и не собираюсь оказывать снисхождение.

Новый поощрительный поцелуй.

— А также, ваша светлость… Поймите, что в данном вопросе мы печемся не о себе, а о бедных трудягах — столярах и плотниках, что прозябают в нищенстве… Дайте нам милостивое позволение заказывать строительство кораблей не только на Первых верфях Солтауна, которые были вами захвачены, а также и на любых других…

— Милостиво позволяю, — кивнул Эрвин и прищурился от удовольствия.

— Ваша светлость, мы не знаем, как благодарить вас, ибо никаких слов не будет достаточно, чтобы выразить…

— Погодите, — прервал герцог. Лизнул перченой каши для освежения мыслей, поморщился, перевел дух. — У меня к вам также имеется милостивая просьба, которую вы, надеюсь, великодушно исполните. Я, изволите видеть, веду войну. И, подобно путнику в пустыне, скрестившему жала со скорпионом, надеюсь победить. Но моя казна бедствует, как сладкий стол, атакованный ордою детишек, и нуждается в деньгах, будто блохастый пес — в почесывании брюха. Одним словом, я прошу пятьдесят тысяч золотых эфесов. Сейчас.

Все замерло. Купцы окаменели, чуткая девица напряглась, птичка едва не грохнулась с плеча Гобарт-Синталя. Только юная танцовщица продолжала ворковать с графом Лиллидеем, и в наступившей тиши можно было даже разобрать слова.

Эрвин приподнял брови:

— Неужели я прошу слишком много? Разве для могучей Второй Морской Гильдии полсотни тысяч — запредельная сумма? Скорей поверю, что Звезда пропала с неба!

Купцы заговорили все хором, а птица зачирикала. Эрвин услышал вновь о согбенных трудягах и чьих-то голодных детишках, и о старом ослике, волокущем воз. Юс-Фейри даже обещал броситься в море с камнем на шее.

Эрвин сказал:

— Любезные купцы, позвольте изложить мои аргументы. Во-первых, вы правы, идет война. А это значит, что обыкновеннейшую пшеницу, завезенную из южных земель, вы станете продавать втридорога. Что и говорить о шиммерийских легких кольчугах, арбалетах, литлендских скакунах! Вы получите огромный доход — благодаря мне, развязавшему войну. Во-вторых, я отдам вам тридцать четыре корабля, изъятые у других купцов, выбравших бегство. Правда, потребую, чтобы дюжина судов была затоплена у входа в гавань. Фарватер должен стать настолько узким, что корабли смогут проходить его лишь по одному. Далее. Когда разобью Адриана — а вы верите, что я это сделаю, — флот Короны станет моим, и вы избавитесь от главного конкурента на Восточном море.

Герцог с удовольствием допил кофе.

— И напоследок, если все предыдущее вас не убедило. Я захватил Солтаун в сражении. Вы-то переждали в сторонке, но ополченский гарнизон имел неосторожность принять бой. Как следствие, корабли и золото, и все прочее, что осталось в стенах города, я по праву могу взять себе как военный трофей.

Купцы обменялись кислыми взглядами.

— Мы нижайше согласны со всеми доводами вашей светлости, но позвольте хотя бы обсудить сумму! Пускай бы речь шла о тридцати тысячах, тогда бы еще…

Эрвин с улыбкой покачал головой:

— Сперва я собирался требовать шестьдесят тысяч, а десять оставлял на торг. Но позже оценил мастерство, с коим вы затуманили головы моих спутников, избавив их от бремени трезвого рассудка. Мне пришлись по нраву кофе и темноволосая девушка. Потому я сразу скинул десять тысяч, без торга. Осталось полсотни тысяч золотых, господа. Немножко больше, чем один Священный Предмет.

Когда арестованных вывели, Менсон открыл глаза. Клочья черного тумана еще плавали в воздухе, оседали пеплом на лицах гвардейцев, министров, секретарей, на плечах и груди владыки. Но теперь было можно дышать, и Менсон жадно расправил легкие.

Он всеми силами сдерживал дыхание последние восемнадцать минут. Черный туман слишком плотно заполнял залу, и Менсон старался не впустить тьму в свое тело, потому жмурился и стискивал зубы. А до того, избегая взглядом женских лиц, рассматривал часы: бронзовый диск циферблата, оплетенный змеиными телами, будто венком. Так он и засек время: восемнадцать минут.

Хлопья сажи парили на свету, ложились мягко, будто черный снег. Комната казалась пепелищем, люди — скульптурами из угля. Когда кто-то начинал говорить, крупицы золы срывались с его губ и вспархивали облачком ото рта, как зимнее дыхание.

— Я займусь выявлением агентуры, ваше величество, — сказал Бэкфилд.

Вычурные слова, неуместные среди пожарища, повисли в воздухе и долго не касались ничьих ушей. Затем владыка ответил:

— Да, капитан…

Что осталось от черного тумана, собралось в воронку над головой императора. Угольная тьма вилась спиралью, напоминая стервятников над полем битвы. Воронка давила на плечи Адриана, и те опадали под тяжестью.

— Установлю связь между ними и мятежником Ориджином, — продолжил глава протекции.

— Связь… Связь очевидна…

В голосе императора подрагивал вопрос, его не замечал никто, кроме Менсона, потому ответа не было.

— Начну готовить материалы для суда, ваше величество. Состав преступления…

Последние слова глухо упали на пол, будто две головешки, стукнули эхом.

— …состав преступления: для матери — нарушение вассальной клятвы, заговор с целью захвата власти, убийство рыцаря, покушение на женоубийство; для дочери — мошенничество, соучастие в заговоре; для Минервы Стагфорт…

— Оставьте Минерву, — бросил владыка.

— Слушаюсь, ваше величество.

— Письма в Клык Медведя и Уэймар… Нортвуды вызываются в суд…

— Будет сделано, ваше величество.

Воронка опустилась ниже и накрыла голову Адриана. Ему приходилось говорить сквозь сажу. Слова звучали тускло — с трудом пробивались сквозь тьму воронки, по пути уставали, теряли силу.

— Министр Виаль, бюджет кампании нужно пересмотреть. Не будет никаких поступлений от графства Нортвуд… и Шейланд. Рассчитывайте только на доходы с Земель Короны, Альмеры и Надежды.

— Да, ваше величество.

— Секретарь, сообщение «волной» для Галларда Альмера… Угроза вторжения через Дымную Даль. Усилить гарнизоны озерных портов, военные суда привести в боеготовность.

— Да, ваше величество.

— Еще… письмо Эрвину Ориджину.

Лицо секретаря превратилось в знак вопроса. Видимо, он не расслышал приказа сквозь пепельный туман.

— Ваше величество?..

— Письмо Эрвину Ориджину, мятежнику. Я хочу выкупить пленного. Любая цена, какую попросит мятежник. Пленный — Марк, Ворон Короны. Если он еще жив…

Адриан пошевелил рукой, отодвигая от себя невидимое нечто.

— Теперь все свободны…

Кто был в зале, потянулись к выходу — нехотя, медлительно, с чувством недосказанности. Адриан должен был приказать еще что-то. «Заговорщиков — в темницу, мятежников — на плаху. Подайте обед. И вычистите залу от чертовой сажи!..» Сажу не видел никто, кроме шута, но всякий чувствовал ее в своей глотке. За дверью все вздохнут легче.

Менсон остался — он давно отвык причислять себя к племени «все». Сидел верхом на пуфике у камина, глядел в потолок. По потолку ползали змеи. Роспись, выполненная по заказу покойной владычицы Ингрид, изображала руины дворца: обломки стен, поросшие плющом; упавшие колонны и дырявые амфоры; скульптуры, расколотые на части. Среди этого тленного великолепия роились змеи всех мастей. Смоляные вдовушки обвивали кубки, лакомились старым вином; пустынные песчанки струились по амфорам, заглядывали в дыры; зайцеедки облюбовали укромное местечко в зеленой тени плюща; гремучка теребила хрящеватым хвостом клавиши клавесина… Картина, пусть и населенная ядовитыми тварями, дышала покоем и благородством, манила взгляд. Аллегория становилась заметна лишь внимательному оку. Змейки движутся по фреске отнюдь не хаотично, как казалось вначале. Вот здесь, и там, и там вдовьи ленты объединяются в парочки, ведут светские беседы, приязненно улыбаясь друг другу, соприкасаясь хвостами — подруженьки. Две болотницы обмениваются приветствием — жеманно целуются, приподняв головки, высунув язычки: «Я так рада, душечка! И я, дорогуша!..» Зайцеедки завистливо глядят из тени на гремучку с клавесином и, конечно, шипят едва слышно: «Какое посмешище! Дешевка без слуха!..» А вот три ехидины, вдоволь налакавшись вина из амфоры, скалят зубки в поисках жертвы. Этим только попадись — так и сочатся ядом. Светлая кожа ехидин с пятнами темного золота — как родовые цвета Дома Альмера… А правит балом смертеносица — королева гадов. Распахнув клобук, изогнув горделиво спину, она восседает на обломке мраморной колонны. Глазки смертеносицы лукаво прищурены, на щечках проступают ямочки. Дюжина пестрых змеек у подножья колонны подобострастно взирает на королеву. Их тела щедро оплетены золотыми цепочками, алмазными колье… Фреска носит название «Дамский праздник».

Точнехонько под изображением закадычных подружек-болотниц тридцать две минуты назад стояли ее милость Сибил Нортвуд и леди Глория Нортвуд, тогда еще звавшаяся «ее высочеством Минервой». По приказу владыки первый секретарь вслух зачитал письмо: донесение бывшего агента протекции Итана, отправленное из Южного Пути. Опальный агент, голословные обвинения. Улики имелись в пансионе Елены-у-Озера и в Клыке Медведя — то есть там, куда не дотянуться Короне. Чтение письма было самой быстрой и надежной проверкой…

Леди Сибил Нортвуд сделала круглые глаза и расхохоталась:

— Что за нелепица, ваше величество!..

Графине потребовалась всего секунда, чтобы овладеть собой и исторгнуть из груди смех. Однако она опоздала: за миг неясности Глория превратилась в белое дрожащее тесто, будто из ее тела выдернули скелет. Потом черный дым затопил помещенье, и Менсон зажмурился.

Тридцатью двумя минутами спустя зала «Дамского праздника» опустела. Владыка встал с кресла, на миг прорвав воронку. Расстегнул пояс, Вечный Эфес шлепнулся на сиденье. Адриан прошел к окну, уперся ладонями в подоконник, коснулся лбом стекла. Пепел шлейфом потянулся за ним, ударил в стекло темной волной, облепил. Окно перед глазами Адриана покрылось сажей.

— Скажи мне, Менсон…

Пауза вышла такой длинной, что мыслям шута стало неуютно в тишине пожарища. Мысли сместились во двор и на три месяца назад, нащупали лодыжки леди Минервы Стагфорт. «У умных девиц всегда костлявые лодыжки! Ужасно, владыка, уж-ж-жас-с-сно…» Она еще спросила Адриана: «За что Менсон так любит вас?» И Менсон знал ответ, но промолчал, а владыка не знал, но ответил…

Окончилась пауза, слова ударились в стекло:

— Скажи мне, что я делаю не так?

Менсон задумался. Он видел то, что хотел сказать, но облечь в слова было трудно.

— Почему меня предают все, кому верю?.. Отчего люди — будто льдины на реке? Стоит опереться — и тут же рухнешь в воду… Из-за Эвергарда? Уж ты-то знаешь, чего мне стоило это решение. Это был лучший выход, хотя и против совести. Совесть — дивная роскошь, только бедняк может ее себе позволить…

Адриан отпрянул от окна, оставив прозрачное пятно на задымленном стекле.

— Я не ищу утешения, а пытаюсь понять. Сибил Нортвуд плела свою интригу еще до Эвергарда, как и Айден Альмера — свою. И Ориджины предали раньше, чем пал Эвергард. И Виттор Шейланд на летнем балу мог бы заметить подмену — но не заметил… И я думаю: что же делаю неправильно? Что со мною не так, в чем изъян? Отчего люди предпочитают рискнуть головой, чем пойти за мною?

Менсон видел ответ на внутренней поверхности своих век. Видел крестьянина, что тащит тяжеленную телегу, впрягшись вместо лошаденки.

— Тяжесть!.. — проскрипел шут. — Очень тяжело…

— Ты прав, тяжело. Чем дальше — тем хуже. Мне все труднее верить, что я прав, а все ошибаются.

Менсон яростно помотал головой, зазвенели бубенцы. Злился на свой язык, что не в состоянии выдавить верные слова.

— Не тр-р-рудно, а тяжело!.. Вес. Масса. Гр-р-руз. Инер-р-р-рция!

Адриан, кажется, не понял ответа. Сказал, выдыхая хлопья сажи:

— Галлард со мною ради власти, Фарвей — из страха, Лабелин и Литленд — из-за общих врагов, Шиммери — в стороне. Остальные — против меня. Есть ли кто-то, кто идет за мною по вере? Пытаюсь говорить с людьми, зову, убеждаю… А вижу волов: упираются, выставив рога, и не двинутся с места, пока не набросишь петлю на шею и не потянешь…

— Вот! — победно вскрикнул Менсон и подпрыгнул от радости. Нужное слово!.. — Сильнее тянешь — сильней упирается. Пр-р-ротиводействие.

— Я взял слишком быстро и круто? Нужно было плавно — ты об этом? Но тьма!.. Впереди всего полвека, даже меньше. Лет тридцать еще мне отпущено. Что я успею за тридцать лет, если стану медлить? Если буду двигаться со скоростью волов?! Мне нужны люди, Менсон, не волы! Ищу людей… С людьми можно говорить, спорить, их можно убедить. Но легче проложить тысячу миль рельсовой дороги, чем убедить одного-единственного лорда! Никаких слов, никаких аргументов, работают лишь страх и золото. Гнать кнутом, манить овсом — только так.

— Они… не виноваты… — проскрипел Менсон. — Разум… разум — он…

Долго искал эпитета, но так и не нашел. Взамен грохнул каблуком о паркетный пол. Разум неподатлив, как дерево, — это он пытался сказать. Мысль инертна, ходит привычным путем изо дня в день, и легче изменить русло реки, чем перенаправить течение мысли. Менсон прекрасно знал это на собственном опыте: сколько ни пытался он управлять своими мыслями, они все равно текли прежним путем. Порою хотелось разбить череп о стену, взять их в руки и силой повернуть.

— Разум не властен над собой, — понял Адриан. — В этом беда. И моя — тоже. Лорды страшатся прогресса… А я боюсь предательства. Не умею не бояться. «Лучше поверить врагу, чем обвинить друга» — так говорят мудрецы… К сожалению, не обо мне.

— Вор-р-рон?.. — спросил Менсон и пару раз взмахнул руками.

— Марк проморгал мятеж Ориджинов. Да, его вина. Но остальное… Не верьте ее высочеству — в точку. Сибил плетет интригу — и это в точку. Фальшивая ленная грамота для провокации войны — и тут как в воду глядел. Литленды хотят броды через Холливел. Некто — возможно, Ориджин — подделывает грамоту, от моего имени дарует Литлендам броды. И они берут, не задумываясь, ибо очень хотят. Тогда западники кидаются в бой: Литленды посягнули на общие земли, а злодей-император их прикрывает… Все в точности как он сказал. Вот только я не поверил.

— Марк жив, — сказал шут.

— Откуда знаешь?

Он понятия не имел, откуда, и вместо ответа трижды каркнул.

— А Минерва жива?

Этого Менсон не видел. Промолчал, закусив кончик бороды. Адриан тоже умолк. Опустился в кресло, потеребил Вечный Эфес, на палец выпустил из ножен, рассеянным движением вогнал обратно. Клинок издал сухой щелчок. Менсон догадывался, о чем молчит владыка: о смехе. И о сослагательном наклонении — что было бы, если… И об умных девицах. Сам же Менсон молчал об одиночестве. Никто не поймет друг друга лучше, чем два одиноких человека.

— Я пошлю людей в монастырь Ульяны, — сказал Адриан. — И ее там не будет, верно? Она в Первой Зиме или Уэймаре. Ориджин сделает ее знаменем мятежа: тиран должен отречься от власти в пользу невинной монашки-ульянинки… Думаешь, Менсон, я могу ей верить?

— Др-р-ружны!.. — рявкнул Менсон.

— Вопреки опыту и здравому смыслу?..

— Умная девица. Все любят умных девиц!..

Дымный вихрь над головой императора как будто начал редеть. Адриан потянул цепочку на шее, вынул из-за пазухи медальон. Не глядя, потер в ладони, слабо усмехнулся.

Немногие — но Менсон в их числе — видели медальон владыки вблизи. Стеклянный стерженек со стальными колечками на обоих концах — будто крохотная прозрачная ось в ступицах. Изящное и простенькое украшение — не к лицу императору. Но поднеся ось к зрачкам, увидишь чудо. За стеклом появится фигурка женщины. Не плоская, как в обычных медальонах, а объемная, выпуклая, живая — будто не картинка, а настоящий, живой человек, видимый в подзорную трубу. Поворачивая стерженек, можно приблизить женщину или отдалить. Можно добиться того, что ее лицо увеличится и заполнит все поле зрения. Менсон не знал эту даму. То была не покойная владычица Ингрид, и не одна из сестер Адриана, погибших еще в раннем детстве, и не кто-то из придворных леди, что так старательно добивались роли фаворитки… Можно было счесть ее Праматерью — черты женщины были слишком совершенны для смертной. Вот только ни на кого из Праматерей она не походила.

Менсон никогда не спрашивал владыку о медальоне. Не от робости, но потому, что не находил достойного вопроса. Женщина давно мертва — это Менсон понимал и сам. А остальное было слишком мелко, чтобы спрашивать.

Адриан держал стерженек двумя руками, и нечто перетекало в его ладони. Нечто такое, от чего черный туман собирался каплями и падал на пол, а в воздухе все яснее пахло грозовой свежестью.

— Благодарю тебя, — сказал император. Не мертвой женщине — шуту.

И тут громыхнул стук в дверь. Адриан уронил медальон под рубаху, опоясался Эфесом.

— Войдите.

— Ваше величество, — сказал с порога лазурный воин, — генерал Алексис Смайл с женою просят аудиенции.

— Я приму их.

— Поручение для кайра Лиллидея!

Услыхав издали свое имя, Джемис перегнулся через фальшборт и глянул вниз, на причал. Среди суматохи, какая всегда предшествует отбытию судна, островком покоя маячили четверо. Они сразу бросались в глаза из-за своей неподвижности. Странная компания: трое знатных кайров из гарнизона Первой Зимы: Гленн, Кальвер и Доркс, а с ними — мещанин в сером плаще. Этот, последний, мог бы являться греем кого-то из троицы, однако был, как для грея, слишком тощ и неказист, и отчего-то безоружен. Не был он и герцогским курьером, прибывшим в сопровождении воинского эскорта: с поручением для Джемиса лорд Эрвин наверняка послал бы человека, которого Джемис знает в лицо.

Меж тем кайр Гленн повторил свое воззвание:

— Поручение для кайра Лиллидея!

Один из матросов, что катили на борт бочонки воды, указал кивком головы:

— Там он, на баке.

Джемис не стал говорить сверху вниз — это было бы оскорбительно для визитеров. Пробившись сквозь погрузочный хаос, сошел по трапу и отсалютовал.

— Здравья вам, кайры.

Они ответили на приветствие, и Гленн сообщил:

— Имеем для вас послание, кайр Джемис.

— Что приказывает его светлость?

— Не герцог, — ответил Гленн, — и не приказывает. Мы привезли из Первой Зимы просьбу от великого лорда Десмонда.

Кайр Джемис прежде не жаловался на глухоту, однако тут счел нужным переспросить:

— От великого лорда Десмонда Ориджина, отца герцога?

— Так точно.

— И с каких же пор великий Десмонд просит своих вассалов вместо того, чтобы приказать? Уж не оговорились ли вы, кайр Гленн?

— Лорд Десмонд теперь вам не сюзерен и не может требовать.

— Однако он — величайший воин Севера и отец моего лорда. Он знает, что я без сомнений выполню любой его приказ! Если только… — внезапная догадка посетила Джемиса и заставила нахмурить брови. — Если только приказ лорда Десмонда не идет вразрез с приказом его сына. Уж не об этом ли речь?

Гленн вынул конверт и протянул Джемису:

— Прочтите, кайр.

— Скажите на словах, кайр Гленн, если не желаете меня оскорбить.

— Не примите за неуважение, кайр Джемис, но лучше вам прочесть. Хочу, чтобы просьба была вами правильно понята.

— Стало быть, это такая просьба, которую можно понять неправильно?

Джемис взвесил письмо на ладони с явным желанием порвать его. Гленн сказал:

— Если в двух словах, кайр Джемис, то лорд-отец просит вас взять в путешествие попутчика.

— А если в трех словах? Где подвох, кайр Гленн?

Четвертый визитер — тот, похожий на мещанина, — выступил вперед.

— Позвольте мне внести ясность, кайр Джемис.

— Имя?

— Марк Фрида Стенли.

— Чернь?! Кто позволил тебе говорить?

Мещанин нагло ухмыльнулся:

— Великий лорд Десмонд, лучший воин Севера. Видите ли, он определил меня вам в спутники.

Трое кайров кивками подтвердили его слова. Джемис спросил:

— И зачем ты мне?

— Абсолютно незачем. Я буду выполнять задание, которое поручил мне милорд. Вам, кайр, я ничем не помогу, а напротив, послужу обузой и источником раздражения, ведь вам придется приглядывать, чтобы я не сбежал. По правде, я вам сочувствую и даже готов попросить прощения.

Джемис в паре емких фраз поблагодарил Марка за сочувствие, а после добавил:

— Приказ дан тебе, так что дело твое. Хочешь плыть — плыви, хочешь бежать — беги. Нянькой я тебе не буду.

— Не все так просто, кайр Джемис, — вмешался Гленн. — Видимо, вы не поняли, кто этот человек. Его нельзя отпустить, ибо он — пленник герцога. Его прозвище — Ворон Короны.

И тут Джемис вновь подумал, что слух его подводит.

— Ворон Короны?

— Так точно.

— Тот самый, которого прислали отравить герцога Эрвина?!

— Тот самый.

Джемис выхватил меч. Эхом лязгнули клинки Гленна и Доркса, скрещенной сталью заслонили Ворона.

— Тьма вас сожри, Джемис! — процедил Гленн. — Я не меньше вас презираю эту тварь. Но герцог Эрвин приказал сохранить Марка живым, а лорд Десмонд просит взять его на борт судна. Вы, черт возьми, хотите ослушаться сразу двух Ориджинов?

Джемис опустил клинок и, наконец, вскрыл конверт. Быстро проглядел письмо.

— На печати герб Ориджинов. Но я хорошо знаю почерк милорда — писал не он.

— Конечно, черт! Милорд хворает, он не смог бы и слова написать! Это рука герцогини.

— Ее почерк мне незнаком. Откуда мне знать, что это действительно просьба милорда, а не чья-то гнусная выходка?

Марк сказал:

— Чтобы вы не сомневались в этом, лорд Десмонд просил передать. Когда вы вернулись из эксплорады вдвоем с Эрвином…

— Герцогом Эрвином! — рявкнул Джемис.

— Тогда еще просто Эрвином, — не моргнув глазом, отрезал Марк. — После эксплорады лорд Десмонд сказал вам наедине такие слова.

Он приблизился к Джемису, невзирая на клинок, лезвие которого уперлось в грудь Марку, и произнес фразу шепотом, неслышно для остальных кайров. Джемису потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с удивлением. Затем он убрал меч.

— Я выполню просьбу милорда и возьму тебя. Сделаю все, от меня зависящее, чтобы ты остался жив и выполнил поручение, в чем бы оно ни состояло. Мне противен твой вид и голос, так что я не стану говорить с тобой без крайней нужды. Но уж если заговорю, то считай, что к тебе обращается лорд, Праотец и бог в одном лице. Ясно?

— Ни тени сомнений, кайр Джемис.

— На борт.

— Третий!

Деревянный короб с грузом ухнул вниз, приводя машину в действие. Рычаг провернулся на валу, длинное плечо описало дугу, корзина взлетела на веревке и метнула в небо горсть угловатых серых булыжников. Камни вспорхнули стайкой воробьев, быстро уменьшились до едва заметной пыли. Еще пару секунд можно было проследить их полет, потом они перевалили стену замка на холме и скрылись из виду. Требушет качнулся и скрипнул, отдыхая от выстрела.

— Четвертый!

Соседняя машина пришла в движение, выметнув к облакам свою горсть каменной крошки.

— Пятый!..

Требушеты били не залпами, а поочередно. Непрерывный дождь камней сыпался на головы мещан, укрывшихся в Верхнем Дойле.

— Второй — заряжай!

Вал лебедки издавал унылый скрип, пока груз выползал наверх, а длинное плечо опускалось. Греи забрасывали в корзину булыжники.

— Дайте-ка один…

— Ваша светлость!.. — озадаченный воин протянул герцогу камень.

Тот взвесил на ладони — этак с фунт. Попадет в человека — размажет. Но стену не пробьет… что там стену — даже не всякую крышу. Герцог осмотрел камень, заметил пятна налипшего раствора.

— Где берете?

— Вон там, ваша светлость! — воин указал вдоль улицы. — Ломаем дома богатеев — они у них каменные. Вот и выходят снаряды.

Грей ухмыльнулся, и герцог уточнил:

— Отчего смеетесь?

— Ваша светлость, так ведь дойловские толстосумы без жилья-то не останутся! Они спрятались в крепости, а мы им ихние же дома по кирпичику переправим.

— Хм… — герцог будто задумался, не улыбнуться ли. Крик лейтенанта сбил с мысли:

— Седьмой — бей! Третий — заряжай!

Скрип, деревянный стук. Куски чьего-то жилища улетели в небо. Стукнули в верхнюю часть крепостной стены, бессильно отскочили, отбили дробь по крыше «черепахи». Там их три — «черепах». Каждая — могучее дубовое чудище размером с перевернутую шхуну. Каждая мертва. Две боковые замерли на склоне холма, не достигнув стены. Средняя — та, что у самых ворот — обожжена дочерна и проломлена ближе к передку, жестоко смята. Торчит карандашом острие тарана, бессильно уткнувшись в створку.

— Чем это ее?.. — спросил себе под нос герцог. Грей услышал, ответил:

— Колоколом, ваша светлость. Сняли со звонницы, гады, затащили на стену и — ба-бах. Всю морду в хлам…

Остальную картину Эрвин легко мог представить и сам. Верхний Дойл стоит на холме, подкатить к нему осадные башни невозможно. Потому генерал-полковник Стэтхем использовал «черепахи». Головная подошла к воротам, неся в себе таран. Ее осыпали камнями и поливали кипящей смолой, но брусья кровли выдержали удары, а сырые воловьи шкуры, натянутые поверх, спасли от смолы. Защищенные от обстрела, греи раскачивали связку бревен и лупили в ворота. Две другие «черепахи» подобрались к стене в тех местах, где склон холма был достаточно полог. Под их прикрытием к крепости подошли мечники, поставили лестницы, полезли на стену. Лучники обсыпали стрелами защитников, не давая высунуться… Но потом мещане сбросили колокол, а в пролом «черепахи» плеснули кипящую смолу.

— Вчера? — спросил Эрвин, обращаясь уже не к грею, а к своим полководцам.

— Так точно, милорд, — выкашлял Стэтхем.

— Хотели успеть к моему приезду?

— Выполняли ваш приказ, милорд.

Эрвин не помнил, чтобы когда-либо приказывал лезть на штурм.

— Сколько?

— Не менее трехсот защитников крепости убиты и ранены.

— Сколько наших? — уточнил Эрвин.

— Девяносто шесть кайров и сто два грея, милорд.

— И зачем?

Стэтхем нахмурил брови. Густые, кустистые, они торчали навесом — тут и глаз не рассмотришь, одни брови.

— Вы изволили отдать приказ, милорд.

— Я приказал взять Дойл, генерал-полковник! Но ни слова не говорил о штурме.

— Осада очень замедлила бы наше продвижение, — это граф Лиллидей вступился за старого боевого товарища. — Штурм позволяет быстро убрать угрозу и продолжить наступление. И я должен сказать, милорд, что данный штурм был произведен весьма искусно, по всем правилам тактики.

В иной день Эрвин рассмеялся бы, но сейчас настроение не располагало к веселью. Первым, что он увидел, прибыв в Нижний Дойл, были покойники. Аккуратные ряды тел, укрытые плащами: черные — кайры, серые — греи. Эрвину предложили прочесть над ними молитву. «Завтра похороны, милорд: сожжение по походному ритуалу. Полковой священник проведет обряд, но для умерших будет честью, если отходную прочтете вы». Сожжение. Отходная. Еще двести человек на Звезде волею Эрвина Софии Джессики… И бойцы Дойла станут глядеть на погребальные костры со своих неприступных стен.

— Вторая!..

Скрип, стук. Груда камней — в небо.

— Осадная техника использована весьма умело, милорд, — продолжил Лиллидей, указывая на мертвые «черепахи». — Крепость очень трудна для штурма. Сложно придумать лучшую тактику, чем та, которую применил генерал-полковник.

— Вы совершенно правы, граф, — неторопливо ответил Эрвин. — Штурм произведен по науке, бойцы проявили храбрость, а полководец — мудрость. Меня смущает только одна крохотная деталь. Знаете, какая?.. Мы, тьма сожри, здесь, а не в замке! Вот что меня смущает! И сто девяносто восемь мертвецов — они тоже!

— Это небольшие потери, милорд…

— Неужели? Двести человек — это я и вы, граф, и вы, генерал-полковник, а также все наши родные, и прим-вассалы, и слуги! Как раз такое число наберется. Мало? Вы уверены?

Стэтхем потер бровь, зычно прокашлялся.

— Тем не менее, милорд, атаку следует считать удачной. Потери врага почти вдвое превышают наши, и это — при штурме крепости. Данное соотношение потерь является очень выгодным для нас.

— О, боги! Вы совсем ничего не понимаете?! — Эрвину не стоило бы повышать голос на полководца вдвое старше его. В глубине души Эрвин это понимал, но сдержаться не смог. — Это что, по-вашему, игра на счет?! Каждый труп врага — очко нам, так что ли? Мы им убили триста, они нам — всего двести. Мы победили, нам вино, цветы и девушку! Да?! Тьма, нет! Наша цель — убить одного-единственного человека! Только одного! Его зовут Адриан Ингрид Элизабет рода Янмэй. Все остальные потери — лишние. Наши ли, путевские — без разницы. Ясно вам, милорды?

Он перевел дух. Ощутил стыд и неловкость за эту вспышку. Ни ошибка Стэтхема, ни собственные успехи Эрвина не дают ему права кричать. Одно хорошо: хотя бы теперь спор будет окончен.

Но нет, напротив: к перепалке подключился еще и полковник Хортон.

— Милорд, попытку штурма нельзя считать напрасной. Боеспособный гарнизон Дойла не так велик. Потеря трехсот человек для них тяжела. Следующий штурм со свежими силами будет удачен. Прикажите, милорд, и мы пойдем на приступ.

— Прикажите, — хмуро кивнул Стэтхем.

— Это верное рассуждение, милорд, — добавил граф Лиллидей, и даже Роберт вставил:

— Ага.

Единодушие вассалов начинало сильно тревожить. Эрвин вопросительно глянул на Деймона, тот пожал плечами:

— Как скажешь, кузен. Хочешь — пойду авангардом.

— Пойдешь… — кивнул Эрвин. — С белым флагом.

— Прости?

— Я хочу поговорить с маркизом Дойлом. Будь добр, устрой нам встречу.

Полководцы смотрели ему в лицо. Что это — неодобрение? Почему? Эрвин не мог понять… да и не хотел.

— И прекратите дурную стрельбу! Камнеметы — отбой!

— Отбой! — рявкнул эхом лейтенант. — Отбой, машины!

Сорока милями южнее Лабелина, в паре часов пути к востоку от имперской рельсовой дороги находится городок со смешным названием — Пикси. Примечателен он тем, что городом сделался всего пятнадцать лет назад, при старом императоре. А прежде, испокон, были тут два села, разделенных озером. Западное звалось Камыши, а восточное… тоже как-то звалось. Так вышло, что в каждом селе имелись гончары, причем там и там неплохие. Лет сто они вели меж собою непримиримую войну за первенство на окрестных ярмарках. Переменчивая удача улыбалась то одному, то другому селу, что, впрочем, мало отражалось на их благосостоянии. Хорошо ли шли продажи, плохо ли — все равно львиную долю прибыли забирал себе барон, владевший обоими селами. Гончары оставались нищи, но упорно конкурировали меж собою: профессиональная гордость — штука упрямая.

Все изменил династический брак: дочь старейшины Камышей влюбилась в сына старейшины того, другого села. На свадьбе родители молодых хорошенько выпили, расчувствовались, принялись брататься, и тут кого-то осенило: отчего бы нам не объединиться и не стать городом? У города больше прав, чем у села, а подати с него меньше. Ясное дело, барон был против такого поворота. Но сельчане, закаленные вековой борьбою друг с другом, проявили недюжинное упрямство. Пошли с ходатайствами к шерифу, судье, епископу, графу, бургомистру Лабелина, и, наконец, к самому герцогу Южного Пути. Все, кроме герцога, наотрез отказали: что еще за чушь — лепить из двух деревень один город?.. А вот его светлость выслушал, хмыкнул, потер подбородки (их у него имелось штук несколько), и ответил:

— У Ориджина шестьдесят семь городов, а у меня — шестьдесят… Так пускай станет одним больше!

И утвердил прошение.

Крестьяне вдохновенно принялись за строительство. Сровняли и вымостили камнем пять акров земли — это стала центральная площадь будущего города. Здесь сложили церковь, ратушу и торговые ряды, а потом, недолго поразмыслив, еще и общественную баню. Гончары создали две гильдии: одна назвалась Камышной (в честь родного села), а вторая — Первой (ведь жаль упускать гордое имя «Первая гильдия»). Город нарекли Пикси — таким было прозвище достопамятной дочки старейшины. Крепостную стену и мостовые дороги оставили на потом, когда деньги накопятся. Перестраивать дома на городской манер тоже никто не стал: к чему ютиться в тесноте и громоздить лишние этажи? Люди продолжали жить в глиняных хижинах под соломенными крышами, по-прежнему держали огороды и курятники, а кое-кто — и свинарники. Огороды, надо заметить, у здешних жителей были немаленькие — по нескольку акров. Озеро, лесок и поле, прежде разделявшие два села, очутились в самом центре города… Учитывая эти обстоятельства, Пикси сделался — если брать по площади — крупнейшим городом Южного Пути! Если мерить без хаты кривой Сью, которая жила на отшибе, то Пикси немного уступал Лабелину. А если взять в учет и Сью, то просто первый город герцогства, безо всяких споров!

Правда, отсутствие стен и ворот немного портило впечатление. Беспрепятственно въезжая в Пикси по земляной дороге, клацая зубами на колдобинах, расплескивая ободами грязищу, слыша недовольный гогот гусей, убегающих с пути, глядя на серые соломенные крыши мазанок, иной странник мог даже усомниться: в город он прибыл или в какую-то захудалую деревню? Во избежание подобных сомнений на каждом въезде горожане вкопали по столбу с дощатой вывеской: «Город Пикси. Население 460».

На центральной площади Пикси, у юго-западного берега лужи находилась таверна. 2 ноября 1774 года в ней сидели двенадцать человек. Восьмеро были уроженцами Пикси. Все до одного молодые и здоровые парни, они имели при себе вещевые мешки и котомки, валенки и овчинные телогрейки, из чего легко было понять: эти ребята собрались в дальнюю дорогу и вернутся никак не раньше весны. Лица парней были угрюмы.

За соседним столом восседали трое солдат. Их копья стояли, прислоненные к стене, шлемы лежали горкой на столе, на поясах болтались внушительной длины кинжалы. Поверх теплого исподнего на солдатах были кольчуги, а поверх кольчуг — кафтаны с вышитыми гербами Лабелина: синими дельфинами и золотыми снопами пшеницы. Так что вид бойцы имели более чем внушительный. Они раскраснелись от обильной еды и вовсе не стеснялись говорить громко:

— Сдается мне, он чей-то посыльный: крепкий парень, один, морда суровая.

— Да какой посыльный! Ты гербы на нем видишь? А где ты встречал посыльных без гербов?

— Может, он с тайным поручением…

— Гы-гы. Да нет, брат, он нищий, как церковная мышь. Видишь, как хлебает — чуть не давится. Дня два не ел! И грязный, как поросенок. Он какой-нибудь бродячий умелец, и дела его совсем плохи.

— Вы оба говорите — все равно что жабы квакают. Смысла столько же. Какой посыльный?.. Какой ремесленник?.. Наемник он, вот кто. Видите плащ на лавке? Агатку даю: он не просто так лежит, там под ним — кинжал.

— Ну, ты скажешь!..

— Иди и проверь, коль не веришь. Но только полным дураком окажешься. Всем же ясно, что я прав.

Предметом обсуждения был двенадцатый посетитель таверны. Тот расположился в дальнем темном углу и живо поглощал похлебку. Он был молод и даже, пожалуй, красив, но заметить это было нелегко: лицо парня пестрело синяками от побоев, одежда и волосы лоснились грязью. Глаз от миски он не поднимал.

— Эй, приятель, ступай-ка сюда, побеседуй с нами! — крикнул копейщик — тот, что считал парня бродячим ремесленником.

— О чем?.. — мрачно спросил путник, искоса зыркнув глазом. Рука его при этом скользнула под плащ, подтверждая догадку о ноже, накрытом тканью.

— Да просто поболтаем. Экий ты пугливый… Ничего не сделаем, только спросим!

— Что спросите?

— Ну, кто таков, откуда идешь, что видел… Издали же идешь, верно?

— Издали.

Парень проглотил последнюю ложку, отодвинул миску и уставился на копейщиков прямиком, исподлобья. Отвяжитесь, мол, добром прошу.

— Да ладно тебе, чего набычился? Зачем нам тебя трогать? Ты же не северянин.

— Нет.

— Вот. За полмили видать, что не северянин. А мы никого не трогаем, кроме северян. Верно, братья?

Другие двое копейщиков подтвердили и добавили от себя:

— Нам что шиммериец, что столичник, да хоть даже дикарь из-за Лугов — все едино, лишь бы не ледышка. Уж кого не любим, так это мерзлых задниц!

— За что?

— Спрашиваешь, за что? — удивился копейщик.

— Да.

— За что мы не любим мерзлых задниц из Кристальных Гор вместе с их паскудным лордом-нетопырем? Это ты хочешь спросить?

— Да.

Трое загоготали.

— Ты, брат, со Звезды свалился?

— Я был в пути, — буркнул парень.

— Видать, долго… — копейщик свистнул хозяину таверны: — Принеси-ка четыре кружки эля. Трое нам, одну — бродяге. А ты, бродяга, садись сюда, коли правда хочешь знать, за что мы не любим северян.

Тот хмыкнул и, наконец, поддался на уговоры. Мешок и плащ, лежавшие на скамье, неуклюжим движением сгреб в охапку, и теперь уж стало совершенно очевидно, что плащ укрывает собою короткий клинок. Плащ, к слову сказать, был необычно хорошим для этого оборванца: толстое сукно, лисья оторочка.

Парень, прихрамывая, пересек комнату, уселся за стол к солдатам, положил рядом свой скверно замаскированный кинжал. Хозяин принес эль, и копейщики подняли кружки, провозгласив здравицу:

— Чтоб они передохли!

— Кто? — спросил парень.

— Все.

Выпив, старший солдат придвинулся к путнику и сказал:

— Ты, приятель, многое пропустил, пока странствовал. Хотя и не знаю, где надо шататься, чтобы в тех землях об этом не говорили. Значит, так. Герцог нетопырей перешел Близняшки и вперся к нам, в Южный Путь. С ним шесть тысяч красно-черных задниц и четырнадцать тысяч серых. Взял дюжину замков и полдюжины городов, дошел уже до порта Уиндли. Вот какое дело, брат!

Путник аж выпучил глаза.

— Десмонд Ориджин напал на Южный Путь?!

— Десмонд помер. Или не помер, а где-то около. Герцог ледышек теперь его сынок. И он, сынок этот, объявил войну владыке!

— Владыке Адриану?!

— А ты знаешь другого владыку?

— Как? Почему?!

— Из-за Альмеры и Перстов. Говорит, что Адриан — еретик. Ты, брат, хоть про Альмеру-то слыхал?

— Слыхал, — бросил парень. — Вы мне про северян скажите… Далеко они продвинулись?

— На полпути к Лабелину.

— Холмогорье захватили?

— В стороне оставили.

— Слава богам… А быстро идут?

— Неа, медлят чего-то. Ихний лорденыш, видать, побаивается. У него двадцать тысяч, а наш герцог и все сорок соберет!

Тут другой копейщик возразил товарищу:

— Ничего он не побаивается, а наоборот. Идет медленно, потому что война ему не война, а вроде как прогулка. Северяне бьются для удовольствия, чем дольше война — тем больше им счастья. Возьмут город — неделю пьют и грабят, только потом дальше идут!

— Это верно, — добавил третий. — Говорят, если наши бегут с поля, то северяне даже не преследуют. Лишь кричат в спину: бегите-бегите, все равно нигде не скроетесь.

— А все золото, какое найдут, грузят в телеги и к себе, в Первую Зиму. И пшеницу тоже, и овес. Если кто спросит: «Как же нам теперь зимовать?», то отвечают: «А никак. Ни один путевец весну не встретит».

— Все правда, так и есть. И пленных они отпускают. Говорят: «Идите, помирайте с голоду. Весь ваш хлеб и скот мы заберем. Был Южный Путь — станет пустыня».

Глаза бродяги налились кровью.

— Что же владыка? Он не может допустить такое зверство!

— Владыка, видишь, занят… У него на юге другая беда нарисовалась: Степной Огонь с ордой кочевников ворвался в Литленд и вовсю куролесит.

— Ничего себе!..

— Ага. Владыка и сказал: «Сперва разделаю кочевников, а вы, путевцы, держитесь пока. Скоро и вам помощь пришлю».

— А что герцог Лабелин?

— Собирает войско. Говорит: выставлю на каждую мерзлую задницу по двое наших орлов! Готовится дать бой на подступе к городу.

— Ну и дела… — протянул бродяга и задумчиво уткнулся в свою кружку.

Копейщик дернул его за плечо:

— Э, не, брат, так не пойдет! Мы тебе все рассказали, теперь твой черед. Кто таков? Где бродил? Что видел? Давай-ка, выкладывай!

— Я-то?..

— Ну а кто? Праотец Максимиан?.. Нет, приятель, ты! Пьешь с нами — вот и расщедрись на рассказ. Мы с молчунами не пьем — толку мало!

— Я…

Парень потер острую, как у владыки на портретах, бородку. Собрался с мыслями и сказал нехотя:

— Я из Альмеры иду.

В октябре 1774 года дороги, ведущие с севера Южного Пути, от Близняшек, на юг, к Лабелину и Землям Короны, заполнились людьми. Война всполошила их, согнала с насиженных мест и бросила в странствие. Многие вольные крестьяне, имевшие клочок земли да какое-никакое хозяйство, предпочли остаться, несмотря на войну. Жили при лордах-путевцах — глядишь, и под северянами выживем. А идти — куда? Можно подумать, нас где-то ждут с хлебом-солью… Но немало нашлось и тех, кто рассудил иначе. Жизнь и так — одна беспросветная пашня, а тут еще война. Путевцы, северяне… потом, глядишь, еще искры явятся. А кто бы с кем ни бился, страдать все равно нашему брату — крестьянину. Коли не убьют и не ограбят, то заберут в войско. Ну ее во тьму, такую жизнь! И люди пускались в странствие, надеясь найти места, не тронутые войною.

На свою беду, нищие крестьяне в худых башмаках, отягощенные пожитками, шли куда медленней, чем вымуштрованные, закаленные солдаты северного герцога. Получалось, что беженцы двигались по следам наступающего войска и вместо того, чтобы спастись от войны, приходили как раз туда, где она бушевала с полной силой. Приближаясь к городу Дойлу, беженцы все чаще слышали от местных крестьян:

— Куда вы претесь, баранье стадо? Дойл в осаде, северяне под стенами!

Но беженцы продолжали идти, переговариваясь меж собой:

— Ты был в городе?

— Я-то нет, а вот кум жены — тот бывал… Ох и крепкие стены в том Дойле! Не по зубам мятежнику. Глядишь, обломает клыки да уберется.

Ближе, когда до города оставалось миль двадцать, слухи сделались страшнее:

— Нетопыри взяли Нижний Дойл. Горожане с маркизом заперлись в замке, а кто не успел — достался северянам.

И беженцы думали: не свернуть ли от греха подальше? Но куда тут свернешь: дорога одна, по сторонам — поля, раскисшие от ливней, грязища по колено.

— Как-нибудь обойдется, — говорили себе и брели дальше. — Мы люди нищие… Чего с нас взять? Что можно было — уже те, прошлые лорды взяли…

Но в дне пути от Дойла услыхали они и вовсе жуткое:

— Не ходите туда, братья. Худо там. К северянам примчал сам герцог и велел город сжечь, а всех пленных убить.

— Как — сжечь?.. Как — убить?..

— А вот так. Озлобился, что город долго стоял против осады. Не ходите, братья: одно пепелище найдете да воронов на трупах.

Беженцы садились на обочине и принимались крепко думать. Но сколько ни размышляли, выходило одно: идти все равно надо. От Дойла дорога раздваивается. Мятежник, видать, ушел на юг, к Лабелину, а мы пойдем на запад, к Дымной Дали. Там, дадут боги, устроимся как-то. Может, прислуживать наймемся, или на корабли матросами, или батраками станем. На Дымной Дали, говорят, нет войны — хорошо там… Но Дойл все равно придется пройти. Иначе никак.

И, скрепя сердце, люди брели по дороге, каждый час ожидая увидеть дымки над руинами города и стаи стервятников в небе. Но вместо этого их глазам представало совсем иное, поразительное зрелище.

Сперва над горизонтом восставал замок, серым клыком впившийся в небо. То был Верхний Дойл — не тронутый смертью, вполне целый. А потом беженцы выходили на странное поле. Все вокруг, насколько хватало глаз, заполнено было шатрами, флагами, блеском доспехов, конским ржанием, звоном молотов, разноголосицей команд…

— Святые Праматери!.. Прямо в лагерь нетопырей вперлись!..

Однако первый испуг быстро проходил, уступая место удивлению. Да, многие на поле действительно были солдатами Ориджина, но кроме них здесь вертелась огромная масса мирного люда. Лавочники, развернув лотки, торговали пивом, лепешками и копчеными куриными крыльями; надрываясь, голосили менестрели; плясали скоморохи; гадалки сулили всякому добрую судьбу (за пол-агатки, конечно); а среди всей этой пестрой круговерти слонялись вперемешку северные пехотинцы и безоружные люди в одеждах мещан.

— Вы кто будете, братья?.. — осторожно спрашивали их беженцы и получали поразительный ответ:

— Из Дойла мы.

— Вас же нетопыри перебили!

— Как видишь, нет.

— И город не сожгли?

— Вон он, город. Слава Праматерям, целый.

— А здесь… вот это все… что такое творится? Никак, ярмарка?

— Турнир. Северяне будут резать друг друга. Мы пришли посмотреть.

— Турнир?.. Что, правда? Рыцарский турнир?!

Беженцы шли дальше, вглубь поля, и видели уже и ристалище, и трибуны, и флаги рыцарей-участников — а все не могли поверить. Всякого они наслышались о герцоге-мятежнике: и страшного, и мерзкого, и хорошего, и чудесного, но такого не ждали даже от него. Устроить праздник в самый разгар войны!.. Обезумел он, что ли?!

— Чего пялитесь? — спрашивали их солдаты-северяне. — Пришли смотреть — ступайте вон туда, бои в полдень начнутся. А хотите жрать — в очередь к тем шатрам.

Есть, конечно, хотелось. Очередь к кухне имела внушительную длину, и тому было объяснение: северяне кормили бесплатно! Всякий, кто пожелает, мог получить миску каши с кусочками сала и кружку вполне пристойного эля. Утолив первый голод, беженцы снова занимали очередь. Наесться бы впрок — кто знает, когда еще доведется поесть горячего. Иные даже выворачивали наизнанку куртки, надвигали шапки на глаза, чтобы не быть узнанными, и становились в третий раз…

А потом, осоловелые от сытости, искали, где бы присесть или прилечь. И, вроде бы, несподручно глазеть на празднество северян: ведь это из-за них, мятежников, все беды начались! Но с другой стороны, отчего не поесть, если бесплатно?.. И отчего не посмотреть, коли есть на что? Тут певцы, там плясуны на ходулях, тут лучники стреляют, там мечники рубятся, а там вон, на сцене, целый театр творится. Когда еще такое увидишь!.. Хоть что-то хорошее от этой проклятой войны…

И беженцы оставались. Кто на пару часов — увидеть бой и представление; кто на день, а кто и на два. Бесплатные харчи на дороге не валяются…

Говорят, перемены всегда к лучшему.