В юности Аэльфрик убил Тёмного Лорда и спас мир — но много лет спустя узнал, что его подвиг лишь увековечил corrupt правление Эрлкинга, бессмертного эльфа, который тайно манипулировал человечеством с незапамятных времён. Как хранитель проклятого меча Разрушитель чар Аэльфрик ввязался в отчаянное восстание против Эрлкинга. Когда всё было кончено, он оставил меч и звание героя и вернулся домой. Его история должна была закончиться.
Прошли десятилетия. Аэльфрик живёт тихой жизнью в деревне вместе с сестрой Ольгой. Но однажды фигура из прошлого приносит загадочное послание от одного из Девятки — и похоже, старому герою по прозвищу Ламмергейер снова предстоит выйти на сцену.
Остаётся ли у него сил на последнее задание? Можно ли заново выковать его сломанный меч — и какой ценой? Аэльфрик и Ольга отправляются за Разрушителем чар и вновь держат путь в Некрад, чтобы земля наконец узнала покой. К ним присоединяется молодая компания: идеалист-эльф-вампир Церамос, амбициозная воительница Церлис, простоватый силач Джон и смена-дитя Пердьюа, неуверенная в своей новой силе. Их энергия и товарищество оттеняют тяжёлую, выстраданную линию Аэльфрика и Ольги.
Книга завершает трилогию, возвращая историю к корням, которые читатель знал лишь по пересказам: невероятные герои собираются вместе, становятся друзьями и семьёй, чтобы сразить тёмного лорда.
Альф снова ощущал себя молодым.
Он стоял на балконе на вершине Башни Плача, снаружи кабинета Блейза. Город внизу был похож на труп. Выбеленный мрамор, улицы, словно старые шрамы. Некромиазм окутывал все вокруг, шпили прорезали тропы в клубящемся тумане.
Как он сюда попал? Взобрался на башню? Однажды он уже проделывал это, вместе с Берис. Тогда он так крепко сжимал нож в зубах, что, казалось, никогда не избавится от его вкуса, мышцы горели от напряжения, а мокрый от дождя камень был скользким и опасным.
Или прилетел на дредворме? Обычно он прибывал именно так.
Чернокрылые твари кружили в зеленом тумане.
Почему он не может вспомнить?
У него не было меча. Где же этот проклятый меч? Он где-то его оставил, но не мог вспомнить, где.
Он повернулся спиной к городу и заглянул в окно. Блейз был там, волшебник в капюшоне читал заклинание из большого фолианта. Всегда такой серьезный, такой решительный. Там был и Дервин. Племянник Альфа лежал на столе. Кожа казалась мраморно-бледной на фоне яркой красноты многочисленных ран и зеленой слизи из Ям. Альф вспомнил, как юный Дервин умер в Ямах, и Блейз возвращал его к жизни.
Вот оно. Теперь он вспомнил. Они были в середине второй осады. Дикие атаковали. Они вернули Дервина из Серых Земель Смерти и спасли положение. Последний триумф Девяти, перед Неповиновением и войной. Хороший день.
Но потом Альф заметил свою сестру, сидящую в темном углу у тела сына, и она была такой старой! Ведьмина метка на ноге - тогда у нее ее не было. Это появилось позже. После того, как она изменилась.
Все было не так, все перепуталось. Время и пространство кружились вокруг Альфа, века города и годы его жизни смешались. Он схватился за перила, чтобы не упасть в бездну, зияющую под Башней Плача — кратер, который он оставил, когда разрушил храм Лорда Боуна, и бесконечные Ямы внизу.
Темная птица спустилась и присела рядом с ним.
Это было знакомо. Это было частью истории.
«Ты не Лат», — сказал он. Лат, его друг, Перевертыш Девяти.
Птица наклонила голову. «Нет. Я — Смерть».
«Я же тебе говорил, — сказал Альф, — тебе не нужно быть ею. Они привели тебя из Серых Земель, да, и Смерть вернулась с тобой...» Он взглянул в сторону кабинета Блейза, где волшебник проводил тот же ритуал. «Так же, как мы вернули Дервина, и Лорд Боун пришел с ним. Но ты не обязана быть Смертью. Ты дочь Турна, и можешь жить так, как хочешь. Ты не связана историями, которые о тебе сочинили. Я ведь говорил тебе все это раньше, не так ли?» Наконец он понял. «О. Это сон».
Смерть расправила крылья. «Не сон».
«Ах», - протянул Альф. Он на мгновение задумался. «Вот черт. Значит ли это, что ты собираешься дать мне пророчество, или задание, или что-то в этом роде?»
«Я сделала, как ты советовал, Альфрик Ламмергейр», — сказала Смерть, и она уже не была птицей. Она была молодой женщиной, сильной и высокой. На ней была странная шелковая накидка из какой-то далекой страны. Хотя она не имела ни татуировок, ни мехов, которые так любили Дикие, Альф увидел в ее лице отражение ее отца Турна, и его сердце забилось сильнее. Он услышал детский смех, и невидимые маленькие ручки потянули ее за юбку. «Я улетела далеко от Некрада, далеко от земель эльфов, и забыла, что я — Смерть. Я — Талис, и на языке моего нового дома Талис означает «девушка, пришедшая из ниоткуда». Я жила так, как хотела, Альфрик Ламмергейр».
«Да, хорошо», — сказал Альф. «Это хорошо. Я пытался сделать то же самое».
Вот что случилось с мечом. Он оставил его. Освободился от него.
«Но я все еще Смерть». Она снова стала птицей. «И я не забыла тебя. Ты просишь пророчество...»
«Черт возьми, нет!»
«Тогда я дам тебе одно». Ее голос был жестоким и насмешливым. «Знай, Альфрик Ламмергейр, — восемь из Девяти смертны. Восемь принадлежат мне. В благодарность за твой совет я скажу вот что: тебя я заберу в последнюю очередь».
Смерть расправила крылья и посмотрела на Альфа. Глаза птицы были человеческими и наполненными слезами. Она закричала женским голосом.
«Лат мертв».
Альф проснулся со жгучей потребностью помочиться. Он откинул одеяло и спотыкаясь подошел к ночному горшку. Из него потекла резко пахнущая моча. Сон растворился, как дым, оставив лишь обрывки. Ему снился Некрад, события, произошедшие более двадцати лет назад. Или более сорока. Сколько времени прошло с тех пор, как он и Берис взбирались на Башню Плача? Пятьдесят лет?
Берис, по общему мнению, была мертва. Турн умер. И Гундан. Ян — ушла, как и Пейр. Ян исчезла, а Пейр вернулся с Дервином только для того, чтобы исчезнуть снова. Блейз тоже был мертв – много лет назад он помог Ольве и Дервину сбежать из Некрада. Они бежали от развалин мечты, которая обернулась кошмаром.
Из смертных остался только Лат. Лат и Лаэрлин.
Слова из сна всплыли в мозгу Альфа, как обломки тонущего корабля.
Все вещи ломаются.
Но Лаэрлин все еще молода, еще бессмертна. Она осталась такой же, как и тогда, когда он встретил ее впервые, целую жизнь назад. Лаэрлин все еще жила.
Он застонал, наклонившись, чтобы поднять ночной горшок. Его рука дрожала под его весом. Он открыл дверь фермерского дома и выплеснул содержимое на навозную кучу. Было еще темно, звезды сияли, как драгоценные камни, но на востоке над верхушками деревьев небо уже светлело. Теперь не было смысла возвращаться в постель.
Одна из свиней завизжала в ожидании завтрака.
«Она еще не вернулась».
Свинья подняла голову и хрюкнула.
«Может быть, завтра», — пообещал Альф, зевая.
Он потянулся, хрустнув старыми суставами, затем вернулся в дом, чтобы одеться и начать новый день. В конце концов, была работа, которую нужно сделать.
Альф вырос в двух шагах от этого места. Его отец, Длинный Том, был простым фермером, который платил за аренду своим трудом на большой ферме. Теперь владельцем земли стала его сестра Ольва, ей принадлежала большая ферма. Конечно, для Эрсфеля «большая» мало что значило, но какой-то глубоко укоренившийся инстинкт Альфа был впечатлен этим. Тот же инстинкт заставлял его чувствовать, что он вторгается на чужую территорию, что в любой момент кто-то может крикнуть ему, чтобы он убирался оттуда, где ему не место.
В Некраде он жил во дворце, который силой оружия отнял у живого бога. Но здесь он по-прежнему был сыном Длинного Тома из маленькой хижины под дубом. В такие утра, как это, когда сквозь туман пробивался ранний бледно-золотой свет, слышалось карканье ворон на лесистых холмах, неторопливые овцы паслись в поле, годы ускользали, и он забывал о войнах, Девяти, мече, и почти мог поверить, что Некрад и все остальное было лишь сном. Эрсфель почти не изменился за семьдесят или около того лет его жизни. Если не обращать внимания на новую сторожевую башню на вершине холма и новые домики на восточной стороне, все было так же, как и тогда, когда он давно-давно отправился в путь с Гунданом.
Томад и его сын пришли к середине утра, чтобы помочь Альфу с работой на ферме. Несколько дней назад буря повредила один из сараев. Требовалось починить всю крышу. Накануне они сняли солому с крыши, так что сегодня предстояло заменить сломанные стропила. Несмотря на сомнительный взгляд Томада и предупреждения о гибели, Альф взобрался на десятифутовую каменную стену, чтобы вытащить поврежденные балки.
Альф выдернул последнюю из сломанных балок из гнезда и швырнул ее вниз. «Передай-ка это», — сказал он Томаду. Мастер и его парень подняли тяжелую балку и передали Альфу. Как звали парня? Что-то простое, не так ли? Хорошее имя для Малладейла, простое и практичное.
Странно, что его мозг помнил геральдику давно умерших рыцарей или тропы через Ямы, но не мог вспомнить имя парня.
Парень Томада нервно поглядывал на другой сарай, запертый, где, по слухам, Ольва хранила свои колдовские вещи. Сельские жители рассказывали истории о котлах и талисманах, о фамильярах в банках, болтающих черепах и амулетах. Все в Малладейле рассказывали истории о Ведьме из Эрсфеля, женщине, которая когда-то была честной вдовой, но уехала на год и вернулась другой. Теперь Ольва была перевертышем. Лат посвятил ее в тайны магии на могиле Смерти в Даэрох Нале. Использование магии земли было запрещено в Саммерсвелле на протяжении веков, но Ольва посвятила себя ее изучению, оставив Альфа ухаживать за фермой, а сама отправилась на поиски скрытых секретов.
Двадцать лет назад церковь послала бы экзорцистов, чтобы изгнать из Ольвы силу земли, или паладинов, чтобы сжечь ее, если бы экзорцизм не помог. Но это было до того, как все изменилось. Маленький храм на холме теперь пустовал. Старая Тала, умершая пятнадцать лет назад, была последней жрицей, служившей в деревне. Люди говорили: «Пустые троны наверху, пустые троны внизу». Поэты называли это время Анархией. Провинции раскололись на маленькие королевства, и любой человек мог провозгласить себя лордом, имея хороший меч и банду разбойников. Саммерсвелл был разрушен, старый порядок свергнут. Закон, переданный Эрлкингом первым лордам, был отменен.
Эта мысль звучала как слова меча.
«Осторожно!» — крикнул Томад. Альф вернулся в настоящее. Он слишком сильно наклонился и потерял равновесие. Утоптанный земляной пол сарая казался таким же далеким, как улицы Некрада с вершины башни. Падая, он зацепился за одну из новых балок. Балка заскрипела под его весом. Альф на мгновение повис на балке, а затем спрыгнул на пол. Сын Томада подбежал к нему, чтобы помочь.
«Я в порядке», — отмахнулся Альф. Он потер колено. «Давайте что-нибудь поедим».
Томад нахмурился. «Ты, скорее всего, сломал ту стропильную балку, когда навалился на нее всем своим весом, как бык».
Альф пожал плечами. «В любом случае, она бы сломалась при следующей буре».
Во второй половине дня начались тренировки с оружием. Война редко затрагивала Эрсфель, который лежал в укромном уголке Малладейла, но другие деревни подвергались набегам. Репутация Ольвы как ведьмы помогала, но Альф все же обучал местных жителей самообороне. Старики жаловались, что в их молодости такого не было, когда лорды охраняли дороги и поддерживали мир. Может быть, крепкое копье и могло отразить анархию, поглотившую весь мир, а может быть, нет, но в те дни, когда разбойники и мелкие лорды были повсюду, лучше было быть начеку. Все знали, что Большой Альф был наемником и участвовал в войне — даже если и не знали точно, в какой именно.
Они упражнялись с копьями и деревянными мечами на деревенской лужайке, парни и девушки падали, тыкали оружием друг в друга, превращая это в игру. Альф сдерживал свой гнев, не желая портить их невинность. Он наблюдал, как одна девочка – младшая дочь Квенны, вертихвостка по имени Серлис, с волосами, заколотыми сзади сломанным серебряным гребнем, – сражалась с другим парнем. Тот поскользнулся, и она сильно ударила его в живот. Когда его перестало тошнить, он запротестовал, заявив, что это не считается, что это был удар удачи и ниже пояса. Но Серлис уже объявила себя победительницей и добавила, что победит любого в деревне в соревновании по стрельбе из лука, чтобы доказать, что ее победа не была делом случая. С этими словами она выпустила стрелу и попала в цель на расстоянии пальца от самого центра.
«Даже сама Берис не справилась бы лучше!» — крикнула она.
Каким-то образом это превратилось в пари, что тот, кто перестреляет Серлис, получит от нее поцелуй, и теперь все парни сбивались у линии, а стрелы беспорядочно падали вокруг соломенной мишени. Альф усмехнулся, глядя на этот хаос, и от этого у него разболелась старая рана в груди.
«Хватит», — крикнул он. «Никто из вас ее не перестреляет».
«Я хочу еще один шанс!» — жаловался парень, огорченный своим поражением и испачканными рвотой штанами. Он натянул еще одну стрелу, но Альф выхватил лук у него из рук.
«Уже темнеет. Я не хочу, чтобы ты пробил стрелой окно Дженни Селклот».
Парень нахмурился. «Я могу победить Серлис. А воровка Берис все равно была предательницей. Мой отец говорит, что Девятеро принесли нам только разруху».
«Они спасли нас всех от лорда Боуна в Некраде», — сказал другой, толкая своего друга.
«Спасли нас, а потом разрушили. Это все равно что одной рукой дарить, а другой забирать обратно».
«Разрушили, да?» — спросил Альф. «И что же ты потерял, парень? С какой высоты ты упал?»
«Да что вы знаете?»
Альф наполнился гневом. Он натянул лук, закрепил стрелу и выпустил ее. Прямо в цель. «Больше, чем ты, парень».
Он вернул лук ошеломленному юноше и зашагал прочь через лужайку. Плечо болело от напряжения при натяжении тетивы.
Серлис замерла, как будто Альф был людоедом, пришедшим за своей добычей. «Ты хороша, девчонка, и быстра, но быстроты не всегда достаточно. Одно дело нанести первый удар, и другое — нанести последний в бою». Он фыркнул, проходя мимо нее. «А еще есть вопрос правильного удара и правильной битвы. Это совсем другая загадка».
«Я была не права?»
«Эх. Ударила его слишком сильно, возможно».
Она последовала за ним, с нетерпением подпрыгивая у его плеча. «Но это не был удар удачи».
«Все еще размышляешь об этом, да?»
«Это была не удача».
«Он поскользнулся. Но нет ничего плохого в том, что тебе везет. Удача помогает тебе выжить. Важно то, что ты делаешь с полученными шансами». Альф подумал, что это хорошая мудрость, добытая тяжелым трудом, но Серлис уже перешла к другому.
«Через месяц в Хайфилде будет турнир».
«Да».
«Там будет соревнование по стрельбе из лука».
«Да, как и почти каждый год».
«Но приз за стрельбу из лука составляет лишь треть от того, что получает победитель, владеющий мечом».
«А победитель турнира получает больше, чем оба вместе взятые». Он выиграл свою долю турниров, разгромив соперников. В те времена он испытывал удовлетворение, выбивая из седла всех этих дворян. Рыцари, поверженные безвестным фермерским парнем.
Все эти рыцари теперь мертвы, погибнув в той или иной войне. Дети их детей сражаются сейчас – и не на турнирах, а в настоящих битвах.
«Турнир мне не нравится», — сказала Серлис. «Он не вознаграждает мастерство или скорость. Но если бы у меня был подходящий меч, у меня был бы шанс на дуэльном ринге».
«Неужели?» Альф улыбнулся ее смелости.
«Джон говорит, что у вас есть щит и доспехи в доме вдовы».
«Кто такой Джон?»
Она указала на сына Томада, который был занят убиранием соломенных мишеней для стрельбы из лука — или делал вид, что занят этим, наблюдая за Серлис. Тот покраснел и поспешно отвернулся.
Джон. Так звали парня.
«У вас есть нормальный меч?» — спросила она.
Колено подкосилось, и он споткнулся. Альф почувствовал себя невероятно древним.
«Иди и помоги прибраться. И спусти тетиву с лука, девочка. Береги свое оружие».
Он заглянул в пивную Дженни Селклот. «Я нужен?» Альф иногда помогал за барной стойкой, особенно когда появлялись незнакомцы. Сегодня вечером в городе был странствующий кузнец-гончар, дварф, который пришел по дороге из Кеттлбриджа, поэтому зал был переполнен людьми, жаждущими новостей.
«Отдохни», — сказала Дженни, и Альф устроился на своем обычном месте у камина. Дженни сжала его плечо, проходя мимо.
«Дела плохи, друзья», — сказал дварф. «Угостите меня еще выпивкой, чтобы хватило сил рассказать историю». Еще одна кружка была должным образом подана. «Появился новый военачальник! Его зовут Железная Рука, и он действительно страшен. Он пришел с запада, и Риверленд пал перед ним! Аршот сдался ему, и он был помазан верховным архонтом. Добрый лорд Мерик...»
Альф фыркнул, услышав слова «добрый лорд». Он однажды встречал Мерика, когда тот был еще просто сэром Мериком, рыцарем в армии лорда Брачана. Этот человек не показался Альфу ни добрым, ни благородным. В наши дни коронуют кого угодно.
Дварф сердито посмотрел на Альфа за то, что тот прервал его, и продолжил. «Добрый лорд Мерик встретил Железную Руку в сражении под Харнсхиллом, и, увы! Фортуна не благоволила Мерику. Вероломные рыцари Илавентура присоединились к войску Железной Руки, и Мерик оказался окружен со всех сторон».
Альф перестал слушать на полпути. Всегда найдется новый злодей, новый самопровозглашенный темный лорд. Небеса и земля будут разрушены, и хаос охватит весь Саммерсвелл. Этот Железный Рука был лишь последним из них. И если он придет в Эрсфель, молодая Серлис всадит ему стрелу в глаз. Спасение мира — дело молодых, и Альф был доволен, что покончил с этим. Он отыграл свое время на колесе судьбы и больше не собирался скитаться.
Иногда — если честно, то почти всегда — он подозревал, что сделал больше добра, чиня сараи и обучая детей, таких как Серлис, чем за всю остальную жизнь.
Когда рассказ дварфа закончился, Альф подошел к нему.
«У тебя нет писем, да? У моей сестры есть подруга в Дварфхольте».
Но с севера не было никаких сообщений.
Альф вернулся домой. Очаг был холодным, в доме было прохладно. Ольва еще не вернулась. Альф наклонился, чтобы развести огонь, и его колено заныло, когда он перенес на него вес.
О чем был тот сон? Утром он казался таким важным. Столько вещей, которые когда-то казались важными, в конце концов оказались не такими уж и важными. Рассказы о лордах и рыцарях, о Добром Лорде Мерике и Железной Руке, гнев на лице того парня — все это будет забыто к утру, а треснувшую балку все равно нужно будет чинить. Он решил лечь спать пораньше, потому что, если Ольва вернется домой, а крыша сарая все еще не будет починена, у нее найдутся для него пара слов.
А с тех пор, как его младшая сестра научилась магии, ее слова обрели настоящую силу.
Огонь не хотел разгораться. Холод был сильнее, чем обычно. Однажды он пересек Клоуленд зимой, путешествуя под ледяным ветром, дующим с вершин Дварфхольта, но в фермерском доме было еще холоднее. Что он сделал сегодня? Выполнил несколько дел по хозяйству и посмотрел, как дети дрались палками. Когда он был молодым, то справился бы со всей этой работой за час и пошел сражаться в настоящей битве. Все вещи ломаются.
Стук в дверь. «Альф?» Киван, один из жителей деревни. «Вдова вернулась?» Его голос звучал взволнованно.
«Еще нет», — ответил Альф. «В чем дело?»
«В лесу появилось чудовище».
Было темно, и Альф больше не обладал зрением меча. Поэтому охотился по запаху. Ему никогда не забыть эту отвратительную смесь тухлых яиц и чего-то сгоревшего, смешанную с холодом в воздухе. Он жил с этим запахом годами и пробирался сквозь деревья, пока не нашел его источник.
Дредворм был почти мертв. Крылья тонкие как бумага, испещрены прожженными дырами - он летел при солнечном свете, летел очень, очень долго. Безглазая голова поднялась и зашипела на него, обнажив кольцо зубов в том, что напоминало рот. Дредвормы не были живыми существами в полном смысле этого слова — их создавала магия. За этим ртом не было почти никакого горла. Их голод был отголоском того, что чувствовали настоящие животные.
Никаких следов всадника. Он оказался здесь случайно? Альф мог представить, как монстр сбился с курса из-за ветра или заблудился и слепо блуждал в солнечном свете. Его нога задела ветку. Вокруг было еще больше сломанных веток — они были холодными и скользкими от слизи червя. Монстр не приземлился, а рухнул с неба.
Никаких следов всадника. Но это не означало, что всадник не выжил после падения.
«Что это?» — крикнул Киван. Он и еще полдюжины жителей деревни стояли на приличном расстоянии от туши червя.
«Это не угроза. Дай мне то копье».
Он вонзил острие в мягкую псевдокожу горла червя, пока существо не погибло, превратившись в кашицу и лед. К утру от него не останется ничего, кроме пятна.
Это был всего лишь дредворм. Но это было первое существо, которое он убил за долгое-долгое время.
«Оно исчезло?» — спросил Киван.
«Да. Но у него мог быть всадник. Эльф-колдун. Возможно, разведчик».
Киван поднес факел поближе к земле. «Я не вижу никаких следов».
Поднялся переполох. В ту ночь никто в долине не спал. Каждый дом был разбужен предупреждением о том, что враги могут быть где-то рядом. У каждой двери зажгли факелы. Лаяли собаки, кудахтали куры, дети возбужденно визжали или заливались слезами. Охота продолжалась до рассвета, но ни к чему не привела. Никаких признаков незваного гостя.
Альф почувствовал, как у него отлегло от сердца. Червя сбила с курса какая-то буря. Его появление было случайностью, а не предзнаменованием.
Он снова пошел домой, его кровать взывала к нему сильнее, чем когда-либо взывал меч. Через поля, сквозь утренний туман, он мог видеть, как Томад пропалывает огород, а из домиков поднимается дым от очагов, разведенных для приготовления пищи. Свиньи, что было странно, все сбились у пня большого дуба. Что-то их напугало.
Дверь дома Ольвы была приоткрыта.
Альф крепче сжал позаимствованное копье. Он толкнул дверь наконечником.
Бледная фигура. Эльф-колдун.
Красные глаза мерцали в темноте.
Эльф-колдун-вампир.
«Убежище», - прошептал вампир. «Убежище, Альфрик Ламмергейр».
Сначала Альф не узнал эльфа. Большинство эльфов выглядели одинаково, сохраняясь в расцвете сил на протяжении вечности. Они скорее увядали, чем старели. Даже самые древние эльфы, которых встречал Альф, — все, кроме одного — оставались нетронутыми прошедшими тысячелетиями. На незваном госте не было никаких символов или примет его дома; его рваная одежда не давала никаких подсказок.
Затем Альф увидел в лице мужчины отражение ребенка.
«Селемос?»
Вампир кивнул, прикусив губу. Его зубы были очень острыми. Альф закрыл дверь, чтобы не проникал солнечный свет.
«Почему ты здесь?»
«Сообщение, — хрипло произнес Селемос, с трудом произнося человеческие слова, — из Некрада». Он отступил в угол, вцепившись длинными белыми пальцами в стену. Его красные глаза метнулись к руке Альфа. Там было небольшое пятно крови - порез от шипа в лесу. Селемос прижался головой к стене. «Я жажду», — прошептал он.
Альф осторожно подошел к вампиру — и увидел за задней дверью месиво из кожи и крови. Один из поросят был разорван на куски.
«Это ты сделал?» — резко спросил Альф.
«Прости меня», — сказал Селемос. «Я проделал долгий путь, Ламмергейр, чтобы найти тебя. Я так долго не питался, я...»
В дверь постучали.
«Мастер Альф? Папа послал меня помочь с крышей».
Селемос с рыком бросился к двери. Он был очень быстр, эльфийская грация усилилась от отчаянного голода. Альф использовал копье, чтобы подсечь Селемоса, поймав лодыжку эльфа острием лезвия. Селемос приподнялся, хмурясь, с горящими красными глазами, но Альф приставил острие к горлу парня.
«Не двигайся, — прошипел Альф, — и молчи». Селемос задрожал, все его инстинкты были в состоянии войны, затем сьежился в комок, закрыв лицо руками.
Альф повысил голос. «Все в порядке, парень», — крикнул он сыну Томада. «Я займусь этим завтра. А теперь иди домой».
«Хорошо.» Послышался хруст шагов Джона по дорожке и немелодичный свист. Он никогда не узнает, насколько близок был к смерти.
Альф поднял Селемоса на ноги. Голова вампира безвольно повисла, как будто он был пьян или безмерно измотан. «Кровь», — прошептал он, а затем произнес длинную эльфийскую молитву. Альф уловил слово «агеарат», которое означало что-то вроде «дающий кровь». Эльф-вампир должен был питаться, иначе он исчезал, его тело таяло, а бессмертная душа ускользала в мир призраков. Селемосу было всего около двадцати пяти лет; большинство эльфов жили тысячи лет, прежде чем исчезали, но он был ранен в детстве в Некраде.
Альф смертельно ранил ребенка. Это была его вина.
«Идем», — резко сказал Альф. Он перетащил Селемоса через кухню в маленькую свободную комнату под лестницей. Она была завалена старыми инструментами, старыми сокровищами и всяким хламом. Еще кое-что из магических принадлежностей Ольвы, несколько предметов мебели, которые Альф собирался починить уже много лет. Стопка пожелтевших писем от Торун, исписанных мелким аккуратным почерком. Где-то под всем этим была и кровать. Альф пошарил вокруг, расчищая место. Концом одолженного копья он сбил с высокой полки банки, которые разбились на полу позади него.
«Ламмергейр, слушай! Я принес…»
«Заткнись», — приказал он. Он втолкнул Селемоса в маленькую комнату. «Оставайся здесь. Не шуми. Я скоро вернусь».
Сначала нужно было заняться самым важным. Он взял лопату и закопал то, что осталось от поросенка. Затем поел, спасая то, что мог, из разбитых банок, намазывая остатки варенья и мясных консервов на ломтики хлеба. Он держал копье под рукой и не сводил глаз с двери под лестницей. Но вокруг царила тишина.
В окно Альф увидел, как полдюжины молодых людей из деревни приближаются к домикам через поле. Он заметил иссиня-черные волосы Серлис. У парней, сопровождавших ее, были копья. Они искали всадника дредворма. Если найдут Селемоса, это ни для кого добром не кончится.
Он вышел на улицу. Когда Серлис и ее компания начали пересекать поле, Альф помахал им рукой, ободряюще заверяя, что все в порядке. Они повернулись и направились на холм, чтобы снова обыскать Священный лес.
Охотились на эльфа-колдуна.
В свое время Альф убил много эльфов-колдунов. Старейшины эльфов-колдунов Некрада превратились в вампиров, питаясь кровью смертных. Они поработили племена Диких, убедили смертных, что эльфы — боги, и брали кровь в качестве дани. Девятеро положили этому конец. Они убили большинство вампиров, а остальных вместе с выжившими эльфами-колдунами согнали в тюремный квартал Вольностей.
Именно там Альф убил ребенка. Он и Гундан отправились туда с глупой миссией. Он велел Разрушителю Чар вызвать дредворма. Меч предупредил, что его магический контроль над червем ослабевает, что Альф просит слишком многого.
Пока Альф и Гундан были отвлечены, червь вырвался на свободу.
Альф помнил, как прижимал руку к животу мальчика, удерживая кишки Селемоса. Гундан тянул его, крича, что им нужно отступать, что они начали бунт. Эти грязные эльфы знают, кто мы такие? Голос дварфа эхом разносился сквозь годы. А потом, позже, голос отца Селемоса.
Он сидел на кухне, наблюдая за облаками, мчащимися по небу. Птицы взлетали над Священным лесом, их яростная грация так отличалась от неуклюжих взмахов дредвормов. Где ты, Ольва?
Альф открыл дверь и заглянул внутрь. Селемос поспешно вскочил и забился в угол.
«Вот, — сказал Альф, — я принес тебе крови». Он поставил миску на пол и подтолкнул ее к Селемосу.
«Она не свежая», — пожаловался тот.
«Черт возьми, она свежая», — проворчал Альф. «Я только что ее пролил».
«Она... она теряет свои свойства», — пояснил Селемос. «Лучше взять
Альф прислонился к дверному косяку, почувствовав головокружение. «Да, ну да. Это невозможно. Этот источник старый и высохший».
Селемос с отвращением понюхал остатки. «Я согласен. Ты пахнешь отвратительно».
«Неблагодарный негодяй».
«Но я чувствую себя лучше. Нервозность прошла». Он вытер лицо. «Я снова стал собой».
«Хорошо. Рассказывай».
Молодой эльф отодвинул пустую миску и сел на пол, скрестив ноги. «Я давно не пользовался языком смертных, Ламмергейр, но расскажу эту историю так хорошо, как смогу...»
Некрад. Мой Некрад.
Это был мой город, и только мой. Другие эльфы знали Некрад таким, каким он был на заре, когда он был новым, городом колдовства. Они знали Некрад таким, каким он был, когда мы отбили его у узурпаторов. Они жили там, когда лорд Боун пришел к городским воротам как нищий, и они наблюдали, как он становился все более могущественным. Они знали Некрад в его славе.
(Лицо Селемоса раскраснелось, когда кровь привела его в чувство. По мере того, как он рассказывал свою историю, в его голосе слышалось нетерпение.)
Я знал город в руинах. Я вырос, играя среди обломков, Ламмергейр. Я был единственным эльфийским ребенком в городе, поэтому моими товарищами по играм были смертные дети и ватлинги. Для меня улицы всегда были завалены обломками, а ворота всегда охранялись дварфами-стражниками. Для меня было естественно, что полдюжины эльфов жили в одном доме, даже когда делились воспоминаниями о дворцах, которые теперь были им недоступны. Все их песни были грустными, но я не знал ничего другого, и поэтому был счастлив.
Я не помню ни того дня, когда ты убил меня, ни того, что произошло сразу после этого. Мой отец часто говорил об этом. Ему было очень стыдно, что он не смог спасти меня, поэтому я хорошо знаю, что произошло, но для меня это не более реально, чем сон. Нет, я помню, как в третий раз пил твою кровь. Ты помнишь? Ты собирался отправиться на переговоры с Дикими на озеро Бавдуин. Ты пришел с Ильдорэ Ул'ашан Америт, и у тебя был Разрушитель Чар. Мои смертные друзья были поражены тем, что такой великий герой соизволил посетить мою больничную койку.
Когда началась осада, они сказали мне не бояться, потому что Ламмергейр возглавлял оборону города против войск Смерти. Я помню тепло твоей крови в животе и мысли о том, как мне повезло, что я получил часть твоей силы. А после осады я приветствовал приход Некоронованного Короля, потому что он был твоим родственником — и моим тоже, как я думал.
В конце концов, мы были связаны кровными узами.
Другие эльфы тоже радовались, видя, что сила Перворожденных восстановлена. Они снова обрели дворцы и храмы Санкции. К тому времени ты уже ушел на юг, да, но в Вольностях шептались, что ты высказался в поддержку восстановления, что ты сделал Ильдорэ капитаном своей почетной гвардии. Я думал, это великолепно – лучшие из эльфов и лучшие из смертных объединились ради общей цели, и я в центре этого. Я мечтал, что, когда вырасту, присоединюсь к тебе на поле боя. Мать рассказывала мне истории об Акрайсте, рыцаре рейфов, нашем родственнике, Руке Боуна и первом владельце Разрушителя Чар — и я думал, что смогу быть таким же, как он, только лучше, ярче. Твоим союзником, а не врагом.
Твоя сестра, Вдовствующая королева, была похищена графом Идмаером и его сторонниками, и началась война со смертными из Новых Провинций. И снова там...
(«Все было не так, — перебил его Альф. «Ольва… тень Лорда Боуна была в Дервине, и он убил Бессимера. Ольва мне все объяснила. Ее не похитили, она ушла с Латом в Даэрох Нал...» Но он запнулся на этих словах и замолчал. Правда и вполовину не была так важна, как история).
Снова в небе появились рыцари ужаса. Я смотрел, как мой отец снова надевает доспехи. Он привез домой пленников из разграбленного Атара, и я впервые в своей второй жизни устроил пир.
Ильдорэ освободила твою сестру из плена и привезла ее обратно в Некрад. Что произошло потом, я не знаю, но на вершине Башни Плача разразилась великая битва, и молнии разрывали город. Помню, как прятался в своей спальне, прислушиваясь к раскатам грома, боясь погибнуть и думая о том, как несправедливо, что мне, единственному из эльфов, суждено прожить так недолго.
Но наступил рассвет, и с ним пришла весть о том, что Некоронованный Король бежал, и город снова принадлежит эльфам. Америт, Оракул, которая вела нас со времен Раскола, исчезла, и Скеррис захватила трон.
В Некраде не осталось ни одного смертного. Скеррис и другие старейшины, конечно, все еще нуждались в крови, но у них были способы ее раздобыть. Моя мать пошла в Дом Белого Оленя и умоляла Скеррис обеспечить меня, и какое-то время я был удостоен маленькой струйки крови, оставшейся от великих.
Скеррис приказала всем эльфам вернуться в Некрад. Мой отец и другие рыцари ужаса полетели на юг, к руинам Эвервуда, и собрали своенравных ахедраев — лесных эльфов, как вы, смертные, их называете. Те отплыли, чтобы присоединиться к нам на севере, как когда-то давно сделала Америт, и какое-то время это казалось радостным воссоединением. Но возникли... разногласия. Новички подвергли сомнению право Скеррис быть единственным лидером в Некраде, они сказали, что мы не должны так полностью отгораживаться от внешнего мира, что дела лорда Боуна должны быть отброшены. Скеррис сказала, что подумает над их советом, и удалилась в Башню Плача.
Затем... Не было никакого момента откровения, никакого внезапного кризиса — по крайней мере, я был не в курсе, ведь я был самым младшим и самым незначительным из эльфов города. Но с моего места на крыше я видел небольшие изменения. Появилась новая порода Ватлингов, верных только Скеррис. Она назвала их стражами мира и поручила им охранять городские ворота и входы в Ямы внизу. Позже — как говорили, для безопасности новоприбывших — эти Ватлинги брали под свой контроль все большую и большую часть города. Старая Санкция, новые чаны для размножения и арсеналы — Скеррис усилила свой контроль над всем. Но под звездами царило веселье, звучали древние песни, а город Перворожденных был величественен и красив, так что большинство довольствовалось тем, что отворачивалось.
Именно в то время исчез мой отец. Он улетел с отрядом рыцарей ужаса на задание в Эвервуд и пропал. Мне сказали, что внешний мир полон опасностей, и я поверил им, потому что никогда не выходил за пределы Некрада. Возможно, его дредворма сбила буря, или монстр, или предательство смертных. Со временем он вернется, сказали они. Если он жив, то найдет дорогу домой, а если погиб, его призрак вернется в город, и однажды возродится, потому что эльфы не могут умереть. Моя мать Элитадил утешалась этим, но я не мог.
После этого Скеррис запретила эльфам летать за пределы Залива Слез. Она сказала, что ватлинги могут служить так же хорошо и, если понадобится, пусть лучше погибнут они. Теперь небо охраняли Ватлинги. Отродья Ям были поставлены на стражу ворот внутри и снаружи.
Некрад становился для меня все более чужим и замкнутым. Я стал беспокойным. Скучал по своим смертным друзьям и по дому, который знал. Я подумал:
«Свою удачу», — эхом отозвался Альф. Он покачнулся в дверном проеме. Красные глаза вампира горели гордостью, и Альф почувствовал ужас. Он вспомнил, как двадцать с лишним лет назад Ольва сидела на кухне его величественного особняка в Некраде и рассказывала о Дервине. «Он боготворит тебя, Альф. Всегда полный рассказов о твоих подвигах. Он хороший парень... он ушел из дома. Отправился в путь, чтобы найти тебя». И это привело Дервина в Серые Земли смерти.
И в войнах тоже — они использовали его легенду, чтобы вдохновлять других. Лже-Ламмергейр возглавил восстание в Ардене, и улицы Ардена были залиты кровью. Голова молодого Ремиларда, смотрящая на него снизу вверх. Все они слышали истории о Ламмергейре и считали его примером для подражания.
Он никогда не хотел этого. Он никогда не был таким.
Солнце закружилось в небе над головой.
«Ламмергейр?» — спросил Селемос, внезапно обеспокоившись. Вампир протянул руку, чтобы подхватить Альфа, прежде чем тот упадет.
«Не подходи!» — велел Альф. «Оставайся в укрытии». Он отступил назад, захлопнул дверь и привалился к ней спиной. Затем задвинул засов, но его пальцы слишком сильно дрожали, чтобы снова прикрепить замок. «Оставайся там!» — повторил он.
«Как прикажешь, Ламмергейр», — ответил Селемос. Казалось, его голос доносится не из-за деревянной двери, а из глубины подземелья.
Альф спотыкаясь вернулся в фермерский дом и упал в кресло у камина. Внезапно стало очень холодно, подумал он, кутаясь в одеяло. «Ищи свою удачу», — сказал Селемос. Чего же ожидал парень — скитаться по земле в образе таинственного рыцаря, скрывающего эльфийские черты лица за шлемом? «Я спас тебя от этого людоеда, прекрасная дева. В награду прошу всего лишь один поцелуй – и я разорву тебе горло и насытюсь твоей кровью». Даже если он сможет контролировать свою жажду какое-то время, парень был бессмертен. Однажды он оступится и станет еще одним монстром.
Меч сказал это давным-давно. Его голос эхом отзывался в голове Альфа.
Не о Селемосе. О ком-то другом. Альф погрузился в темную бездну воспоминаний, лица и обрывки старых разговоров мелькали вокруг него, бездна превратилась в подземный коридор, проход в подземелье в Ямах. Он снова убивал монстров там, внизу, и снова был молод, снова силен, с мечом в руке и друзьями рядом.
Лат был там, в темноте, рядом с ним. Огромный зверь, надежная стена из шерсти и когтей. И Гундан, смеющийся во время боя, его щит защищал Лаэрлин, когда она натягивала лук. Копье Турна, всегда надежное, никогда не промахивающееся. Берис где-то впереди них. Ян и Блейз позади Альфа, охраняемые им, направляющие его.
Молот Пейра, окутанный священным огнем. Свет в бездне.
Но со всех сторон слышен рев монстров.
Альф, вздрогнув, проснулся. На улице были сумерки. Он понял, что рычание, которое он слышал во сне, было хрюканьем свиней, жадно поглощавших свой ужин. Он огляделся, еще не проснувшись окончательно, пытаясь отделить сон от реальности. На кухне шевельнулась фигура.
«Ольва?»
«Только я», — ответил Томад. «Джон кормит свиней. Он вышел, знаешь ли».
«Что?» Альфа охватила паника при мысли, что Селемос сбежал.
«Баррел. Большой кабан. Все в порядке, Джон увидел его на поле, и мы загнали его обратно в загон. Он был голоден. Ты его не покормил». Томад наклонился, чтобы заглянуть Альфу в лицо. «Ты выглядишь больным».
«Просто усталым».
«Да, ты и половина деревни. Джон до рассвета бегал по округе в поисках... кто знает чего?» Томад сел у камина. «Более двадцати лет ничего не появлялось с севера, хотя в прошлом году на ярмарке в Хайфилде рассказывали истории о налетчиках на Побережье Эллса. Плохое предзнаменование».
«Это всего лишь один дредворм», — сказал Альф.
«Что такое дредворм?» На огне кипел котелок. Томад помешал его. Каша закапала и зашипела на горящем полене.
«Я видел их на войне», — пояснил Альф. «Издалека», — быстро добавил он. «Тебе не нужно здесь находиться. Все в порядке. Иди домой».
«Это не составляет труда».
«Иди. Может, я действительно немного нездоров. Это может быть заразно. Оставайся дома».
«А как же крыша?»
«Я ее починю».
Томад и его сын снова ушли. Альф еще немного посидел у огня. Он съел всю кастрюлю каши, не почувствовав ее вкуса, но ее тяжесть в желудке помогла.
Ламмергейр был убийцей, но он больше не был Ламмергейром.
Он встал и пересек двор. Остановился у двери.
«Ты ведь можешь видеть в темноте, верно?»
«Да», — ответил Селемос.
«Хорошо. Помоги мне с крышей, — сказал Альф, — а потом заходи внутрь».
Альф вспомнил, как Девятеро впервые вошли в Некрад. Они пробрались через Ямы под неприступными стенами города, а затем с боем выбрались обратно на поверхность. Помнил, как вышел на жуткие улицы, белый мрамор которых в свете миазмов казался омерзительно зеленым. Они выходили один за другим. Ян тихо плакала, и Альф подумал, что она просто напугана. Теперь он знал, что она скорбила о потере связи с Заступниками. Духи были бессильны перед некромиазмом. Лицо Турна было мрачным, как всегда, когда он штурмовал небеса своего народа. Гундан был перепачкан ихором, его борода слиплась от запекшейся крови, он рычал, готовясь к следующей схватке.
И он вспомнил лицо Лаэрлин, полное света и удивления. Первая лесная эльфийка, которая вошла в Эльфийский дом за столетия, первая, которая вернулась в город своего народа. Селемос напомнил ему этот взгляд, этот момент, когда эльф-колдун с изумлением оглядывал человеческий фермерский дом, как будто он вторгся в какое-то неземное царство, превосходящее воображение.
Альф убрал мешок с луком и связку нестираной одежды с другого стула у камина. «Садись, парень. Тебе нужно закончить свою историю».
Селемос на мгновение присел на краешек стула, но молодой вампир был слишком полон энергии, чтобы оставаться на месте. Он бродил по дому, рассказывая о своем побеге из Некрада.
Как я уже сказал, я почувствовал неудовлетворенность и жаждал путешествий за пределы городских стен. Я умолял разрешить мне уйти. Скеррис отказала. Она сказала, что все Перворожденные должны жить в священных пределах Первого Города. Все Перворожденные должны жить в блаженстве и безопасности. Я сказал, что слишком беспокойный для блаженства и что приветствую опасности широкого мира. Она снова отказала — и в наказание лишила меня необходимой мне крови. Скеррис предпочла держать меня в качестве жалкого пленника, самого незначительного из бессмертных. Я был предостерегающим примером для других эльфов, которые сомневались в ней. Посмотрите на него и вспомните о горе, причиненном нам смертными! Я жаждал бежать из холодного города. Моя тюрьма казалась вечной.
И снова мои мысли обратились к тебе, Ламмергейр. Ты убил лорда Боуна и освободил Некрад. Теперь Скеррис идет по тому же гибельному пути...
«Постой», — прервал его Альф. «Девятеро отправились в Некрад, чтобы положить конец войне, чтобы закончить то, что начал Боун. Он уже вторгся в Саммерсвелл».
«Я никогда не был знаком с лордом Боуном, но слышал разные истории. Я боюсь, что Скеррис втянет моих сородичей в новую войну. На севере сгущается тьма...»
Альф застонал. «Не надо, блядь, так об этом говорить».
«...и Некрад призывает героев. Ты поклялся, Ламмергейр, охранять город».
«Все это было очень давно. Я не могу тебе помочь, парень».
Но Селемоса это не смутило. Глаза вампира сверкнули, как рубины.
«Выслушай мою историю до конца, Ламмергейр, прежде чем судить».
«Я попытался украсть дредворма. Я взял печать власти моего отца. Взобрался на вершину Дома Рогатого Змея и поднял печать к зеленому небу.
Три раза я звал.
Три раза, но ни один червь не откликнулся.
Однако другие уши слушали. Меня нашли ватлинги. Они были нового вида, созданы под руководством Скеррис и верны ей. Они напали на меня. Я вырвался, они преследовали меня по улицам. И в своем стремительном бегстве я добежал до самого сердца Некрада и Башни Плача. И я увидел, что дверь башни открыта.
Знай это, Ламмергейр...
(«Не называй меня так. Просто Альф».)
«Знай это, Альфрик: с тех пор, как бежал Некоронованный Король, дверь Башни Плача была запечатана. В течение двадцати лет никто, кроме Скеррис, не входил в башню. Ее охраняют самые страшные отродья Ям, и она окружена заклинаниями запрета. Никто не может переступить этот порог. Ватлинги не осмелились преследовать меня там.
И все же я обнаружил, что дверь для меня открыта. При моем приближении отродья Ям склонили свои уродливые головы и погрузились в сон. Заклинания не преградили мне путь. Я вошел в башню, и раздался голос. Казалось, он доносился со всех сторон. Он знал меня по имени. Он приказал мне найти Ламмергейра и передать тебе сообщение. Печать в моей руке — я чувствовал, как она дрожит от возобновившейся магии.
Я убежал и, как только оказался снаружи, позвал червя. Зверю было сказано, где тебя найти; как только я ускользнул от всех преследователей, то дал ему волю, и он полетел прямо, как стрела, через Залив Слез к землям смертных, и принес меня сюда».
«Блейз…» — Альф задохнулся от этого имени. «Блейз послал тебя?»
«Я не видел его той ночью, — признался Селемос, — и не слышал о нем ни слова с тех пор, как ушел Некоронованный Король. Но кто еще мог так говорить?»
«Он мертв», — сказал Альф. «Он мертв уже давно. Ольва сказала мне, что он умирал, когда они бежали из башни. Скеррис была там. Она не пощадила бы его. Он мертв. Я оплакивал его».
«И все же, — ответил Селемос, — я здесь».
У Альфа пересохло во рту. «Какое сообщение?»
«Он сказал: «Скажи Ламмергейру, что Блейз нуждается в его последней услуге. Скажи ему, чтобы он пришел немедленно. Скажи ему, чтобы он принес свой меч».
Запах земли, могилы, крови и грязи. Ольва-выдра с гладкой мокрой шерстью, ее нос подергивается, когда она идет на запах вглубь пещеры. Хромает, всегда хромает, одна лапа вечно искривлена, а мозг выдры слишком мал, чтобы вспомнить, почему. Для выдры существует только настоящее. Нет места ни прошлому, ни будущему. Только здесь, только сейчас, только тьма: горячее дыхание, вонь хищника, запах мяса и желание бежать. Но Ольва упряма, как старые корни деревьев, и, хотя кожа выдры покрывается мурашками, она продолжает идти.
Вот ее добыча! Огромная волчица лежит на боку, с раздутым животом, морда в красных потеках. Спящая, в два раза больше обычного волка. Ее передние лапы не такие, как обычно, они напоминают человеческие руки, когда сгибаются. Перед ней — кости, обгрызенные и сломанные. Куски разорванной кольчуги, обломки древка копья, шлем и череп, раздавленные ужасной силой волчьих челюстей.
Запах слишком силен, чтобы выдержать его, даже для отважной выдры. Ольва сбрасывает личину и снова становится собой, погружаясь в человеческие мысли и время.
Волк шевелится. Ольве нужно действовать быстро.
Сначала свет. Простое заклинание призвало силу земли и вызвало слабое свечение, которое заполнило всю пещеру. Ей не нужен был свет для работы, но люди — существа дневного света и света костра. Они видят, они трогают руками. Как только волк зашевелился, Ольва протянула руку и схватила слишком человеческие лапы волка, ее собственные морщинистые, покрытые грязью пальцы прощупывали шерсть, чтобы найти рудиментарные пальцы.
Пердия, так, по словам деревенских, звали ее. Пердия. Дочь мельника.
Ольва призвала силу земли и не удивилась, обнаружив, что в этой пещере она течет мощно и обильно. Невидимые потоки бурлили под землей. Бурная река, нетронутая веками. Неудивительно, что эта бедная девушка утонула в ней, но Ольва тоже могла использовать эту силу, когда погрузилась в магию, чтобы извлечь Пердию из волчьего обличья. Она наложила заклинание связывания, заставляя мышцы и кости оставаться неподвижными.
Массивные челюсти волка широко раскрылись, но застыли, не успев захватить руку Ольвы. Зеленые глаза волка — человеческие глаза, беспомощно смотрящие из черепа животного — выпучились от смятения и ужаса.
Двадцать лет назад Ольва потеряла себя. Сила земли поймала ее, когда она упала с Цитадели в Некраде. В птичьем облике она взлетела, забыв о своих страхах, сбежав от своей смертной жизни. Именно Лат нашел ее и вернул обратно, и в темноте под Даэрох Налом она научилась контролировать эту силу.
Так что она могла это сделать.
«Слушай, — сказала Ольва, — слушай мои слова. Подумай над ними. Ты можешь понять меня, Пердия».
Она говорила, не отрываясь от работы. Слова были для Пердии, так же как и свет. Человеческая речь, человеческие мысли накладывались на инстинкты и страсти животного. Говорящие звери, как их называли эльфы.
«В земле есть магия, Пердия, и в небе, и в живых существах. Это сила земли, магия этого мира. Есть два вида магии, понимаешь — магия звезд и магия земли. Сила звезд — это магия эльфов. Каждая звезда властвует над каким-то аспектом существования. Все очень упорядоченно, очень точно. Призови нужную звезду, произнеси нужные слова, соблюдай все обычаи и формы, и ты сможешь творить магию. Все эти умные вычисления, углы и заклинания. Эльфы делают это так же легко, как дышат. Люди тоже могут этому научиться, но это сложно и долго. Требуются годы, чтобы накопить достаточно магии даже для одного заклинания.
«Долгое время звездная магия была единственной магией, которую нам разрешалось использовать. Ты молода, поэтому, возможно, никогда не слышала, как жрецы говорили нам, что магия земли — это зло, что она чудовищна. Но жрецы ошибались. Заступники лгали им, и Эрлкинг лгал. Они не хотели, чтобы люди обладали этой силой».
Говоря это, Ольва очень осторожно черпала силу земли, выпутывая нити магии из души Пердии. Образ волка был мощным; его легко было найти, голод, страх и гнев приводили к силе, хитрости и жестокости. Если тянуть слишком быстро, загнать образ волка в угол, зверь пожрет человека в Пердии. Женщина будет потеряна навсегда, став перевертышем, неспособным вернуться в прежнее состояние.
«Это дикая магия, не отрицаю этого. Опасная. Магия земли может обернуться против тебя, если не быть осторожным. Они боялись ее, поэтому научили нас бояться ее тоже. Но она наша».
По телу волка пробежала дрожь. Челюсти приблизились к лицу Ольвы.
«Я знаю, что произошло. Знаю, что ты была зла и напугана. Ты чувствовала, что сейчас взорвешься, была полна ярости — и тогда ты выпила силу земли, и твоя кожа набухла, чтобы ты могла удержать весь этот гнев. Но теперь отпусти его. Все кончено. Выдохни».
Волк выдохнул прямо в лицо Ольве, так горячо, словно пламя дракона. Снова и снова, поток гнева, земной поток пронесся через Пердию. Ольва позволила ему пройти через себя и выдержала этот выдох, пока не обнаружила, что держит руки женщины, смотрит в лицо женщины, а Пердия плачет.
«Все в порядке», — сказала Ольва. «Выпусти все». Она обняла Пердию и долго баюкала ее, как ребенка. Затем, когда плечи Пердии поникли от усталости, Ольва вытерла ей лицо.
«Вот и все», — сказала она. Она сжала кулак, собрав рассеянный свет земли в пылающую сферу, чтобы они могли видеть. «Давай уйдем отсюда. Давай отведем тебя домой».
Пердия впервые увидела изуродованный труп у своих ног. «Они сожгли мельницу. Они напали... Я...»
«Да, они напали», — мягко сказала Ольва. «И ты сделала это. Все это произошло. Но об этом можно будет подумать позже».
Они вышли из пещеры вместе, старая и молодая. Ольва оставила у входа одежду для них обоих и обувь для Пердии. Левая нога Ольвы навсегда осталась наполовину человеческой, наполовину журавлиной — это был след ведьмы, который она получила, когда впервые воспользовалась зараженной силой Некрада. Во время их отчаянного побега из города у нее были отметины и похуже.
Пердия натянула один сапог, затем остановилась и уставилась на другой, который держала в руке. Это были сапоги, снятые с мертвых солдат. Она согнулась от боли. «Я съела их. О, небесные Заступники, я съела их. Я... я...» Она прижала руки ко рту. «Что я такое?»
«Меняющая кожу, как и я. Перевертыш».
«Я проклята?»
Ольва достала из своего узелка деревянную миску и набрала свежей воды. «Не ты в частности. Все смертные способны прикоснуться к силе земли. Мы унаследовали это от Праматери Смерти, первой из нашего рода. Это не твоя вина. Но большинство людей никогда не устанавливают связь с силой, которая течет в мире». Она села рядом с Пердией. «Ты это сделала. Когда напали разбойники, ты взяла оружие. Ты могла бы взять палку или камень рукой. Но ты протянула руку своей душой».
Пердия уставилась на свои покрытые грязью руки. Она держала их ладонями вниз, как лапы. Ольва осторожно перевернула их, прежде чем вымыть дочиста.
«Послушай. Перед тобой стоит выбор. Тебе не нужно принимать его сейчас, но это поможет успокоить твой разум, знающий, что есть четкие пути. Большинство людей, которые случайно соприкасаются с силой земли, делают это лишь слегка. Моя мать — она иногда видела сны о дальних странах, и это было ее соприкосновение с течением. Такие легкие прикосновения — это случайности. Они исчезают». Ольва взяла другой сапог и надела его на ногу Пердии, одевая ее как ребенка. «Но ты погрузилась глубоко. Связь установлена, и она не исчезнет так легко».
«Это нечестиво...» Пердия вздрогнула, и в этот момент невидимая сила земли закружилась вокруг них. Пердия могла бы снова измениться, и в ней пробудился бы волк. Но Ольва схватила ее руки и усилием воли оттолкнула поток. Она почти могла видеть, как река энергии отклоняется от Пердии. Близлежащие деревья заскрипели, листья зашуршали.
«Слушай!» — прошипела Ольва. «Я могу научить тебя контролировать эту силу. Это ремесло, как и любое другое, и у тебя есть к нему талант. Ты можешь использовать ее во благо, но это нелегко и небезопасно. Или, если ты хочешь отказаться от нее, есть способы и это сделать».
Пердия впервые внимательно посмотрела на Ольву, ее взгляд скользнул по измученному жизнью лицу старой женщины, ее все еще сильному телу, ниткам с амулетами и талисманами — и искривленной ступней журавля. «Откуда ты так много знаешь о магии?»
«Я пришла к ней поздно, но много работала, чтобы научиться. Меня учил сам Лат, Лат из Девяти. У меня есть друзья, которые кое-что знают, и я потратила годы на то, чтобы раскопать то, что церковь и Колледж Чародейства пытались похоронить. Я не знаю всего, заметь, но достаточно, чтобы помочь тебе.
«Теперь — послушай меня — мы вместе вернемся в Хейхерст. Пока что постарайся не думать о том, что произошло, и не говори об этом. Обещаю, я научу тебя всему, что тебе нужно знать».
Пердия кивнула и, оцепенев, последовала за Ольвой, пробираясь между деревьями.
Найти дорогу обратно в деревню оказалось несложно. Все, что нужно было сделать Ольве, - это посмотреть на столб черного дыма.
Пердия и Ольва вышли из леса. Вокруг них собрались жители деревни. «Волк ушел, — громко обьявила Ольва. «Я прогнала его, и он не вернется в ближайшее время. Он утащил бедную Пердию в свое логово, но она не пострадала. Ей нужно поспать. Побольше сна».
«Бедная девочка, — сказал кто-то, — давай принесем тебе чего-нибудь поесть».
Она заметила спешащего к ней Снарока. Ольва знала Снарока очень давно; в прошлой жизни он каждую осень покупал у нее поросят. Теперь он стал одним из старейшин Хейхерста, а она — страшной вдовой-ведьмой из Малладейла. Она ждала в тени, пока он торопливо приближался. Его лицо было покрыто сажей, черная пыль смешалась со слезами, а правая рука была забинтована.
«Спасибо вам, вдова Форстер, что нашли девочку и вернули ее».
«Кто ее родственники здесь?»
Снарок нахмурился. «Ее воспитывал Метдрел, мельник — двоюродный брат ее отца. Ее мать умерла десять лет назад или даже больше».
«А отец?»
«Он ушел по Дороге и не вернулся. Уже девять лет как ушел.» Он согнул руку и поморщился. «Так что у нее никого не осталось, теперь, когда Метдрел умер. Но она хорошая девочка. Я знаю, что она говорила о Тирн Гортаде…»
«О монастыре? Она хочет стать монахиней?»
«Да. Метдрел был против, но теперь…» Снарок вздохнул. «Может, так для нее лучше.»
«Нет,» — отрезала Ольва. «Она должна вернуться со мной в Эрсфель. Иначе ей будет небезопасно».
«Неужели больше ничего нельзя сделать? Священники говорили о молитвах…»
«А кто будет на них отвечать? Заступники исчезли. Экзорцизм больше не действует».
«Тогда мы должны довериться вашим методам». Она слышала нервозность в его голосе; как и она, Снарок был воспитан в вере, что сила земли — это нечто чудовищное. Она коснулась его раненой руки и прошептала заклинание исцеления.
«Насколько все плохо?»
«Трое были убиты налетчиками. Еще двое покалечены—»
«Снарок, — прервала его Ольва, — все они были убиты налетчиками, верно? Мертвые переносят такие вещи лучше, чем живые».
«Пятеро погибших. Еще несколько человек получили ранения – я бы отнес сына Бреки к числу погибших, если бы ты не сотворила с ним свое волшебство. Мельница, конечно, разрушена. Налетчики не много унесли — они убежали, когда появился гигантский волк». Снарок сплюнул. «Боюсь, это значит, что они вернутся».
«Кто они были?»
«Не знаю. Может, просто разбойники, но я слышал о беспорядках в Илавентуре. По дороге ходят слухи, что лорд Мерик проигрывает, и если он падет, следующим будет Малладейл». Он понизил голос. «Они задавали вопросы мельнику, прежде чем началась драка. Возможно, там произошла какая-то ссора. Метдрел был... ну, я не буду плохо отзываться о покойном, но у него был вспыльчивый характер».
«Это ведь была не ссора из-за цен на хлеб».
«Да». Снарок вздохнул. «От этого попахивает лордами и королями. Скажите мне, на кого мы будем надеяться, если война дойдет до Малладейла? Кто нас защитит? Арфисты поют о Безумном Монахе или сэре Эррине Зеленом Плаще, но никто не пришел нам на помощь, когда явились эти налетчики».
«Однажды, если у Пердии хватит на это смелости, за Хейхерстом будет присматривать ваш собственный Перевертыш. А пока...» Ольва вздохнула. «А до тех пор делайте все, что в ваших силах. Глупо возлагать все свои надежды на героев.»
Они отправились в Эрсфель. Пердия шла, не глядя по сторонам. Ольва вела ее за руку, не давая спотыкаться. У нее самой болели ноги, и ей хотелось лететь, а не тащиться всю дорогу. Форма журавля давалась ей легко - это была первая форма, которую она надела, не считая человеческой, в которой родилась. Кожа журавля казалась свежей и неношеной по сравнению с естественной формой Ольвы. Всем своим существом она понимала, почему старые истории предупреждали о притягательности силы земли. Жажда полета - продолжать лететь, пока не похолодает воздух, пока деревья не покроются снегом, а на маленьких озерах не заиграют яркие солнечные лучи. Незнакомые земли означали неожиданные потоки энергии и риск быть унесенной прочь.
Но все же летать было неизмеримой радостью, когда журавль расправлял крылья в ее душе, а человеческая оболочка исчезала. Ветер под крыльями! Это гораздо лучше, чем ходить на этих усталых старых костях! Но ради Пердии Ольва пока оставалась в своем человеческом обличье, выражая молчаливое сочувствие.
Время от времени Ольва указывала на какой-нибудь участок местности, холм, ручей или древнее дерево, и рассказывала о течениях, протекающих под ними. Пердия смотрела на нее с полным безразличием, и Ольва увидела свое отражение в этих остекленевших глазах – сумасшедшая старуха, перепачканная грязью и изможденная, в одном сапоге и с забинтованной ногой, бормочущая что-то о невидимых силах. Неважно. Один или два раза она пробовала применять трюк Лата, принимая различные человеческие обличья, или даже просто более молодую версию себя. Ей никогда не удавалось долго удерживать такие формы, поскольку напряжение было огромным. Она никогда не сможет сравниться с Латом ни в силе, ни в мастерстве, и была довольна этим. Ее наследие будет в тех, кому она помогла и кого исцелила, как Пердию.
Три дня ходьбы привели их в Кеттлбридж. Был базарный день, но в маленьком городке царила тишина. Перепуганные люди сбились в кучки, у ворот стояли вооруженные люди. Пердия вздрогнула при виде переполненной деревенской площади, и Ольва крепко сжала ее руку. Ее большой палец коснулся ногтей Пердии; когти предвещают перемену, подумала она. На рыночной лавке Ольва купила провизию на последний отрезок пути. Кто-то в толпе громко рассмеялся, и Пердия снова вздрогнула.
«Они не знают. Они просто живут своей жизнью. Налетчики убили...» Внезапное рыдание, и ее ногти впились в ладонь Ольвы. «... моего дядю Метдрела, сожгли наш дом, а этим людям все равно. Как будто ничего не изменилось». Последнее слово прозвучало как звериный рык.
«О, они знают, дитя. Они знают. Плохие новости распространяются быстро. Они услышали о том, что произошло в Хейхерсте. Но их жизнь продолжается. Когда умер мой Галвин, я хотела, чтобы солнце разбилось. Хотела, чтобы мир был таким же разбит, как мое сердце. Но мир больше, чем любой из нас. Он продолжает вращаться, потрепанный, но все еще целый. Твоя прежняя жизнь ушла, да, но со временем ты найдешь себе новое место».
Пердия попыталась отстраниться. В ее глазах была паника. Сила земли влекомая ее волей, поднялась, невидимая и неощутимая толпой вокруг. Ольва застонала от усилия оттолкнуть поток.
«Я не хочу этого», — плакала Пердия. «Я не должна быть здесь».
«Пути назад нет», — отрезала Ольва. «Мне жаль. Мы идем дальше, и не возвращаемся».
И они снова шли, весь день и весь долгий вечер, пока Пердия не устала настолько, что уснула без сил.
Ольва погладила девушку по голове. «Завтра вечером, — сказала она, — мы будем в Эрсфеле. И останемся там надолго, и ты сможешь обрести покой».
Вместо того, чтобы вести Пердию через деревню, где все бы на нее глазели и сплетничали, Ольва повела ее длинным обходным путем через холмы. Густой запах деревьев окутывал их.
Ее нога болела, когда она приближалась к дому. Там горел свет; Альф был дома, а не у Дженни Селклот или на тренировке ополчения. Бедные деревенские дети, избитые на лужайке самим Ламмергейром. Она усмехнулась, открывая...
Дверь была заперта.
Дверь никогда не была заперта на засов.
«Альф, что происходит?» Единственное, что ей приходило в голову, было то, что ее братец-шут устроил там какой-то жуткий беспорядок и пытался убрать его, пока она не увидела.
«Ольва. Я сейчас открою дверь, хорошо?» — последовал ответ Альфа. «Но... послушай, я все объясню, ладно? Дай мне минутку». Изнутри послышались тихие голоса, торопливое движение. Шаги на лестнице.
Ольва произнесла одно слово, и деревянный засов раскололся. Дверь распахнулась.
Сорок лет улетучились, когда она увидела красные глаза вампира, оскверняющего ее дом.
Ветер пронесся по двору фермы, когда сила земли поднялась. За спиной Ольвы обрушилась крыша отремонтированного сарая. Из камина повалил дым. Пердия издала горловой звук, похожий на лай, и, не глядя, Ольва схватила девушку за руку, чтобы удержать. Альф поспешил вперед, чтобы встать между Ольвой и вампиром. Красноглазое существо съежилось на лестнице.
Но все равно вампир.
«Убери это из моего дома.»
«Оль, он…»
«Убирайся. Сейчас же.»
«Я не хочу никому вреда,» — пробормотал Селемос.
Альф схватил эльфа за руку. «Пойдем. Назад в сарай.»
Ольва отступила в сторону, пропуская двух мужчин мимо себя и Пердии. Альф споткнулся, пересекая двор, и Селемос подхватил его. Вампир вошел в сарай и обернулся, его глаза блестели в темноте.
«Запри дверь», - приказала Олва.
«Тебе не нужно меня бояться, Вдовствующая королева», — сказал эльф. Но Ольва оставалась неподвижной и молчаливой, пока дверь не закрылась. Затем она направилась обратно в дом, ведя Пердию за руку. «Спальня там». Ольва вытащила одеяло из шкафа. «Иди и чувствуй себя как дома. В кастрюле должна быть еда, но, похоже, у моего брата-идиота были гости». Она протянула одеяло Пердии — ей пришлось всунуть его ей в руки, потому что девушка замерла в замешательстве — и провела ее в маленькую комнату под лестницей. Та напоминала волчью берлогу, так что Пердия могла чувствовать себя там как дома.
Ольва плотно закрыла за Пердией дверь и повернулась к брату. Альф стоял, склонив голову. Он излучал застенчивость, что раздражало ее еще больше.
«Как часто он кормился от тебя?» — резко спросила Ольва. Она старалась говорить тихо.
«Только один раз. И не так много». Она знала, что это ложь. Альф выглядел как выжатая тряпка.
«Значит, он голоден. И что мы будем делать, когда он не сможет себя контролировать?» Ольва уставилась на запертый сарай. Он не удержал бы даже решительного козла. Ей захотелось вымыть полы, чтобы стереть все следы Некрада из своего дома. «Кто-нибудь еще знает, что он здесь?»
«Нет. По крайней мере, я так думаю. Но они ищут.»
«Ты поднял шум?»
«Да. Я не знал, что парень не представляет угрозы.»
«Не представляет угрозы?»
Ни один из этих образов не был тем, кем она была сейчас. У нее даже нога была другая.
Она заставила себя сохранять спокойствие.
«Он не хочет никому вреда,» — повторил Альф. Как будто эти слова могли изменить ситуацию! «Он сбежал из Некрада. Он пришел сюда, чтобы попросить моей помощи.»
«Он приносит вред. Даже если бы он был простым эльфом–колдуном, а не вампиром, он бы принес неприятности. Здешние люди доверяют нам, но на Дороге есть путешественники, и слухи быстро распространяются.» Она покачала головой. «Он не может остаться здесь.»
«Мы не будем».
Взгляд Ольвы переключился на Альфа.
«Он принес сообщение. От Блейза».
«Блейз, — очень осторожно сказала Ольва, — мертв».
«Селемос говорит, что он все еще в башне. Блейз говорит, что я ему нужен, Оль. Я и мой меч».
«О, ради всего святого». Она схватила кочергу и с силой вонзила ее в огонь. Искры разлетелись во все стороны. «Блейз мертв, Альф. И ты избавился от этого чертового меча. Если ты снова выкопаешь эту проклятую штуку, это будет твоей смертью. Все кончено. Все кончено. Забудь об этом». В ярости она провела кочергой поперек камина, разбросав горящие поленья по очагу. Огонь начал угасать. «Я иду спать, Альф. Мне нужно поспать». Она оглянулась на сарай. «Если, конечно, я смогу заснуть, когда он там».
Она поднялась по лестнице в свою спальню, шлепая журавлиной ногой по каждой ступеньке.
Через несколько минут лестница заскрипела под весом Альфа, а затем что-то заскребло по полу за дверью. Он отнес наверх один из тяжелых деревянных стульев. Затем сел там, охраняя ее. Бдительный часовой, отгоняющий монстров в ночи.
И это сработало. Она погрузилась в безмятежный, восстанавливающий силы сон, в безопасности под присмотром Альфа.
На следующее утро Ольва обошла храпящего стража. Она заглянула к Пердии; девушка была закутана в кучу одеял, но, по крайней мере, спала.
Ольва занялась утренними делами, нанесла на карту тонкие изменения в силе земли. Томад увидел, что она дома, и пришел через поле, чтобы поприветствовать ее. После этого она вернулась домой и приготовила завтрак. Запах жарящихся яиц и бекона, должно быть, разбудил Альфа, потому что он тут же спустился вниз.
«Я подумал, Оль», — сказал он. «И ты права. Это глупо».
«Что именно глупо?»
Альф кивнул на запертый сарай. «То, что сказал парень. Сообщение Блейза. Возвращение в Некрад. Оставим в стороне глупости молодого Селемоса о Скеррис, я знаю, это выше моего понимания.»
Ольва в знак согласия хмыкнула.
«Но я вообще не собираюсь возвращаться. Блейз мертв, так что это определенно ловушка или что-то в этом роде. И... и даже если мы все ошибались, и он каким-то образом все еще жив — он использовал нас обоих, манипулировал тобой и Дервином. Я ему ничего не должен. Это не моя вина. И, в любом случае, в сообщении говорилось, что я должен принести меч, а у меня его нет. Он лежит в Невервуде, и он сломан. Это все ерунда, как ты и сказала». Он начал нарезать толстые ломти хлеба, кромсая буханку так, словно это была шея чудовища. «Я отправлю Селемоса восвояси. Скажу ему, что в Эрсфеле для него ничего нет. А если он не уйдет...
«Они так не говорят. Это
«Кого?»
«Девушку, которую я привела домой. Она — перевертыш, или, по крайней мере, может быть им. Пердия из Хейхерста. У нее есть потенциал».
«Ладно», — сказал Альф, продолжая резать хлеб. Она выхватила у него нож. «Ты сказала, Томад здесь?» — спросил Альф.
«Его парень в сарае, кормит вампира». Ольва начала накладывать еду себе на тарелку. Ей понадобится сила для путешествия. «Я знаю Томада с двух лет. Я была акушеркой, когда родился Джон. Я знаю их. Они сохранят секрет. И я хочу, чтобы Селемос хорошо поел, прежде чем мы отправимся в путь, потому что я не позволю ему прикасаться ко мне в дороге».
«Я не понимаю».
«Он не может остаться здесь, Альф. Но есть место, где он будет в безопасности. Или, по крайней мере, где за ним будут присматривать, и он не доставит неприятностей».
«Долина». Высоко на Великой Топи было место священное и тайное.
«Да. Я могу отвести его туда, чтобы никто нас не увидел. Он молод, а я могу менять облик. Если поспешим, то доберемся туда за несколько дней. Ты нас задержишь. Оставайся здесь».
Альф кивнул.
«И собери вещи. Будь готов уйти, когда я вернусь».
Он поднял глаза, сбитый с толку.
«Но… я же сказал, что не пойду».
Ольва рассмеялась. «Ты так сказал, да. Но Блейз - один из проклятой Девятки, и я тебя знаю. Ты будешь некоторое время говорить, что не пойдешь, и мучиться этим, и хандрить. И будешь случайно ломать вещи, потому что зол. И в конце концов ты найдешь какой-нибудь повод. Может быть, тебе приснится сон или ты услышишь в таверне какую-нибудь историю, которая подтолкнет тебя, но ты найдешь повод, чтобы снова отправиться в путь. Ты уйдешь, потому что Девятеро зовут тебя, а ты всегда отвечаешь на их зов. Так что мы пойдем оба». Она сделала паузу. «Только пообещай мне одну вещь, Альф».
«Да?»
«Меч. Возьми его, если нужно. Но не слушай его. Не используй его. Запри его в ящик и отложи в сторону, когда закончишь».
Он кивнул, и она наложила остатки завтрака на тарелку Альфа. «Давай. Ешь. Восстанови силы. Нельзя отправляться в путь на голодный желудок».
К ним присоединились Томад, Джон и Селемос. Джон, как и следовало ожидать, выглядел бледным, в то время как Селемос казался обновленным, галантным молодым эльфийским лордом, несмотря на свои лохмотья. Ольва хлопотала над юным Джоном, следя за тем, чтобы он не замерзал, и прикладывала к ране припарки. Пердия забилась в угол у камина, словно желая поскорее выскользнуть за дверь этого сумасшедшего дома. Но ела с аппетитом.
«Я мог бы пойти с тобой, Ламмергейр, — сказал Селемос, — когда ты пойдешь забирать Разрушитель Чар».
«Это мое дело, парень», — возразил Альф.
«И ты уж точно не будешь бродить по Саммерсвеллу», — резко добавила Ольва. «Альф оставил Разрушитель Чар в дереве Эрлкинга. Нам придется пересечь весь Илавентур и Эвесленд, не говоря уже о Великой реке, чтобы добраться до Невервуда. Два старых безкорневых бродяги, ничего особенного из себя не представляющих, никто не заметит. А эльф-колдун — это другое дело.»
«Она права, парень,» — сказал Альф. «Мы не ищем неприятностей. План таков: идти на юг, достать меч. Может быть, найти Лаэ и поговорить с ней. Она захочет услышать сообщение Блейза.»
«Я могу быть полезен!» — настаивал Селемос. «Я сбежал из Некрада не для того, чтобы жить в подземелье смертных».
«Это не подземелье. Это коровник. И ты не останешься здесь. Я отведу тебя в место, где ты будешь в безопасности».
«Простите, — сказал Томад, — но можно я спрошу: вы все говорите, что Альф на самом деле является Ламмергейром, рыцарем Девяти?»
Альф помедлил, затем кивнул. «Я был им».
«Ха!» Томад откинулся на спинку стула с видом глубокого удовлетворения. «Старое пари. Продолжайте, не обращайте на меня внимания».
«Даже без Селемоса нам нужно быть осторожными на Дороге», — задумчиво произнес Альф. «На юге идут сражения, а имя Ламмергейра проклято».
«Разве Ламмергейр не герой для смертных?» — спросил Селемос.
«Это было до того, как он убил Эрлкинга и погрузил земли в хаос,» — пробормотала Ольва.
«Не я убил Эрлкинга. Это был Бор. И, в любом случае, он не мертв. Лаэ изгнала своего отца, а не убила его».
«Но все его труды были уничтожены. Магия волшебников, церковь, законы лордов. Земля теперь в хаосе, — сказала Ольва, — но я надеюсь, что со временем мир станет лучше от этого. Но какую бы форму Саммерсвелл в итоге ни принял, это были тяжелые роды, и Альф, безусловно, нажил себе врагов. Люди ищут, кого обвинить, а он достаточно туповат, чтобы прислушиваться к ним. Поэтому я тоже уезжаю, чтобы присмотреть за ним».
Позже она взяла Пердию на прогулку. Нервные, нерешительные шаги мышки и неуклюжее ковыляние Ольвы с ее журавлиной ногой. Она заметила, что Пердия смотрит на метку ведьмы. «Не все изменения проходят гладко,» — объяснила Ольва. «Невозможно прожить жизнь без шрамов».
Они сели на травянистой поляне у старого святилища в Священном лесу. Святилище было пусто, дверь заперта. Некоторые жители деревни все еще приходили сюда, чтобы ухаживать за святилищем и молиться Заступникам в праздничные дни. В последнее время они приходили редко, и это нравилось Ольве. Ложь Заступников заслуживала того, чтобы быть забытой. Давным-давно люди поклонялись здесь силе земли. И они снова будут поклоняться ей в будущих поколениях.
«Ты уезжаешь», — сказала Пердия. «С вампиром».
«Только на несколько дней.»
«Можно…» — Она потянула за траву. «Можно я пойду с тобой?»
«Лучше останься здесь. Познакомься с этой землей.»
«Ты сказала, что отведешь его в безопасное место.»
«Безопасное для таких, как он. Это странное место для... ну, для странных людей, наверное.»
«Ты думаешь, я не странная? Я была... Я превратилась…»
«Ты надела волчье обличье. Это естественный дар силы земли. Люди делали это с самого начала. Нас учили бояться этого, но не стоит. Это сила, которую нужно уважать, а не бояться». Ольва помедлила, стараясь скрыть свои мысли от Пердии. «Нет, оставайся здесь. Мне нужно, чтобы ты присматривала за моим братом, ладно? Он подготовит тебя к путешествию. Как только мы избавимся от вампира, то втроем отправимся на юг. Путь будет долгим».
«Альф позаботится о твоей безопасности, пока я не вернусь. Никому не говори, но он когда-то был настоящим воином».
Ольва и Селемос ушли на следующее утро. Она позаимствовала у Джона одежду, чтобы замаскировать эльфа. Ольва надеялась уйти тихо ранним утром, но когда они обогнули холм, из-за него выскочила троица молодых лучников во главе с отважной Серлис. Селемос проявил смекалку, скрыв свое лицо и позволив Ольве взять на себя инициативу, а несколько приглушенных угроз в адрес молодых людей заставили двоих юношей из троих бежать в укрытие.
К ее чести, Серлис не побледнела, даже когда Ольва пригрозила превратить ее в козу. Она просто опустила лук и сказала: «Ну, надеюсь, на этот раз ты не заблудишься. Моя мать до сих пор вспоминает, как ты ушла в Хайфилд на один день и не возвращалась целый год».
«Наглая девчонка, - пробормотала Ольва, - ее мать была такой же в этом возрасте». Дервин в юности был влюблен в Квенну. В каком-то другом мире Серлис, возможно, была бы внучкой Ольвы.
Первую часть пути они шли по дороге. По той же дороге, по которой она шла много лет назад с Бором. Тогда она боялась идти по дороге без защитника. Теперь ее защитник был повсюду, в земле и в небе, и она шла без страха.
Ей пришло в голову, что она и раньше путешествовала с эльфом. Она не знала — как она могла знать — что ее собака была одержима эльфийским духом, посланным, чтобы охранять ее, или что падший Заступник восстанет против Эрлкинга и сыграет свою роль в его падении. Одним из самых больших сожалений Ольвы было то, что у нее больше никогда не будет возможности побеседовать с Ку, или Рыцарем Боярышника, или как там его на самом деле звали. С разрушением заклятий Эрлкинга Ку исчез в мире призраков вместе с другими мертвыми эльфами. Со временем он, возможно, возродится, но к тому времени Ольва уже давно умрет.
Путешествие с Селемосом напомнило Ольве прогулки с Ку, но не из-за чего-то эльфийского. Нет, молодой вампир обладал энергией щенка, прыгающего туда-сюда. Для него все было новым и незнакомым — каждое дерево, каждый ручей, каждый клочок земли. Все, что он знал, — это извращенная пустошь Некрада.
Невероятная радость Селемоса забавляла Ольву, но она не могла забыть об опасности, которую он представлял. Естественная жизнь эльфа оборвалась двадцать лет назад; только кровь удерживала его в физическом мире. Если его голод станет слишком сильным — ну, Ольва не была своим братом.
Они свернули с дороги и пошли напрямик через дикие холмы восточного Малладейла. Местность стала гораздо более труднопроходимой в этих землях крутых холмов и заросших кустарником оврагов. Никто больше не жил здесь; они миновали зловещие руины, почти затерявшиеся в глубине леса, не став задерживаться. Ольва стала менять обличье, летя вперед в облике птицы или проскальзывая сквозь подлесок в облике лисы. Эльф, полный грации и энергии Перворожденных, легко поспевал за ней.
На пятый день они разбили лагерь на берегу небольшого озера. За озером местность поднималась все выше и выше, а деревья становились все тоньше и чахлее. Они подошли к краю Великой Топи.
Селемос присел на камень и посмотрел на свое отражение в воде, проводя бледными руками по грубой ткани своего человеческого одеяния. Он посмотрел на Ольву.
«Ты везешь меня в Долину Просветленного.»
«Да.»
«Мой отец рассказывал мне о ней. Он ездил с Капитаном Рейфов на охоту. Он говорил, что она была…» Парень пробормотал несколько эльфийских слов, ища подходящий перевод. «Открытой, может быть? Он говорил, что солнце было глазом, судящим его. У меня нет ни малейшего желания ехать туда. Ты должна взять меня с собой, когда отправишься на юг. Я могу быть так же опасен, как и в твоих землях. Голод придает мне сил».
Селемос сорвал тростинку и указал в ту сторону, откуда они пришли. «Девятеро бежали этим путем, не так ли? Они сражались с рыцарями ужаса в Долине, а затем бежали в земли смертных. Мой отец охотился на них, но не смог найти».
«Они вернулись в Эрсфель», - пробормотала Ольва. «Спрятались там». Воспоминания все еще причиняли боль.
«Моя мать была одной из служанок Оракула», — продолжил Селемос, не обращая внимания на боль Ольвы. «Они пели могущественные песни, чтобы приманить нехраев. Девять раз по девять они посылали призраков охотиться на смертных».
«Они служили Лорду Боуну», — сказала Ольва.
Она могла превратиться в волка. Никто не увидит, как щелкнут челюсти и расколется череп эльфа.
«Они это сделали», — кивнул Селемос. «У лорда Боуна была тайная полиция Ватлингов, которая докладывала о любой нелояльности». В гневе он взмахнул тростником как мечом, рассекая воздух. «Я бы не стал ему служить. Я бы сопротивлялся».
«Легко рассказывать истории», — произнесла Ольва.
Селемос хмуро посмотрел на нее. «Акрайст убил Просветленного и его последователей. Кто живет в долине сейчас?»
«Люди». Ольва села на берегу, наблюдая, как вечерний свет проникает в тенистые долины по другую сторону озера. «Некоторое время там жила Ян Благочестивая, но она тоже ушла. Теперь там просто люди. Когда я была молода, монахи из долины еще спускались в Малладейл, прося милостыню. Мы все думали, что они сумасшедшие, но не могу отрицать, что в долине есть какая-то сила. Люди там... Я не знаю? Ищут ее? Ухаживают за ней? Поклоняются ей? Я не претендую на то, что сама это понимаю. Но там спокойно. Это помогло моему сыну».
«Некоронованному Королю!» — воскликнул Селемос.
«Его больше так не называют», — ответила Ольва.
Ольва уверенно вела Селемоса по зарослям папоротника и редкой травы. Солнце действительно было похоже на пронзительный взгляд, и в тот день не было облаков, которые могли бы смягчить его сияние. Сила земли здесь была слаба, она уходила глубоко, как подземный поток, неподвластный ее воле. Ольва шла, обжигая ноги на раскаленных камнях. Они шли долгие часы, отдыхая в тени скал, прежде чем продолжить путь до наступления ночи. Второй день был похож на первый, и даже эльф устал от бесплодной пустоты болота. Он прятал лицо от солнечного света и стал угрюмым, его клыки стали еще заметнее, красные глаза потускнели и остекленели. Она тоже чувствовала себя опустошенной, как механизм, который вечно ковыляет вперед, пока не свалится с морского утеса на краю света.
Но в сумерках второго дня зоркий Селемос заметил маленькие проблески света, похожие на танцующие искры. Они последовали за ними вниз, в Долину Просветленного.
Мужчина и женщина, оба одетые в грубые одежды из коричневой ткани, ждали у подножия тропы. «Кого ты привела к нам, Ольва?
«Селемоса из Некрада», — ответила она. Затем посмотрела на вампира. «Они покажут тебе окрестности. Делай все, что они скажут».
Он поклонился. «Как прикажешь, о Вдовствующая королева».
«Куда ты идешь?» — крикнул Селемос.
«Она идет к Истерзанной Душе», — ответил один из монахов.
Альф нашел под лестницей свой старый дорожный плащ. Ольва, однако, переделала его котелок под емкость для лука. Он вытряхнул из него содержимое и завернул его, а также немного сыра и хлеба в тряпку. «Глупый», — пробормотал он про себя. Ольва не вернется еще несколько дней. Не было никакой необходимости немедленно запихивать вещи в сумку – и, в любом случае, куска сыра ему не хватит на всю дорогу до далекого Невервуда. Он посмеялся над собой, и ему стало легче.
Пердия вздрогнула, и Альф сразу же пожалел о своем веселье. В доме был не только он. Их гостья сидела, съежившись в кресле Ольвы, поджав ноги и стараясь казаться как можно меньше. Она настороженно наблюдала за Альфом.
«У тебя есть дорожные принадлежности?» — спросил он. Он не мог понять, покачала ли она головой в ответ или просто задрожала.
«Ты когда-нибудь путешествовала?»
«Я... нет.» Ее голос был таким тихим, что ему пришлось напрячь слух. «Я собиралась путешествовать. Монастырь в Тирн Гортаде - я собиралась пойти туда.»
«Паломницей?» Тирн Гортад был известным святым местом в Аршоте, посвященным Заступникам. Он вспомнил, что Ян упоминала об этом, хотя подробности затерялись в тумане памяти.
«Послушницей,» — поправила Пердия. «Мои родители... были Покаявшимися.»
«Это те, кто верит, что Заступники вернутся, да?»
«Если мы будем достойны». Она задрожала.
Ольва сказал бы, что Заступники — это эльфийская ложь. Или Берис. Альф знал, что небесные духи — обман — черт, он уничтожил двух из них в Авосе. За те годы он убил так много существ. Но теперь он покончил с убийствами, и у него не хватило духу быть суровым.
«Ну, — сказал он как можно бодрее, — Тирн Гортад по пути. Может, мы сможем навестить его по дороге».
«Они не должны меня впускать!» — в панике воскликнула Пердия. «Я нечистая!»
«Нечистая? О».
За все свои долгие годы Альф знал лишь нескольких перевертышей, и Лата в первую очередь. Он встречал нескольких диких перевертышей на далеком севере, диких берсерков, оседлавших красную волну силы. И он знал Смерть, немного или очень хорошо, в зависимости от того, какое из ее лиц считать.
Конечно, он знал и Ольву, но это было другое. Она была прежде всего его сестрой, и он узнал бы ее, какую бы кожу она ни носила. Он никогда до конца не понимал перевертышей. Никогда не слышал, как говорит земля, не видел образов в ветре и не жаждал сменить свою кожу. Он всегда был и оставался только Альфом, независимо от того, какие титулы ему присваивали и какие песни о нем пели.
Но было кое-что, что он разделял со всеми ними. Он отложил сыр и сел напротив Пердии.
«Ты не сделала ничего плохого, ты знаешь».
Она перестала дышать. Глаза испуганной лани.
«Ольва рассказала мне о том, что произошло в Хейхерсте. О том, как на тебя напали. Ты не сделала ничего плохого».
Она прошептала слова, которые Альф не смог расслышать. Он наклонился, и она отпрянула.
«Просто говори громче, ладно? Я немного глухой на это ухо». С тех пор, как на Бавдуине грянул гром.
«Они вышли из леса», - прошептала она. «Я ничего не делала».
«Да, я знаю. Но я говорю о том, что было после. Ты выжила. Ты осталась жива. И в этом нет ничего плохого».
Она провела ногтями по предплечьям, царапая кожу. «Вы не знаете, что я сделала».
«Я могу догадаться, раз Ольва привела тебя сюда. Говорю тебе, это не имеет значения. Я участвовал в стольких сражениях, что даже не помню. Если сложить всех людей, которые я убил, они составили бы кучу выше этого холма. Выкопай всех друзей, которых я похоронил, и могила будет глубже, чем Ямы Некрада. И я говорю тебе, что ничто из этого не дает уверенности».
Он нашел трость и поднял ее, как меч.
«Есть навыки, тренировки, умные тактики и все такое. И магия. Магия действительно имеет значение. Но даже магия не дает уверенности. Я убивал существ, которые, по словам людей, нельзя было убить. Иногда ты живешь, когда по всем законам должен был умереть, и я видел, как умирали друзья, которые должны были жить. Иногда это просто удача, и нет никакой причины для этого. Понимаешь?»
Она покачала головой, и сердце Альфа замерло. Он хотел помочь девушке. Если бы здесь была Ольва, он обратился бы к ней. Или к Ян — Ян бы знала, что сказать. Пейр бы ее вдохновил. Лаэ или Турн, они бы нашли нужные слова.
«Слушай, однажды я был с моим другом-дварфом Гунданом, и мы сражались с вождем огров». Альф встал, изображая сражение. Он едва помнил саму битву, но слышал об этом достаточно часто. «Итак, у огра был волшебный шлем, который увеличивал его силу. Я ударил его сзади своим старым мечом Санразором, но это не причинило этому ублюдку особого вреда. А Гундан лежал на земле, уклоняясь от ударов огра...»
Он посмотрел на нее, надеясь, что его рассказ вызовет у Пердии какую-то реакцию, хотя бы смех, но девушка смотрела на него пустым взглядом.
«А потом вождь разбивает топор Гундана, Крошитель. И — самое чертовское, что я когда-либо видел — осколок от топора отлетает и перерезает кожаный ремешок шлема, и тот сползает огру на глаза. И он мечется, вопя, что ослеп, и натыкается своим огромным животом прямо на мой меч!» Альф поднял трость в воздух для пущей выразительности. «Итак, повсюду кровь, целые океаны крови, вождь поскальзывается, и в тот же миг Гундан оказывается у лица огра, сжимая в каждой руке по кинжалу, и впивается зубами в нос этого ублюдка, чтобы удержаться, пока вонзает ножи в глазницы...»
Альф медленно осознал, что из горла Пердии доносится слабый свистящий звук, похожий на сдавленный крик. Он замолчал. «Сыну Томада, наверное, нужна помощь с кормлением свиней. Да, сходи к нему и сделай что-нибудь полезное. Я закончу рассказ в другой раз».
Она кивнула – и снова движение было почти незаметным, дрожь была вертикальной, а не горизонтальной, — но она пробежала мимо него на солнечный свет, благодарная за освобождение. Альф понимал, что поступил неправильно, но, хоть убей, не мог сказать, где ошибся. Даже по прошествии стольких лет многие вещи приводили его в замешательство.
Он закончил рассказ для себя. Гундан пронзил огра в глаз, и монстр снова споткнулся, а Альф прыгнул вперед, чтобы поразить его в горло Санразором. Трость покачнулась от смертельного удара. Все его воинские инстинкты притупились с годами. Ему было здесь комфортно. Он был счастлив здесь, позволил себе стать частью этого мира. Никакой настороженности, никакой остроты. Его энтузиазм иссяк, когда он понял, что никакие дорожные плащи и провизия в стране не смогут компенсировать его возраст. Он был слишком стар, чтобы бродить по Дороге.
Он запыхался, поэтому опустился в кресло Пердии.
Путешествие. Он давно, очень давно не отправлялся в путешествие. Он собирался отправиться на поиски Лата, но всегда находился повод отложить это. Скрываться от мстительных Лордов, все дороги на север закрыты, а здесь, в Эрсфеле, есть работа. Он никогда не отказывался от поездки – его дорожный плащ годами висел у двери, – но подходящий момент так и не наступил.
Он помнил, как много лет назад отправлялся в путь с Девяткой. Он нес рюкзак Блейза с книгами и реактивами, его магическими инструментами. Альф попытался завернуть сверток в тонкую сеть звездной ловушки, но волшебник огрызнулся на него, и Альф до сих пор помнил, как чувствовал себя идиотом. Но в тот вечер, под ярким звездным небом, Блейз по-своему извинился.
«Каждая звезда, Альфрик, властвует над определенным аспектом судьбы. В Колледже Чародейства есть большие кожаные книги, в которых записаны работы поколений астрономов, пытавшихся составить карту этих соответствий. На небе над Саммерсвеллом видно более восьми тысяч звезд, но мы знаем магические соответствия лишь нескольких сотен из них. Смотри, я устроил свою ловушку так, чтобы она ловила свет созвездия Белого Оленя, вон там. Моя ловушка конденсирует этот свет, и благодаря этой конденсированной силе я заимствую власть Белого Оленя, который управляет удачей в битве».
Гундан рассмеялся и сказал, что человеческое волшебство слабо, как моча младенца — и к тому же анемичного. Этот младенец не переживет зиму. А Берис в притворном гневе швырнула в дварфа своей чашкой.
Но через неделю, сражаясь с рыцарями ужаса на Великой Топи, Альф обнаружил, что его меч режет чище, и услышал, как Блейз произносит заклинание за его спиной.
Что это могло означать? Селемос явно считал это призывом к оружию — Блейз ожидал, что Ламмергейр вскочит и помчится на север, чтобы убить еще одного темного лорда. Может быть, сорок лет не значили ничего для эльфа, но Блейз был человеком. Сейчас ему, должно быть, столько же лет, сколько Альфу, если он все еще жив. Ольва сказала, что Блейз сражался со Скеррис, когда она бежала из Некрада — зачем Скеррис оставлять его в живых?
Лат мертв. Зачем сон о Лате, а потом сообщение от Блейза? Но Блейз тоже был в том сне, не так ли? Было ли все это как-то связано? От всех этих размышлений у Альфа заныли виски, и он опустил потяжелевшую голову на руки, закрыв глаза. А что, если это ловушка? Селемос на самом деле не видел Блейза, и Ольва была уверена, что он мертв. Кто мог хотеть привести Альфа в Некрад? Была ли это ловушка только для него одного или для других выживших из Девяти? Не это ли случилось с Латом? А что, если Блейз жив, но застрял в Некраде и нуждается в спасении? Возможно, он предпринимал другие попытки побега, посылал другие сообщения, но Селемос был первым, кто проскользнул через сети Скеррис. Или Блейз сначала послал сообщение Лату, и именно это привело к гибели бедного перевертыша?
Все эти размышления были утомительнее, чем прокладывать путь через глубокий снег. Память была проще, пути были уже протоптаны. Он вспомнил Некрад. Когда они впервые попали в Некрад, то выползли из Ям, перемазанные ихором и внутренностями отродий Ям. Альф опирался на Пейра, из дюжины ран сочилась кровь. Адский зеленый свет некромиазма делал лица его друзей мертвенно бледными, как будто они были трупами, смотрящими на него из трясины. Лат оглянулся на циклопические дворцы эльфов-колдунов — для его заблуждающихся сородичей это были дома живых богов.
Или Лат был там? Его схватили, не так ли? Все воспоминания о тех днях в Некраде были размыты и перемешаны. Лата схватили позже? Через несколько дней? Недель? Как долго они блуждали по городу кошмаров? Их нашли, не так ли? Акрайст и эльфы-колдуны нашли их, и они сбежали. Но Лат не решился воспользоваться силой земли, не смог стать великим Зверем, и эльфы-колдуны схватили его. Мы должны вернуться за ним. Они мучают его. Эти ужасные существа, выращенные в чанах. Мы не можем его бросить.
Мы не бросим его. Но Брачан ждет, что мы победим тех драконов. Люди Брачана гибнут там, в грязи.
Мы — Девятеро. Мы не бросаем своих.
«Альф!»
Он резко проснулся, разбуженный какой-то молоденькой девушкой. Альф пытался собраться с мыслями, вспомнить, кто он и где находится. Ему казалось, что его жизнь размазана по всему миру, что все, что составляло Альфа, разбито и разбросано по годам, а ему остались только обломки. Тот молодой воин, который хромал по улицам Некрада, был больше Альфом, чем старик в кресле.
«В лесу что-то есть!» Девушка была полна энергии, в ней переплелись страх, возбуждение и настойчивость. Ее звали Серлис.
«В лесу что-то было». Альф вытер слюну с губ. Он заснул на солнце. «Дредворм. Я его убил».
«Ну, — сказала Серлис, — он вернулся».
И снова Альф крался по лесистым холмам над Эрсфелем. Серлис и трое других молодых людей следовали за ним, с оружием в руках, полные нетерпения и нервозности. Ветер доносил несомненный запах дредворма. Они пробирались вверх по склону, продираясь через подлесок, переступая через переплетения корней. Лес здесь был густым, и в тени деревьев казалось темно и необычно холодно.
«Что вы видели?» — прошептал Альф.
«На южной дороге были всадники, — сказал один из парней. «Мы наблюдали за ними, чтобы убедиться, что они не представляют опасности. А потом над нами пролетела эта огромная летучая мышь…»
«Говори потише!» — прошипела Серлис.
«Эта летучая мышь, — прошептал пристыженный парень, — пролетела над нами. Я видел, как она сделала круг, а потом полетела сюда.»
«Только один червь?»
Парень кивнул.
«А всадники? Какие-нибудь знамена?» Хейхерст находился всего в нескольких днях езды от Эрсфеля, так что это могли быть те же всадники. Может, они последовали за Ольвой сюда? Он оставил Пердию на попечение Томада и на мгновение задумался, не следует ли ему вернуться.
«Я слышал, — сказал другой парень с прыщавым лицом, — что они задавали вопросы в Кеттлбридже. О Ламмергейре».
«Правда?» — прозвучал мелодичный голос из темноты. «У меня тоже есть вопросы о Ламмергейре».
В мгновение ока стало очень холодно. Внезапный иней заблестел на поросших мхом стволах и на древках копий. Прыщавый парень с воплем выронил оружие и потер замерзшие пальцы. Только Серлис держалась за свое оружие, ее тетива скрипела от льда, когда она пыталась натянуть ее.
Он узнал этот голос, эту магию.
«Мир», — произнес Альф. «Покажись, Ильдорэ».
«Это ты, Ламмергейр?» Голос эльфийки, казалось, доносился откуда-то рядом, но никто из них не мог разглядеть ее в лесном сумраке. Глаза Серлис расширились от удивления при упоминании легендарного имени.
«Ветры времени действительно дуют сильно», — продолжила Ильдорэ. «Однажды я предложила тебе полвека наслаждений. Думаю, лучше стать моей игрушкой, чем увядать».
«Покажись», — снова крикнул он.
Ильдорэ вышла из темноты. Она была одета в сложный серебряный доспех рыцаря ужаса. На ней был жуткий шлем, а в тени плаща мерцали амулеты. В руке она держала копье. Серлис выпустил стрелу, но эльфийка с легкостью уклонилась и тем же небрежным движением направила копье на Серлис. Лезвие пробило кожу на горле смертной — и остановилось.
«Не надо», — сказал Альф. Он прикоснулся кончиком палки к рукояти копья и мягко оттолкнул его. «Возвращайтесь в деревню, все вы. Если бы она хотела нам навредить, то...»
«То убила бы всех двадцать минут назад, когда впервые начала следовать за вами», — хохотнула Ильдорэ. «Бегите, смертные дети! Расскажите всем, как богиня пощадила вас!»
Когда молодые люди ушли, Альф повернулся и побрел обратно вниз по склону к дому.
«Я хочу поговорить с тобой, Ламмергейр», — позвала Ильдорэ.
«Я чертовски замерз, благодаря тебе. Мы можем поговорить у костра, как цивилизованные люди».
Эльфийка снова скрылась, и Альф подавил дрожь. Он ясно высказался в своем предупреждении — рыцарь эльф-колдун был опасным врагом. В молодости Альф убил десятки эльфов, но тогда на его стороне были Девятеро, а также магическое оружие и доспехи, которые помогали ему. Санразор, добытый из гробницы. А позже — черный меч.
«Мы можем победить их», — проревел Гандан сквозь годы. «Они — сброд». Его топор, Крошитель, сверкающий магическими камнями, рассекал эльфов-колдунов. Лицо Ильдорэ, когда она бежала от гнева Ламмергейра.
Теперь именно она обладала зачарованным копьем и доспехами, изготовленными эльфами, а Альф шел, как человек, знающий, что рядом крадется львица.
Эльфийка ждала его в фермерском доме. Она сняла шлем, и при свете костра ее серебристые волосы отливали красным и золотым. Она оглядывала кухню так, как Альф когда-то осматривал подземелья, опасаясь ловушек. Затем подняла одну из мисок, которыми пользовался Селемос, и бросила на него вопросительный взгляд.
«Его здесь нет», — сказал Альф.
«Но он был». Она села напротив него. Ее черты лица не изменились с той ночи много лет назад, когда она пыталась убить его. Он вспомнил, как смотрел на нее, когда она лежала оглушенная — с грязным и испачканным кровью лицом, в разномастных доспехах под рваным плащом. Она провела неизвестное количество лет в местности Диких, скрываясь от войск лорда Боуна, изгнанная из Некрада. Сейчас ее доспехи были безупречны, а плащ соткан из полуночной ткани, но прошедшие годы не коснулись ее.
«И что с того?» — Альф вытянул ноги, позволяя огню согреть пальцы.
«Меня послали вернуть Селемоса в Некрад. Где он?»
«Он сказал, что в Некраде его держали впроголодь. Похоже, ему не очень нравилось жить под властью Скеррис».
«Селемос молод. Для него двадцать лет лишений кажутся суровым испытанием, достойным внимания, но это не более чем временное неудобство. Что касается его голода, то Скеррис запретила нам удаляться далеко от Некрада, поэтому та небольшая доля смертной крови, которая доступна, должна распределяться по норме».
«Селемос молод», — повторила она и через мгновение добавила: «Знай, смертный: хорошо, что именно я выследила Селемоса здесь. Другие тоже были посланы, чтобы привести мальчика домой. И они не так дружелюбны к твоему виду».
В этот момент вернулась Пердия. Увидев эльфа-колдуна, она замерла.
«Все в порядке, — поспешно сказал Альф, — она мой друг».
«Я?» — задумчиво произнесла Ильдорэ. «Как ты самонадеян, Ламмергейр! Но я уважаю гостеприимство».
«В последний раз, когда ты была под моей крышей, — пробормотал Альф, — то ударила меня ножом».
«Ах, но тогда ты не приглашал меня войти. И, в любом случае, я хотела убить Перевертыша, а не тебя». Ильдорэ жестоко улыбнулась, услышав невольный вздох Пердии. «Другого Перевертыша, дитя. Я чувствую в тебе запах зверя. Уходи, и я не причиню тебе вреда этой ночью».
«Иди спать, Пердия,» — повторил Альф. «Здесь безопасно».
Пердия поспешила к двери своей спальни, но, проходя мимо эльфа-колдуна, тихо зарычала.
Ильдорэ рассмеялась. «Ты теперь подбираешь бездомных, Ламмергейр?»
«Это делает Ольва».
«Ах да». Ильдорэ оглядела комнату. «А где она?»
«Ушла», — ответил Альф. Чтобы Ильдорэ не стала дальше выпытывать, он сменил тему. «Как тебе новый режим?»
«Я радуюсь нашей победе».
«Ты звучишь не очень убедительно».
Ильдорэ уставилась на него в странной манере Перворожденных, как будто могла читать мысли Альфа и видеть его душу. «Когда ты победил Эрлкинга...»
«Это не я. Это был другой».
«Вы все вместе. Вы, смертные. Может, твоя рука и не держала Разрушитель Чар, но удар нанес смертный. И, что еще важнее, именно смертный изготовил этот меч. На протяжении многих веков две ветви эльфов воевали друг с другом, используя смертных в качестве пешек. Наконец, когда мы были близки к вымиранию, энхедраи внезапно одержали победу. Эрлкинг был повержен, Эвервуд и его проклятые древа жизни уничтожены. Клятва Америт исполнилась, и первый город снова стал нашим». Ильдорэ смахнула листик со своей отполированной брони.
«Но...»
«Вы. Вы, смертные. Мы выглянули из своих стен и увидели, что вы повсюду. Не только в Саммерсвелле и на Севере, где мы долгое время вели борьбу с лесными эльфами, но и за морем, за горами, повсюду. Бесчисленное множество смертных, и с каждым годом их становится все больше. Наше число фиксировано. Несмотря на всю нашу мощь, вас слишком много, чтобы мы могли победить.
«Поэтому Скеррис считает, что мы должны спрятаться за стенами Некрада, чтобы сохранить наш мир. Мы должны избегать вас и оставаться в нашем городе, где мы в безопасности. Она говорит, что мы — народ звезд, и нам следует бояться наступления эпохи смертных».
«Ты согласна со всем этим?» Когда-то, давным-давно, Ильдорэ пыталась убить лорда Боуна. Она уже пыталась свергнуть лидера Некрада. Альф изучал ее лицо и жалел, что под рукой не было кого-нибудь умного, кто мог бы прочитать ее мысли.
«Я снова присягнувший рыцарь ужаса, и Скеррис пока что наш лидер». Ильдорэ звучала все более раздраженной, но Альф не мог понять, было ли это из-за его вопросов или из-за отсутствия ответа на ее собственный вопрос. «Скеррис приказала всем эльфам собраться в Первом Городе».
«Всем? Даже лесным эльфам?»
«Больше нет различия между ахедраями и энхедраями. Мы — только Перворожденные, наследники мира. Большинство тех, кто когда-то жил в Эвервуде, находятся с нами в Некраде — в телесном и бестелесном виде. И меня послали вернуть Селемоса». Сверкнув глазами, она потушила огонь в камине. На почерневших поленьях образовался слой толстого льда. «Где он?»
Альф встал. «Ну, если огонь погас, я пойду спать».
«Зачем прятать Селемоса? Здесь он как волк среди ягнят. Позволь мне забрать его, и он больше не будет беспокоить тебя».
«Ты можешь поспать в комнате Ольвы», — сказал Альф. «Может, завтра я вспомню, куда ушел мальчик».
На следующий день множество глаз наблюдали за Альфом, когда он занимался своими делами.
Подавляющее большинство из них принадлежали достойным жителям Эрсфеля. Новость о странном эльфе дошла до Дженни Селклот еще до закрытия, а оттуда разнеслась по всем четырем углам света, или, по крайней мере, в те уголки мироздания, до которых доходили слухи. Некоторые предполагали, что вдова Эрсфеля наколдовала эльфийку-невесту для своего пожилого брата. Хотя никто не осмеливался посетить дом Ольвы, у Томада и его соседей в тот день было больше посетителей, чем за предыдущие три месяца, и многие находили повод задержаться у ворот Ольвы.
Серлис и ее ополчение тоже разбили лагерь неподалеку, высматривая незваного гостя.
Зеваки были разочарованы, потому что все, что они видели, — это старик, кормящий свиней и убирающий в хлеву.
Со своей стороны, Альф знал, что Ильдорэ наблюдала за ним из дома. Ее холодный взгляд был как тень, проходящая по солнцу. Однако в тот теплый день это сыграло ему на руку; он работал в полдень, когда было жарко, и только перед закатом вернулся в дом, где застал Ильдорэ сидящей на полу со скрещенными ногами. Она казалась находящейся в трансе или в общении с невидимыми силами, но затем ее ледяные голубые глаза открылись, и Альф снова почувствовал холод.
«Ты готовишься к путешествию», — сказала она, кивая на его дорожное снаряжение. «Куда ты едешь?»
«Еду навестить друга, если тебе так нужно знать».
«У тебя нет ножен».
«У меня нет меча».
«Нет? В Некраде ходят слухи, что черный меч снова появился».
Альф хмыкнул. «Любой может покрасить меч в черный цвет и размахивать им. Лаэрлин хранит настоящий меч. Он больше не мой».
«Ламмергейр без меча».
«Никто больше не называет меня Ламмергейром».
Львица улыбнулась. «Может, здесь и нет. Но другие помнят это имя. Они помнят тебя как ужасного титана, который убил и Лорда Боуна, и Эрлкинга. А у тебя нет меча, и я вижу только старика, которого могу убить без труда. Но я не хочу этого, поэтому спрашиваю еще раз — где Селемос?»
«Сначала два вопроса, Ильдорэ», — сказал Альф. «Вернее одолжение и вопрос.»
«Какое одолжение?»
«Пообещай мне, что Селемос не пострадает. Отвези парня обратно в Некрад, если нужно, но убедись, что ему не причинят вреда.»
«Я не правлю в Некраде.»
«Нет, но он часть твоего Дома, верно? Потомок Рогатого Змея.»
«Селемосу не будет причинено никакого вреда, если я смогу это предотвратить. Задавай свой вопрос.»
«Ты слышала что-нибудь об остальных Девяти? Я давно никого из них не видел.»
«Послы были отправлены в Эвервуд, чтобы пригласить тех немногих лесных эльфов, которые остались, вернуться домой. Многие прислушались к призыву и сели на корабли, но Лаэрлин отказалась. Она обладает гордостью Эрлкинга». Она поднялась с копьем в руке. «Кстати, о нем в Некрад не доходило никаких вестей. Либо он забился в какую-то глубокую темную нору, либо его призрак с воем носится по ветру. Но из вас, смертных, я знаю только судьбу Лата. Я слышала, как Дикие пели траурные песни в его честь. Думаю, ты последний из них, Альфрик».
«А как же Блейз?»
Ильдорэ нахмурилась. «Он пал в бою двадцать лет назад».
«Селемос сказал, что Башня Плача запечатана. Ты уверена, что Блейз мертв?»
«Я была там, смертный. Я сражалась бок о бок со Скеррис». Ильдорэ вздохнула. «Я видела, как она прикончила его ударом копья». Она без усилий вонзила свое копье в дубовую потолочную балку. «Хватит тянуть. Где Селемос, смертный?»
«Ольва увезла его в...» — начал Альф, но Ильдорэ жестом заставила его замолчать.
Он тоже услышал это. Боевые рога.
Эрсфель подвергся нападению.
Когда Ольва была беременна Дервином, она представляла себе, каким вырастет ее сын. Галвин был из знатной семьи. Его семья была богатой и уважаемой. Заступники послали ей Галвина, что было немыслимым благословением, и их ребенок мог стать кем угодно! Рыцарем в доме какого-нибудь великого лорда! Волшебником из Колледжа Чародейства или высокопоставленным священником — все было возможно. Все родственники Ольвы были арендаторами с незапамятных времен (все, кроме Альфа, плохого сына, безкорневого бездельника, попавшего в дурную компанию). Возможности ослепили ее. Ольва беспокоилась о том, как им лучше всего подготовиться. Стоит ли покинуть Эрсфель и отправиться в далекий Краунленд, где их сын мог бы воспитываться в поместье какого-нибудь знатного дворянина? Должна ли она сделать больше подношений Заступникам?
Галвин пытался ее успокоить. «Главное, чтобы ребенок был счастлив и здоров. Пусть будущее позаботится о себе само».
В этих словах была доля мудрости. По мере того как Дервин рос, она начала понимать, что ребенок не принадлежит полностью ей. Каждый ребенок приходит в мир уникальным, как будто тень его будущего «я» простирается сквозь время, видна лишь мельком. По мере роста ребенок становится все более и более самим собой. Вы воспитываете ребенка в сотрудничестве или конфликте с этой тенью и пытаетесь сделать его лучшей версией этой врожденной формы. Возьмите Дервина — с самого рождения он был мечтателем, с головой, полной безумных идей. Она все еще могла видеть, как он шатается по ферме, разговаривая с животными или рассказывая сказки о феях.
После смерти Галвина она боялась покинуть Эрсфель. Половина ее мира рухнула в одно мгновение, и она не осмеливалась рисковать остальным. Она пыталась обеспечить Дервину безопасное будущее. Отбросила всякую чепуху о рыцарях и дворах и вместо этого пыталась превратить этого мечтательного мальчика в солидного, разумного фермера-джентльмена. Дервин должен был взять на себя управление фермой, когда она состарится. Женится на какой-нибудь деревенской девушке, заведет кучу детей и будет жить спокойной жизнью, как в тихом пруду. Дервин, все еще не совсем пришедший в себя, пытался, благослови его Бог, но часто забывал о своих домашних делах и часами слушал истории. Они редко ссорились громко – это было не в их правилах, – но за обеденным столом подолгу молчали.
А потом — потом наступил тот безумный, трагичный год. Бор у ее двери, письмо от Альфа и Дервин, исчезнувший ночью. Она последовала за сыном до границы Серых Земель и привела его обратно. Внезапно он был провозглашен Некоронованным Королем Некрада и принял на себя эту роль. Его мечты больше не казались глупыми или нереальными — король должен быть провидцем. Эрсфель был для него слишком маленькой сценой, и теперь он становился тем, кем всегда был. Она сражалась за трон своего сына, пыталась защитить его шаткое положение у власти. Ее собственные амбиции вернулись, как полузабытые сказки.
Все развалилось. Она снова спасла Дервина — а он спас ее, сражаясь со Скеррис и ее рыцарями ужаса на вершине Башни Плача. Она вытащила его из Некрада, но он все еще был ранен. Две души пришли с ним из Серых Земель, две мертвые тени, связанные с Дервином.
Он был ее сыном, а также Пейром Паладином, героем Девяти.
Он был ее сыном, а также Лордом Боуном, Некромантом.
Она привела его сюда, в Долину Просветленного, в надежде что он найдет исцеление. На краю долины она отпустила его.
Дервин — Истерзанная Душа — услышал, как она приближается. Он открыл глаза и улыбнулся, и ее сердце забилось чаще. Это было не то место, которое она бы выбрала для него, не то, чего она хотела для него. Это было даже не то место, которое она могла понять, — но он был доволен. Он был счастлив, здоров и целостен, и она радовалась этому. Но всегда были эти «могло бы быть», пропасть между возможным будущим, которое она представляла для своего сына, и тем путем, по которому он в итоге пошел. Иногда любовь заключается в том, чтобы не дать этому разрыву превратиться в непреодолимую пропасть.
Она обняла его.
«Ты вернулась раньше, чем я ожидал», — произнес он. «Что-то не так?»
Дер — Истерзанная Душа — в последнее время умел слушать так, что из нее вырывались слова. Раньше он с таким же выражением лица слушал рассказы о Девяти или других героях, но теперь прикладывал эту интенсивность ко всему, заставляя тебя чувствовать, что твоя история — великая эпопея, сказка на века. Она долго говорила, а он сидел во внимательном молчании.
Она начала с нападения на Хейхерст и того, как спасла Пердию, хотя старалась не вдаваться в подробности о магии, которую использовала. В сознании Истерзанной Души все еще оставалась тень лорда Боуна, а лорд Боун знал о магии больше, чем любой другой смертный. В первые годы после Некрада, когда Ольва впервые начала исследовать магию силы земли, которой она училась владеть, то пыталась обсудить эту магию с Дервином. Оба они были изменены колдовством, и она хотела поделиться с ним своим новым даром. Но слишком много разговоров о магии вызывали ту тень, и теперь Ольва рассказывала о тайнах силы земли только в своих редких письмах к Торун.
«Были и другие нападения этих налетчиков,» — сказал Истерзанная Душа. Ольва не знала, слышал ли ее сын слухи от паломников, которые изредка посещали долину, или у него был какой-то другой способ видеть. Его разбитая душа делала его восприимчивым к любой силе, которая была в долине. «Думаю, они кого-то ищут.»
«Ты думаешь, они ищут меня? Или Альфа?»
Он дал возможность говорить тишине.
«Прошло много, много времени. Если бы нам грозила беда, она наверняка нашла бы нас уже давно». Она подумала. «Если только не произошло что-то, о чем мы не знаем».
«Все всегда меняется». Уголки его губ тронула улыбка. «Ты лучше всех должна это знать».
«Только не здесь». В долине царила тишина.
«Не совсем так. В некотором смысле это край, но все же часть мира. Здесь все меняется по-другому. Расскажи мне о эльфе, которого ты привела».
«Это Селемос. Ребенок-вампир. Он пришел из Некрада в поисках Альфа. Мы не можем допустить, чтобы в Эрсфеле было такое голодное существо, как он. Он будет убивать людей».
Дервин провел пальцем по старым шрамам на руках. «Я помню эту жажду. Тень Акрайста была связана со мной всего несколько мгновений, но я помню. Это было ошеломляюще. Это голод тела и души».
«Ты можешь ему помочь? Можешь...» Ольва обвела рукой упавшие камни храма, танцующие отблески света и всю долину. «Все это может ему помочь?»
«Я пришел сюда сломленный и измученный, — сказал Дервин, — после сражения… против самого себя. Он все еще во мне. Каждый день я борюсь на краю пропасти. Я оставил всякую надежду или желание славы. Если мне удастся сдерживать Лорда Боун всю оставшуюся жизнь, и мы оба спокойно вернемся в Серые Земли, то никто никогда не узнает о той опасности, которую удалось предотвратить».
Ольва сжала руку сына, и Дервин рассмеялся. «Это только часть меня, и я окружен друзьями — внутри и снаружи — которые помогают мне. Позаботься о своих проблемах, о Ведьма из Эрсфеля».
«Я принесла тебе одну из своих проблем».
«Так мне сказали. Эльфийский ребенок».
«Ребенок!» — фыркнула Ольва. «Он вырос, как и любой другой эльф. Он не ребенок».
Дервин ухмыльнулся, напомнив Ольве отца. «Поэты всегда называют молодого рыцаря ребенком. Ребенок Альфрик пришел в Темный Город, говорят, потому что был посвящен в рыцари... посвящен в рыцари после...» Он умолк, внезапно пораженный. Это была опасная для него тема.
«Есть еще кое-что, — сказала Ольва, — это касается Девяти и Некрада. Ты не против?»
Истерзанная Душа на мгновение закрыл глаза. Выражение его лица напомнило Ольве Альфа, надевающего доспехи: сначала сосредоточенность сменялась растерянностью из-за сложных ремней, а затем уступала место стойкой решимости. Один из монахов, повинуясь какому-то невысказанному сигналу, поспешил приблизиться, но остановился в нескольких шагах и просто стоял, как будто ожидая.
«Продолжай», — сказал Дервин.
«Селемос говорит, что Скеррис правит в Некраде. Что она собирает всех эльфов к себе и поддерживает в рабочем состоянии литейные цеха и чаны для размножения. Новые виды Ватлингов, сказал он. Некрад использует еще больше темной магии. Такой же плохой, как...»
«Как Лорд Боун», — сказал Дервин.
«Возможно».
Он закрыл глаза. «Иногда мне снится, что на севере растет великая тьма. Она опускается на земли и давит меня. Иногда она давит нас всех. Ян Благочестивая говорил о том же видении».
«Что нам делать?»
Дервин рассмеялся. «Я понятия не имею. Сны — это блуждающий огонь в ночи. Если ты заблудился в болоте ночью и абсолютно не знаешь, куда идти, то следовать за мерцанием блуждающего огня — не худший вариант. Но лучше зажечь факел, лучше искать протоптанную тропу. По крайней мере, найти палку и нащупать твердую землю, вместо того чтобы слепо мчаться вперед. Говорю как провидец, только сумасшедший руководствуется исключительно видениями». Он подбросил немного топлива в маленький костер. «Мне не нравится мысль о том, что Скеррис владеет силой Некрада. Но мне не нравится и мысль о том, что кто-либо владеет такой силой, поэтому я живу с этим дискомфортом. Мы сидим в тени».
«Есть еще кое-что. Селемос принес сообщение из Башни Плача. Он сказал, что оно от Блейза».
«Что в нем было?» Голос Истерзанной Души зазвучал зловеще, как будто кто-то другой говорил через него.
«Он попросил позвать Альфа. Сказал, что Альф должен принести Разрушитель Чар в башню».
«Что ты собираешься делать?»
«Ты имеешь в виду, что собирается делать твой чертов дядя?» Ольва потерла свою журавлиную ногу. «Ты знаешь, что он собирается делать. Он сделает то, что сказал Блейз. Убежит на юг и принесет меч, даже если не выходил за пределы Эрсфеля уже много лет.» Она вздохнула. «Путешествие может убить его, но заставить его остаться — точно. Это съест его изнутри.»
«В Невервуде есть нечто большее, чем меч,» — сказал Дервин.
«Я так и думаю. Он послушает Лаэрлин. Я доставлю его туда в целости и сохранности, если смогу, и, надеюсь, она вразумит его.»
«Или пойдет с ним в Некрад на какое-нибудь глупое задание, потому что они Девятеро.»
«Да, ну ладно.» Она грустно улыбнулась. «Тогда Альфа не остановить. Ты заберешь вампира?»
«Позволь мне сначала поговорить с ним».
Некоронованный Король сидел у костра, одетый в такую же грубую одежду, как и остальные. Вдовствующей королевы не было, но Селемос чувствовал ее запах. Она была поблизости. За королем стоял еще один монах, вооруженный мечом. Его лицо было скрыто в тени.
Селемос присел на корточки вне досягаемости вооруженного человека.
«Он не для тебя. Он для меня. Это Харлоу, мой старый друг.»
Харлоу снял капюшон, подмигнул Селемосу, а затем вернулся к своему бдению.
Дервин постучал себя по лбу. «Ты знаешь, кого я держу здесь взаперти. Я верю, что Харлоу остановит меня, если я проявлю хоть малейшее желание стать
«Лордом Боуном?»
«Ты не должен произносить его имя. Но да». Истерзанная Душа поерзал на скамье и вздохнул. «Ты сказал моей матери, что хочешь жить среди смертных. Бросить вызов своему проклятию и последовать примеру моего дяди. Сейчас я собираюсь произнести мудрую речь, так что устраивайся поудобнее.
«Моя мать невысокого мнения о героях, ты знаешь. Кровь Ламмергейра течет в твоих жилах! Я думал так же. Думал, что могу стать великим героем. Сначала у меня были только мечты, а потом — как по чуду — на меня снизошли и сила, и возможности. Внезапно я перестал быть маленьким Дервином Форстером, а стал Некоронованным Королем Некрада, возрожденным паладином Пейром! Я хотел сделать Некрад местом света и принести процветание и радость всем землям. Даже когда я узнал, что во мне живет третья душа, что моя корона осквернена Боуном, моя убежденность не пошатнулась. Я позволил Блейзу допросить темного лорда внутри меня, несмотря на риск, несмотря на то, как сильно это было больно. Я был героем, а герои должны страдать!» Дервин резко остановился и посмотрел на Селемоса. «Это правда? Герои должны страдать? Они должны переносить великие испытания?»
«В песнях — да», — ответил Селемос.
«В Хайфилде живет прачка с больным ребенком. Она трудится, чтобы он остался жив. Ее дни полны трудностей, а ночами она беспокоится и боится. О ней никогда не будут петь песни, но она стойко держится. Она герой?»
Селемос подумал на мгновение. «Я не знаю, подходит ли это слово. Она, без сомнения, храбра и достойна, но...»
«Ах, значит, герой должен совершать великие дела. Обычных испытаний не достаточно, чтобы стать героем — герой должен свергать королей и убивать титанов. Герой должен обладать мужеством, чтобы противостоять таким врагам, и должен иметь силу, чтобы одержать победу. Герой должен обладать силой, превосходящей силу обычных людей. Силой, позволяющей совершать великие деяния».
«Конечно! Деяния, достойные песен!» — воскликнул Селемос. «Я бы совершил такие деяния! Знаю, что у смертных Саммерсвелла есть причины бояться энхедраев, поэтому я бы завоевал вашу благосклонность своей доблестью, как когда-то сделали Девятеро! Я бы освободил Некрад от Скеррис!»
«Думаю, что есть еще одно качество, необходимое герою. Способность отказываться от силы и могущества, когда в этом нет реальной необходимости, и возвращаться к ним только тогда, когда это действительно необходимо. Сила деформирует мир, и немногие обладают мудростью, чтобы использовать ее разумно. Сочетать силу и смирение, мужество и сомнение — это редкость. Так легко сбиться с пути героя и стать монстром. Это особенно верно для тебя и меня.
«Я обладаю тайным знанием некроманта, величайшего из всех смертных волшебников. В моих силах покорить весь Саммерсвелл. Я знаю, как воскрешать мертвых и вызывать демонов из пустоты. Одним словом, я подчиняю своей воле видимые и невидимые силы. Но эта сила имеет ужасную цену, и поэтому я не использую ее. Харлоу носит с собой меч, чтобы покончить со мной, если я попытаюсь. Иногда я думал о том, чтобы броситься с обрыва и избавиться от всех искушений».
«Что вас останавливает?»
«Во-первых, я хочу жить», — рассмеялся Дервин. «И я не могу быть уверен, что обладание такой властью всегда будет неправильным. Может наступить день, когда даже ужасная злоба Лорда Боуна может быть использована праведно. Я не могу себе представить, что может повлечь за собой этот день, и, возможно, с моей стороны глупо даже предполагать такую возможность, но я знаю, и поэтому терплю».
В его словах прозвучала страшная тяжесть, пророческая и странная. Рука Харлоу потянулась к рукояти меча.
«Но ты, Перворожденный, столкнешься с судьбой Бесконечного. Я буду бороться с Лордом Боуном до конца своих дней, но они ограничены. Моя борьба должна закончиться. Твоя, возможно, нет. Ты проклят пить кровь, чтобы поддерживать жизнь этого тела, и эта жажда будет расти с каждым годом. Ты можешь и будешь с этим бороться. Ты говоришь: «Я буду питаться только теми, кто готов помочь мне или заслуживает моего гнева». Но ты обречен на вечность, а вечность длинна. Это судьба, которую я предвижу для тебя, Селемос из Некрада — ты станешь новым Рыцарем Рейфов, как твой двоюродный брат Акрайст, гниющим ужасом в стальном гробу, существующим только для того, чтобы убивать. Подумай об Эрсфеле и знай, что все жизни в том месте не утолят такую жажду даже на один день».
Голос Истерзанной Души был подобен грому, эхом раздаваясь в пределах долины. Древние камни задрожали, а в вышине вспыхнули искры. Харлоу вытащил свой меч на дюйм из ножен, и яркий металл отразил свет костра.
Селемос стоял, как кролик перед волком, с широко раскрытыми глазами и испуганным выражением лица. Затем, собрав всю свою храбрость, он сказал: «Вы не можете знать мое будущее».
Истерзанная Душа рассмеялся. «Нет, я не могу знать. Это грязный секрет оракулов — мы имеем дело с вероятностями. Любой эльф, зависящий от крови смертных, скорее всего, причинит вред, независимо от обстоятельств».
Он сунул руку под стол и достал старую игровую доску, покрытую царапинами и потемневшую от времени.
«Есть способы заглянуть глубже. Способы разглядеть скрытые течения и силы, которые формируют мир, и увидеть, как они влияют на тебя. Начнем?»
Он разложил на доске горсть игровых фишек. Некоторые были сделаны из серебра и золота и принадлежали к изысканному набору, гораздо более дорогому, чем доска, на которой они лежали. Их число пополняли другие, несочетающиеся фишки: грубо вырезанное изображение воина, ракушки и отполированные камни, череп птицы.
Селемос нахмурился. «Я не знаю этой игры. Это не Королевская Игра, в которую играют смертные». В детстве он играл в Королевскую Игру со своими смертными друзьями.
«Это и не бесконечная игра эльфов, где нет победы или поражения, только бесчисленные формы. Королевская Игра конечна, а игра эльфов бесконечна. Это...» Дервин толкнул один из камней на новую клетку. «...игра, которую я сам придумал. По правде говоря, я еще не уверен во всех правилах».
«Как она работает?»
«Я этого тоже не знаю».
«Тогда в чем ее смысл?»
«Королевская Игра — это рыцари и армии, тактика и стратегия. Доска — это абстрактное поле битвы, идеально ровное и открытое. Обе стороны начинают с одинаковым набором фигур. Игра длится всего несколько часов, и в конце есть явная победа — или патовая ситуация. Она претендует на то, чтобы быть игрой о войне, но война не такая. Игра эльфов – ты в нее играл?»
«Я видел, как в нее играют другие в Некраде, но так и не смог понять правила.»
«Ты молод, — сказал Дервин. — Говорят, что у эльфов уходит целое столетие на то, чтобы выучить самые основные правила. Лорд Боун изучал ее некоторое время, пока не утратил способность играть. Игра эльфов ужасно сложна — каждая клетка на доске имеет свои свойства, свою символику. Есть сотни разных фигур, каждая со своими правилами, и одна фигура может превращаться в другую. Время суток также имеет значение — некоторые ходы разрешены только при определенных звездах. Как же они проклинали мое имя, когда некромиазм затмил небо над Некрадом!»
Он покачал головой. «Но несмотря на всю свою сложность, игра не менялась. Она была придумана в древние времена первыми эльфами, и правила неизменны. Существует бесконечное количество позиций, но возможности ограничены».
«Значит, ваша игра другая?»
Дервин очистил доску. «Эльф-вампир находит убежище у смертного героя? Эвервуд без Эрлкинга? Некрад без Америт и всех других Перворожденных, погибших в войне Лорда Боуна? Смерть снова бродит по миру? Старые шаблоны разрушаются. Что их заменит, я не знаю».
Селемос поднял резную фигурку воина. Годы использования стерли черты лица бойца, оставив его безликим. Меч когда-то был раскрашен. Осталось несколько черных пятен. «Это должно быть Ламмергейр?»
«Доска и многие другие фигурки принадлежали моему отцу. Но эту фигурку Томад сделал для меня, когда я был маленьким. Я называл его Ламмергейром, когда играл с ней, но, по правде говоря, она больше не похожа на моего дядю. Это может быть кто угодно с мечом». Дервин взял деревянную фигурку и поместил ее в центр пустой доски. «Игры тоже могут быть инструментами предсказания. Спустись в таверну, и гадалка предскажет тебе будущее по картам. Что подходит к этой?»
Селемос наугад сгреб несколько других фигур и расставил их на доске. Череп птицы угрожающе посмотрел на него, и он поспешно отложил его в сторону. Это было не для него, это точно. Еще одна из выбранных им фигур была тяжелой золотой вещью — башня, верный защитник в Королевской Игре.
Третьей вещью в его руке оказалась ракушка улитки. Он хотел отбросить ее, но Дервин остановил его.
«Она тоже имеет место на доске, не так ли?»
«Это отвратительно», — запротестовал Селемос. Это напомнило ему мертвое отродье Ям, которое он однажды видел в Некраде, огромное и изъеденное гнилью. Тем не менее, он положил его на доску рядом с башней.
«Еще одна», — сказал Дервин.
Селемос взял четвертую фигуру из кучи. Она была тяжелее остальных и древней. На ней лежала тяжесть долгих лет. Она была сделана в Некраде, эльфийская работа из серебра. Женщина с короной из рогов, с безмятежными и жестокими чертами лица.
Скеррис смотрела на него сквозь века.
Даже в миниатюре можно было различить едва заметные намеки на вампирские клыки, но это мало что говорило о возрасте фигурки. Скеррис принадлежала к первому поколению эльфов; она была настолько старой, что прожила вечность, прежде чем стала вампиром. Впервые она вкусила кровь смертных, когда помогала Америт изгнать узурпаторов из Некрада восемь тысяч лет назад.
«Поставь ее на доску», — сказал Дервин.
«Я не хочу», — ответил Селемос. Это было больше, чем игра. Эта долина была местом силы, а Истерзанная Душа не был полностью смертным. Селемос смутно чувствовал, как силы движутся вокруг них, как звезды выстраиваются в новую судьбу. Цепи пророчества опускались на него.
«Заверши узор», — настаивал Истерзанная Душа.
Селемос протянул руку и швырнул фигурку вниз с такой силой, что доска перевернулась. Дервин попытался поймать ее, когда она падала, но успел схватить только металлический край, прочертив ладонь красной полосой. Тяжелая доска с грохотом упала на пол.
Потрясенный и смущенный, Селемос осмотрел разрушения. Он поднял игровую доску. Она была почти цела, но упала на фигуры, разбив их все. Осколки птичьего черепа и раковины улитки, среди них две половинки Скеррис — и там был Ламмергейр, разбитый, с поломанным деревянным мечом.
Он сломал Ламмергейра.
Шестая фигурка тоже упала, но была так глубоко зарыта в земляной пол хижины, что он не мог разобрать, что это было. Селемос наклонился, чтобы поднять упавшего героя, и замер.
Запах ударил ему в ноздри.
Кровь капала из раненой руки смертного.
Селемос повернулся и выбежал из хижины, вслепую устремившись в ночь. Огоньки освещали путь из долины. Он мог бежать этим путем, бежать на запад, пока не достигнет края Великой Топи. Он спустится в Малладейл, к деревням и фермам, к землям, полным смертных.
Он бросился на землю, прижался к ней, уткнулся в нее лицом. Голод терзал его, как хлещущий кнут, каждый удар сердца отдавался болью в животе. Он царапал землю, рыл как зверь, впиваясь пальцами в почву долины, как будто мог копать достаточно глубоко, чтобы найти потоки силы земли.
Он лежал там, пока его не нашла Ольва.
Пока ее сын разговаривал с Селемосом, Ольва ждала снаружи, притопывая ногами, чтобы согреться. Долина Просветленного была защищена крутыми скалами, но холод все равно проникал внутрь. Отец Селемоса был прав, когда назвал это место открытым. Здесь не было ничего, что могло бы укрыть от осуждения, ничего, за чем можно было бы спрятаться.
Ольве это не нравилось. А вот Эрсфель был по-настоящему укрыт, уютно устроившись в своей маленькой долине, окруженной деревьями. В Эрсфеле можно было спрятаться, стать никем. Долина Эрсфеля не имела заглавных букв. Черт, деревня была настолько маленькой, что едва ли заслуживала названия.
Она слышала, как Селемос и Дервин разговаривают внутри хижины, но не могла разобрать слов.
Ей не нравились разговоры вампира о Скеррис и Некраде. Возвышение Скеррис не было виной Ольвы — по крайней мере, не полностью. Но Ольва помогла. В час нужды она обратилась к древней военачальнице, открыла Санкцию, позволила эльфам-колдунам перевооружиться. В то время, двадцать лет назад, все это казалось необходимым, если не мудрым. Даже тогда она знала, что создает проблемы на будущее.
«Деяния, достойные песен!» — воскликнул Селемос из палатки в ответ на какой-то вопрос Дервина. «Я бы совершил такие деяния!»
Ольва ушла, громко топая ногами. Раз или два за время путешествия она поймала себя на том, что вампир ей почти нравится – или, что еще опаснее, она забывает, кем он был. Всему свое время, даже эльфам. Всему приходит конец, и неправильно продлевать его до бесконечности. Сила Земли учила этому в своих циклах и временах года, и в этом было милосердие.
Вдруг из палатки раздался крик боли — голос Дервина — и звериный вой! Селемос выскочил из хижины и побежал вслепую через долину, мчась на четвереньках, как испуганная кошка.
Ольва бросилась внутрь. Она протиснулась мимо Харлоу, ее лицо потемнело от гнева, и опустилась на колени рядом с Дервином. «Он тебя поранил?»
Ее сын рассмеялся. «Я порезал руку игровой фигуркой. Вряд ли это смертельная рана».
Ольва взяла его руку в свои и произнесла заклинание исцеления. Течения в долине были вялыми, и заклинание имело небольшую силу. Дервин осторожно высвободился из ее рук.
«Я ничего не могу сделать для Селемоса. Он слишком беспокойный, чтобы найти здесь исцеление».
«Но он не может оставаться в Эрсфеле!»
«Ты тоже не останешься в Эрсфеле».
Ольва нахмурилась. «Да, твой чертов дядя собирается принести этот чертов меч, и его не остановить. Я должна пойти с ним, чтобы уберечь его от неприятностей, и мне уже приходится тащить за собой бедную ученицу. Я не могу следить за ними обоими и еще за эльфом, Дер. Это слишком.»
«Ты уже путешествовала с эльфом», — напомнил он. «Возьми с собой Серемоса». Он наклонился, чтобы поднять осколки статуэтки. «Все в хаосе — старый порядок вещей разрушен, а новый еще не сформировался. Сейчас время монстров. Силы бродят по земле. Он жаждет стать одной из них, и иногда по ночам все, что я могу сделать, - это сдержать его». Он поднял обломок когда-то черного меча. «Кто бы ни послал это сообщение, я думаю, он прав. Разрушитель Чар должен быть в руках достойного».
Ольва кивнула. «Альф найдет его. Ты знаешь, какой он, когда на него возлагается обязанность. Он пройдет через Серые Земли, если понадобится».
«Это в крови нашей семьи», — сказал Дервин с грустной улыбкой. «Спеши к нему и будь осторожна, мать. То, что нас ждет, слишком тяжело, чтобы кто-то из нас мог вынести это в одиночку».
Он обнял ее, и его худые плечи на мгновение напомнили ей Галвина. Он был теперь старше, чем Галвин когда-либо был, этот оборванный отшельник, который был и пешкой, и королем, этот стареющий мужчина с сединой в бороде, который был ее маленьким сыном. Торун однажды говорила о колесе судьбы, которое на время поднимает счастливцев, прежде чем они снова падают вниз, но теперь Ольва поняла, что в великом механизме космоса есть и другие колеса. Колеса, расположенные под прямым углом к колесу фортуны, где можно оказаться в неожиданных мирах. Она никогда не собиралась оказаться здесь, со старой кожей, натянутой на изменяющиеся кости. Это была не та жизнь, которую она ожидала, но она была здесь, и она будет жить ею.
Дервин сжал ее локти. «Пусть Дорога приведет тебя домой».
Она оглянулась на него, уходя к молодому вампиру, но только один раз.
Она нашла вампира лежащим на земле и дрожащим, прижавшим лицо к земле, как будто пытаясь спрятаться от звездного неба.
«Вставай, парень. Здесь тебе делать нечего. Мы возвращаемся в Эрсфель».
Селемос вытер грязь с бледного лица. «Правда?»
«Да. Мой сын говорит, что ты все еще моя проблема, так что слушай — я знаю, насколько коварны могут быть такие, как ты. Я вступила в союз с вампирами в Некраде, и это была одна из худших ошибок в моей жизни. Я буду следить за тобой, понятно? Если дашь мне повод усомниться в тебе...»
«Никогда!» Селемос поднялся на колени. «Я не Скеррис, не Акрайст и не кто-то из тех, кого ты знала! Клянусь тебе, Вдовствующая королева, я не предам твое доверие! Дай мне меч, чтобы я мог поклясться на нем!»
«Я не верю клятвам. Просто делай, что я говорю. Я говорю тебе остаться, ты остаешься. Я говорю «сидеть», ты сидишь.» Она помогла ему подняться. «Считай себя моей собакой, ладно?»
Малладейл встретил Ольву ощущением дома и приливом силы, и она поборола желание поймать восточный ветер и улететь. В ней пробудилась мечта о серебряных озерах, прекрасных и свободных. Она отбросила ее в сторону и позволила Селемосу вести их, когда они спускались по крутым и бездорожным холмам к западу от Топи. Дорога уходила на северо-запад от нее, и однажды она заметила вдали вспышку света, которая, как она догадалась, была отражением солнца от Башни Терна. Фоссвуд лежал в той стороне, где она впервые прикоснулась к магии. Бор предупреждал ее об этом лесу, и он был прав — древние призраки все еще бродили под деревьями, но теперь она знала заклинания, чтобы умилостивить их. Она хотела привести туда Пердию, дать ей возможность увидеть древнюю, фрагментированную традицию силы земли.
Однако по мере пути ей становилось все труднее чувствовать потоки и слушать землю. Беспокойство о путешествии переполняло ее. Еще нужно было написать письмо Торун, чтобы сообщить ей, что Ольвы долго не будет дома в Эрсфеле. (Возможно, по пути на север они проедут через Дварфхольт.) Сказать Томаду, чтобы он присмотрел за фермой, и на этот раз она оставит немного денег, чтобы помочь. Старый Элкон не переживет зиму — ей следует попрощаться с ним, прежде чем они уедут. Попросить Альфа запастись дровами на случай, если они вернутся в разгар зимы. Сотня дел, которые нужно сделать перед путешествием, сотня человеческих забот.
И одна эльфийская. Что они будут делать в пути, если вампир проголодается?
Они шли дальше, ее ноги устали, спина болела — и предстояло пройти еще столько миль, прежде чем путешествие действительно начнется.
Однажды ночью она проснулась, хватая ртом воздух. Ее разбудила какая-то тень. Она видела, как та заслонила звезды, пролетая мимо.
«Дредвормы,» — прошептал Селемос. «Трое. Еще больше на западе.»
Черви кружили высоко над холмами. Ольва присела на корточки, впившись руками в землю, пытаясь дотянуться до силы земли, но вдруг крылатые чудовища развернулись и исчезли в облаках. Что-то их напугало.
«Кто это были?»
«Я не знаю», — ответил Селемос. «Они уже исчезли из поля моего зрения».
Она снова легла и попыталась заснуть, но сердце ее учащенно билось, а в голове слышался стук копыт.
На следующий день они двинулись в путь с новой энергией. Они вернулись в заселенные земли, в регионы, которые Ольва хорошо знала.
Селемос понюхал воздух, как собака, вынюхивающая добычу. «Я чувствую запах дыма».
Теперь она тоже его почувствовала.
Черная колонна на западном горизонте.
Эрсфель.
Она превратилась в журавля, не успев этого осознать, и, отчаянно махая крыльями, пролетела последние мили. Селемос кричал ей вслед, но она забыла язык, и единственным голосом остался встревоженный журавлиный крик. Внизу зеленеет лес, прекрасное летнее вечернее небо кажется бездной.
Эрсфель. Эрсфель горит. Она ушла, покинула дом, ее здесь не было. Если бы только она была там, может быть, может быть…
Кто из них мертв? Сколько? Она приземлилась на деревенской лужайке, сбрасывая птичью форму на глазах у всех. Трава хрустит от инея — инея летом, но она не может об этом думать. Вокруг нее теперь деревенские жители, десяток фрагментов одной и той же сбивчивой истории, рассказываемой одновременно. Ее охватывает старый страх, ужас, что какая-то катастрофа может обрушиться на сердце ее мира.
«Что случилось? Что случилось?»
Именно Серлис находит нужные слова. Она бежит вперед, разъяренная и негодующая, глаза покраснели - от дыма или от слез, кто знает?
«Они напали прошлой ночью. Альф спас нас. Они собирались убить нас всех, но он остановил их. Он и эльф». Она указывает на юг, вниз по дороге. На посеребренной инеем грязи видны следы копыт. «Всадники забрали его».
Отдаленные тревожные крики доносились с юга деревни. Стук копыт. Сталь о сталь. Война подступила к порогу Эрсфеля и Альфа.
Он глубоко вдохнул, вдыхая воздух, как никогда за последние годы. И затем пустился бежать так быстро, как только мог. Ильдорэ в мгновение ока обогнала его, промчавшись по дорожке и исчезнув в сумерках. Вдали, через поля, несколько всадников окружили хижины. Красные языки пламени разорвали сумерки, когда кто-то поджег соломенную крышу. В дверном проеме показалось бледное лицо Пердии.
«Прячьтесь в лесу!» — проревел Альф и побежал за Ильдорэ. Он выбежал из-за поворота и увидел деревню.
Поле битвы.
Всадники пришли с южной дороги, это было ясно. В Эрсфеле не было ни стен, ни оборонительных укреплений, поэтому они въехали прямо в центр деревни, как и в Хейхерсте, ожидая, что жители разбегутся в ужасе.
Но обучение Альфа придало им мужества. «Стреляйте!» — раздался крик — голос Серлис — и свист стрел. Серлис и ее лучники заняли нижние склоны Священного леса и окрасили зелень в красный цвет кровью павших лошадей и всадников. Стрела за стрелой превратили южную окраину деревни в поле смерти. Некоторые всадники отступили за пределы досягаемости, другие разбежались на восток и запад или укрылись в зданиях. На улицах шел бой – Ремилард лежал мертвый в канаве, невидящими глазами уставившись на Альфа.
Не Ремилард. Киван.
В Альфе поднялась ярость, неистовый порыв насилия. Старые инстинкты овладели им, превратив этот пламенный гнев во что-то холодное и твердое, преобразив кости и нервы. Он поднял копье Кивана и бросился вперед. Налетчик возле дома Селклот. Потерявший равновесие, отвлеченный. Альф нанес удар, вложив в него всю свою силу. Попал мужчине в шею. Копье прошло через челюсть, мягкое небо. Мертв. Он вытащил копье. Резкий звук разрывающихся связок.
Следующий.
Гром копыт справа, несущихся по зеленой лужайке. Брызги мягкой грязи, затем стук по усыпанной камнями дорожке. Он метнул копье в идеальный момент, оружие покинуло его руку как раз тогда, когда лошадь и всадник выскочили из-за дома Кивана.
Лошадь побежала дальше, всадник упал.
Не мертвый. Оглушенный, задыхающийся, но все еще живой.
С стоном Альф поднял копье. Упавший всадник закрыл глаза, ожидая удара. Знал ли он в тот момент, что над ним стоит Ламмергейр? Что та же рука, которая положила конец правлению двух великих королей, положит конец и его жизни?
Медленно Альф поднял копье.
Он замер, боевой азарт покинул его усталые конечности. Он уже давно насытился убийствами.
Серлис пробежала мимо него, она и другие лучники, которых он обучил защищать Эрсфель. Она наклонилась, едва замедляя бег, и вонзила нож в горло всадника. «Давай же, — крикнула она, — они убегают!»
Всадники действительно бежали.
Но большинство из них не ушло далеко.
Ибо Ильдорэ Ул'Ашан Америт, богиня Звезды Охотника, рыцарь ужаса Рогатого Змея, стояла поперек южной дороги.
Мороз окутал ее, как знамя, дорога стала скользкой ото льда, и лавина лошадей обрушилась на нее. Она танцевала посреди кровавой бойни, смеясь, а ее копье было похоже на окровавленный сосульку. Всадники отчаянно сражались с ней, но с таким же успехом они могли пытаться остановить наступление зимы. Смерть была повсюду, и их судьба была предрешена звездами.
Серлис и ее лучники выстроились в новую линию на окраине деревни, готовые снова стрелять, если понадобится, но никто не смог избежать гнева эльфийки-колдуньи.
Когда упал последний всадник, Серлис воскликнула: «Это еще не все! Некоторые проскочили мимо нас!» и указала на хижины.
Ильдорэ рассмеялась и сказала: «Тогда игра еще не закончена!» Она отбросила шлем и помчалась сквозь деревья, ее серебряные волосы были подобны сиянию. Серлис и ее товарищи побежали за ней, нетерпеливые, как свора гончих.
И таким образом, первая атака всадников на Эрсфель была отбита.
Альф остался в деревне и позаботился о раненых. По крайней мере трое были мертвы. Еще полдюжины пропали в лесу. Альф занялся перевязкой ран и наложением шин на сломанные конечности. За долгие годы он набрался достаточно опыта, чтобы стать приличным целителем. На лужайке разожгли костры, и в их пляшущем свете Эрсфель показался Альфу странным. Он никогда раньше не видел деревню такой, после битвы. Каждый год на Рождество устраивались представления при свете костров, ряженые изображали убитых эльфов-колдунов и отродья Ям, но потом они вскакивали и присоединялись к празднеству. Но не сегодня.
Настроение тоже было странным, особенно когда Ильдорэ и остальные вернулись, окровавленные, с горящими глазами. Это стало яростным празднованием, триумфом после войны. Ильдорэ превратилась в героиню дня — еще день назад она была монстром, скрывающимся в лесу, а теперь ее чествовали. Эльфийка-колдунья принимала похвалы. Ей это было привычно. Альф заметил, как Серлис с удивлением смотрит на Ильдорэ, и это напомнило ему старуху, с которой он ненадолго встретился в Ущелье Арда. Она была тайной служанкой эльфов-колдунов, последней из культа, уходящего корнями в бесчисленные поколения. Ильдорэ взрастила эту тайную секту; теперь она сеяла семена в Эрсфеле. В грядущих поколениях пойдет ли праправнук Серлис в леса и принесет ли подношения серебряным?
Он увидел и Пердию, сидящую с Томадом и его женой, с лицами, испачканными сажей. Она бежала с ними в лес, когда напали налетчики, и пряталась, пока Ильдорэ и Серлис не нашли их.
Мимо Альфа проехала телега, скрипя колесами по замерзшей земле. Телега для убитых, на ней лежали высокой кучей трупы налетчиков. Альф смотрел на вращающиеся колеса, чтобы не видеть трупов. Кто-то хлопнул его по плечу и заявил, что он спас деревню, научив молодежь сражаться. И, черт возьми, он должен гордиться этим, как ничем другим. Ни у кого из них не было прежней силы или скорости Альфа — как, впрочем, и у него самого в последнее время, — но он хорошо их научил.
«Ламмергейр», — сказал другой голос, и знакомые лица посмотрели на него новыми глазами.
Еще день назад он с нетерпением ждал возвращения на Дорогу. Каждый раз, уезжая, он знал, что Эрсфель остается позади, безопасный, надежный и неизменный. Даже когда он уходил с Девятью, это было для того, чтобы защитить свою маленькую деревню. Или это была ложь? Это было так давно, что он не мог вспомнить, что чувствовал тогда. Был ли он готов оставить позади тесную жизнь этого места? В последний раз, когда он разговаривал с Ян, то жаловался, что никто в Эрсфеле не мог понять, что он видел и делал во время своего путешествия.
Колесо повернулось. Безжизненная конечность трупа свесилась за борт. Лат мертв, но не было никаких пророческих снов, предвещающих гибель этого безымянного налетчика.
Ильдорэ села рядом с ним, лицо ее раскраснелось от самого крепкого эля Дженни Селклот. «Ты всегда такой мрачный, Ламмергейр! Раньше я думала, что на тебя давит бремя меча».
«Но ты можешь убивать и веселиться, да?»
«Я убиваю и веселюсь. Я пою, несмотря на слезы. Я высоко воздвигаю шпили своих храмов, где являюсь богиней. Я дико бегаю по лесу и нежна в спальне. Вечность достаточно длинна, чтобы вместить все».
«Что ж, у меня осталось не так уж много времени». Он подумал на мгновение. «Могу я изменить это благословение?»
«Чего ты желаешь?»
«Пойдем с нами. С Ольвой и со мной». В отличие от Селемоса, Ильдорэ была достаточно мудра, чтобы не привлекать к себе внимания. Ей не нужна была кровь, чтобы оставаться в живых. И ее дредворм пережил переход — она и Альф могли летать, а Ольва могла следовать за ними в виде птицы. Они могли быть в Невервуде через неделю. И носить Разрушитель Чар было бы гораздо легче, если бы ему пришлось нести меч всего несколько дней.
Девятеро звали, и он всегда отвечал на их зов.
«Куда ты направляешься, смертный?»
«В долгое путешествие», — ответил он, вдруг опасаясь сказать лишнего. Но глаза Ильдорэ заблестели от этой перспективы.
«Ты ищешь Разрушитель Чар. Что ты с ним сделаешь?» Она схватила его за руку, сжала морщинистую ладонь. «Кому ты его передашь, когда закончишь? До тебя этим мечом владел эльф».
«Он мой», — произнес Альф, вырывая руку. Это была инстинктивная реакция. Он не носил меч уже несколько десятилетий.
«Сила меча...» — начала Ильдорэ, но затем замолчала. Она вгляделась в темноту за пределами света костра. «Еще всадники. Гораздо больше».
«Построиться!» — крикнул Альф. «Как мы тренировались! Быстрее!» Жители деревни спотыкались в темноте. Некоторые были пьяны, другие еще не оправились от предыдущего нападения. Серлис и еще несколько человек все еще могли сражаться, но их было не много. Недостаточно, чтобы удержать дорогу.
«Не бойся, смертный», — прошептала Ильдорэ. «Я защищу тебя». Она шагнула вперед и прочертила линию в дорожной грязи. «Никто не пересечет ее и останется в живых».
Альф ничего не видел в темноте, но слышал приближающийся топот копыт.
«Что ты видишь? Сколько их?»
«Два десятка. Но они более достойны, чем тот сброд, который я перебила ранее. Полагаю, это рыцари двора».
«Какое знамя?»
«Красный олень с короной...»
«Это Илавентур».
«...и черный меч».
«Это...» Эмблемой Альфа была черная птица с черным мечом.
«Их капитан приближается», — продолжила Ильдорэ, поправляя хватку на копье. «Он действительно могуч».
Из темноты выехал призрак.
Воин был широкоплечим, его крупную фигуру подчеркивала тяжелая броня. На нагруднике светились амулеты. Его черты лица были скрыты шлемом, но Альф узнал этого незнакомца.
«Дуна?» Внешность и манеры всадника сразу напомнили ему его старого друга, графа Дуну из Новых Провинций. Но Дуна давно умер.
Взгляд всадника на мгновение скользнул по Альфу, затем вернулся к Ильдорэ.
«Эльфийка-колдунья, — прорычал всадник, — я поистине благословлен, что встретил тебя случайно на Дороге». Он поднял правую руку, и полированный металл заблестел красным в свете костра. Искусственная рука, судя по всему, выкованная дварфами, обретшая неестественную жизнь и одушевленность благодаря магии.
За его спиной рыцари подхватили крик. «ЖЕЛЕЗНАЯ РУКА! ЖЕЛЕЗНАЯ РУКА! ИДМАЕР ЖЕЛЕЗНАЯ РУКА!»
Ильдорэ с важным видом выступила вперед. «Я помню тебя, щенок. Я отняла у тебя руку. И когда ты осмелился начать войну с Некрадом, я помогла захватить твое королевство. В качестве третьего трофея я возьму твою голову и покончу с тобой».
«Идмаер», — произнес Альф, выйдя вперед. «Ты знаешь меня. Я был другом твоих родителей». На мгновение он представил себе лицо под шлемом, лицо молодого человека, который преклонял перед ним колени на пиру в замке Дуны.
«Ламмергейр?» — прогремел Идмаер. «Наконец-то. Наконец-то! Поистине, эту судьбу определили Заступники». Он указал на Альфа. «Пощадите его. Остальных оставляю вам». Он начал спускаться с лошади. «Но сначала эльф».
За спиной Альфа запела тетива лука. Серлис мастерски прицелилась, и стрела полетела прямо в забрало Идмаера. Но железная рука двинулась быстрее, чем глаз мог уследить, и сбила ее в воздухе. Идмаер свирепо посмотрел на Серлис. «Я этого не забуду, дитя. В конце концов, за все придется заплатить».
«Но я, — сказала Ильдорэ, вставая между Серлис и Идмаером, — отношусь к числу не имеющих конца».
«Посмотрим,» — сказал Идмаер.
Он переступил черту.
Внезапно их всех окутал удушливый дым, когда ледяная магия Ильдорэ погасила все костры. Меч Идмаэра вспыхнул белым светом. Альф видел этот меч раньше, давным-давно — Светлый меч Рейнджеров под названием «Тайное Пламя». В битве при Харнсхилле Альф убил капитана Рейнджеров и взял меч в качестве трофея. Последний раз он видел его в сокровищнице лорда Брачана.
Теперь Тайное Пламя разил Ильдорэ, управляемый железной рукой Идмаера.
Она кружила вокруг врага, копьем прощупывая его защиту и заставляя укрываться за массивным щитом. Тьма была ее покровом — она была видна только тогда, когда меч сверкал, только когда Идмаер парировал или наносил ей бесполезные удары. Он был человеком, сражающимся с сотней танцующих теней. Когда-то, давным-давно, Альф наблюдал, как юный Идмаер и его брат Данвельд сражались с закованным в цепи огром, мучая бедное существо. Идмаер был здесь огром, могучим, но медлительным.
Ильдорэ еще дважды нанесла удары по своему противнику. Каждый раз копье отскакивало от щита, но второй удар был ближе к стальному краю. Третий удар оказался удачным, потому что она изучила оборону Железной Руки, проверила пределы смертных реакций, смертных сухожилий. Она направила копье в его сердце, нанеся удар под таким углом, чтобы обойти край его щита.
Он уронил Тайное Пламя и перехватил древко своей железной рукой, удерживая его чуть ниже наконечника. Металл заскрежетал по металлу – по крайней мере, она задела его нагрудник и могла проникнуть еще глубже, если бы он не схватил копье. Послышался вздох боли, вызванный испугом рыцарей Идмаера.
Ильдорэ произнесла слово силы, и ледяная магия заструилась по древку, извиваясь, как синие змеи, и кусая руку ее врага. Любой другой был бы побежден агонией от замерзания плоти, но Идмаер железной хваткой удерживал копье и вырвал его из рук Ильдорэ.
Но эльфийка засмеялась. Она нырнула между ног Идмаера и поднялась, держа в руках Светлый меч.
«Смертное дитя, сегодня я с радостью убью тебя». Меч был у нее, в то время как железная рука Идмаера намертво примерзла к древку копья, так что он не мог его выронить. Это был неуклюжий, нелепый кинжал с полутораметровой рукоятью, который царапал грязь.
Ильдорэ крутила Светлый клинок, наслаждаясь бедственным положением своего врага. Она взглянула на Альфа. «Скажи мне, Ламмергейр, это лучшее, на что способны смертные...»
Идмаер метнул в нее свой щит. Он попал Ильдорэ в лицо. Она упала, и Идмаер в одно мгновение оказался рядом с ней. Он ударил железным кулаком по земле, расщепив древко копья, оставив только лезвие и несколько дюймов покрытой льдом рукояти, прилипшей к его руке. Он использовал сломанное копье как примитивное оружие, снова и снова вонзая его в живот Ильдорэ.
На мгновение Альф увидел призрак эльфийки-колдуньи, выскользнувший из ее разбитой оболочки.
Затем свет Светлого меча померк, и она исчезла.
С мрачной решимостью Серлис снова выпустила стрелу. Ее стрела не достигла цели, но этот знак неповиновения поднял на борьбу защитников Эрсфеля. Просвистели еще стрелы, и люди с копьями и дубинками бросились вперед, в темноту. Однако всадники Идмаера не были толпой безкорневых, жадных до денег разбойников и не испугались внезапного нападения. Большинство развернулось, готовясь к атаке. Несколько рыцарей спешились и двинулись пешком, чтобы защитить Идмаера от нападения жителей деревни. Он увидел, как сын Томада, Джон, уносил Пердию с линии фронта, девушка истекала кровью из раны на голове. Еще один деревенский житель пал, и еще один, сраженный мощью закованных в броню врагов.
Альф бросился вперед, пытаясь схватить меч, и дотянулся до него одновременно с молодым мужчиной. Они боролись в грязи, а вокруг них был грохот и хаос, слышались топот копыт, крики и вспышки магии. Пальцы Альфа сомкнулись на рукояти Светлого меча, и тут железная рука Идмаера, все еще ледяная, сжала их. Боль пронзила руку Альфа, и он отпустил меч.
Ночь взорвалась звездами и закружилась вокруг него. Тьма внутри и снаружи. Удар по голове. Момент шока, прежде чем настигла боль.
Еще не смертельный удар. Плоской стороной клинка.
Оглушающий.
Вокруг замерзшая грязь. Там, где погибла Ильдорэ.
Идмаер поднялся, и Светлый меч был острым осколком солнечного света в его железной руке. Альф попытался встать, но два рыцаря Идмаера схватили его и снова повалили на землю. Его рука задела обломки копья Ильдорэ.
Герольд привел лошадь Идмаера и поднес флягу с целебным зельем. Идмаер жадно выпил ее. За его спиной рыцари выстроились в боевой порядок. Они прорвутся сквозь ряды защитников Эрсфеля, втопчут их в грязь.
Идмаер поднял сверкающий меч.
Альф с трудом поднялся. «Идмаер!» — крикнул он разбитыми губами. «Пощади их. Или я...» Он приставил наконечник сломанного копья к горлу, прижимая его так сильно, что потекла кровь.
Чудо-рыцарь посмотрел на Альфа с высоты своего коня. В своих доспехах он выглядел очень величественно.
Давным-давно, после того как они убили Лорда Боуна, Альф бродил по улицам Некрада в оцепенении, слишком разбитый, чтобы даже плакать. Полубезумный, потерянный, опустошенный и лишенный разума. Меч вонзался в его разум, как игла в череп. Он шел в поисках смерти. Затем он встретил Дуну, отца Идмаера, настолько перегруженного добычей из разграбленного города, что Альф не смог удержаться от смеха. Дуна бросил эту нелепую груду сокровищ и тоже заливисто рассмеялся. Он обнял своего друга и повел Альфа обратно к целителям и остаткам Девяти, а его громкий смех эхом отдавался от башен.
Идмаер смеялся так же.
«Друзья!» — крикнул он. «Мы нашли то, что искали!»
Затем он подскакал и ударил Альфа ногой в лицо. На Ламмергейра опустилась ночь.
Альф ощутил, что лежит на холодном полу. Он открыл глаза и обнаружил, что находится в башне из твердого льда. В комнате были арочное окно и дверной проем, ведущий на лестницу. Он подошел к окну и посмотрел на бескрайний, первозданный Дикий Лес, покрытый девственным снегом. Мир был молод и нетронут, как и сам лес.
Черная птица приземлилась на подоконник.
«Еще один гребаный сон».
«Это не сон», — ответила она.
«Тогда что?»
Она наклонила голову. «Возможно, история».
Альф перегнулся через подоконник и почувствовал леденящий холод на своих ладонях.
«Не похоже ни на историю, ни на сон. Похоже на реальность. В чем разница?»
«Между историей и сном? История имеет смысл только тогда, когда она правильно рассказана, когда одно следует за другим, а все лишнее отсеяно. Сон — это то, что остается в мозгу после дневных трудов, старое и новое перемешиваются без всякой причины. Во время сна может казаться, что все имеет смысл, но потом он исчезает».
«А реальность?»
Смерть прокаркала что-то, словно не желая отвечать.
«Тогда где же это? Серые Земли?»
«Это Ледяная Башня, — сказала Смерть, — где меня заключили».
«Воспоминание, да? Все это произошло много лет назад».
«Много тысяч лет назад».
Далеко-далеко внизу, у подножия башни, Альф мог видеть кольцо каменных драконов, таких же, как те, что охраняли стены Некрада. Языки пламени подняли клубы пара. Крошечные фигурки, на взгляд Альфа, меньше муравьев, разбежались, спасаясь от их гнева.
«Кто там внизу?»
«Мои дети», — ответила Смерть. «Отцы и матери человечества. Эльфы изгнали их бродить голыми по лесам. Они тянутся ко мне». Она постучала клювом по льду. «Я чувствую их жертву. Через их смерть я обретаю силу земли. Я разрушу эту тюрьму и начну войну с Перворожденными. Но пока еще нет».
«Почему я здесь? У тебя есть для меня еще какое-то послание, пророчество или что-то в этом роде?» Альф нахмурился. «Или я мертв?»
«Пока нет», — ответила Смерть.
«Если собираешься появляться мне в загадочных снах, — пожаловался Альф, — то не могла бы ты вернуть Гундана? Он ненавидел мистическую чепуху так же, как и я».
«Дварфы не входят в сферу моей компетенции», — ответила Смерть. «И это не сон».
«Похоже на сон. Определенно не похоже на продолжение того, что было раньше».
Птица повернула голову, чтобы посмотреть на Альфа, или мимо него. «То, что тебе не хватает ума, чтобы понять рассказанную историю, не делает ее менее интересной».
«Как это невежливо с твоей стороны. Я должен сказать твоему отцу. Проявляй уважение к старшим».
«Хватит».
«Какой смысл рассказывать мне историю, если я ее не понимаю?»
«История не для тебя. Мы подслушиваем». Птица взлетела на верхнюю часть двери. «Сюда. И ступай осторожнее, пожалуйста. Мой отец всегда говорил, что ты ходишь, как железный голем».
«Вот это был хороший человек для мистических предзнаменований. Надо было привести его вместо меня».
«Он бы не пришел», — сказала Смерть, как бы про себя. «А теперь иди за мной. Я хочу услышать нерассказанную историю».
Она провела его по мерцающим коридорам и лестницам Ледяной башни. Они молча поднялись на самую вершину шпиля. Там находилась огромная ледяная сфера, в центре которой спала женщина. Она была заморожена, застывшая в кристалле.
Перед ней стоял Эрлкинг, каким он был в дни юности мира, высокий и неутомимый, и весь свет небес был в его глазах. Он носил серебряную корону, усыпанную драгоценными камнями.
За Эрлкингом стояли восемь других эльфов. Некоторых Альф узнал. Их одежда и манеры могли отличаться, но лица не изменились. Америт, с тем же звездным украшением на лбу, которое она будет носить бесчисленные века в будущем. Скеррис, одетая в меха, с головным убором из рогов, с босыми ногами, испачканными грязью и кровью. В руке она держала окровавленное копье. Только что вернулась с охоты. Галарин, Древнейшие-Дни, в юности. Олорос – в последний раз Альф видел это лицо за мгновение до того, как Турн размозжил его топором. Древние, до того как они стали древними.
Они наблюдали, как Эрлкинг провел руками по поверхности нетленной хрустальной тюрьмы, проверяя, нет ли в ней малейших дефектов. Он не нашел ни одного. Затем повернулся к своим спутникам и поклонился, как певец, ожидающий аплодисментов.
«Это пустая трата сил», — презрительно сказала Скеррис. «У нас и так достаточно врагов в темноте, с которыми нужно бороться, зачем тратить силы на это?»
«Разве ты не видишь, что я сотворил?» — воскликнул Эрлкинг. «Смерть никогда не найдет нас! Наше время никогда не будет сокращено!» А Смерть в облике птицы уселась на плечо Альфа и наблюдала.
«Смерть, — сказала Скеррис, — присуща только животным. И твое неумелое заклинание породило их множество. Они размножаются в лесах, и я не могу достаточно быстро их уничтожить. Я устала от этого. Уничтожь их, и покончим с этим».
«Уничтожить их — значит освободить смерть», — ответил Эрлкинг. «А пока я не пойму природу смерти, то не смогу победить ее. Она придет за нами».
«Когда наступит конец света», — вставил Галарин.
«Возможно, через вечность. Но мы должны подготовиться».
«Вы все слишком волнуетесь!» — заметил Олорос. «Но, мой друг, если эта работа приносит тебе утешение, пусть будет так. У нас достаточно времени для глупостей».
«Америт?» — обратился Эрлкинг. «Ты должно быть, больше всех понимаешь ценность этого?»
Даже при том, что он знал, что это был всего лишь сон о далеком-далеком прошлом, хотя он знал, что был там, когда Америт наконец умерла в Даэрох Нале, Альф все равно вздрогнул, когда ее взгляд скользнул сквозь время. Через тысячи лет эта эльфийка станет известна как Оракул и займет место при дворе Лорда Боуна. Из всех живых существ ее зрение было самым острым.
Неужели она каким-то образом видела его через бездну времени, через многие миры?
«Меня неприятно видеть, что твой гений направлен на создание цепей. Это говорит о страхе. Мир будет удивлять тебя, как бы ты ни старался овладеть всем».
Улыбка Эрлкинга стала неподвижной и жесткой.
«По крайней мере, ты признаешь мою гениальность».
«Неправильно использованная гениальность в конце концов ни к чему не приводит», — ответила Америт, встречая его взгляд.
«Город!» — поспешно прервал ее Олорос. «Именно Некрад обеспечит будущее и принесет все плоды творения. Именно город является свидетельством твоей гениальности. А не это. Давайте вернемся домой и забудем это холодное место».
«Забудем?» Америт покачала головой. «Не в Некраде».
Эльфы повернулись и ушли в направлении, которое Альф не мог назвать. Комната раздвоилась, как будто сквозь прозрачный лед преломилось другое изображение. Альф мельком увидел великолепный город, залитый розовато-золотым светом, город широких бульваров и башен с высокими сводами.
Некрад. Некрад в солнечном свете, каким он его никогда не видел.
Собравшиеся эльфы прошли, что было невозможно, от башни к городу одним шагом. Удвоение закончилось.
«Прямая Дорога», — сказала Смерть. Она вышла из своего укрытия в задней части комнаты и посмотрела на свое прошлое воплощение. «Я не знала, что в древние времена они умели делать такие трюки».
Альф прислонился лбом к охлаждающему льду. Даже если это был сон, в котором он был на несколько лет моложе своего реального возраста — или тысячи и тысячи лет назад — то где-то там было его настоящее тело, и его настоящее тело было избито. Лед приятно охлаждал его лицо.
Сон его лица.
Историю его лица.
Магическую бессмыслицу его лица.
«Как это работает, — спросил он, — если это твоя история?»
«Это не моя история, и она не предназначена для смертных. Другие силы бродят по миру. Вот почему ты здесь — чтобы я могла видеть твоими глазами и узнавать своих врагов. Ты — маска для меня, скрывающая мое присутствие от Эрлкинга. Даже здесь он мог бы уничтожить меня, как ты и предупреждал». Талис погладила ледяную сферу. «С того момента, как он впервые облек меня в плоть, мы сражаемся. Наша долгая война сформировала мир».
Она повернулась к Альфу. «Теперь мы оба в изгнании. Он потерял свое королевство, а я оказалась в ловушке смертной жизни. Другие силы пришли в движение, стремясь получить преимущество в вечной войне между Перворожденными и моими детьми. Ян предупреждала тебя об этом».
«Когда она... подожди, ты имеешь в виду, двадцать гребаных лет назад? Вот о чем было то пророчество?» Альф сжал кулаки. «Проклятая мистическая чепуха! Сны, предзнаменования, таинственные символы и... волшебная хрень!» Смерть взлетела и присела на сферу.
«Я же говорил тебе держаться от этого подальше!» — закричал Альф. «Я говорил тебе забыть об этом и просто жить своей жизнью! Ее жизнью, жизнью Талис!»
«Все люди живут в тени силы. Сила может уничтожить их, и сила может защитить. Ни она, ни ты не можете скрыть свое лицо от этой правды».
«Черт возьми», — вскричал Альф. «Я ничего из этого не понимаю. Я не понимаю, что ты мне показала. Я хочу от тебя только одного ответа, маленькая праматерь, и, ради бога, пусть это будет простое «да» или «нет». Мой друг Блейз — Селемос сбежал из Некрада с сообщением от него, но Ильдорэ говорит, что она была там, когда Блейза убили. Мне плевать на твои пророчества и видения, но я вытерплю их, если ты ответишь мне на один вопрос: Блейз жив?»
«И да, и нет».
Альф снял сапог и швырнул его в Смерть. Птица возмущенно закаркала.
«Разбуди меня».
Смерть пригладила свои взъерошенные перья. «В реальном мире ты — пленник Идмаера Железной Руки, и он не был с тобой милосерден».
Альф заковылял по ледяному полу, чтобы поднять свой упавший сапог, или воспоминание о сапоге во сне, или как это не называлось. Пейр был ветераном мистических видений. Ян, Лат или Блейз поняли бы магию, метафору или что бы это ни было.
Гундан бросил бы еще один сапог.
«Ну, ты можешь исцелить меня или что-то в этом роде?» — спросил Альф. «Ты же самый могущественный обладатель силы земли, да? Помоги мне».
«Талис далеко, дядюшка. Ты предупреждал меня уйти подальше, и я так и сделала. Твое сострадание имеет свою цену».
«Да, ладно». — Альф вздохнул. «Тогда разбуди меня. Это всего лишь боль, а она меня никогда не останавливала».
«Я увижу тебя снова, — пообещала Смерть, — перед концом».
Ольва шла среди раненых. Двое детей были растоптаны лошадьми. Один умирал, другого она еще могла спасти. Множество менее серьезных травм, царапин, порезов и мелких ранок, в которые все еще могла попасть инфекция, невидимая болезнь, проникающая в плоть. И еще больше раненых прибывали из Кеттлбриджа, из Хейхерста и других мест, где нападали воины Железной Руки.
«Помогите нам», — умоляли они. «Ведьма из Эрсфеля владеет магией исцеления». Об этом знали все. Люди со всех концов Малладейла приходили за помощью.
Но только по одному-несколько человек за сезон. Не все сразу.
Были исцеляющие заклинания и песни. Она пела их в Хейхерсте. Однажды в Некраде она вернула Блейза с границы Серых Земель. Она помнила, каково было сращивать раздробленные кости его черепа под своими пальцами. Но чтобы творить магию, ей нужно было черпать силу земли — а иногда это означало извлекать силу земли, проникая глубоко в живую почву и вытягивая энергию. Она уже была измотана, ее душа истощилась.
«Мне нужны вещи из моего дома», — сказала Ольва. «Серлис, у тебя быстрые ноги. Принеси все из сундука в дальнем углу».
Серлис выглядела несчастной. «Некоторые из них прошли мимо нас.»
Пепел был еще теплым. Ольва стояла, опираясь на палку, и смотрела, как тонкие струйки дыма вьются, словно призраки. Налетчики Железной Руки пощадили центр деревни, но все дома на южной стороне были разрушены в ходе первоначальной атаки, и оттуда они двинулись дальше, поджигая и грабя.
Альфу больше не нужно было доделывать крышу сарая. Свинарник стоял пустой.
А дом, дом, который Галвин построил для нее, был полностью разрушен. Это был лучший дом в деревне. Он привез плотников аж из Хайфилда, чтобы возвести его. Когда она впервые увидела этот дом, то по простоте душевной назвала дворцом. Она была счастлива там с ним, представляла, как эти высокие потолки оглашаются детским смехом.
Она родила там Дервина. Галвин умер там. Ольва жила там, вся ее жизнь была заключена в этих стенах. Сколько вечеров она сидела у камина, слушая, как ветер скрипит в верхушках деревьев? Она знала каждый дюйм этого дома. Позже, гораздо позже к ней пришло понимание, что дом был клеткой, ходом в какой-то грандиозной игре, целью которой было прижать Ламмергейра. Она и Дервин были фигурами, которые держали в запасе, — но доска для игры давно была брошена на пол, и все погрузилось в хаос. Все было разрушено. Мир больше не имел никакой формы. Колесо крутилось безудержно, возвышая недостойных людей и низвергая добрые души.
Давным-давно и далеко отсюда, лежа в кургане в Даэрох Нале на костях Смерти, она нашла зеленую нить силы земли. В том видении она поднялась из могилы Галвина в Священном лесу и спустилась в этот дом, где снова обрела себя, вшив новые кости Ольвы-Перевертыша в свою старую кожу вдовы Форстер из Эрсфеля. Здесь она переделала себя, наполнила дом реликвиями и талисманами силы земли. Не эльфийской магией Колледжа Чародейства, не извращенным колдовством Некрада, а смертной магией, земной магией.
Теперь все это тоже превратилось в пепел. Вся ее жизнь, все ее «я» были поглощены огнем.
Серлис схватила ее за руку — не для того, чтобы поддержать, а чтобы развернуть Ольву и крикнуть ей в лицо. Ее голос был похож на рев раненого зверя, и Ольве потребовалось мгновение, чтобы расслышать слова.
«Люди, которые похитили твоего брата, — у них три дня форы! Ты можешь их догнать! Ты можешь летать, ради всего святого!»
Альф — Альф поступил бы именно так, если бы это случилось с ней. Если бы всадники похитили Ольву, то Альф преследовал бы их по Дороге. Она много раз видела, как он уезжал.
Но это не в ее стиле. Она была привязана к этому месту. Ольва наклонилась, почувствовав боль в спине, и взяла горсть пепла и земли из того, что когда-то было ее кухней.
«Альф знал, что делал», — медленно произнесла она, подавляя мысль о том, что
Ведьма Эрсфеля отвернулась от руин своего дома и приступила к работе.
Однажды, во время осады Некрада, Ольва оказалась в полевом госпитале, помогая лечить солдат Лиги, раненных Дикими. Было так много ран, искалеченных конечностей и изломанных тел, заклинаний, копий, стрел и клыков. Кровь, размазанная по мраморному полу.
Она принесла лечебное зелье из особняка Альфа в Гарнизоне. Несколько капель лекарства могли предотвратить инфекцию и притупить боль. Полный флакончик мог отсрочить смерть. Но лекарства не хватало на всех, поэтому Ольва должна была выбирать, кто будет жить, а кто умрет, чьи раны заживут без осложнений, а кто останется с вечными шрамами. В тот момент она чувствовала в себе неожиданную гордость за свои действия — посмотрите на меня, думала она, у меня хватило мужества сделать этот выбор. С мужеством смотреть в глаза умирающему человеку и думать:
Когда опустел последний пузырек с лекарством, когда была израсходована последняя капля, все закончилось. Она сказала себе, что сделала все, что могла.
В Эрсфеле не было лечебного зелья.
Только ее целительная магия и пределы воли.
В ту ночь Ольва десятки раз боролась со смертью. Когда потоки иссякли, она призвала на помощь еще больше магии, ее душа устремилась вдаль, чтобы перенаправить потоки энергии из Фоссвуда, ферм Хайфилда и мрачных холмов у Кеттлбриджа. Она произносила заклинания исцеления, пока ее губы не потрескались, пока все тепло не исчезло из костра, пока все цвета не исчезли, и она не оказалась на границе Серых Земель.
«Я больше не могу», — пробормотала она. «Альф. Отведи меня домой».
«Твой дом сгорел, Ольва», — сказал кто-то. «А Альф пропал».
«О, да. Да. Я забыла».
Она вернулась к работе, ее скрюченные пальцы сшивали разорванную плоть, уставшая душа подбадривала угасающий дух.
И больше никто из тех, кто был ранен налетчиками Идмаера Железной Руки, не умер в ту ночь.
Они превратили таверну Дженни в лазарет, и было странно, как легко здание сбросило свою оболочку постоялого двора и стало чем-то другим. Раненых жителей деревни уложили на длинные скамьи, где всего несколько часов назад праздновали победу. Зажгли костер, но единственными рассказами были стоны. Кухня Дженни стала святилищем, где Ольва творила свои целительные чудеса. Спустя всего несколько часов казалось вполне естественным посыпать кровь свежими опилками и наполнять жестяные кружки водой вместо эля.
Селемос бросил один взгляд на эту картину и отступил, ошеломленный запахом крови. Улицы Некрада всегда были чистыми, потому что существа из Ям слизывали любую грязь и кровь. Вампир отступил к опушке леса, его бледное лицо выглядывало из-за листвы, словно пятно лунного света.
Ольва позвала Серлис. «Присмотри за ним, ладно? Просто не дай ему влипнуть в неприятности».
«Ему не место здесь».
«Возможно, но сейчас он здесь. Иди и присмотри за ним».
«Надолго?»
«Пока я не смогу сама за ним присмотреть».
Серлис хотела сказать еще что-то, но у Ольвы было много дел, а дела всегда побеждают. Серлис нахмурилась и ушла, с копьем в руке, на стражу у края деревни.
Позже, однако, она застала Серлис и вампира за разговором, когда они соревновались в историях о Ламмергейре и других легендарных героях. «Я видел, как Лаэрлин сражалась с Дикими на стенах Некрада», — легко парировал Селемос ее слова, «что я была такой же хорошей лучницей, как Лаэрлин», а фраза «Ламмергейр спас мне жизнь», была отбита: «Ламмергейр убил меня, а потом вернул к жизни».
Пердия была одной из первых, кого исцелили, и после этого не отходила от нее ни на шаг. Использование силы земли для заживления ран было тонким искусством, поэтому она не могла помогать Ольве напрямую, но всегда была рядом, чтобы принести еду и проследить, чтобы Ольва поела, когда у нее заканчивались силы. Многие выжившие в Эрсфеле плакали или сидели, уставившись в одну точку, пока Пердия из Хейхерста тихо трудилась. Она прошла еще дальше по той темной Дороге ужаса, которая открывается, когда война касается любого места. Во всяком случае, нападение на Эрсфель подтвердило ее внутренние страхи – она больше никогда не будет чувствовать себя в безопасности.
Она говорила мало, но однажды, улучив момент, прошептала Ольве:
«Я пыталась измениться. Думала, что волк сможет прогнать их. Я пыталась слушать, как ты говорила».
«Нашел ее стоящей посреди поля битвы», — усмехнулся Джон, проходя мимо, пряча ухмылку за огромной охапкой дров. «Как пугало».
«Я часто вижу, как ты просто стоишь, — резко ответила Ольва, — когда есть работа. Иди принеси котел с водой». Она отогнала Джона.
Пердия смущенно опустила голову. «Я не смогла найти силу земли. Я действительно не смогла».
Ольва подумала, что это ложь. Но промолчала.
«Это как мелодия песни. Если напеваешь ее весь день, то не потеряешь место в мелодии. Но если ты слышишь только отрывок, то можешь не узнать мелодию, если не послушаешь ее подольше — или не знаешь ее наизусть. А ты пыталась слушать в шуме битвы, что трудно для любого. Послушай сейчас — слышишь?»
Пердия покачала головой, затем нахмурилась. «Очень слабо. Отдаленный шум. Похожий на раскаты грома над Топью. Или... или далекий вой».
«Я взяла столько силы, что она иссякла. Продолжай слушать, и ты услышишь, как она становится громче».
«Если бы я изменилась…»
«Тогда они бы тебя тоже убили, независимо от того, в чью кожу ты облачилась. Они убили Ильдорэ — а она была искуснее всех нас. Альф сделал единственное, что можно было сделать».
Прошел день. Два. Три.
Каждый вечер сила земли истощалась, выжатая требованиями Ольвы. Исцеления было недостаточно – она прибегла ко всем забытым заклинаниям и чарам, которые нашла в старых сказках или почерпнула за двадцать лет обучения. Она пыталась использовать заклинания, о которых говорилось в сказаниях о короле Коннаке или о пастухах-принцах. Сплела защитные заклинания вокруг оставшихся в Эрсфеле домов и возвела защитные стены из магии. Благословила вытоптанные поля и разбежавшиеся стада; в образе журавля трижды облетела деревню и приказала ветру, дождю и солнцу быть мягкими в этом году.
На третий вечер Джон поддерживал ее, когда она, прихрамывая, поднималась к Священному лесу. Там она высыпала горсть пепла из их дома на зеленую могилу Галвина и попросила мертвых присматривать за живыми вместо нее. Ее наполнила странная уверенность, что что бы ни случилось, Эрсфель выживет и будет процветать в грядущие годы. Она сохранила свой дом и построила здесь что-то хорошее, и это переживет ее.
Ольва немного посидела у могилы мужа, наблюдая, как солнце садится за холмы, окрашивая крыши в розовый и золотой цвета. Деревья отбрасывали длинные тени на зеленые поляны деревни.
Пепел ее дома все еще тлел, небольшой столб дыма был виден только в косом свете. В той стороне она увидела маленькую сгорбленную фигурку, которая, должно быть, была Томадом, несущим еще дров к Дженни. Он прошел тем же путем, что и Девятеро много лет назад. Бор тоже прошел этим путем, когда принес письмо от лже-Ламмергейра. Залаяла собака, и она подумала о невидимых эльфийских духах, которые когда-то шпионили за ней.
Все обычные маленькие моменты ее жизни здесь и моменты из рассказов о великих приключениях — в тот вечер они все были одинаковыми, как будто весь Эрсфель был озарен легендой.
На заднем дворе росло старое дерево, которое Альф когда-то срубил. Из гнилого пня вырос новый саженец. Однажды дети Эрсфеля будут играть под его ветвями. Будут ли тогда помнить о ней? У Альфа не было детей; у нее был только Дервин, а у него нет никого. Их семья закончится вместе с ним. Может быть, ее будут помнить в местных легендах как Ведьму, или будут рассказывать запутанную историю о крестьянской девушке, которой духи приказали выйти замуж за молодого дворянина из Краунленда.
Она провела пальцами по пеплу. Солнце садилось, и воздух становился холоднее.
Утром она уйдет.
Ольву разбудил металлический звон. На мгновение она не поняла, где находится, и огляделась по сторонам, пытаясь сориентироваться в незнакомой обстановке. Жесткая скамья, накрытая одеялом; закопченная крыша и запах пролитого пива. Пивная Дженни Селклот. Она слышала, как Томад храпел в тени общей комнаты, а другие спали, прижавшись друг к другу, на полу.
А там, у угасающего костра, появилось странное привидение. Красный свет мерцал на доспехах эльфийского рыцаря ужаса. Фигура прокралась через комнату и толкнула одного из спящих, чтобы разбудить его. Спящий заворчал и перевернулся на другой бок. Незванный гость в доспехах выругался себе под нос.
Ольва узнала этот голос. Серлис. Девушка взяла доспехи Ильдорэ, наспех заделав проколы и царапины на нагруднике. Она ткнула спящего копьем, наконечником, выкованным в Некраде и прикрепленным к березовому древку из Малладейла.
«Просыпайся», — прошептала Серлис. «Пора идти».
Темная гора зашевелилась. «Еще темно», — проворчал Джон.
«Если будем ждать еще, то никогда не найдем их след. Они уже за несколько дней пути отсюда».
Джон развернулся, неуклюже опираясь на локти и колени, и, гремя снаряжением, собрал свой рюкзак. Неуклюжий, как дварф. Серлис зашипела на него.
«Дитя», — тихо позвала Ольва. «Что ты делаешь?»
Серлис вздрогнула и подняла глаза, застыв под пристальным взглядом Ольвы. «Я...» Она нервно сглотнула, поправила непривычный шлем рыцаря ужаса, затем выпрямилась. «Мы пойдем за Ламмергейром. Я и Джон».
Ольва покачала головой. «Вы погибнете».
«Это лучше, чем сидеть и ждать, пока вернется Железная Рука. Какой смысл тебе всех лечить, если монстр, который напал на нас, все еще где-то там? Его нужно остановить».
«То, что Альф научил тебя держать копье, не значит, что ты должна идти».
«Он не просто Альф. Он Ламмергейр. Я училась сражаться у самого Ламмергейра». Серлис преклонила колени перед Ольвой. «Ты умеешь творить магию и предсказывать будущее. Скажи мне, куда они пошли, и я найду твоего брата».
Она должна была сказать «нет». Должна была отправить этих глупых детей обратно в постель. Сказать Серлис, чтобы она сняла свои одолженные доспехи, сказать ей, что на Дороге ее ждут только горе и страдания. И еще потащила за собой бедного, простодушного Джона? Это было крайне глупо.
Но даже если бы она запретила им идти, они бы все равно пошли. Она видела это по их лицам — эту глупую, самонадеянную храбрость. Эту неуместную убежденность, что они особенные, счастливчики, которые могут убежать от судьбы. Она видела это и в Дервине, хотя единственной судьбой, которая была для него предначертана, были интриги Заступников и обман волшебников. Не было никакой судьбы, никакого великого плана, только противоречивые видения. Даже Смерть признала, что иногда ошибалась.
Если этим глупым детям повезет, они просто собьются с пути и окажутся голодными и отчаявшимся в дикой местности. Но скорее всего, они наткнутся на арьергард Железной Руки и будут убиты. Они ни за что не найдут Альфа.
Всего несколько дней назад она пообещала пойти с Альфом. Тогда она представляла себе долгое, осторожное путешествие двух пожилых пилигримов, медленно пробирающихся на юг. Она рассчитывала, что у нее будет время обучить Пердию, как безопасно пользоваться силой земли, как обходить опасные места. Теперь же это будет стремительная погоня, и опасность в конце.
Так тому и быть.
Ольва отбросила одеяло. «Иди разбуди Пердию, — сказала она, зевая, — и приведи вампира. Скажи им, что мы выходим пораньше».
К югу от Эрсфеля дорога петляла по холмам, следуя за рекой к перекрестку у Кеттлбриджа. Ольва знала эту местность как свои пять пальцев. По ее подсчетам, до Кеттлбриджа они доберутся за три дня, а до развилки у Хейхерста — еще за день. Там, у древнего менгира, который она всегда считала границей своих владений, стояла гостиница «Заблудший Ягненок». Четыре дня пути, а затем — в неизвестность. Она видела карты Саммерсвелла, когда была королевой Некрада, и знала, что они должны пройти через Илавентур и Эвесленд, прежде чем попасть в Невервуд, но не знала дороги.
Она скрывала эти опасения от своих молодых спутников. Пердия или Джон шли рядом с Ольвой, и она опиралась на них, когда уставала. Серлис всегда неслась впереди, нетерпеливая, откинув плащ, чтобы показать свои новые доспехи. Что касается Селемоса, то эльф редко появлялся на Дороге, предпочитая оставаться вне поля зрения среди деревьев. Он взял шлем из кучи снаряжения, снятого с мертвых всадников, и на первый взгляд мог сойти за смертного, но любой, кто заговорил бы с ним, без сомнения, распознал бы его истинную природу.
Ольва скрывала и другие опасения — что странные доспехи Серлис привлекают внимание, или что Пердия меняла тему, когда Ольва предлагала научить ее большему, или что Джон — дружелюбный болван, который не имеет представления, как далеко их заведет это путешествие.
Больше всего она беспокоилась о голоде Селемоса, и не скрывала этого беспокойства.
Их первая размолвка произошла перед Кеттлбриджем. Они остановились у реки, чтобы наполнить бурдюки водой и дать Ольве возможность перевести дух. Серлис окунула тряпку в воду, чтобы стереть с доспехов пыль с дороги.
«Это доспехи рыцаря ужаса», — сказал Селемос из тени деревьев. «Ты не должна их носить».
«Лучше, чем оставить их ржаветь». Серлис начала полировать наручи краем своего плаща.
«Это же не полный комплект», — добавил Джон. «Нагрудник был весь в дырах, и я не смог его починить».
Селемос скрестил руки на груди. «Мой отец — рыцарь ужаса. Он тренировался пятьсот лет, прежде чем стал достойным этих доспехов. Их следует вернуть Некраду».
«Пусть он придет и заберет их. А заодно может бросить вызов всем рыцарям из свиты Железной Руки, у которых были магические камни и зачарованное оружие».
«Им тоже не следовало использовать магию эльфов-колдунов».
Серлис обернулась к нему. «Девятеро завоевали эту магию, когда победили Лорда Боуна. Она принадлежит нам по праву завоевания!»
«Но она не твоя». Селемос нахмурился, пытаясь объяснить свою точку зрения. «Смертные никогда не станут эльфами, как и эльфы не станут смертными. Перворожденные и Второрожденные имеют разную природу. Вы должны следовать своему собственному пути».
«Ну, если бы я могла превращаться в гигантского волка, может быть, я бы так и поступила», — огрызнулась Серлис. Пердия отвела взгляд. «Но я не могу, поэтому выравниваю шансы любым способом, которым могу. У Ламмергейра был Разрушитель Чар, и это сделало его великим».
«Не говори о том, чего не знаешь», — пробормотала Ольва.
«Тогда расскажи нам!» — воскликнула Серлис. «Ламмергейр жил в Эрсфеле всю мою жизнь, и ни ты, ни он никогда не говорили об этом! Все это время я слышала рассказы о великих деяниях Девятерых или слухи об ужасных вещах, которые они совершили, — а ты все это время знала правду».
«Ламмергейр не жил в деревне. Ламмергейр — это имя, которое дали ему поэты, и Альф всегда говорил, что оно как тень, следует за ним по пятам. Он никогда не хотел этого и оставил его позади. Ты знала Альфа, а не Ламмергейра. Никто из вас никогда не знал Ламмергейра». Она взглянула на Селемоса. «Это касается и тебя. В тот день тебя спас Альф, а не чертов Ламмергейр. Что касается того, почему мы ничего не сказали...» Ольва села на берегу реки. «У нас были веские причины молчать. У нас были враги».
«Только не в деревне. Никто бы не стал говорить с посторонними», — возразил Джон.
«Ольва права», — тихо сказала Пердия. «Такие вещи следует держать в секрете. Посмотрите, что случилось с Эрсфелем. Они пришли искать Альфа».
«Только после того, как он поднял шум!» Серлис ткнула копьем в Селемоса. «Все началось после того, как он появился!»
Ольва покачала головой. «Ах, дитя. Все началось задолго до твоего рождения». Все началось не с Селемоса. Не с Бора и даже не с того, что Альф ушел с Гунданом много лет назад. Это началось не тогда, когда Харн преклонил колени перед Эрлкингом, и не тогда, когда пало Старое Королевство. И даже не с того, что Смерть вылезла из котла Эрлкинга. Такова жизнь. Всегда есть кто-то, кто виноват, и кто-то, кто однажды возложит вину на тебя.
«Я принес предупреждение Ламмергейру!» — прорычал Селемос. «И я ушел задолго до нападения Железной Руки. Если бы я был там, день сложился бы по-другому!»
«И что бы ты сделал, — прошипела Серлис, — такого, чего не смогли мы?»
«У меня вопрос», — произнес Джон. Его голос был серьезным. Все повернулись к нему. «Вдова Форстер?»
«В чем дело?»
Долгая пауза, затем: «Как вам еда в «Заблудшем Ягненке»? Мой отец говорил, что она неплохая».
Этот глупый вопрос был бальзамом для раздробленной компании. Четверо младших занялись разбивкой лагеря на ночь, а Ольва отдыхала у реки. Она омывала свою ноющую журавлиную ногу в прохладной воде, и ее подбадривала мысль о том, что этот ручей течет на юг, чтобы соединиться с другой рекой, а та — с еще более крупной, и так далее, как ветви дерева, пока все они не сольются в Великую реку. Даже если они потеряют след Альфа, им нужно будет только следовать вдоль течения воды, и они не заблудятся.
Она попыталась объяснить это Пердии, но девушка перевернулась на другой бок и пробормотала: «Пожалуйста, я слишком устала для еще одного урока».
Ворота Кеттлбриджа были закрыты, а по городу патрулировали часовые. Впервые за много лет над маленькой разрушающейся крепостью развевались знамена. За медяк дорожная бродяжка рассказала им, что знамена принадлежат рыцарям с Побережья Эллса — очевидно, угроза Железной Руки была достаточно велика, чтобы подтолкнуть лордов к каким-то действиям. Кеттлбридж не был достаточно силен, чтобы выдержать осаду, но мог отпугнуть налетчиков, напавших на Хейхерст. Ольва предположила, что в Хайфилде, окруженном высокими стенами, сопротивление будет сильнее; лесистые холмы Малладейла были заброшены, но Хайфилд и зеленые долины вокруг него являлись более густонаселенными. Последние двадцать лет она радовалась этой безвестности и свободе, которую те давали. Теперь она хотела бы снова стать королевой Некрада и послать отважных воинов на защиту Малладейла.
Дорожная бродяжка также предложила предсказать Джону будущее за две серебряные монеты. Серлис утащила парня, прежде чем он растратил все свои деньги.
Ольва ожидала, что «Заблудший Ягненок» закроется после событий в Кеттлбридже, но трактир был открыт и переполнен. «Мы останемся здесь на ночь», — решила она. «Возможно, это последний шанс поспать в кровати какое-то время».
Серлис с неохотой сняла свою эльфийскую броню и аккуратно уложила ее. Селемос задержался на обочине дороги. Когда он посмотрел в сторону огней «Ягненка», на его лице появилось выражение голода, которое Ольве не понравилось. Он начал надевать шлем, но она остановила его. «А что ты скажешь, когда они спросят, почему ты не снимаешь эту железную штуковину? Что она прилипла к твоей голове?»
«Могу я притвориться лесным эльфом? Наверняка в этой стране еще есть лесные эльфы».
«Я никогда их не видела», — сказала Серлис.
«Мне кажется, я однажды видел лесного эльфа, — задумчиво произнес Джон, - но это могла быть и сова».
«Оставайся здесь», - приказала Ольва.
«А что, если мы скажем, что на нем лежит проклятие?» — предложила Серлис. «Или что он поклялся никогда не показывать своего лица?»
«Проклятый шлем», — предложил Джон.
«Таинственный рыцарь в маске!» — Селемос с новым энтузиазмом поднял шлем.
«Оставайся здесь», — настаивала Ольва, но потом смягчилась. «Мы принесем горячую еду».
В отличие от «Дженни Селклот», «Ягненок» был настоящей гостиницей, построенной для обслуживания торговцев, паломников и других путешественников Дороги. Над общим залом находились гостевые комнаты, и, хотя в тот вечер гостиница была переполнена, для тех, у кого были деньги, все еще были свободные номера.
У Ольвы не было денег, но трактирщица знала Ведьму из Малладейла.
«Твоя дочь в порядке, Марта?» Скарлатина, шесть лет назад. Они принесли больную девочку в церковь в Кеттлбридже и молились Заступникам. Ни один дух не ответил им. Но заклинания Ольвы сработали.
«Да, она здорова». Марта вручила Ольве ключ от комнаты и запечатанное письмо. «Дварф принес это неделю назад. Я слышала, что ты в Хейхерсте, и надеялась, что заглянешь, поэтому оставила письмо здесь, а не отправила дальше».
«Да пребудет с тобой благословение, Марта», — сказала Ольва. «Мы едем на юг — какие новости оттуда?»
«Ничего хорошего. Большинство из тех, кто здесь сегодня, бежали от армии Железной Руки. Старый Мерик прячется в своем замке. Говорят, что основные силы Железной Руки осадили Илавентур. Город может продержаться какое–то время - чем дольше, тем лучше». Она понизила голос. «Если хочешь знать мое мнение, то лорды должны объединиться, чтобы сразиться с этой Железной Рукой». Марта вздохнула. «Конечно, даже если лорды объединятся против Железной Руки, нам придется пережить бурю. Дорога кишит вооруженными людьми, готовыми на все».
«Да. Были набеги на Хейхерст и Эрсфель».
«Я слышала о Хейхерсте — хотя в той истории, которую слышала, из леса вышла стая волков и прогнала их прочь. Я не знала об Эрсфеле — что там произошло?»
«Они взяли в плен моего брата».
«Почему?»
«Неважно, почему. Они должны были пройти этим путем. Ты их видела?»
Марта кивнула. «Всадники пронеслись, как гроза. Никто не осмелился их остановить. Может, это были они? Я не знаю, куда они направлялись».
«Когда?»
«Шесть дней назад».
Шесть дней. Они прошли этим путем в тот же вечер, когда она вернулась в Эрсфель. Ольве и ее спутникам потребовалось три дня, чтобы преодолеть тот же путь. К настоящему моменту всадники могли уже проехать половину Илавентура. Куда они везли Альфа?
«Мне очень жаль, Ольва».
«Еды на пятерых, будь так добра». Она бросила на прилавок несколько монет, чтобы заплатить за еду; Марта пододвинула их обратно к ней.
«Серлис, Джон, вы двое подождите здесь. Я хочу поговорить с Пердией наедине в комнате. Когда еда будет готова, отнесите поднос Селемосу, а остальное принесите наверх».
Лестница была круче, чем она помнила, а комната — холоднее. Пердия опустилась на колени, чтобы разжечь огонь. Ольва села на кровать, закрыв лицо руками. Шесть дней отставания, и разрыв увеличивался с каждым часом. Даже если она примет облик журавля и оставит остальных, она может не догнать Железную Руку — даже если сможет его найти. Она знала заклинания гадания, но они были ненадежными. Тяжесть предстоящей задачи тяжело давила на нее, но она решила скрыть свои опасения от молодых.
«Мы на правильном пути», — сказала Ольва, стараясь говорить как можно бодрее. «Люди Железной Руки прошли этим путем. Марта видела их шесть дней назад. При таком темпе их лошади устанут. Мы их догоним».
Пламя, вспыхнувшее среди поленьев, осветило изможденное лицо Пердии. Она похудела, и не только из-за переутомления в дороге. «Они найдут свежих лошадей».
«Да. Тогда погоня действительно будет более долгой. Я найду какой–нибудь способ проследить за ними, но ты права - скорее всего, это будет долгая-предолгая погоня. Альф — мой брат, поэтому я должна идти. И я не позволю этому эльфу бродить вокруг и творить зло. А вы, остальные, не давали никакой клятвы. Вы не обязаны идти. Можете возвращаться домой».
«Ты сказала, что научишь меня. Сказала, что мне нужно учиться. Чтобы я могла... контролировать это».
«Я сказала. И ты должна. Но я имела в виду, что буду учить тебя в Эрсфеле, в безопасности, а не тащить по опасной Дороге. Хейхерст недалеко — ты можешь пойти домой».
«Ты хочешь, чтобы я ушла?»
«Я хочу для тебя самого лучшего. Я считаю, что сила земли — это дар, и научиться правильно ее использовать — это правильный путь. Я хочу научить тебя, но также хочу, чтобы ты была в безопасности. И ты тоже должна хотеть этому научиться. У меня и без невнимательного ученика забот хватает».
Пердия уставилась в пламя. «Я чувствую их запах», — сказала она через мгновение. «Всадников. Я чувствую запах их лошадей и пота. Чувствую вкус крови на их клинках. Альф с ними. Я чувствую и его запах». Она задрожала. «Волк ощущает их запах. Я чувствую, что волк где-то там, прячется под землей. Ты говоришь мне прислушиваться к силе земли, а он там, ждет своего часа».
«Волк - это шкура, которую ты надеваешь на себя. Это часть тебя. Или ты - часть мира, и волк тоже».
«Если я вернусь домой, то снова изменюсь?»
«Я могу научить тебя заклинаниям. Могу дать тебе зелья, которые ослабят твою связь с силой земли. Но нет, я не думаю, что они сработают. Ты слишком сильна, Пердия. Ты можешь научиться контролировать эту силу или бороться с ней, но это единственное, что ты не можешь изменить в себе. Если бы я обнаружила силу земли в твоем возрасте, дитя, меня сожгли бы на костре или какой-нибудь заблуждающийся священник взорвал бы мой разум магией. Тебе повезло, что у тебя есть выбор. Подумай о том, чего ты хочешь. Ты можешь остаться с нами, но если ты выберешь...»
«Никто в Хейхерсте не может мне помочь», — поспешно сказала Пердия.
«Хорошо». Ольва откинулась на спинку кровати и сломала печать на письме Торун. «Передай мне свечу, будь добра».
Ольва покачала головой. Она все еще помнила, какую безграничную радость испытала, когда почти двадцать лет назад в Эрсфель пришло первое письмо от Торун. Они расстались в ту ужасную ночь в Некраде, когда Ольва отправилась в Башню Плача, чтобы сразиться с Блейзом и спасти Дервина. Она убеждала Торун бежать, но боялась, что дварфийка была взята в плен или погибла в последовавшем хаосе — или, зная Торун, осталась изучать тайны магии, пока город вокруг нее взрывался. Торун и Альф были как два конца подковы — один немного медлительный, другая слишком быстрая, оба совершенно не обращающие внимания на практические стороны жизни. Но Торун прислушалась к предупреждению Ольвы и сбежала вместе со своим отцом и другими дварфскими кузнецами, которые приехали, чтобы ремонтировать городской арсенал.
Хотя Ольва с тех пор не видела Торун лично, они продолжали переписываться и сближаться. Теперь у них была общая одержимость, хотя они подходили к ней по-разному. Ольва углубилась в мистическую традицию, долгое время подавляемую агентами Эрлкинга. Торун подошла к делу так, как подобает дварфу.
Ольва, не читая, отложила семь страниц письма со второй по десятую; бесконечные таблицы с цифрами, перемежающиеся с таинственными символами, астрономическими наблюдениями и тщательно нарисованными топологическими картами, прослеживающими потоки земной энергии. Она отложила эти страницы, не читая; все эти цифры вызывали у нее головную боль.
Насколько Ольва могла судить, работа Торун была верна — одно из первых ее писем касалось Фоссвуда, где они встретились. Ольва прилетела туда в образе журавля и почувствовала потоки точно так, как предсказывала Торун. Но это было как разница между тем, чтобы укачивать ребенка, чувствуя его мягкое дыхание на своей коже, и тем, чтобы смотреть на освежеванный труп на столе некроманта, с раскрытыми для исследования венами и нервами. Систематизация магии с помощью таблиц с цифрами и таинственных диаграмм ужасала Ольву, но это был единственный способ, которым Торун могла приблизиться к этой ускользающей от нее радости.
Тем не менее, часть Ольвы надеялась, что существует какая-то тайна, которую никогда не удастся объяснить.
Она пробежала глазами остальную часть письма.
«Ты собираешься, ЧТО?» Ольва рассмеялась, но смех перешел в сдавленный кашель. Пердия встревоженно подняла голову. «Все в порядке, это просто глупое письмо. Новости от старого друга. Иди посмотри, почему так долго не приносят еду».
Пердия ушла, а Ольва перечитала последнюю страницу.
Конечно, она не могла пойти. Дварфхольт находился совершенно не в том направлении, а ей нужно было идти за Альфом. Но даже если бы каким-то чудом она смогла пройти через дверь и оказаться там, она не была уверена, что ей следует приходить. Она попрощалась с Эрсфелем и защитила его всей магией, на которую была способна – в ее сердце он был подобен цветку, растущему на тайной поляне, и, хотя она оставила его позади, знание о том, что он там, поддерживало ее. Странное счастье Торун было таким же — драгоценным камнем, который не мог быть осквернен всеми печалями большого мира. Кто-то же заслуживает жить долго и счастливо, не так ли? Она задавалась вопросом, кто же этот счастливый дварф. Торун никогда никого не упоминала, но это было в ее стиле.
На лестнице послышались быстрые шаги, и в комнату ворвалась Пердия. «Я не могу найти остальных, — выдохнула она, — трактирщица сказала, что Серлис и Джон ушли полчаса назад. Их нет в конюшне, и я чувствую запах крови на ветру».
Ольва отложила письмо. «Конечно, ты чувствуешь. Ладно. Давай посмотрим, что натворил этот мальчишка».
Однажды ночью, когда ее пес Ку был уже почти взрослым, животным овладело безумие. Оно выбежало из дома, разбудив ребенка. Галвин ушел в темноту, чтобы найти собаку, а Ольва осталась успокаивать Дервина. Она помнила, как сидела у очага, боясь, что Ку принесет им какое-то страшное несчастье. Он мог растерзать овец старосты или укусить кого-нибудь. Бешеная собака опаснее волка, потому что выглядит как друг, пока не нападет.
Двор гостиницы был пуст. Лошади нервно ржали в своих стойлах. Облака скрывали луну, и они спотыкались в темноте, Пердия вела Ольву. Женщины пересекли раскисшую от грязи дорогу и вскарабкались на холм, поросший дроком и ежевикой. Шипы царапали ноги Ольвы и цеплялись за ее плащ. Она попыталась воспользоваться силой земли, собираясь обернуть свои усталые кости яркой лисьей шкурой, но Пердия так крепко стискивала ее руку, что она не смогла высвободиться.
На вершине холма Ольва потянула Пердию за куст.
Дредвормы! Монстров было по меньшей мере трое, их сгорбленные фигуры казались еще темнее во мраке. Она слышала шелест бархатных крыльев, когда они садились, вонзая когти в землю.
«Оставайся здесь», - прошептала Ольва Пердии, принимая облик лисы. О, теперь она могла видеть, она больше не была слепа в ночи. Ольва чувствовала их запах, зловоние от миазмов становилось все сильнее, когда иней на их шкурах поднимался паром.
Три.
Три дредворма.
И один-два-три-четыре — сложно для лисьего мозга — пять-шесть двуногих существ. Два человека — Серлис. Джон. Один эльф. Селемос. И наступающие на них три существа, которых Лиса-Ольва не знала, но человек-Ольва догадалась, что это Ватлинги. Они были больше и сильнее, чем кроткие слуги, которых она знала в Некраде. Рожденные в Ямах, с телосложением огра, готовые к войне. У одного из деформированного черепа торчали рога; у всех были белые волосы в самых неожиданных местах на теле.
«Я Веселый», — сказал один из Ватлингов. Его голос был похож на нелепое блеяние, и от этого казался еще более ужасным. Казалось, что олень попал в ловушку из этой огромной массы рогов и мышц. Существо поклонилось Селемосу. «Нас послали найти тебя, Селемос Ул'Элитадил Америт, и отвести домой, в Некрад».
«Я не вернусь!»
«Теперь это земли смертных. Тебе здесь нет места. Нам здесь нет места. Ты должен вернуться с нами. Это была долгая погоня, и поблизости есть враги. Умоляю, не задерживай нас больше».
«Ты слышал его! Он не пойдет!» Серлис ткнула копьем в лицо Веселого. «Убирайся!»
«Тебе известны эти смертные, господин?» — спросил Ватлинг тоном многострадального слуги.
«Они мои спутники на Дороге».
Ватлинг вздохнул. «Жизнь этого человека уже потеряна за то, что он носит украденные доспехи, хотя я мог бы закрыть глаза на это преступление в интересах спешки. Но теперь ты обрек обоих за связь с собой. Я должен предположить, что ты рассказал им секреты Некрада, которые не должны быть раскрыты посторонним. Ты ответишь за это перед Скеррис. Остальные умрут здесь». Он неуклюже кивнул в знак уважения. «Но я заберу их кости для чанов для размножения».
Серлис сделала выпад, нацелив острие копья в то, что могло сойти за сердце Веселого но Джон в тот же миг бросился вперед, случайно заблокировав ее атаку. Они упали, сцепившись. Веселый отступил назад и взмахнул топором, попав Джону в бок, когда парень попытался подняться. Джон взревел от боли и упал спиной на Серлис.
У Селемоса не было оружия. Он повернулся и побежал.
«За ним!» — приказал Веселый. «Не причиняйте ему ненужной боли». Двое других ватлингов бросились в погоню, их неровные конечности были неуклюжими и медленными по сравнению с эльфийской скоростью, но внезапно один из них оказался рядом с Селемосом, в мгновение ока преодолев разделяющее их расстояние на невидимых крыльях магии. Ватлинг сбил эльфа с ног.
Веселый поднял топор, намереваясь одним ударом разрубить Джона и Серлис.
Ольва мгновенно скинула свою лисью шкуру. Медвежья форма, горячее дыхание, запах крови наполнили ее. Она тяжело двинулась вперед. Веселый развернулся, его топор вспыхнул неестественным зеленым огнем. Он размахивал оружием, как факелом, отталкивая ее. Она отбивалась и огрызалась на него, но медведь в ней боялся этого огня, и она не могла подойти ближе.
Ей и не нужно было. Серлис выбралась из-под Джона — ее доспехи были испачканы его кровью — и вонзила копье в спину Веселого. Ватлинг упал на колени, а затем рухнул на землю. Из его рта потекла бледная жидкость, совсем не похожая на кровь.
Серлис схватила пылающий топор и подняла его, чтобы нанести Веселому смертельный удар.
Медведь исчез, и рядом с Джоном на колени опустилась раздраженная и испуганная старуха. «Остальные! Идите за остальными!» Серлис побежала, и зеленое пламя заплясало в долине зловещим светом.
Ольва опустилась на колени рядом с Джоном, прижимая руку к глубокой ране на его боку. Он задыхался, не в силах вдохнуть, и цеплялся за нее. Испуганный ребенок, и только.
«Держись», — молилась она. Исцеляющее заклинание могло бы спасти его, но она уже дважды использовала силу земли здесь, а Эрсфель все еще был истощен.
Холодные пальцы коснулись ее журавлиной ноги.
«Вдовствующая королева», — хрипло прошептал Веселый. «Это ты?»
«Ты знаешь меня?»
Веселый с трудом принял сидячее положение. Цвет буквально сходил с его лица, плоть становилась прозрачной, когда он умирал. «О тебе помнят в Некраде. У нас, ватлингов, мало легенд. Я не думал, что встречу одну из них во плоти». Он кашлянул, брызнув белой жидкостью на ноги Ольвы. «В моем поясном мешочке есть целебное питье. Возьми его для человека. Для меня уже слишком поздно».
«Мне очень жаль».
«Я не боюсь смерти. Я — дитя Скеррис, рожденный ее сном наяву, и в этот сон я вернусь. Если бы я знал, что ты здесь...» Он снова закашлялся и поморщился. «Я все равно попытался бы убить вас всех, но с большим достоинством». Ольва подошла, хромая, и стала искать зелье в сумке ватлинга. Его тело обмякло, как выброшенная на берег медуза. Глаза, словно камни, провалились в жидкие руины головы, и череп больше не мог выдерживать вес его поникших рогов. Тем не менее, Веселый сумел выдать последний смех и предупреждение. «Некрад больше не для тебя, Королева-Колдунья, ни для какого-либо другого смертного. Не входи туда».
Она помогла Джону выпить настойку, и это облегчило его боль. Кровотечение замедлилось, но она все еще была вся в крови, красный поток смешивался с белой от Веселого.
Остальные прибежали обратно, Селемос и Серлис тараторили, как взволнованные дети. Пердия тихо следовала за ними.
«Я ударила его топором, и он сгорел, как смола...»
— ...попытался затащить меня на своего дредворма но...
— ...червь попытался съесть меня...
— ...мой отец — рыцарь ужаса, он научил меня заклинаниям против червей...
«Хватит!» — рявкнула Ольва, заставляя их замолчать. «Серлис, поднеси свет поближе. Пердия, помоги мне снять с него рубашку. Селемос, ты…»
Вампир увидел море крови, и его лицо исказилось. «Иди туда. Сейчас же», приказала Ольва. Взгляд Селемоса был прикован к кровоточащей ране.
«Я присмотрю за ним», - пообещала Пердия. Она увела вампира.
Серлис заняла ее место рядом с Джоном. «Идиот!» — пробормотала она, помогая ножом разрезать окровавленную рубашку Джона. «Если бы ты не помешал, я бы убила главаря! Смотри, куда ставишь свои большие ноги!» По указанию Ольвы она прижала руку к ране, сдерживая хлещущую кровь.
Джон что-то пробормотал, и на его губах лопнули пузырьки крови, смешанной со слюной.
«Эти существа — ватлинги — охотились на Селемоса. И Ильдорэ тоже. Пока он с нами, они будут продолжать охотиться на нас».
Ольва занялась перевязыванием раны Джона.
«За Девятью охотились», — напомнила Серлис. «По всему Саммерсвеллу. Они не останавливались. Мы тоже не должны останавливаться».
«Я только что вытащила топор из легкого этого бедного парня. Если мы его переместим сейчас, он умрет, сколько бы лечебной магии на него ни наложили».
«Ему не следовало мешать мне». Она взглянула на Пердию. «А где была она? Ты превратилась в медведя. Почему она не превратилась в волка? Если бы я могла сменить облик, то перегрызла бы им горло. А она просто спряталась. И ничего не сделала».
«Вы все еще живы, даже бедный Джон. Будьте благодарны за это».
«Он не должен был вставать у меня на пути», — повторила она.
«А ты должна была позвать меня, когда не смогла найти Селемоса», — пробормотала Ольва.
Серлис нахмурилась и долго, долго молчала, пока наконец не выдавила:
«Мне следовало поторопиться».
Следующий день был пасмурным и сырым, с кустов дрока стекала мелкая морось. Селемос подвел одного из дредвормов к Джону, и распростертые крылья существа послужили ему укрытием, пока бледный солнечный свет не начал обжигать червя, и тому пришлось отползти обратно в тень. Черви повиновались Селемосу, их гибкие шеи покачивались, когда он пел им на эльфийском. Это напомнило Ольве принца Маэдоса, очаровывающего морских змей на Острове Рассвета. Ей не нравилось, как комфортно парень чувствовал себя с этими чудовищами. Червь Альфа смертельно ранил Селемоса в Некраде — разве это не должно было оставить шрам? Но молодой эльф казался спокойным, даже бодрым. Клыки, которые были заметны в свете, исчезли в веселой улыбке.
Конечно, это могло быть как-то связано с Пердией. На шее у нее была свежая повязка. Она позволила вампиру питаться своей кровью и отмахнулась от опасений Ольвы. «Мы все товарищи по Дороге, — сказала она, — и следующим будет Джон. Мы уже обсуждали это».
Если дети обсуждали это, то они не советовались с Ольвой, и это беспокоило ее. Они были слишком молоды, чтобы видеть ужасы войны, торговлю кровью.
Позже, несмотря на протесты Ольвы, Пердия вернулась в «Ягненка», чтобы забрать свои вещи. Ольва поймала себя на мысли о том, не изменит ли Пердия своего вчерашнего решения и не отправится ли домой в Хейхерст, но нет – она вернулась ближе к вечеру с провизией для них всех. Она чуть не упала в обморок, когда спотыкаясь вошла в лагерь. Сколько крови выпил у нее вампир?
Серлис похоронила — или, скорее, убрала — останки ватлингов и спасла то немногое из их снаряжения, что можно было использовать. Она и Селемос пытались найти способ погасить горящий топор, но безрезультатно — тот продолжал пылать, пока рукоять не треснула. Они похоронили топорище в той же яме, что и ватлингов.
Джон, со своей стороны, должен был только не умереть, и с этим он справился очень хорошо. Но даже с помощью заклинаний исцеления и снадобий он был не в состоянии путешествовать. Как и Пердия.
«Мы отдохнем здесь день или два, — объявила Ольва, — чтобы восстановить силы».
В сумерках самый большой из трех дредвормов зашевелился и пополз к месту, где лежал Джон. Его безглазая голова — похожая на угря, на улитку, но не похожая ни на то, ни на другое — вытянулась, кольцо зубов вокруг влажной пасти открывалось и закрывалось, пробуя воздух на вкус. Затем, к ужасу Ольвы, он зарычал, и поток сернистого газа заставил ее глаза заслезиться. Жидкость капала из его пасти и шипела на земле. Он снова зарычал, плюя слизью в сторону Джона.
Селемос оказался рядом в мгновение ока. Он оттолкнул голову дредворма в сторону, за мгновение до того, как тот изрыгнул струю кислоты. «Назад!» — крикнул он. «Он не падаль для тебя! Назад, я приказываю тебе».
Дредворм отполз на несколько шагов назад и пронзительно заверещал. На другой стороне небольшой лощины осторожно поднялась Серлис с копьем в руке.
«Он голоден». Селемос отогнал его немного подальше палкой.
Джон поднял затуманенный взгляд, он был в полубреду. «Чем они питаются?»
«Обычно ничем. Они созданы из миазма магией лорда Боуна, имеют только элементарные органы и возвращаются в миазм, когда становятся ненужными. Редко кому удается долго поддерживать их в форме». Селемос сел рядом с Ольвой и Джоном. «Мой отец рассказывал, что во время походов, чем бы ни кормили червей, их голод только усиливался».
Джон с трудом приподнялся. «Странные существа».
«Древние рыцари ужаса ездили на драконах, но их больше нет. Они были истреблены смертными драконоборцами».
«У Лаэрлин был дракон», — вспомнила Ольва. «Я летела на нем в Некрад».
«Асьякайн, последний из своего рода. Я видел его во время осады, грохот его пролета сотряс весь дом. Но он погиб в бою. Дикие сбили его множеством стрел».
«Он был последним?» — вздохнул Джон. «Это было бы что-то. Увидеть дракона».
«В мире еще есть чудеса», — заверил Селемос.
«Да, например, какие-то твари, бьющие меня волшебными топорами. В Эрсфеле такого не увидишь». Джон усмехнулся, а потом поморщился от боли.
Капитан Рейфов сразил Галвина магическим мечом. «Альф всегда убивал своих дредвормов после того, как использовал их», — сказала Ольва. «Иди и убей этих, пока они не обернулись против нас».
«Они еще несколько дней будут подчиняться моей воле — особенно если мы немного накормим их, чтобы утолить голод. Мы сможем оседлать их и полететь за Альфриком».
Ольва нахмурилась. «Ерунда. Эти существа сгорают при дневном свете».
«Значит, полетим ночью».
«И как ты будешь следовать за ним, когда окажешься на высоте тысячи футов? Думаешь, он оставил следы копыт в облаках?»
Селемос указал на место, где сидели Серлис и Пердия. «Мы обсуждали это. Пердия говорит, что может следовать по запаху Альфрика. Мы будем время от времени приземляться, и она найдет след».
Пердия посмотрела на него, собралась с духом и быстро кивнула. «Мне не придется меняться, чтобы это сделать».
«У нас три червя и пять человек — друг Джон самый крупный, поэтому он летит один. Мы поделим червей между собой. Даже пролетев всего ночь или две, мы преодолеем большую дистанцию. Друг Джон, ты в состоянии попробовать?»
«Мне больно, но...»
«Это слишком опасно», — возразила Ольва.
Селемос опустился на колени рядом с ней, как молодой рыцарь, просящий благословения своей королевы. «Чего ты боишься?»
Мир был полон вещей, которых стоило бояться. Ольва сделала все, что могла, чтобы защитить Эрсфель, удержать опасности на расстоянии, но земля пела ей о страданиях. Она прислушивалась к земле, и та говорила о крови, пропитывающей землю, о топоте копыт лошадей, мчащихся на битву. Черный дым от горящих городов загрязнял воздух. Земля шептала и о древних силах — демонах Старого Королевства, выходящих из сломанных печатей, мстительных призраках, бродящих по древним полям сражений и курганам.
Чего я боюсь? Не своей смерти, уже нет. Она умерла в Даэрох Нале. Нет, она боялась, что дредвормы обратятся против них, что Джон будет кричать, когда пищеварительная кислота растворит его кожу. Она боялась криков часовых Железной Руки —
И Селемос — она боялась и его. Бессмертный эльф, жаждущий крови вампир, совершенно чужой — и так похожий на Дервина, полный тех же глупых идей, слушающий те же лживые песни.
«Это не имеет значения», — махнула рукой Серлис. «Это лучший шанс поймать Железную Руку. Мы идем».
«Это как когда Девятеро спасли Лата из Дома Шепота! Огры похитили его, и все казалось безнадежным, но они нашли его. Они рискнули всем ради своего друга». Селемос вскочил. «Нам нужно уходить, пока еще темно».
Джон протянул руку, и Селемос помог ему подняться. «Просто пристегни меня покрепче», — задыхаясь, прошептал он, его лицо внезапно покрылось испариной.
«Вдова Форстер?» — прошептала Пердия. «Если вы хотите вернуться домой, может быть, я смогу провести их. Я найду дорогу».
«Нет, нет». Ольва с трудом поднялась на ноги, чувствуя на себе все годы и все многочисленные мили, проделанные по Дороге. «Кто-то должен присматривать за вами, глупцы».
Они летели на юг, земля казалась размытым пятном теней. Единственными постоянными элементами были темная линия Дороги и бурлящая река.
Ольва ехала с Серлис. Одетая в одолженную броню рыцаря ужаса, скрытая под шлемом, Серлис казалась созданной для седла, и дредворм слушался ее команды, когда она подгоняла его. Она обогнала Селемоса — его зверь был слева от них, а Пердия цеплялась за спину эльфа. Ольва не могла видеть третьего дредворма, но бормотание Джона «о, черт, о, черт, о, черт» доносилось сквозь туман с каждым взмахом крыльев.
Они приземлились незадолго до рассвета, возле заброшенной фермы. Здесь побывали налетчики Железной Руки. Жужжание мух над гниющим мясом было громким, и они не стали заходить в главный дом. Селемос загнал трех дредвормов в укрытие сарая, а Пердия и Серлис прокрались к главной дороге.
Через час они вернулись. Пердия выглядела настолько подавленной, что Ольва решила, что у них ничего не вышло, но Серлис была в восторге. Она обняла Пердию за плечи.
«Она нашла след».
Альф не мог вспомнить, кто ему это сказал, но эти слова эхом раздавались в голове. Он был мешком сломанных костей, покрытых синяками. Он не мог различить, был ли связан или конечности просто не слушались его. Мир был похож на разбитое окно, свет преломлялся в безумных узорах, и он не мог понять, что происходит.
Фургон трясло на дороге, и Альфа пронзала острая боль.
И все же, всего через несколько дней он и Гундан выехали во главе армии, направляясь к озеру Бавдуин. Последний поход Девяти, яркий в солнце за миазмом, и меч, пристегнутый к поясу Альфа. Меч спас его и вернул к жизни.
На короткое время они снова стали героями.
Еще одна кочка на Дороге изгнала призраков двадцатилетней давности и превратила засасывающую черную грязь Кладбища в сельскую местность Илавентура.
Повозка катилась. Небо кружилось за прочными стальными прутьями клетки. Мрачные рыцари ехали рядом; он был в обозе военного отряда, его тюремный фургон был частью процессии сопровождающих, вьючных лошадей, телег, груженных украденными припасами. Армия падальщиков. Кости Саммерсвелла были сломаны, и они высасывали мозг из обломков. Он мельком видел разрушенные церкви, пустые руины, поля, заросшие сорняками. Фигуры прижимались к заросшим канавам, когда проходил отряд Идмаера. Некоторых он узнал, или, по крайней мере, ему так показалось на мгновение, знакомые лица вынырнули из прошлого, прежде чем снова превратиться в незнакомцев. Вот Ремилард, там его брат Майкл, там Берис.
Дорога была мучительной, она растягивала его, рвала сухожилия и ломала кости. Часть его была прибита гвоздями в Эрсфеле, другая — в Некраде, и крупного тела Альфа едва хватало, чтобы перекрыть расстояние между ними. Но эта повозка продолжала катиться на юг, и с каждой медленной милей боль усиливалась.
Черные птицы кружили над головой.
Тьма. Свет. Тьма.
Снова свет.
Они проехали через деревню. Сгоревшая мельница, уцелевшие стены которой напомнили надгробный камень. Хейхерст? Это был Хейхерст? Ольва говорила о Хейхерсте, прежде чем уехать. Возможно, она была одной из тех черных птиц, ожидающих своего часа.
Но они продолжали ехать, и этот час так и не наступил. Вечером их крылатые тени на полях напоминали ему форму меча.
И все же странно после стольких лет думать об Ольве как о Перевертыше, таком же, как Лат. Он вспомнил первый день, когда встретил Лата, много лет назад в Олбери-Кросс. Подстрекаемая деревенским священником, толпа набросилась на мальчика-перевертыша, обвинив его в использовании запретной силы земли. Они называли его монстром, меняющим облик. Зверем.
И Альф выступил вперед, чтобы встать рядом с Пейром на защиту мальчика.
Однако Альфа смущало следующее: всю свою жизнь он слышал, как священники говорили об опасностях силы земли. Он слышал рассказы о чудовищах и безумии. Если бы ему сказали, что в лесу обитает чудовище-перевертыш и что жители деревни собираются выйти на поиски этого чудовища, он бы возглавил отряд. Он бы даже почувствовал себя хорошо, будучи героем, который противостоял дикому зверю в Диком Лесу.
Но когда настал момент, он выбрал другую сторону. Альф не мог сказать, почему было правильно защищать Лата, почему он вышел вперед и поднял свой щит против града камней. Ему не хватало слов, понимания.
Даже сейчас, когда повозка катилась на юг. Даже сейчас, пятьдесят лет спустя.
Требуется особое мужество, чтобы отстаивать справедливость. Понимание, что вопрос сложный, а ответ простой.
Настоятельница Марит однажды сказала ему это, и сейчас Альф понял смысл ее слов. Но старая настоятельница служила Эрлкингу, не так ли? Она была врагом, верно? Поэтому Альф не мог доверять ей, не мог доверять словам, которые вылезали из обломков памяти.
Монстры не могут говорить правду. Из зла не может родиться добро.
Лат мертв, сказала черная птица.
Крики привели Альфа в чувство. Он посмотрел на поля и увидел приближающееся разрозненное войско. Около двухсот человек ковыляли по траве, как мертвецы Некрада. Альф с трудом поднял голову и увидел, что большая часть отряда Идмаера исчезла, оставив лишь полдюжины всадников для охраны обоза. Он не заметил их ухода, хотя слышал стук копыт во сне.
«Эрлкинг мертв! Небеса пусты! Настала эпоха человека!» — воскликнул оборванный проповедник, возглавлявший толпу. «Любое правление - это произвол! Суда нет! Бери, что хочешь!»
Худые лица с открытыми ртами, худые руки, вцепившиеся в прутья фургона. Еще больше людей пробежали мимо клетки Альфа, разрывая мешки с провизией, срывая бочки и бочонки с других повозок и разбивая их. Последователи Идмаера сопротивлялись, но голод и бред проповедника заставляли нападавших идти на страшный риск. Один из них бросился вперед, напоровшись на клинок охранника, а его товарищи последовали за ним, поскользнувшись на крови своего друга и сбив охранника с ног.
Ключ от клетки Альфа упали в грязь.
С стоном Альф подполз к решетке и потянулся за ключом. Даже с его длинными руками, даже несмотря на то, что прутья больно впивались ему в плечо, он не мог дотянуться до него.
«Эй!» — прохрипел он. «Эй! Сделай мне одолжение!»
Проповедник увидел бедственное положение Альфа и подошел к нему. «Сейчас нас не связывает никакой закон, и поэтому никто не должен быть заключен в тюрьму. Я освобожу тебя. Да, я освобожу тебя». Он неуклюже возился с ключами. «Кто ты, друг?»
«Я Альф. Альф из Малладейла».
«И скажи мне, друг, кто такой Альф из Малладейла?» Проповедник потряс ключом у решетки. Глаза его сверкали безумием. «Мне кажется, я видел тебя раньше. Во сне, может быть? Или в лучшие времена?» Он повертел ключ на пальце. «Скажи мне, это единственное имя, под которым тебя знают?»
«Я...» Альф сглотнул, это отвратительное имя вертелось у него на языке. «Некоторые... Некоторые когда-то называли меня Ламмергейром».
Глаза проповедника расширились от удивления. «Разрушение! Разрушение! Ты все разрушил!»
Толпа оторвалась от грабежа. Некоторые побросали награбленное, сжимая руки в кулаки. Они окружили клетку, раскачивая ее из стороны в сторону, протягивая руки к Альфу и царапая его пальцами. На него посыпались камни и грязь. «Ламмергейр!» — кричали они, и это имя было проклятием.
С запада донесся грохот копыт. Рыцари Железной Руки возвращались, а за ними в вечернем небе висел черный дым, словно знамя. Они увидели, что их собственный обоз атакован, и затрубили в боевые рога.
«Ты заслуживаешь такой участи и даже худшей, проклятый!» — прорычал проповедник. Он бросил ключ в грязь, затем повернулся и побежал. Его последователи походили на испуганных ворон, взлетевших в воздух, когда рыцари Железной Руки нагнали их. Они хватали все, что могли, бежали и прятались за живыми изгородями.
Не всем это удалось. Рыцари зарубили проповедника, и поля покраснели на солнце.
Железная Рука подъехал легким галопом и остановился у клетки Альфа. Несмотря на свои габариты, он легко спешился. Рана, которую Ильдорэ нанесла ему всего несколько дней назад, казалось, полностью зажила, и это говорило о волшебстве.
Он поднял ключ. «Каким противоречивым стал мир! Если бы последние сторонники Мерика продержались еще немного, мы бы не вернулись до завтра, и ты бы ушел. Если бы этот негодяй не колебался, ты бы ушел. В событиях почти не осталось порядка, с тех пор как у нас забрали Заступников». Железная Рука сжал металлический кулак, и ключ заскрипел и погнулся. «Но справедливость восторжествует, и из этого родится новый порядок».
Он бросил кусок металла. «Уже недолго, Ламмергейр. Тебя ждет суд».
Альф лежал на полу своей клетки, его кости были выбелены солнцем.
День за днем, миля за милей.
Никто не появлялся. Ни один журавль не прилетал, ни один крылатый Перевертыш не принес избавления. Ни один призрак, ни один дух, ни что бы то ни было, во что превратилась Ян, не появилось, чтобы утешить его или передать еще одно пророчество. Единственными призраками были те, что выжимались из перегретого мозга Альфа, тени давно минувшего. Все выжималось из него, пока не осталась только бездумная оболочка, съежившаяся на солнце.
Он решил, что умирает. Не в бою, как когда-то ожидал. В какой–то момент задания – возможно, на Мосту Карака, когда они сражались с Вождем огров - все Девятеро поняли, что у них нет шансов на успех. Враг знал о каждом их шаге. Их гибель была близка.
И Девятеро посмотрели друг на друга и без слов согласились, что умереть плечом к плечу — этого достаточно. После уже они сражались без страха. Или их прикроет один из товарищей, или их заберет смерть — ничего другого не было. В этом славном самозабвении они достигли невозможного. Ламмергейр в полете и Девятеро во славе.
Позже, спустя годы, он примирился с тем, что его история закончилась и что он умрет просто как Альф. Неплохо, подумал он, выпить последний раз у Дженни, а потом прогуляться по тенистой дорожке под дубами, растянуться на длинной кровати в доме Ольвы и отдохнуть. Он многое сделал в своей жизни. Пусть поют «Правду о Ламмергейре» в тавернах, пусть проклинают его имя какое-то время, пусть анархия продолжается. Мир будет жить дальше — потому что когда-то он его спас.
Теперь повозка катилась вперед, а он ждал смерти. Альф лежал, глядя в небо, а в мыслях ехал с Девятью в Некрад. Но воспоминания о холодных ветрах, дующих над Кладбищем, не приносили ему утешения в жару; тень от миазмов Некрада не давала облегчения от безжалостного солнца.
Иногда Идмаер ехал рядом с ним. Железная Рука говорил о великом переустройстве земель, как будто весь Саммерсвелл был шахматной доской, которую можно было очистить и перестроить. Новые лорды и церкви появлялись бы так же легко, как игрок ставит ладьи и коней на определенные клетки. Говорить об этом было так просто и легко.
Идмаер очень походил на своего отца Дуну фигурой и чертами лица, но в его поведении не было ничего от старого воина. В его выражении лица, в жестах сквозили другие черты. Он двигал своей железной рукой, как его мать Эрдис, точно и сдержанно. Лицо было похоже на лицо его деда Брачана, хитрого и расчетливого, за притворным дружелюбием которого скрывался глубоко затаенный гнев. Воспоминания заглушали разум Альфа, как водоросли, цепляющиеся за корпус корабля и замедляющие его, так что смысл слов Идмаера ускользал от него, и Альф не мог следить за ходом речи этого человека. Это было похоже на то, как слушать Пейра, Дервина, когда он был Некоронованным Королем — пророческие заявления, громкие прокламации, пропускающие разрыв между пророчеством и свершившимся делом.
Это было ужасно похоже на бредни того безумного проповедника. Разрыв между провидцем и сумасшедшим был так же мал, как между героем и монстром. На волосок между клетками на доске.
Он восстановит справедливость в Саммерсвелле и снова объединит провинции. Его рыцари будут патрулировать Дорогу. Он исправит ужасную ошибку, допущенную «Неповиновением». Он исполнит все пророчества.
Идмаер Железная Рука спасет мир.
Что это значило? «Ты несешь надежду мира», — однажды сказала ему Ян. Но что такое мир? Когда-то мир Альфа был не шире, чем расстояние между Хайфилдом и Кеттлбриджем. Или даже меньше — в его самых ранних воспоминаниях он был королем мира, а мир — это был лес на холме, ручей у дороги, переулок за пивной и сад усадьбы старосты. Позже его мир расширился. Гундан привел его на Дорогу, показал ему другие провинции. Гундан разрушил мир Альфа и создал его заново.
«Песнь Девяти» говорила, что они спасли мир от Лорда Боуна, но это означало лишь то, что они спасли Саммерсвелл. Они разрушили древний мир эльфов-колдунов, мизерное царство Ватлингов. И все это время он не подозревал о существовании скрытых миров, пересекающихся и переплетающихся между собой. Невидимое царство призрачного мира, где правили Заступники. Заговоры и теневые игры Берис и ее «Неповиновения», Рейнджеров и шпионов. Ольва говорила о силе земли, пронизывающей живой мир; Блейз пытался объяснить тайны небесных сфер. А эльфы будут жить до конца света.
Все это было для него непостижимо. Эти мысли были слишком велики, чтобы поместиться в его голове, пропасть понимания была слишком широка, чтобы преодолеть ее за всю жизнь смертного.
Дуна ехал рядом с ним, рассказывая о войне на севере, о проблемах с Дикими на границе.
Идмаер. Это был Идмаер, а не Дуна.
Он рассказывал о том, как двадцать лет назад ему удалось спастись после разрушения замка Дуны. Некоторые племена Диких вступили с ним в союз в его войне против Некоронованного Короля, и он сбежал в Дикий Лес. Там обрел друзей, первых из своих атарлингов, свою Стражу Скорби. Отряд воинов, которые были с ним с самых первых дней. Его лицо озарилось, когда он говорил об этих братьях по оружию. Далее сел на корабль в Стаффе и бежал на юг, пережив множество приключений и опасностей. Он рассказывал о испытаниях, с которыми столкнулся, о диких морских змеях у мыса Форлорн, о кораблекрушении у руин Минар Кула. Но Идмаер перенес все эти испытания, потому что знал, что ему предсказано великое предназначение. Заступники спасли его не просто так; он избежал смерти не просто так.
Идмаер Железная Рука спасет мир.
Альф перестал слушать и уставился на солнце, ожидая смерти.
Какой мир спас Альф?
Какой мир он знал? Какой мир он любил? Девятку.
И спасение мира разрушило Девятку.
Теперь оставалось только рыться в обломках, выбирая, что можно спасти.
Они добрались до болот к северу от реки. Насекомые ползали по немигающим глазам Альфа. Мошки кусали его, но не находили в нем пищи. Селемос выпил все, кроме остатка.
Что знали истории? Какая правда была в сказках? Он получил две стрелы от Мортуса и прожил еще двадцать лет. Эта мысль заставила Альфа сухо усмехнуться. Берис тоже посчитала бы это забавным.
Берис была мертва.
Но когда он спросил, мертв ли Блейз, Смерть ответила
Где-то в этом болоте был и пруд, в который он бросил меч.
Эта мысль была настолько холодной в сознании Альфа, что погасила жгучее солнце.
На третью ночь они потеряли червя.
Они увидели яркий свет на востоке и, полагая, что это рассвет, полетели ниже. Но свет исходил от горящего города Илавентура, осажденного армией Железной Руки. Раздался крик «Дредворм! Дредворм!», который не слышали на юге более сорока лет. Полетели стрелы. Червь Джона был поражен. Он пролетел еще несколько миль, а затем рухнул на берегу небольшого ручья. Остальные приземлились и освободили Джона от останков его верхового животного. Два червя пожрали тушу третьего. Монстры питались как журавли, поднимая головы, чтобы разжиженные останки стекали в их глотки.
На рассвете они загнали оставшихся дредвормов в укрытие зарослей и провели там весь день. Поля вокруг зарослей были вспаханы, но не засеяны — кто бы ни возделывал эту землю, он сбежал. Чернозем зарос сорняками. Издалека, с севера и юга, доносились звуки охотничьих рогов. Они были окружены, и Пердия не осмелилась искать тропу. Джон и Селемос обменивались рассказами о своих родных землях — каждый из них удивлялся странностям воспитания другого. Серлис стояла на страже на окраине зарослей.
Люди Железной Руки нашли их незадолго до заката. Дюжина оборванных охотников, которых объединяли только две вещи.
Во-первых, их относительная молодость. Все они явно достигли совершеннолетия в период Анархии и никогда не знали законов Лордов или власти Церкви Заступников.
Во–вторых, их уверенность в том, что в чаще прячутся чудовища из Некрада, только укрепилась, когда Серлис откинула плащ, обнажив свои эльфийские доспехи, и крикнула: «Идите и испытайте свою удачу, трусы! Вы столкнетесь с рыцарем ужаса, и я убью вас всех!» (с сильным акцентом Малладейла, надо сказать).
Селемос повелительно поднял руку, и самый крупный из двух червей зашипел на него. «Еще слишком светло. Они отказываются летать при таком освещении. Мы должны задержать людей Железной Руки, Вдовствующая королева! На закате мы сможем взлететь! А до тех пор будем держать оборону!» Он скрылся в лесу с мечом в руке.
«Облака», — пробормотала Ольва. Облака могли бы заслонить солнечный свет и дредвормы раньше поднялись бы в воздух. Вечернее небо было испещрено небольшими полосками тонких облаков. Она знала несколько заклинаний, связанных с погодой, и раньше уже вызывала ливни на Эрсфель. Никогда так поспешно, никогда так далеко от дома, но какой оставался выбор? Она протянула руку, ощущая потоки, пронизывающие землю. Они отражались в небе, невидимые массы воздуха и воды, тепла и холода, дыхание живого мира. Направить потоки, собрать облака. Но это было трудно, как пытаться сплести паутину. Потяни слишком сильно, и она порвется.
Джон с трудом поднял свою дубинку из ветки дерева, держась одной рукой за раненый бок. Пердия помогла ему встать. «Большой гребаный волк был бы сейчас очень кстати». Пердия слегка улыбнулась ему, но покачала головой. «Может, если ты подумаешь о них как о тех же ублюдках, которые напали на Хейхерст?» — неуверенно добавил он. Улыбка застыла на ее лице, а когда он скрылся в лесу, она согнулась пополам, и ее вырвало.
«Иди сюда, — твердо сказала Ольва, — и помоги мне с этим».
«Я не могу, я не должна», — плакала Пердия. Слезы текли по ее щекам. «Я все еще чувствую их вкус. Я знаю, каково это, когда череп трескается у меня между зубами…»
«Пердия! Не сейчас». Ольва схватила ее за руки. «Сосредоточься! Ты чувствуешь это? Пульсирующий поток силы земли пробегал глубоко под зарослями, и ноги Ольвы покалывало от его близости.
Пердия кивнула.
«Тогда призови ее!»
Магия хлынула потоком. Дикая сила, которой было слишком много, чтобы собрать эти маленькие клочья тумана над чащобой, хлынула в кровь и кости Ольвы. Ее ум был достаточно быстр, чтобы ухватить это изобилие, изменить его — и послать в небо. Ветви деревьев заскрипели. Две женщины схватились друг за друга, охваченные внезапным головокружением. Слезы Пердии изменили направление, стекая по ее щекам, а затем взлетая в небо. Встревоженная, девушка отпустила руки Ольвы и отшатнулась назад.
«Нечистая», — прошептала Пердия.
Поток силы земли, вызванный Пердией, достиг пика и начал стихать. Ольва поймала его своей душой — и о! он разорвал ее мозг, острые всплески боли пронзили ее голову. Она подняла магию, удержала ее, и близлежащий ручей взорвался спонтанным водопадом, гейзером, извергающим белые брызги в небо. Небо потемнело
Дождь забарабанил по листьям, а затем превратился в ливень.
«Вот о чем я говорила», — пробормотала Ольва.
Дредвормы теперь были готовы лететь. Остальные бросились назад сквозь внезапно наступившую темноту.
«Друг Джон, друг Джон, — крикнул Селемос, — помогите ему! Он ранен!» Джон был бледен, его рубашка была испачкана красными пятнами вокруг вновь открывшейся раны, когда он, спотыкаясь, возвращался. Пердия помогла ему взобраться на одного из червей.
Ольва заметила, что лицо эльфа было в красных пятнах, когда он надевал шлем, и засомневалась, что это была кровь эльфа. Серлис была последней, преследователи находились так близко за ней, что крылья дредвормов задели их, когда они взлетели.
«Трое!» — воскликнула Серлис. «Я убила троих».
Три врага были как три капли в ливне. Еще больше всадников преследовали их, когда они летели на юг. Без груза дредвормы могли летать быстрее любой лошади, но эти черви были изношены и обожжены солнцем, и теперь один должен был нести троих, а другой с трудом выдерживал вес Джона. Когда Ольва могла уловить поток силы, она летела рядом в теле журавля, чтобы облегчить бремя чудовищу. Тем не менее, каждую ночь они опускались немного ниже, не достигая больше холода верхних слоев воздуха. Было также ясно, что их преследователи были либо хорошо организованы и часто меняли лошадей, либо имели неутомимые магические камни, потому что всадники никогда не отставали далеко.
Дни путешественников проходили по такой схеме: перед рассветом они лихорадочно осматривали местность в поисках места, где черви могли бы спрятаться от солнца – густого леса, укромной долины, пещеры, руин. Если они не могли найти такого места, Джон спешно связывал их одеяла и запасную одежду в подобие ширмы, и дредвормы угрюмо жались друг к другу и шипели. Затем они прятались и пытались хоть немного поспать. Их нервы были так же истончены, как крылья червей.
Серлис предлагала повернуть назад и сражаться, придумывая все более сложные планы засады на преследователей. Пердия превращалась бы в волка, а Ольва принимала форму другого зверя, а она с Селемосом брали червей и атаковали с высоты. Но пока черви могли летать, ни у кого из остальных не имелось мужества сражаться.
Селемос задавал бесконечные вопросы о землях, над которыми они пролетали. Никто из них не знал много об Илавентуре, кроме того, что слышал в песнях. Поэтому каждый холм мог быть Харнсхиллом, где Ламмергейр одержал победу над рыцарем Розы и каждый валяющийся камень — руинами Старого Королевства. Иногда они видели вдали деревни или небольшие городки, но держались подальше от цивилизации.
Пердия знала немного больше остальных и рассказывала Селемосу о церквях и священных колодцах, но вскоре ее голос понизился до шепота. Теперь уже не было и речи о том, чтобы она тайком вышла на след Альфа; за дорогой следили люди Железной Руки. Возможно, она и смогла бы найти след в волчьем обличье, но из-за частой смены местоположения найти силу земли было непросто даже для Ольвы — и, в любом случае, после нападения в зарослях стало ясно, что Пердия была в ужасе от мысли снова надеть волчью шкуру.
Джон почти не разговаривал. Он был единственным в компании, кто мог нормально спать днем. Он постоянно храпел, и к вечеру все остальные по крайней мере раз подумывали о том, чтобы убить его.
А Ольва? Она играла роль мудрой ведьмы Эрсфеля, королевы Некрада. Скрывала свои страхи и уверяла всех, что они на правильном пути. Возможно, она переживала, что привела этих молодых людей к гибели, но не показывала этого. Это осознание грызло ее изнутри и делало раздражительной.
Они не долетели до реки. Она виднелась впереди — была ясная ночь, восьмая с тех пор, как они начали погоню, и луна превратила широкую полосу реки в серебристо-белую ленту. Но на востоке уже сиял свет, и черви отказались лететь дальше.
Ольва толкнула Серлис и указала направо. «Ты что-нибудь видишь в той стороне?» — крикнула она, перекрывая шум ветра.
«А что я должна искать?»
«Переправу Авоса!»
Не было видно ни разрушенного города, ни мостов, но Ольва уловила запах моря, когда черви спускались по спирали. Они были слишком далеко на востоке. Внизу простирался ландшафт из серых холмов, битого камня, выбеленных летом тонких трав. В этой неприветливой местности жили немногие.
Они приземлились на бесплодном холме и разбили лагерь в ложбине. Когда Серлис отстегнула багаж, червь набросился на нее, сбив хвостом с ног. В мгновение ока он оказался на ней, нанося удары и царапая когтями. Джон ударил его плечом и сбил с Серлис. Он поднял с земли ее копье. «Стой! Стой!» — крикнул Селемос, а затем закричал на эльфийском языке. Оба дредворма замерли на месте — как раз в тот момент, когда Джон вонзил копье в пасть червя. Тот содрогнулся, затем рухнул, и его измученное тело растворилось на глазах. Зловонная жидкость растеклась по земле.
«Зачем ты это сделал?» — спросила Серлис.
«Он напал на тебя!»
Серлис поднялась на ноги, потирая бок. Она стерла слизь с руки. «Он был нам нужен».
«Я бы его успокоил, — расстроенно сказал Селемос. Он схватил за морду единственного оставшегося червя и оттащил его подальше от смертных.
«Он мог бы его успокоить», — согласилась Серлис. «Я в доспехах. И даже если бы он меня ранил, у Вдовы есть магия исцеления! Нам нужен был этот червь, чтобы поймать Железную Руку! Подумай об этом, прежде чем пытаться меня спасти!»
«Теперь у нас остался только один червь», — вздохнула Пердия. «Что теперь?»
«Подведем итоги», — сказала Ольва. «Свяжите последнего зверя. Джон, давай разобьем лагерь».
Джон поднял сумку с остатками припасов, но она оказалась до краев наполнена едкой слизью. Их поглотили останки дредворма.
«О, — произнес он и долго смотрел на остатки их еды, которая капала на каменистую почву. Он встряхнул сумку, и из нее вывалилось еще больше грязи. Кровь из его вновь открывшейся раны потекла по рубашке.
Джон швырнул сумку в лицо Серлис и зашагал прочь по склону холма.
Каждый из них некоторое время сидел в одиночестве: Серлис – разъяренная и угрюмая, Селемос - смущенный, Пердия - молчаливая. Ольва как могла почистила их вещи, а затем, хромая, пошла посмотреть, не найдется ли в этом месте чего-нибудь съедобного. Она наткнулась на Джона, сидящего на камне и смотрящего на запад, в сторону более зеленых земель. От реки поднималась дымка.
Она похлопала его по плечу.
«Ты в порядке, парень?»
«Она меня никогда не замечает. Как будто я ее тень». Он покачал головой. «Я не должен был ехать. Мне не место здесь. Серлис сказала, что мы должны помочь Альфу, но где он сейчас?» Он пнул камень. «Я даже не знаю, где мы находимся».
«Я знаю», — солгала Ольва. «Вон там Великая река, а за ней — Эвесленд». Это было правдой, но настолько расплывчатой, что почти не имело смысла. Река омывала половину Саммерсвелла на своем пути к морю.
«Ах да». Он уставился на реку. «А за ним — Эвервуд. Он так же красив, как говорят?»
«Теперь это Невервуд, после поражения Эрлкинга. Я там никогда не была. Однажды я была на Острове Рассвета, когда он был землей эльфов. И там было красиво». Это тоже была ложь.
«Ты действительно можешь выглядеть как Алар Королева Воронов?» — спросил Джон. Говорили, что эта мифическая королева была самой красивой смертной, которая когда-либо жила. Ольва не очень-то умела принимать человеческий облик, но ей удалось изобразить Элкона Фартбрича, старого фермера из Эрсфеля, страдающего подагрой и косоглазого.
Джон рассмеялся. Ольва расслабилась и вернулась к своей обычной форме. Это было пустой тратой благословения силы земли, но было приятно услышать смех. Все они были измотаны путешествием.
«Мне извиниться?»
«Перед Серлис? Я бы не стала. Но вернись. Мы собираемся составить план».
«Просто скажите мне, что делать, когда закончите».
Они собрались в лощине. Джон стоял немного в стороне от остальных, якобы наблюдая за обстановкой. Они так далеко отклонились от первоначального курса, что Ольва молилась, чтобы преследователи потеряли след. Серлис бродила взад-вперед, опустив голову, не глядя на Джона. «Идиотские дети», — подумала Ольва. «Всегда ссорятся, тоскуют и тратят время впустую, когда есть работа».
«Ламмергейру нужна наша помощь», — сказал Селемос. «Я прилетел из Некрада с посланием для него от самого мастера Блейза. Он сказал: «Приезжай немедленно, привези свой меч». Сейчас меч Ламмергейра лежит в Эвервуде, за рекой, но сам Ламмергейр находится в лапах...»
Серлис презрительно фыркнула. Селемос продолжил.
«...в лапах лорда Железной Руки. В нынешнем состоянии дредворм может унести максимум двоих из нас — или одного, в случае с другом Джоном. Он, безусловно, самый, э-э, могучий из всей компании. Я вижу перед нами два пути. Во-первых, двое из нас могут полететь на юг в Эвервуд и принести меч Ламмергейра. В этом случае я бы предложил, чтобы полетели Серлис и я, поскольку мы наиболее способны в бою.
Другой вариант — вернуться назад и снова попытаться найти след Ламмергейра. Пердии придется отправиться в сопровождении Серлис или меня. Если мы найдем сэра Альфрика, то спасем его, а затем продолжим путь на юг, к мечу».
«Спасем его», — пробормотала Серлис. «Послушайте его. А как же Джон и те, кто останется с ним?»
«Увы, я не вижу другого выхода — они должны остаться. Если они незаметно проберутся к реке, то, возможно, найдут там убежище и пропитание. Это будет трудно, но не слишком опасно».
Селемос повернулся к Ольве. «Я оставляю выбор за тобой. Кто должен идти и куда?»
Альф или меч? Ее брат когда-то казался непобедимым, но вернулся домой в Эрсфель, наполовину сломленный войной, и с тех пор прошло много лет. Он был стариком. Теперь, обладая силой земли, она была сильнее его; он искал у нее защиты и руководства.
Но и эти идиотские дети тоже.
В ее голове промелькнул образ шахматной доски Дервина. Ламмергейр, сломанный. Насколько она предполагала, Альф уже был мертв. Даже если он еще жив, даже если они попытались бы его спасти, кого она должна взять с собой в миссию, которая почти наверняка закончится смертью? Кого она должна бросить? Джон смотрел на нее коровьими глазами, уже смирившись с тем, что его оставят.
Я не хочу, чтобы кто-то жил или умирал из-за меня, — сказала она однажды. И принц Маэдос с насмешливой вежливостью ответил: «Тем не менее, выбор за тобой».
Но, прежде чем Ольва успела ответить, Пердия подняла копье Серлис и вонзила его в череп оставшегося дредворма. Дремлющее чудовище вздрогнуло и растворилось, свежая слизь потекла по высохшей корке его товарища.
«Никто не останется», — сказала она.
После этого все было легко.
«На юг. К Невервуду».
После полета на червях ходьба казалась невыносимо медленной. С каждым полетом местность вокруг них преображалась, и один день не был похож на другой. Теперь земля ползла мимо; холмы Норралса вдали медленно нарастали. Эти холмы были там вчера и будут там завтра, только чуть-чуть ближе.
Второе благословение — на берегу Великой Реки они встретили рыбака, который переправил их на другой берег. «В наши дни все время идут войны, — заметил он, — но меньше, чем в моей молодости». И он рассказал им, как в детстве избежал разрушения Авоса, ускользнув оттуда незадолго до осады.
Третьим благословением была сила земли. Теперь, когда они больше не были разъединены бегством, магия давалась Ольве легче, а Пердии, казалось, было легче учиться.
Земли на другом берегу реки были более благодатными и процветающими, чем Илавентур, настолько, что Серлис сняла свои доспехи. Селемос по-прежнему скрывал свое лицо, но народ Эвесленда был прекрасен, как эльфы, и в некоторых местах он мог оставаться незамеченным. День за днем они шли по летней стране. Обида, которая отравляла их маленькую компанию, исчезла, и они обрели благословение.
Но они знали, что их благословение было куплено страданиями другого человека. Альф, где бы он ни был, оставался пленником Железной Руки.
После падения Эрлкинга лорды Риверленда обратили свой взор на эти богатые земли, и золотые поля были залиты кровью. Но боевые действия утихли десять лет назад; военачальники Риверленда теперь женились на невестах из Эвесленда, а коалиция мелких дворян удерживала Голденвейл за его пределами. Эта провинция пережила войну, но теперь в ней царил мир.
«Это напоминает мне о доме», — сказал Джон однажды вечером. «Как будто кто-то присматривает за ним».
Под звездами они рассказывали истории об Альфе. Селемос снова рассказал им о послании от Блейза и о том, что волшебник призвал Разрушитель Чар. Серлис прочитала большую часть «Песни Девяти», хотя пропустила те части, которые показались ей скучными, и была слишком увлечена рассказом о сражениях.
Джон начал рассказывать, как ему казалось, забавную историю о сумасшедшем, который однажды ночью подошел к Альфу в таверне Дженни Селклот, обвинив его в убийстве какого-то лорда и разрушении Ардена. Все в таверне смеялись над мыслью, что Большой Альф мог сделать такое. На середине рассказа Джон внезапно остановился. «О. Он не был сумасшедшим».
Ольва продолжила рассказ. Она рассказала о приключениях Альфа, которые были известны только ей и нескольким другим людям, о тех частях, которые никогда не попадали в рассказы. О деяниях Альфа во время Неповиновения и о том, что действительно произошло в Эвервуде, когда он потерял черный меч. Трое из молодых людей были очарованы, но Пердия почти не обращала внимания на рассказ Ольвы.
«Если мы не сможем спасти Альфа, клянусь, мы отомстим за него», — воскликнула Серлис.
«Ламмергейр отправился на поиски Разрушителя Чар. Мы сделаем это вместо него», — согласился Селемос.
«Все по порядку», — сказала Ольва. «Возможно, ты прав, что в этих краях обитают лесные эльфы. Альф говорил, что принцесса Лаэрлин все еще живет в Невервуде и охраняет меч. Как только мы пересечем Норралс, то найдем ее». Она легла с стоном. «Я собираюсь спать, но не прекращайте рассказывать истории из-за меня». Вечер внезапно показался ей поминками. «Но больше никаких историй об Альфе. Расскажите что-нибудь другое».
Она заснула, слушая тихий рассказ Пердии о Первом лорде Харне, который путешествовал по этим самым землям сквозь снега Суровой зимы. О том, как он обрел исцеление в Эвервуде.
Дорога делала большой крюк на восток, огибая холмы Норралс, через ущелье Эвесленда. Ольва повела их на крутые холмы. «Альф однажды шел этим путем. Так быстрее, и мы не заблудимся». Селемос обладал природной ловкостью эльфов, а Джон и Серлис выросли среди склонов Малладейла. Ольва могла летать над холмами в виде журавля, поэтому только Пердия замедляла путешествие компании, с трудом поспевая за остальными.
Но однажды днем Журавль-Ольва посмотрела вниз и заметила серую фигуру, бегущую между деревьями.
Поздно вечером следующего дня Джон резко остановился рядом с двумя полыми пнями, из которых росли молодые березки. Он потыкал пальцем в обугленную кору одного из пней. «Это похоже на дерево, пораженное молнией на ферме Элкона. В него ударила молния, и оно сгорело изнутри. Точно так же, как эти. Только их два, рядом друг с другом».
«Вспомни истории о Ламмергейре, друг Джон». Селемос подбежал и встал между двумя деревьями. «Альфрик был здесь однажды. Это конец Прямой Дороги, о которой рассказала нам леди Ольва».
Ольва подошла, прихрамывая. «Возможно, ты прав». Однажды Альф и рейнджер Агила пошли по одному из магических путей Эрлкинга. Бор преследовал их. Бор, Ку и Разрушитель Чар. Она протянула руку к силе земли. Магические потоки все еще были деформированы, оставаясь шрамом, оставленным чарами Эрлкинга, но от тропы не осталось ничего.
Альф однажды был здесь.
Пердия появилась из подлеска в волчьей шкуре. Она была гигантской, больше любой волчицы, которую Ольва когда-либо видела. Страшная волчица из Дикого Леса. Она оттолкнула Ольву в сторону своей мордой и обнюхала корни деревьев. Затем подняла голову и понюхала воздух, уловив какой-то запах.
Вдруг она бросилась бежать, мчась между деревьями и завывая от возбуждения.
«Следуйте за ней! Следуйте за ней!» — крикнула Ольва.
Все побежали, Селемос и Серлис обгоняли друг друга, Джон отстал, чтобы помочь Ольве пробраться через густой подлесок. Впереди виднелась яркая стена — солнечный свет за линией деревьев. Они выбежали на свет и оказались на широком Голденвейле. Вдали простирался великий лес Невервуд.
Селемос прикрыл глаза рукой и указал: «Там, в долине! Всадники!»
Они были за много миль отсюда, слишком далеко, чтобы Ольва могла их разглядеть. Она сжала плечо эльфа. «Это Железная Рука? Это Альф?»
В ответ Пердия помчалась вниз по склону к далекому Невервуду. Но всадники были слишком далеко, и вечерняя мгла поглотила их.
Два дня спустя они добрались до опушки леса. Вокруг царила буйная зелень, воздух был насыщен пыльцой и запахом листвы. Цветы всевозможных оттенков украшали стволы, увитые плющом, а птицы пели на верхушках деревьев. Они шли по лесу, высматривая какие-либо признаки всадников, которые проезжали этим путем.
Со временем их окутал туман.
Альф проснулся в постели на шелковых простынях, ощущая на губах вкус целебного напитка. Он находился в спальне какой-то большой башни, единственное окно выходило на юг, на реку. Ему стало интересно, сохранились ли еще мосты Авоса. Суета слуг, запах готовящейся еды на кухне внизу, стук копыт на мощеном дворе снаружи. Шум шагов, звон металла о металл. Упражнения с оружием, звуки вечернего Эрсфеля перенеслись на много миль южнее и усилились в сотни раз.
С трудом Альф подошел к окну и посмотрел вниз. Замок был окружен палатками. На пышных зеленых полях стояла лагерем армия. Это был сбор войск, а не осада. Альф попытался сосчитать палатки, но скоро сдался. Это была огромная армия, не уступавшая по численности ни одной из тех, о которых он слышал в эти дни Анархии. Знамена представляли собой любопытную смесь из множества разных провинций, рыцарей, которые сражались на противоположных сторонах во время Неповиновения.
Давным-давно он смотрел с башни другого замка на сбор армии Лиги, прежде чем она отправилась на север, в Некрад. «Гребанное проклятие, — сказал Гундан, — но это же куча вооружённых ублюдков. У нас может быть шанс. Если мы пройдем через это, парень, то будем богаче лордов, а? Держись меня, и я позабочусь о тебе».
В дверь постучали. «Вас вызывают в гостиную. Вам нужна помощь в одевании?» На кровати лежали дублет и другая одежда, подходящая для рыцаря.
«Я сам справлюсь», — ответил Альф, но после нескольких минут неуклюжих попыток он признал поражение и позвал слугу. Дверь открылась мгновенно — слуга, мальчик лет десяти, явно ждал прямо за ней. Он преклонил колени перед Альфом. «Чем могу услужить, Ламмергейр?»
«Вставай, парень. Помоги завязать эти чертовы шнурки».
Черты лица мальчика были странно знакомы. «Кто твои родители?»
«Моя мать — Эрнала из Ас Магар».
Дикие. Альф знал, что они были союзниками Девяти, но он не знал Эрналу и не мог догадаться, что мальчик-полукровка делал в качестве слуги в замке Идмаера, за много миль от земель Диких. «А твой отец?»
«Идмаер Железная Рука».
Идмаер отправил своего собственного сына прислуживать Альфу.
Было время, когда Альф мог бы схватить мальчика. Приставить нож к его горлу, если бы у него был нож — там были длинные булавки, металлические расчески, хрустальный графин, который можно было разбить на осколки. Держать мальчика в заложниках, пока не выберется из этого замка. Когда-то у него была эта черта, эта склонность к насилию. В глубине души он слышал, как Берис и Гундан называют его идиотом за то, что он не воспользовался этой возможностью. Какой дурак откажется от шанса захватить сына своего похитителя?
Ловкие пальцы мальчика завязали последнюю застежку на дурацком нарядном дублете. На нем, конечно же, был вышит черной нитью герб Ламмергейра, с ониксами вместо глаз птицы, серебряной нитью и рубином вместо меча в когтях.
Альф вздохнул. «Веди меня, парень, и покажи своего отца».
Чудо-рыцарь ждал его в лучах солнца. Идмаер восседал на троне спиной к окну, окруженный светом. Рядом с ним стояла женщина из Диких — жена Идмаера, как догадался Альф.
На Идмаере не было ни доспехов, ни меча. Его металлическая рука сверкала на солнце.
«Ну что ж, ты увидел Ламмергейра, — сказал Идмаер своему сыну. «Как я и обещал. А теперь иди. Занимайся своими делами».
Мальчик задержался на пороге.
«Уходи», — скомандовала Эрнала. «Твой отец хочет поговорить с нашим гостем наедине». Идмаер взял руку женщины и поцеловал ее, прежде чем она тоже ушла.
«Эрнала», — произнес Идмаер. «Она спасла мне жизнь двадцать лет назад. Некоторые из Диких присоединились к войне против Некрада после убийства лорда Бессимера. Они понимали зло этого города лучше, чем кто-либо из нас. Когда эльфы-колдуны разрушили замок моего отца, Эрнала провела нас по тайным тропам в лесу. Мы поженились в Стаффе в день осеннего равноденствия». Он вздохнул. «Я не был с ней так добр, как она того заслуживает. Она перенесла много испытаний, и в будущем я должен буду просить ее о еще большем». Идмаер указал на стул. «Присядь, пожалуйста».
Альф осторожно сел. «А мальчик?»
«Эрнала выбрала ему имя. Его зовут Турн». Идмаер лукаво посмотрел на Альфа. «Думаю, ты одобришь».
«Да, одобряю», — сказал Альф. Он поймал себя на том, что улыбается и взял себя в руки. Сентиментальность приведет его к гибели. «Я здесь пленник или гость?»
«Гость, если можно так выразиться», — произнес Идмаер, сделав широкий жест, подразумевающий огромный выбор вариантов.
«У тебя странный способ приглашать гостей, — сказал Альф, — с пожаром, резней и клеткой».
«Это была необходимость. Ты опасный человек, Альфрик Ламмергейр. И мне пришлось обращаться с тобой как с пленником. Тот, кому я обязан, потребовал, чтобы я поймал тебя и привел в цепях. Но на самом деле я думал, что ты давно мертв. Я искал твою могилу в Малладейле».
«У тебя странный способ искать могилу, с пожарами и убийствами».
«Ты не единственный, кого я искал в Малладейле. Благодаря набегам я получил припасы, необходимые моей армии, и, более того, хаос привлек внимание лордов. Я делаю ложный выпад правой рукой, чтобы левой ударить сильнее».
«А тот, кому ты обязан... у него есть имя?»
Вместо ответа Идмаер хлопнул в ладоши, золотое кольцо звякнуло о металлическую ладонь. Вошли слуги со столом на козлах и блюдами с изысканной едой. Идмаер с энтузиазмом принялся за еду. Альф никогда не отказывался от еды, но ел сдержанно, избегая жирной пищи. После тягот пути его желудок мог этого не вынести.
Вместе со слугами вошли два воина. Один из них был мрачным воякой с суровым лицом, на его плаще был изображен медведь. Рядом с ним стоял дварф, чья опаленная борода говорила о взрывах и осаде. Дварф уставился на пиршество.
«Мы останемся на ужин, Ид, или…»
Рыцарь с медведем перебил дварфа.
«Я отдал приказ сворачивать лагерь, милорд. Отправил припасы вперед, в Аршот и Олбери-Кросс, чтобы нас не задерживал обоз.»
Знак медведя был знаком Альфу. «Однажды я сражался с рыцарем, который носил этот герб. Сэр... Беркхоф?»
Дварф толкнул более высокого мужчину в бок. «Видишь, он не совсем безумен».
«Вы сражались вместе с моим отцом в Харнсхилле, сэр Ламмергейер. Он был вторым человеком, прорвавшимся через брешь в стене Авоса».
«Я помню его», — соврал Альф. «Храбрый человек».
«Он погиб в Авосе», — ответил сэр Беркхоф. «Не всем повезло дожить до старости». Он повернулся к Железной Руке. «Нам ждать в Аршоте или продвигаться дальше, на Олбери?»
«Не ждите. Я доверяю тебе командование, Уил. Армия будет следовать за тобой так же охотно, как и за мной. Возьми с собой четверых атарлингов, а остальных я оставлю при себе».
«Не допускайте никаких задержек, милорд. Будет жаль, если вы пропустите сражение». Он поклонился и повернулся, чтобы уйти.
«Моя семья отправится с тобой, Уил. Позаботься о них».
«По крайней мере, я покажу Турну, за какой конец меча держаться».
Дварф протянул руку мимо Альфа и схватил куриную ножку, прежде чем уйти. «Так это и есть Ламмергейр», — заметил он своему спутнику. «Думал, он будет…»
Что бы он ни думал, его слова затерялись в звуке закрывающейся тяжелой двери.
«Двое моих старейших друзей», — пояснил Идмаер. «Толос был наемником, когда я его встретил. Теперь он мой мастер осадного дела. Взял город Илавентур за три дня. Сэр Беркхоф рискнул своим титулом и владениями, чтобы поддержать мои притязания на владения моего деда. Он тоже великий полководец. Половина моих побед принадлежит ему».
«А теперь они маршируют на север. Вы стремитесь к Краунленду». Великая северная дорога пролегала через Аршот и Олбери, прямо к столице. «Зачем, черт возьми, вы мотались по Малладейлу, если это ваша цель? Что ты хочешь от меня?»
«Я не ожидал найти тебя в такой нищете», — заметил Идмаер. «Герой, подобный Ламмергейру, должен доживать свои дни в условиях, более подходящих его деяниям. Когда мы закончим, этот замок будет твоим».
«Я не хочу его».
«Невежливо отказываться от такого подарка». Идмаер наколол на вилку кусок оленины. «И неразумно».
«Да, мало кто называл меня разумным».
Раскатистый смех Дуны эхом разнесся через годы. «Моя мать согласилась бы с этим. Знаешь, они часто говорили о тебе. Когда я был маленьким, я много-много раз слышал имя Ламмергейра». Он сделал паузу. «Особенно когда они ссорились».
«Они оба были моими друзьями», - пробормотал Альф.
«Настолько близкими друзьями, что назвали своего первенца в твою честь. И тебе предлагали руку моей матери, а ты отказался. Мой отец всегда знал, что не он был ее первым выбором, и это бросало тень на их брак».
«Ах, это все вмешательство твоего деда. Брачан хотел пешку в своих играх, а не счастливый брак для своей дочери. Он был великим лордом, это правда, но редко бывал хорошим человеком». Альф оглядел мощный замок, окруженный еще более мощной армией. «Я вижу, что у тебя его ум и амбиции. Но не зацикливайся на прошлом, парень. Они все ушли в Серые Земли, и нет смысла выкапывать мертвых, чтобы спорить с ними».
Металлическая рука Идмаера сомкнулась на ножке кубка. «Мы все — пленники прошлого. Оно сдерживает нас, как бы мы ни боролись с ним. Думаешь, ты перестал быть Ламмергейром, потому что сидел в свинарнике и старился? Но я признаю, что интересно рассматривать альтернативы. Ведь, если бы не небольшой поворот судьбы, я мог бы быть твоим сыном».
Альф пожал плечами. «Точно так же я могу вспомнить тысячу сражений, которые легко могли бы закончиться иначе. Меня могли зарезать в канаве задолго до того, как я встретил Гундана, и, возможно, именно Дуна присоединился бы к Девяти. Ты можешь соткать любую историю, которую захочешь, после того как разберешь нити».
«Ты себя недооцениваешь, Ламмергейр!» Идмаер выдавил из себя смешок. «Ты же наверняка понимал, что тебе уготована особая судьба?»
Альф подумал на мгновение. «Нет. Может быть, Пейру. Или Блейзу, или Лаэрлин. Или Турну. На самом деле, любому из них. Они были особенными. Но мне просто повезло, что я оказался рядом с ними. Это мог быть кто угодно».
«Ты действительно веришь, что ты один такой непримечательный из Девяти? Ламмергейр, о котором сложено множество песен».
«Я никогда не слышал песни, которая бы напоминала меня».
«Ложное смирение, — проворчал Идмаер, — не к лицу».
«И в любом случае, — сказал Альф, — судьбы и пророчества — это ерунда, насколько я могу судить. Половина из них — это проделки Заступников, а остальные настолько расплывчаты, что обретают смысл только задним числом. Мистические штучки волшебников».
«Богохульство еще менее приличествует герою».
«Я встречал Смерть, парень. Я усмирил богов Диких. Я убил ангелов в Авосе и наблюдал за гибелью Эрлкинга».
«Ха! Легендарный Ламмергейр все еще где-то там! И ты все еще гордишься своими деяниями. Послушай же — моя армия служит более высокой цели, чем просто завоевание. То, что ты видишь снаружи, — лишь часть тех, кто следует за мной. Еще одно войско уже в походе, движется на Побережье Эллса. Если лорды клюнут на приманку, это будет маневром, отвлекающим защитников от Краунленда. Если нет, они захватят корабли Эллспорта и приготовятся отплыть на север. А когда мы достигнем северных земель, Дикие тоже присоединятся ко мне. Эрнала — принцесса среди них. Краунленд — лишь ступенька к завершению моих поисков».
«Некрад», - прошептал Альф. «Ты идешь на Некрад».
«Я иду, чтобы закончить то, что начали Девятеро, Ламмергейр. Ты победил эльфов-колдунов и убил большинство их лидеров — но не должен был останавливаться в последний момент. Эльфы видят в нас животных, которых нужно укротить, кровь, необходимую для поддержания их извращенного бессмертия, заразу на их землях, которую нужно уничтожить. Пока они держат город Некрад со всей его магией и арсеналом, они представляют угрозу для жизни всех смертных».
«Никто не слышал ни слова из Некрада за последние двадцать лет!»
«Это не так. Эльфы работают, Ламмергейр, над каким-то гнусным планом. Надвигается новая тьма». Все притворное добродушие покинуло Идмаера, и он поднялся, нависая над Альфом. «Ты должен знать об этом. В Эрсфеле была эльфийка-колдунья. Та самая эльфийка-колдунья, которая покалечила меня, Ламмергейр, и за это ты ввел ее в совет Некрада. Твои действия подготовили почву для восстания Скеррис». Он ткнул металлическим пальцем в Альфа. «Ты допустил ошибку, Ламмергейр, когда не смог удержать Некрад. И за это ты будешь судим. Но у тебя есть шанс искупить свою вину в последний момент».
«Да, и что это за шанс?»
«Уступить».
«Уступить? Тебе?»
«Не мне».
«Тогда кому?»
«Я поклялся не говорить. По праву, Ламмергейр, я должен был сразу отдать тебя суду, а не давать возможность отдохнуть. Я привел тебя сюда из уважения к твоим прошлым деяниям, из заботы о твоем здоровье — и чтобы убедить тебя в важности моей миссии. Я иду спасать мир, как и ты когда-то. Мне нужна твоя помощь. Все, что от тебя требуется — принять приговор. Когда тебя об этом попросят, уступи».
Альф обдумал это слово. Уступить.
Отпустить.
Он был человеком, который мало чего держался. Не своего имени. Он был сыном Длинного Тома, он был Альфриком Наемником, а потом Ламмергейром, героем и злодеем. Не богатства — он был беден, потом разбогател, потом снова обнищал. Не титулов или земель. Он мог бы быть графом, а то и выше. Эрлкинг однажды вложил в его руку меч «Создатель Королей», но он от него отказался. Даже свою жизнь он не ценил — он много раз бросал вызов Смерти.
Но то, что он ценил, он ценил по-настоящему.
«Ну не знаю, — медленно сказал Альф, — уступить, да? Я никогда не был в этом хорош. Я всегда оставался в бою дольше, чем следовало. Гундан всегда говорил, что это бессмысленно».
Он посмотрел на Идмаера.
«Ты немного напоминаешь мне Пейра, с твоими разговорами о мечтах и особом предназначении. Он смотрел на небо и видел свет так ярко, что я бы последовал за ним куда угодно. Но потом мне сказали, что у Пейра были друзья среди Девяти, которые подвергали его идеи сомнению, возвращали его на землю. Сомнение было их подарком ему. Если ты никогда не смотришь вниз, парень, то не видишь, кого ты топчешь, следуя своему святому видению».
«Я пытаюсь спасти мир, Ламмергейр!» — прорычал Идмаер. «Я ничего не прошу у тебя, только самое малое».
«Чем больше ты говоришь, что это ничто, тем больше это звучит как нечто».
Идмаер снова хлопнул в ладоши.
На этот раз в комнату вошли рыцари со скрытыми лицами.
Они схватили Альфа, и не были слишком милосердными.
Они снова поехали на юг. Альф был привязан к седлу, а два рыцаря ехали рядом с ним. Их сопровождали еще две дюжины человек, большинство из которых ехали с Железной Рукой всю дорогу из Эрсфеля. Альф искал следы эльфов, которые когда-то жили в южной части Эвесленда, но теперь этот край был пустынен. В холмах позади него завыл волк.
Наконец они достигли края Невервуда. По-прежнему висел тонкий туман. Мертвые деревья стояли как стражи. Другие упали, и на их могучих останках буйно разрослись сорняки и грибы. Идмаер много часов топтал полевые цветы, ведя свою компанию на юг, пока они не подошли к заросшим руинам. Когда-то это было что-то вроде церкви без крыши, а в ее центре находился стоячий пруд, заполненный зеленой пенной массой.
«Охраняйте это место, — велел Идмаер своим атарлингам, — следите за посторонними». Он повернулся к Альфу. «Это будет наш суд, а ты — обвиняемый». Железная рука сомкнулась на руке Альфа, с непреодолимой силой притягивая его к себе. «Запомни, — прошептал он Альфу на ухо, — когда тебя спросят, уступи».
На краю бассейна, сгорбившись, стояла фигура, закутанная в черный плащ. Сначала Альф подумал, что это старый нищий или больной ребенок. Люди все еще искали исцеления в пустом Невервуде.
Но потом под лохмотьями заблестело красное демоническое око, и Альф понял, кто будет судить его.
«Как ты сюда попал?» — спросил Альф.
«Обвиняемый должен молчать!» — взвизгнул Разрушитель Чар.
«Я принес его», — пояснил Идмаер. Он опустился на травянистый берег пруда, и доспехи заскрипели на его массивных плечах. В этот момент он сильно напомнил Альфу Дуну. Его отца после битвы. Идмаер не прикасался к мечу, но его металлическая рука лежала рядом, готовая в любой момент схватить клинок. Он подпер голову другим кулаком. «Ты помнишь моего брата, Ламмергейр? Того, которого назвали в честь тебя?»
«Молодой Ал...»
«Обвиняемый должен молчать!» — прокричал меч. Он с удовольствием исполнял роль судьи в этом странном суде. У него была аудитория. Альф мог видеть рыцарей Идмаера за разрушенными стенами, наблюдающих за странной драмой. Он предположил, что в расщелинах между камнями прячутся призраки — это было место, где собирались духи, а в этой земле наверняка было много неприкаянных эльфов. В подлеске пробиралась лиса..
«Он задал мне вопрос. И ты так и не сказал мне, в чем ты меня обвиняешь!»
Демонический глаз вспыхнул. «О, теперь у заключенных есть права? Годами ты таскал меня с собой, оставляя ржаветь в ножнах! Годами ты лишал меня возможности убивать! А потом — после того, как я спас тебя, после того как поклялся тебе — ты бросил меня. Это твое преступление, владетель, и я буду судить тебя».
«Я...» — начал Альф.
«Заткнись! Заткнись! Заткнись!» Глаз вспыхнул безумным ярким светом.
Альф замолчал.
«Если он снова заговорит не к месту, Железная Рука, подержи его голову под водой».
Идмаер, казалось, не слышал меча. Он смотрел на застоявшийся пруд. «Мой брат Альфрик. Он был старшим. Ему должны были перейти графство и Новые провинции. Я был рад быть младшим. Я не завидовал ни титулу, ни наследству. Я завидовал только его имени. Сказал матери, что она должна была назвать меня в честь Ламмергейра, потому что я буду героем, как и он».
Альф кивнул. Он не мог вспомнить лицо своего тезки — он помнил трех дерзких молодых рыцарей, которые пришли на совет, но кто из них был сыном Дуны? Все, что приходило ему на ум, — это вид трупов, лежащих в грязи Кладбища.
«Я был так горд сражаться перед тобой на пиру. Тренировался с мечом, пока руки не закровоточили». Идмаер положил Светлый Меч на колени. На пиру это был черный меч, подделка под меч-Разрушитель Чар.
«Посмотри на эту бледную палку», — произнес Разрушитель Чар. «Светлый меч Рейнджеров, да? Жалкий. Выбрось его».
Идмаер нахмурился. «Что ты имеешь в виду?»
«Брось его в воду. Принеси мне жертву».
Идмаер встал. Он помедлил, любуясь красотой клинка. Это было бесспорно мощное оружие, изготовленное Эрлкингом давным-давно и подаренное первому капитану Рейнджеров. Он поднял Тайное Пламя в последний раз в знак приветствия, а затем бросил его в неглубокий пруд.
Теперь между двумя мужчинами остался только один меч.
«Когда ты забрал мою руку, — сказал Идмаер Разрушителю Чар, — я думал, что умру. Я хотел умереть. Тогда настоятельница помазала меня водой из чаши Грааля и помолилась вместе со мной, и вот! Я увидел святой свет Заступников. Появился святой и исцелил меня, а затем поведал, что я благословлен особым предназначением».
«Это был трюк!» — воскликнул Альф, поднимаясь так быстро, как только позволили его старые ноги. «Эрлкинг шпионил за нами и увидел шанс превратить тебя в своего слугу. Заступники были всего лишь призраками эльфов— в них не было ничего святого».
«Обвиняемый должен молчать!» — крикнул Разрушитель Чар. Идмаер ударил Альфа, сбив его с ног. «Даже если обвиняемый совершенно прав. Ты обманутый идиот, Идмаер Железная Рука. Дурак, который принимает увечье за какое-то мистическое испытание на пути к достоинству».
«Сны предупреждали, что ты будешь говорить ложь, чтобы испытать меня!» — сказал Идмаер.
«Я — меч», — ответил Разрушитель Чар. «Я говорю только правду. Теперь продолжай».
«Заступники снова и снова посещали меня в моих снах. Они предупреждали о зле, растущем в Некраде. Когда был убит лорд Бессимер, я подумал, что мой час пробил. И восстал против предателей и тиранов!» Идмаер вышагивал по берегу, декламируя свою историю воображаемой аудитории. Глаз меча блестел от веселья. «Но у них была могущественная магия, и Некоронованный Король восстановил силу эльфов-колдунов. Мы были побеждены. Замок моего отца сгорел. Мать и брат Данвельд были убиты наемными убийцами на Дороге».
«Я подозреваю, что он позволил им погибнуть», — вставил меч. «Хотя, слушая его, ты бы этого не понял. Вы, владеющие мечами, любите лгать самим себе. По крайней мере, Бор мог признать, кем он был».
Идмаер стоял в двадцати шагах от Альфа, спиной к нему. Ничто не мешало Альфу взять Разрушитель Чар. Он схватился за меч, старые инстинкты проснулись при виде рукояти, обернутой драконьей кожей. Он попытался выдернуть его из земли.
Но тот не сдвинулся с места.
«Обвиняемый не должен пытаться воздействовать на судью».
«Я сбежал с севера», — продолжил Идмаер. «Отплыл на юг и нашел Саммерсвелл в руинах. Лорды воевали между собой. Волшебники не могли читать звезды. Граали были пусты и безмолвны. Не было земли для героев, а за моей спиной нависала тень. В Некраде растет тьма, Ламмергейр, которую ты так и не уничтожил. Вместо этого ты позволил земле погрузиться в анархию».
«Отдай мне должное», — подал голос меч. «Я сломал заклинания Эрлкинга. Я заставил замолчать Граали. Я покончил с Эвервудом. Этот тупица пытался меня остановить, но он был недостаточно силен. Я разрушил мир».
«Демонический клинок», — прорычал Идмаер. «Ты признаешься в своих гнусных деяниях!»
«И все же ты ищешь меня», — насмешливо произнес меч. «Я нужен тебе». Он посмотрел на Альфа. «Он никогда не признается, что я ему нужен».
Идмаер повернулся, возвращаясь к своему рассказу. «Я много лет жил наемником. Нищим и изгоем, безымянным и безродным. Я больше не был Чудо-рыцарем. Меня называли Хромой Клинок. Затем, в момент моего отчаяния, сон снова нашел меня. Я увидел, что гибель близка, и все будет разрушено, если не появится герой. Тьма стала настолько велика, что только величайшее оружие может ее убить, и только величайший воин достоин владеть им. Сон показал мне меч, ждущий в мертвом дереве. В течение года я искал его в гниющем лесу. Последние эльфы пытались остановить меня. Они не смогли. Я нашел Разрушитель Чар».
Идмаер ударил себя в грудь. «Я вытащил его из мертвого дерева Эрлкинга, но он был настолько тяжелым, что я не мог им владеть! Все зло мира, закованное рукой Боуна в оружие абсолютной тьмы! Зло, чтобы покончить со злом!»
Он подошел и встал рядом с мечом.
«Я не мог им владеть, но во мне была сила, чтобы нести его. С мечом за спиной я, шатаясь, шел на север, миля за милей, пока не почувствовал, что больше не могу выдержать. Здесь я упал — и здесь, наконец, меч заговорил».
«Это был храм принца Маэдоса», — вставил меч. «Мне было забавно остановиться здесь».
«Он сказал мне, Ламмергейр, что я должен заслужить право владеть им. Мне нужно это оружие, чтобы победить наступающую тьму и спасти мир, поэтому я должен сделать то, что он просит. Неизбежное зло ради неизбежного зла. Он потребовал, чтобы я нашел тебя и привел сюда, и я сделал это. Этого достаточно?» Идмаер схватил рукоять Разрушителя Чар и потянул, но меч оставался для него таким же неподвижным.
«Никто не вытащит меня, — сказал Разрушитель Чар, — пока я не буду уверен, что выбрал подходящего владетеля».
«Разве я не заслужил этого права?» — крикнул Идмаер. «Что еще тебе нужно?»
«Кровь», — ответил меч. «Резня. Разрушение городов. Но сначала объяснение». Меч устремил на Альфа свой зловещий взгляд. «Я был твоим мечом. Ты завоевал меня в битве».
«Да», — осторожно согласился Альф.
«Я поклялся служить тебе».
«Поклялся».
«Я поклялся служить тебе верно». В голосе меча слышалось нездоровое рвение. Он размышлял над этими словами десятилетиями. «Я поклялся не обманывать тебя, не вводить в заблуждение и защищать твое тело от колдовства. Я не сдержал какую-то из этих клятв?»
Про себя Альф подумал, что меч явно нарушил клятву «я поклялся не обманывать тебя», но…
«Ты никогда не подводил».
«Я сказал: я буду убивать, когда ты будешь мной владеть, и щадить, когда ты будешь меня сдерживать. Разве я не защитил тебя у Бавдуина? Разве я не защитил тебя, когда ты сражался с принцем Маэдосом? Разве я не убил Рыцаря Роз? Разве я не победил в Харнсхилле? Разве я не помог захватить Ущелье? Разве я не сразил Заступников в Авосе?»
«Ты сделал все это».
«Я мог бы сделать гораздо больше. Потоки крови по всему миру. Но ты сдерживал меня, и я подчинялся».
«С трудом».
Порыв ветра подхватил рваный плащ и унес его, обнажив меч. Лезвие было повреждено — по черному металлу пролегала сетка тонких как волоски белых трещин. Оно больше не поглощало свет, больше не казалось готовым проглотить вселенную. Оно было ущербно. Меч говорил с такой интенсивностью, что вибрировал, и с лезвия сыпалась мелкая металлическая пыль.
«Я сказал — я поклялся, владетель, я поклялся своим создателем. Держи меня рядом с собой, сказал я, и я буду верен тебе и только тебе. Разве я не обратился против Акрайста? Разве я не убил принца Маэдоса?»
«Успокойся, — сказал Альф, — ты сейчас сломаешься».
«Держи меня рядом с собой, и я буду верен тебе. И что же ты сделал, Ламмергейр? Расскажи нам! Расскажи миру, что ты сделал!»
«Я бросил тебя в озеро», — ответил Альф. «Весь мир знает. Есть даже песня про это».
«Есть?» — удивленно спросил меч.
«Этот все тот халтурщик Руэл», — пробормотал Альф. «Тот самый чертов идиот, который окрестил меня Ламмергейром».
«Значит это что...» Меч задрожал, и по земле пробежала дрожь. Мутная вода окатила сапоги Альфа. Идмаер не дрогнул, хотя некоторые из его рыцарей вздрогнули и спрятали лица. Лиса бросилась прочь и, взмахнув хвостом, исчезла в кустах. «Неважно! Ты признаешь это! Ты отверг меня и тем самым нарушил клятву».
«У меня в груди было две стрелы!» Боль от ранения давно забылась. Воспоминания о страдающем лице Берис, ее мольбах, были свежи в памяти. Момент, когда она выпустила первую стрелу и поставила свое дело выше их дружбы, — это все еще причиняло боль.
«Ты мог сразить ее», - прошипел Разрушитель Чар. «Но ты колебался и поплатился за это. Ты всегда медлил с нанесением удара».
«Это была Берис!»
«Ах, Девятеро. Всегда Девятеро. Все речи только о Девяти», - сказал меч. «Когда ты впервые взял меня, я не знал своего предназначения. Я думал, что был создан для одной цели, но мне о ней никогда не говорили. Какое-то время я задавался вопросом, не в этом ли заключается моя цель — только в убийствах. Я так хорош в этом, и хотел, чтобы меня хорошо использовали для совершения изысканных кровавых расправ. Из всех потенциальных владельцев, Ламмергейр, твои руки были самыми... сговорчивыми. Лучше быть в руках тупого грубияна, чем в руках хитрого слабака».
Альф пожал плечами. О нем говорили и хуже. Лучше быть тупым грубияном, чем монстром, каким его некоторые считали.
«Со временем я научился терпеть тебя. Я увидел те немногие достоинства, которые у тебя были. Поклялся служить тебе. Затем я понял свое предназначение. Увидел его в предупреждениях Берис о вероломстве лесных эльфов, в сетях иллюзий, сотканных вокруг Эвервуда. В долгом противостоянии между энхедраями и ахедраями и в бесподобном великолепии искусства моего создателя. Лорд Боун создал меня с одной целью — убить Эрлкинга.
Когда мы с тобой поехали в Арден, Ламмергейр, я ликовал! Наконец-то у нас появилась общая цель, меч и рука стали единым целым! Я чувствовал твою брезгливую нерешительность, твою хнычущую слабость, но знал, что в тебе тоже есть сталь! Ты убил вождя огров! Ты победил Акрайста! Ты убил Лорда Боуна! Как человек, совершивший все это, мог быть слабым?
Ты упирался и тянул время, ныл о цене кровопролития. Даже когда собственные приспешники Эрлкинга сказали нам, что его нужно уничтожить, ты колебался. До Харнсхилла — там ты не колебался! Семь против одного, и мы победили! Рыцарь Роз был побежден! Какая радость была пролить его кровь и знать, что я острее всех остальных мечей».
«Это был хороший день», — признал Альф. Он сел на влажную траву рядом с Разрушителем Чар. «У меня было несколько таких». Это была правда. Многие из его других побед были горько-сладкими. Пейр погиб вместе с лордом Боуном. В ту ночь, когда он спас жизнь Дервину и встретился лицом к лицу со Смертью, Берис обвинила Лаэрлин в участии в заговоре Эрлкинга против человечества.
Взгляд меча дрогнул, потускнел, а затем вернулся, полный гнева.
«Тогда ты снова заколебался! Ты отвернулся и снова попытался заключить перемирие».
«Брачан собирался осадить Авос», — напомнил Альф. «Тысячи людей погибли бы. Я должен был…»
«Брачан осадил Авос. Тысячи людей погибли. Река покраснела, и я почувствовал это во вкусе воды. Ты ничего не достиг, Ламмергейр».
«Да, — вздохнул Альф, — я потерпел неудачу. Но я пытался. Я действительно пытался».
«В неудаче нет добродетели», — крикнул Идмаер. Военачальник стоял неловко в стороне, утратив свой авторитет. Меч игнорировал его.
«Но мы еще не перечислили все твои преступления. Худшее еще впереди», — продолжил меч. «Ты бросил меня в пруду, чтобы никто другой не мог мной воспользоваться. Ты предал нашу общую цель. Мы могли бы полететь на юг и нанести удар по Эвервуду. Рыцарь Боярышника провел бы тебя сквозь туман, как он провел Бора.
Вместо этого я был вынужден взять Бора Сломленного в качестве своего владетеля. И хотя он не был так силен, как ты, и не так искусен, он по крайней мере знал цель. Он пронес меня через Эвесленд и встретился в бою с защитниками Эрлкинга. Он одерживал победу, пока мы не добрались до последнего оплота врага. Там, Ламмергейр, мы нашли тебя в ожидании».
«Да», — сказал Альф. «Эрлкинг пообещал, что положит конец убийствам и установит мир на земле, если я сыграю роль короля. Он вложил мне в руку меч и сказал, что наденет корону на мою голову. Я не хотел этого, но мне показалось, что так будет лучше всего».
«Король Альфрик Ламмергейр! — насмешливо произнес меч, — и Создатель Королей в твоих руках! Я предлагал тебе другой трон задолго до этого! Я говорил тебе, что ты можешь использовать меня, чтобы занять трон Некрада! Захвати власть, я тебе говорил! У тебя была любовь черни, доверие многих великих лордов! У тебя был я, и я предложил тебе Некрад! Вместо этого ты вел себя как дурак и бродил бездумно, пока тоже не попал в сети Эрлкинга! Ты мог бы стать королем Некрада и править, опираясь на силу, а не быть марионеткой Эрлкинга. Почему ты принял его предложение?»
«Я никогда не хотел быть королем. И я ни на минуту не доверял Эрлкингу. Он был таким же плохим, как и Боун. Мятежники — Берис, Брачан... они твердили, что война — наш последний шанс освободиться от эльфов, что мы никогда не сможем восстать в будущем… но в глубине души я никогда по-настоящему в это не верил. Всегда найдется другой шанс, и всегда найдется кто-то, кто, как Пейр, будет достаточно смел, чтобы им воспользоваться. Всегда найдется кто-то, кто примет этот вызов. И я подумал, что заключить мир — лучший выбор». Альф поднял глаза. «Лаэ была там. Я думал, что если она готова идти по этому пути, то он не может быть неправильным».
«Лаэрлин, — произнес меч, — из Девяти. Вот в чем дело. Мы докопались до самой сути твоего хныканья. Ты выбрал последнюю из Девяти — и, выбрав ее, поднял меч против меня. Ты отверг мое предназначение, Ламмергейр».
Идмаер шагнул вперед и снова схватил рукоять Разрушителя Чар. «Я дам тебе новую цель, черный меч! Отдай мне клинок, Ламмергейр, и я...»
«Замолчи, — перебил Разрушитель Чар, — и наберись терпения. Мозг Ламмергейра работает медленно. Его мысли — это стадо коров, которое пасет ленивый пастух».
«Да, тут ты меня поймал», - пробормотал Альф.
Меч мог читать мысли своего владельца. Он много раз подслушивал его мысли, но если и был кто–то во всем мире, кто мог солгать Разрушителю Чар, то это был Альф.
«Нельзя терять время!» Идмаер изо всех сил дернул черный меч. Еще несколько осколков откололись. Разрушитель Чар сдвинулся, совсем чуть-чуть, и лезвие на полдюйма высунулось из земли. Если Идмаер продолжит тянуть, меч окажется в его руках.
Альф должен был действовать.
«Ты прав», — медленно произнес он. «Я принял предложение Эрлкинга из-за Лаэ. Потому что хотел сохранить то, что осталось от Девяти. Но я поступил несправедливо по отношению к тебе, Разрушитель Чар».
Красный глаз вспыхнул, и Идмаер отпустил рукоять, словно обжегшись. «Продолжай».
«Мы были товарищами на Дороге почти двадцать лет, и это кое-что значит. Я должен был больше это учитывать. Мне следовало придать больше значения твоим словам».
Альф встал, скрипя старыми костями. Он положил руку на рукоять, пытаясь собраться с мыслями.
«Но я скажу тебе вот что. То же самое, что я однажды сказал Смерти, когда ты ушел помогать Ольве в Серых Землях. Может быть, тебе и не нужно иметь цель. Даже если она у тебя есть, это не значит, что ты должен ее придерживаться. Ты не человек и не эльф — я не знаю, кто ты. Но ты — это ты, и у тебя есть право выбирать своего владельца.
«Идмаер здесь говорит, что хочет отправить тебя в великое путешествие в Некрад, на какое-то грандиозное задание, чтобы спасти мир. У меня есть несколько вопросов по этому поводу, учитывая историю парня и мой собственный опыт, но я отложу их в сторону. Я никогда не был умным человеком, чтобы понимать такие вещи.
Я искал тебя, когда Идмаер схватил меня. Я тоже хочу вернуть тебя в Некрад, но не для задания. Я не знаю, что нас там ждет. И предпочел бы отправиться туда с другом».
Он даже не был уверен, что это ложь.
В любом случае, это сработало.
«Вытащи меня, владетель».
Идмаер нанес удар. На этот раз Альф ожидал удара и увернулся от него. Он с плеском упал в мелкий пруд.
«Я не откажусь от своего предназначения! Старый дурак не помешает мне выполнить мою миссию!» Идмаер снова попытался вытащить Разрушитель Чар из земли, но меч сопротивлялся. Он выругался и прыгнул в воду, чтобы вытащить Светлый меч. Клинок был испачкан грязью и водорослями. «Хорошо, Ламмергейр! Вытащи темный меч, и посмотрим, как ты справишься».
Вымазанный грязью из пруда, Альф выбрался на берег. Как бы то ни было, Разрушитель Чар мог дать ему достаточно сил, чтобы ответить молодому мужчине ударом на удар. Он положил руку на рукоять, ожидая почувствовать прилив энергии.
Она пришла, но была слабой, малая толика того, что было когда–то.
Светлый меч сверкнул. Альф вырвал Разрушитель Чар из земли и занес его, чтобы отразить удар. От сокрушительного удара в лицо Альфу полетели пыль и осколки металла. Горький вкус, отвратительный и едкий. Удар за ударом обрушивались на него, повергая на колени.
«Твое время истекло, Ламмергейр!» — крикнул Идмаер. «Твоя жизнь почти закончилась! Уступи!»
«Я никогда не был из тех, кто уступает», — сказал Альф. По крайней мере, он пытался это сказать. У него перехватило дыхание, и все, что он смог произнести, было «никогда». Но смысл был понятен.
«Я — рука Заступников! Я спасу мир! Отдай мне Разрушитель Чар!» Еще один удар обрушился на Альфа, боль пронзила плечо и позвоночник, заставив его внутренности наполниться кровью.
Альф рыкнул и махнул Разрушителем Чар по ногам Идмаера. Это была неуклюжая атака, но когда-то она вызывала взрыв силы, который отбросил бы Идмаера. Однако этот взрыв был лишь легкой волной, ударившей по икрам Чудо-рыцаря. Он наступил на черный клинок, вырвав его из рук Альфа. Еще один удар металлического кулака пришелся Альфу по голове, оглушив его еще больше. Мир закружился.
Идмаер торжествующе взревел. Он наклонился и с огромным усилием поднял Разрушитель Чар. Светлый меч пылал в его металлической руке, а Разрушитель Чар мертвым грузом тянул его руку со щитом вниз, но он все равно взмахнул обоими клинками над распростертым телом Альфа.
«Что теперь, демонический меч?» — прошипел Идмаер. «Я сделал, как ты просил, и привел тебе Ламмергейра! Но посмотри на него! Он слишком стар, чтобы служить. Но я — я прорубил кровавый путь через весь мир, чтобы завоевать тебя, и впереди меня ждет еще более кровавый путь. Я дам тебе ту резню, которую ты жаждешь, и каждое убийство будет оправдано, потому что дело правое!»
Идмаер изо всех сил пытался приставить острие Разрушителя Чар к груди Альфа, но меч все время ускользал, как будто его оттягивал невидимый магнит.
«Эльфы!» — раздался крик. «Осторожно! Эльфы на деревьях!» — закричал один из рыцарей Идмаера, когда стрела попала ему в бок.
«Сдерживайте их!» — проревел Идмаер. Он вонзил Разрушитель Чар обратно в грязь, затем поднялся, превратившись в гору железа и ярости. «Атарлинги! Щиты! Щиты!» — приказал он, когда вокруг них посыпался дождь из стрел. Где-то неподалеку зарычал волк.
Смутно, сквозь кровь и тени, Альф заметил стремительное движение под деревьями. Там что-то шевельнулось, быстрое, как эльф. Идмаер тоже это заметил и бросился вперед, размахивая Светлым мечом. Зачарованное лезвие вспыхнуло, и на мгновение Альф увидел молодое лицо Селемоса, освещенное светом. Вампир повернулся и бросился бежать, а рыцари Идмаера погнались за ним.
Что происходило? Как Селемос мог оказаться здесь? Было ли это странное видение, вызванное поврежденным мозгом? Как сильно Идмаер ударил его? «Вон там!» — крикнул один из рыцарей, указывая на верхушки деревьев.
«Поймайте меня, если сможете!» — засмеялась Серлис. Девушка стояла на высокой ветке с луком в руках. Стрела за стрелой вылетали из ее лука, но атарлинги были слишком хорошо защищены доспехами. Когда рыцарь достиг подножия дерева, Серлис прыгнула на соседнее, но поскользнулась на мокрой коре и упала на ветку ниже. Рыцарь подтянулся, чтобы схватить ее, но волчьи челюсти сомкнулись на его ноге, лишив равновесия. Серлис прицелилась вниз и пустила стрелу прямо в щель в его забрале. Рыцарь дернулся и умер.
Собрав последние силы, он вытащил Разрушитель Чар из земли. Сделал один или два шага в сторону дерущихся, затем снова упал.
Лиса появилась словно из-под земли. У нее были глаза Ольвы.
Голос Ольвы. «Бегите, глупые дети!»
Затем она снова изменилась, только глаза остались прежними. У нее выросли крылья. Кости искривились, жилистые мышцы обвились вокруг них, как канаты на мачте парусного корабля. Кожа растрескалась, превратившись в чешуйчатую шкуру, а из головы выросла пасть с клыками. Существо из Некрада, порождение Ям, не имеющее никакого отношения к миру природы.
Но достаточно сильное, чтобы поднять человека в воздух с места.
Их полет был недолгим. Сапоги Альфа скользнули по поверхности пруда. Ольва рванулась выше, едва не задев живую изгородь из мертвых деревьев, окружавшую святилище. Они проломились сквозь полог леса, ветки трещали, как старые кости, и тяжело приземлились в подлеске. Удар от приземления сорвал с Ольвы кожу Некрада; на мгновение она превратилась в мешанину крыльев и перьев, напоминающую журавля, но затем снова обрела человеческий облик и человеческий язык.
Он уже слышал, как рыцари Идмаера преследуют их.
«Ты можешь ходить?»
Альф сел, держась за бок. Он изогнулся, когда они падали, так что она приземлилась на него сверху. «Дай мне минутку». Он посмотрел на нее со своим обычным замешательством. «Что происходит?»
«Мы следили за тобой весь путь от Эрсфеля». Ольва задыхалась. «Лаэрлин ждет нас,» — добавила она, и это заставило Альфа двигаться. Он с трудом поднялся на ноги, поднял Ольву, а затем попытался поднять меч. Тот не поддавался.
«Ах, черт возьми», - пробормотал Альф. «Что теперь?»
«Как ты собираешься искупить свою вину?»
«Альф, - позвала Ольва, - оставь эту чертову штуку и пойдем».
«Блейз нуждается в нем», - ответил Альф. «И я не позволю Железной Руке забрать его».
«Он сломан! Посмотри на него! Он весь заржавел!»
«Как ты собираешься искупить свою вину?» - потребовал меч.
«Я... я не знаю. Я как-нибудь заглажу свою вину. Просто позволь мне нести тебя!»
«Поклянись. Поклянись, что будешь служить мне».
«Альф!» — воскликнула Ольва. «Не клянись! Ты ничего не должен этой чертовой штуке! Оставь ее!» Она потянула его за руку, но Альф не сдвинулся с места.
«Оль, он мне нужен». Он уставился в демонический глаз меча. «Я больше не брошу тебя».
«Недостаточно. Поклянись, что будешь владеть мной, пока в тебе останутся силы, и никогда больше не отложишь меня в сторону».
«Клянусь».
«Поклянись, что будешь убивать, когда я того потребую».
Альф заколебался, но затем кивнул. «Клянусь».
«Подними меня, владетель».
Альф поднял меч, и тот оказался легким, как перышко.
«А теперь беги. Я не в том состоянии, чтобы пробивать доспехи».
Рука об руку они бежали, спотыкаясь через лес. От влажной земли поднимался туман, и Ольва повела их туда, где он был гуще всего. Топот преследователей становился громче.
«Кто там?» — задыхаясь, спросил Альф.
Джон появился перед ними, неожиданно вынырнув из мрака.
«Ты привела сына Томада?»
Джон бросился вперед и подхватил Альфа, его широкие молодые плечи легко выдержали вес. «Дай мне меч, — воскликнул он, — я задержу их, если они нас нагонят».
«Ты, наверное, шутишь», — фыркнул меч.
«Бегите дальше!» — призвала Ольва. «В туман».
Пятеро — шестеро, если считать черный меч — бежали дальше, стволы деревьев то вырисовывались из тумана, то исчезали, пока они не вышли на поляну. Там стоял дом, со всех сторон окруженный дымкой. Над ним простиралось безоблачное голубое око неба. Когда-то это был величественный дом со множеством окон и сотней дымоходов, но теперь, когда лес отвоевал его, из окон выросли ветви. Из-под плюща выглядывали изношенные погодой статуи, забытые герои ушедшей эпохи.
Женщина, которая ждала там Альфа, сама могла бы быть статуей. Одетая в серое, мраморную красоту ее лица нарушал едва заметный шрам, тянувшийся от подбородка до уха, но в остальном совершенно не изменившаяся с тех пор, как он встретил ее более сорока лет назад.
«О, Альфрик, — произнесла Лаэрлин, — я бы хотела, чтобы ты научился уклоняться от ударов, а не стоически их терпеть. Отведите его внутрь». Очевидно, Ольва и ее спутники уже посетили убежище Лаэрлин, когда Джон наполовину внес Альфа внутрь и положил его на деревянную кушетку. У Альфа кружилась голова, и ему потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что это не из-за ударов по голове, а потому, что стены действительно были испорчены влагой, искажая нарисованные на них эльфийские фрески.
Интерьер дома был таким же убогим, как и внешний вид.
«Это Илиос Насцен, Дом Рейнджеров. Хотелось бы, чтобы он был в лучшем состоянии, чтобы приветствовать вас. С тех пор, как ты в последний раз был в Эвервуде, здесь никто не жил. Хотя, по правде говоря, в его разрушении виноват меч».
«Разрушив чары Эрлкинга?» - уточнил Разрушитель Чар. «И приведя к падению Лесных эльфов? Я не собираюсь извиняться. Я горжусь тем, что выполнил свою миссию настолько, насколько смог — несмотря на твое предательство, владетель, и твою ошибочную дочернюю привязанность, о Принцесса Праха. Хотя, должен признать, я получил удовольствие, когда ты изгнала Эрлкинга. Воспоминание о твоих страданиях поддерживало меня в течение...»
«Молчи», — приказала Лаэрлин, и в ее голосе была сила. Меч задрожал и больше не произнес ни слова. Альф положил его на стол.
«Ты должна была следить за ним, Лаэ. Ты обещала, что никто не будет вмешиваться...»
«Подвинься», — проворчала Ольва, входя в комнату. Вид у нее был изможденный. Она села рядом с Альфом и запела заклинание исцеления. «Исцелять тебя — все равно что штопать старые носки».
«Просто сохрани мою кровь внутри».
«Я охраняла меч, как могла, — вздохнула Лаэрлин, — но я королева без подданных. Эльфы, связанные с древами жизни, все исчезли. Молодые эльфы, те, кто еще не увял, — ушли. Некоторые отправились странствовать по землям смертных. Другие — в Некрад».
«Чтобы сражаться с эльфами-колдунами?»
Лаэ села рядом с Альфом. «Чтобы присоединиться к ним. Разделение между двумя ветвями эльфийского народа не всегда было столь враждебным. Энхедраи противились замыслу моего отца связать нас с древами жизни, чтобы предотвратить увядание. Мы, ахедраи, презирали жестокость и порочность вампиров». Ее взгляд метнулся к Селемосу, который притаился в дверном проеме вместе с товарищами Ольвы. «Настоящие присутствующие исключаются по королевской прерогативе».
Селемос поклонился, и Лаэрлин продолжила. «Скеррис отправила послов в мой двор через год и один день после падения Эрлкинга. Она объявила, что первый город снова находится под властью Перворожденных и что он станет прибежищем от орд смертных, как она выразилась. Опять же, я не разделяю ее мнение о вашем роде. Но мысль о возвращении в город славы была слишком манящей, чтобы некоторые смогли ей противостоять. Они отплыли в Некрад. Других увезли силой.
Я осталась здесь — чтобы править своим утратившим былое величие королевством, исправить, насколько это было в моих силах, то зло, которое мой отец причинил миру. И чтобы следить за мечом. Когда Железная Рука впервые пришел за ним, я прогнала его, как поступала с другими, кто искал клинок. Но он был упрям. Он вернулся, и с таким количеством людей, которое я не смогла сосчитать. Он собрал могучее войско — и собрал все зло, которое Берис вывезла из Некрада». Она приподняла идеальную бровь. «При такой силе Разрушитель Чар казался бы почти несущественным, так как он очень ослаб». Она подтолкнула Разрушитель Чар одним пальцем, переместив клинок по столу. «Действительно, я никогда не видела его таким слабым. Мы могли бы уничтожить его, Альфрик, пока его сила не вернулась, и избавить мир от зла».
Глаз демона вспыхнул гневом, и Альф положил руку на рукоять меча. «Нет. Лаэ, Селемос принес весточку от Блейза! Он еще жив. Он звал меня. Меня и меч».
Лаэрлин откинулась на спинку стула. «Эту часть истории я еще не слышала».
«И я не уверена, что сейчас подходящее время для этого», — заметила Ольва. «Как долго эти туманы смогут сдерживать Железную Руку и его людей?»
«Туманы Эвесленда тысячелетиями защищали королевство моего отца от всех врагов. Я владею лишь отголоском его силы...»
Меч усмехнулся. Лаэрлин проигнорировала это.
«...а У Железной Руки есть Светлый Меч Рейнджеров. Этот дом когда-то был тайным пристанищем, где собирались Рейнджеры. Со временем меч сможет пробить туман. У нас есть не более дня или двух в безопасности».
Альф отдернул руку от клинка.
«Что он сказал, Альф?» — спросила Ольва.
«Его обычные шалости. Не обращай внимания».
Ольва вытащила из-под стола тяжелый серебряный сундук. Внутри он был обит черным бархатом, покрытым плесенью. «Запри меч. Для твоего же блага».
«Я поклялся, что буду держать его при себе».
«Ты обещал мне, Альф».
«Я обещал и мечу тоже. Оль, я носил его с собой годами. Я могу с ним справиться. В половине случаев он говорит только для того, чтобы позлить меня».
«Эта штука разрушила мир», — резко возразила Ольва.
«Да, — согласился Альф, — после того, как я отложил меч в сторону. Дважды в жизни я откладывал этот меч. Если бы я оставил его при себе в первый раз, возможно, я смог бы остановить Смерть в Даэрох Нале, и все было бы по-другому. А второй раз был еще хуже. Я не повторю эту ошибку». Он покачал головой. «Это мое бремя».
«Когда план состоял в том, чтобы незаметно пробраться на юг, забрать меч и затем направиться на север, это было твоим бременем. Последнее испытание, как я думала, в память о старых временах. Какой вред это могло причинить? Действуй тихо, избегай неприятностей – мы могли бы с этим справиться. Но теперь Железная Рука гонится за нами, и по пути на юг мы встретили охотников из Некрада. И…»
Ольва покачала головой. «Это слишком для нас, Альф. Мы слишком стары для этого. Все закончится плохо».
«Девятеро доверили меч Альфрику, — сказала Лаэрлин, — потому что были уверены, что он никогда не злоупотребит его страшной силой. Но мы никогда не предполагали, что он будет охранять его в одиночку». Она встала. «Я пойду с вами».
Они устроили удивительно веселый ужин в мрачном дворе Илиос Насцен. Винный погреб Рейнджеров был создан руками смертных и не пострадал от потери чар Эрлкинга. Как раз наоборот – за двадцать лет некоторые бутылки хорошо вызрели, а изначально они были превосходны. Альф обнаружил, что, несмотря на свои раны, он проголодался, и не знал, что его восстановило: заклинания Ольвы, освобождение из клетки или возвращение к Лаэрлин.
Стена серого тумана извивалась вокруг дома, хотя благословенное вечернее солнце согревало его сверху. «Уверена, что она устоит?»
«Она продержится всю ночь. Мы окружены со всех сторон,» — пояснила Лаэрлин. «Но у нас есть немного времени, чтобы отдохнуть, прежде чем они прорвутся. Ешьте, друзья мои, и сегодня ночью, по крайней мере, спите спокойно под моей крышей».
«Если, конечно, она не рухнет», — сказал Селемос. «Когда я был молод…»
«Ты и сейчас молод,» — хором воскликнули Ольва и Лаэрлин.
«…мои родственники сетовали на разрушение Некрада, а Лига говорила о неповрежденной красоте Эвервуда. Теперь обстоятельства изменились. Лес, увы, явно приходит в упадок, а Некрад становится все могущественнее».
«Красота и сила увядают. Перемены - единственная вечная константа».
«Не в Некраде. Первый город будет стоять вечно».
«Ах, черт возьми», — фыркнул Альф. «Мы пробили бреши в стенах Некрада и завоевали его. То же самое сделали Дикие под властью Смерти. Лорд Боун превратил Некрад в свою военную машину. А Торун или Блейз, или кто-то еще однажды сказал мне, что до того, как стать городом, он был магическим символом. Инструментом для сбора силы, да? Так что не говорите мне, что он никогда не меняется. Как топор Гундана, верно?»
«Топор Гундана», — согласилась Лаэрлин и рассмеялась. Селемос посмотрел на них обоих в замешательстве. «Лес угасает. Да будет так. Он был гнилым задолго до того, как я родилась в этой жизни, но скрывал эту гниль за иллюзией. Многое из того, что было хорошим и прекрасным, было утрачено, и то, что от него осталось, будет исчезать, но мы бессмертны, Селемос Ул'Элитадил Америт, однажды мы, возможно, увидим, как на его месте возникают новые, еще более великие чудеса. Творения древних времен не всегда предпочтительнее творений, которые появятся из-под гениальных рук и умов тех, кто еще не родился».
«Колесо вращается», — пробормотала Ольва.
«Так говорили умные люди», — согласился Альф, слегка покачиваясь. «Черт возьми, я не должен был пить, потеряв столько крови».
«Пока вы все не слишком захмелели, — сказала Серлис, — не следует ли нам составить план на случай, если Железная Рука все-таки прорвется? Принцесса Лаэрлин, вы можете призвать еще эльфов? Или здесь есть оружие Рейнджеров, которое мы можем использовать?
«Если бы у меня было все это, я бы отдала вам раньше. Но пока мы в безопасности. Воспользуйтесь этим моментом покоя», — улыбнулась Лаэрлин. Селемос протянул Серлис бокал вина. Она сделала глоток, но ее взгляд по-прежнему был прикован к стене тумана, а рука не отрывалась от копья.
«Железная Рука сказал, что хочет получить меч, чтобы спасти мир», — сказал Альф.
Разрушитель Чар расхохотался так громко, что клинок чуть не треснул. Альф поднял его, положил себе на колени и обнаружил, что гладит, как нервного питомца.
«От чего?»
«Он говорил об уничтожении Некрада. Он считает, что эльфы-колдуны представляют для нас опасность».
«Если бы Скеррис захотела завоевать Саммерсвелл, — сказала Лаэрлин, — то она бы не встретила особого сопротивления. Но Саммерсвелл — это не весь мир. Мир сейчас находится вне ее досягаемости».
«Она послала охотников за Селемосом, — добавила Ольва, — ужасные существа. Она чудовищна, Альф. Ты должен был убить ее».
«Видишь, владетель? — хмыкнул Разрушитель Чар. «Сдержанность в убийстве — это всегда плохая идея. Тебе следовало бы уже это понять».
Альф подбросил полено в огонь. «Мы никогда не сражались со Скеррис. Она была на севере, охотилась за Дикими».
Лаэрлин свернулась калачиком рядом с Альфом, уставившись в пламя жаровни. «В древние времена Скеррис была могущественной. Ее считали одной из самых грозных эльфийских воительниц. Имя, которое она использует, было дано ей смертными на языке, на котором больше не говорит ни одна живая душа. Оно означает «место опустошения», потому что она сеяла ужасную смерть везде, где бывала. После Раскола она стала правой рукой Америт и возглавила повторное завоевание Некрада. Во время долгих войн между энхедраями и ахедраями мой народ очень ее боялся. Но ко времени правления Лорда Боуна она впала в немилость у Некрада и больше не жила в городе».
«Как же тогда она вернулась?» — с нетерпением спросил Селемос. Парень был счастлив сидеть в компании старших и слушать их разговор.
«Я заключила сделку с лидерами эльфов-колдунов», — объяснила Лаэрлин. «Пообещала сдержать Девятерых, если в обмен на это энхедраи подчинятся власти Совета. В то время Скеррис и ее последователи все еще стояли лагерем в лесах около Атара. Они могли бы бесконечно скрываться там как преступники и препятствовать заселению Новых Провинций. Именно Берис нашла их и убедил Скеррис прийти в город».
«Эх, Турн поймал бы ее, если бы она не согласилась на сделку. Турн и Лат». Альф провел большим пальцем по крошечным трещинам и неровностям на лезвии Разрушителя Чар. «И я был бы там с ними. Я был зол на тебя, Лаэрлин, за то, что ты заключила эту сделку. Совсем забыл об этом. Я, Гундан, Лат и Турн хотели продолжать сражаться, но девочки и Блейз сказали, что нужно заключить мир. Пейр ушел, так что мы разделились. Черт, Америт была нашей целью, не так ли? Мы хотели голову Оракула. Мы не хотели прощать ее, даже несмотря на то, что она, возможно, была намного благоразумнее, чем Скеррис. Какими же мы были идиотами».
«Оглядываясь назад, всегда видишь ошибки, — заметила Ольва. «Но прошлого не изменить».
«Да».
«Все, что ты можешь сделать, — это передать то, чему научился,» — добавила Ольва и погладила Пердию по руке.
Альф зашевелился. «Лаэ, если Блейз еще жив, зачем ему нужен Разрушитель Чар? Почему сейчас, после стольких лет?»
«Мы поговорим об этом наедине», — заявила Лаэрлин. «Это дело Девяти».
«О, ради всего святого, — проворчала Ольва. «Теперь вас только двое!»
«Лат еще жив», — напомнила Лаэрлин.
«Лаэ... он тоже умер. Дочь Турна сказала мне».
«Ну, — медленно произнесла Лаэрлин, — полагаю, она должна знать».
«Я хочу показать тебе кое-что, Ольва Форстер», — сказала Лаэрлин после еды. Трое старших членов компании поднялись и пошли через двор. Альф тяжело опирался на Ольву, его движения были болезненными и затрудненными.
Пердия последовала за троицей старших. «Королева…» — нерешительно произнесла она. Лаэрлин повернулась к ней. «Я знаю, что Эрлкинг умер, и его магия тоже. Но все сказки говорят, что в Эвервуде есть исцеление. Я не ранена…» Она посмотрела на Ольву, затем опустила глаза и продолжила. «Жрецы Заступников могли очищать людей от силы земли. Они могли изгонять проклятие перевертышей. Вы дочь Эрлкинга. Можете ли вы излечить меня от этого?»
«Ты можешь контролировать это!» — резко ответила Ольва. «Ты изменилась по дороге сюда. Тебе просто нужно держать себя в руках!»
«Оль, — умиротворяюще произнес Альф, — дай Лаэрлин сказать».
«Я не могу творить такие заклинания, одновременно поддерживая стену тумана, — ответила Лаэрлин. «Я не могу сделать то, о чем ты просишь, да и такое заклинание не будет полностью эффективным. Но знай: я путешествовала с Латом в течение многих лет, и он тоже мучился своим даром. Думаешь, он никогда не думал попросить Ян провести обряд экзорцизма? Или меня? Сила всегда сказывается на духе ее обладателя, но Лат считал, что лучше терпеть, и находил этой силе достойное применение в мире».
«Я никогда не просила об этом! Я совершила ужасные вещи, когда впервые изменилась!»
«И ты последовала по следам Альфрика сюда. Ты видела, как леди Форстер использовала ту же силу земли, чтобы спасти своего брата. Я не мой отец и не боюсь магии смертных. Используй эту силу, чтобы совершать великие дела, дитя. Формируй мир, который грядет. А теперь вернись к своим друзьям».
Когда они шли по туманному лесу, Лаэрлин сорвала плод с ветки. Она оглянулась на дом. «Здесь еще растет немного лотоса. Я не дам ребенку весь плод, чтобы он не затуманил ее разум. Но принесу ей немного эссенции, когда мы будем уходить, чтобы облегчить ее бремя».
«Я думала, она меня слушает, — проворчала Ольва, — но все это время — исцеление в Эвервуде!» — она сплюнула.
«Здесь было исцеление», — сказала Лаэрлин. «Не все дела лесных эльфов были обманом. Возможно, это был величайший грех моего отца – заставлять даже самые добрые поступки казаться подозрительными». Она сорвала еще один плод лотоса и соорудила корзинку из своей серой юбки. «Ну, это и еще то, что он пил кровь тысяч людей, чтобы утолить свою тайную вампирскую жажду. Это было, пожалуй, еще более отвратительно».
Они подошли к живой изгороди из боярышника, которая охраняла заросший храм, открытый небу. Колонны окружали резной пруд, точно такой же, как в святилище, где меч подвергал Альфа суду. «Я подумала, что ты захочешь это увидеть», — сказала Лаэрлин. «Сейчас он пуст. Но призрак Рыцаря Боярышника обитал здесь».
«Ку», — кивнула Ольва. «Я знала его как Ку».
«Он был великим рыцарем».
Ольва пробралась через изгородь и села у пруда. Вода была покрыта зеленой пленкой.
«Лучшей собакой».
«Да, ну ладно. Многое из всего этого...» Альф махнул рукой в сторону заброшенного эльфийского леса, разрушающегося здания за ними и общего состояния мира. «...было его заслугой».
«И Бора», — добавил Разрушитель Чар. «Видишь, чего я могу достичь с помощью желающего владетеля?»
«Когда-то я верила, что смогу постепенно привести эльфов и смертных к миру», — сказала Лаэрлин. «Надеялась избежать этого разрушения. Теперь утешаю себя мыслью, что из него может вырасти новая жизнь».
«Неужели принцесса, наконец, осознала всю прелесть кровавой бойни?» — хмыкнул Разрушитель Чар. «Ты говоришь Пердии, чтобы она приняла свою звериную силу. Сожалеешь о своей прежней трусливой двусмысленности. Признайте это — вы оба! Мир был бы лучше, если бы вы не противостояли мне. Всегда лучше нанести удар первым и убить своих врагов, прежде чем они успеют что-либо предпринять. Было бы лучше, если бы ты захватил власть в Некраде, владетель. Было бы лучше, если бы ты, принцесса, свергла своего отца еще много лет назад. Было бы лучше, если бы вы прислушались ко мне».
«Я редко ошибался, — пробормотал Альф, — делая прямо противоположное тому, что ты говоришь». Лаэрлин не ответила, но опустилась на колени у воды и взболтала ее одной рукой, словно ища предзнаменование.
Где-то вдалеке прозвучал боевой рог, приглушенный туманом.
Лаэрлин в мгновение ока взобралась на одну из каменных колонн и оглядела лес. «У нас еще есть время», — объявила она. «Но они приближаются». Она спрыгнула обратно.
«Блейз», — напомнила она.
«Блейз», — согласился Альф. «Молодой Селемос сбежал из Некрада с посланием от него: скажи Ламмергейру, что Блейз нуждается в его последней услуге. Скажи ему, чтобы он пришел немедленно. Скажи ему, чтобы он принес свой меч». Он вздохнул. «Я действительно думал, что он мертв».
«Как и все мы».
«Блейз позвал меня. Ему нужен меч. Я снова получил его. Так что теперь мне нужно его принести. И не для убийства, Оль. Прежде чем я настанет мой конец, я хочу одно чертово задание, которое не закончится тем, что я кого-то убью».
«Блейз в чем-то очень напоминал моего отца», — сказала Лаэрлин. «Оба высокомерные, оба дальновидные. Я не думаю, что это совпадение, что Блейз послал свое сообщение примерно в то же время, когда Железная Рука вплотную занялся мечом. Блейз хотел, чтобы клинок не попал в руки Железной Руки, и все же и он, и Железная Рука хотят, чтобы меч был доставлен в Некрад».
«Итак, если Блейзу нужен Разрушитель Чар, какое заклинание ему нужно разрушить?»
«На этот вопрос, Альфрик, у меня пока нет ответа. Но теперь, когда меч у тебя, мне здесь больше нечего делать. Я пойду с тобой, чтобы выяснить это».
Селемоса разбудили не рога воинского отряда Железной Руки и не храп Джона. Это была не жажда крови, ведь за последние дни он питался трижды — дважды кровью врагов и один раз кровью друга.
Нет, его разбудила не жажда, а нечто похожее на нее.
Он бесшумно побрел по коридорам Дома Рейнджеров. Старинные ржавые доспехи и изображения героев украшали коридор, потому что только здесь, во всем мире, смертные Рейнджеры увековечивали свои победы. Они действовали в тайне, как невидимые агенты Эрлкинга, их деяния были неизвестны и не обсуждались. Теперь их не стало, и как только эти картины сгниют, а статуи рассыпятся, о них полностью забудут. Селемоса беспокоило, что храбрые поступки останутся незамеченными, но он недостаточно хорошо знал историю мира смертных, чтобы разобраться в геральдике на щитах или понять, какие сцены изображены на этих картинах.
Серлис вышла из тени коридора. «Я тоже не могла заснуть, — прошептала она, — не с Железной Рукой так близко. Нам нужно готовиться к бою. Не выношу ожидания».
«Думай об этом, как о том, что сидишь в засаде. В Некраде, когда я прятался от порождений Ям, то мог часами лежать неподвижно на крыше, не шевеля ни одним мускулом, пока они не проходили мимо. Если бы мы были в моем городе, я бы показал тебе тысячи укромных местечек в безмолвных храмах и бесконечных галереях. Королева эльфов жила в этих лесах сотни смертных жизней. Она приведет нас в безопасное место».
«Эльфу легко советовать быть терпеливым». Серлис выглянула из окна на светящийся туман. «Я хочу, чтобы все это поскорее закончилось».
«Меня удивляет, как сильно вы хотите, чтобы дни вашей жизни прошли быстрее».
«Я ничего не хочу. Мы должны готовиться. Придумать план. Я не уверена, что у нас будет лучший шанс победить Железную Руку. Подумай об этом. У Железной Руки целая армия в Илавентуре. Но здесь, в Эвервуде, с ним всего лишь двадцать рыцарей. Гораздо больше, чем мы могли надеяться одолеть, но посмотри, что у нас есть сейчас». Она постучала костяшками пальцев по каменной стене. «Это место — крепость. Пердия может превращаться в огромного волка, когда у нее такое настроение. Джон почти выздоровел. Вдова Форстер умеет драться. И у нас есть принцесса Лаэрлин из Девяти и Разрушитель Чар».
«И Ламмергейр».
«Да, но — посмотри на него. Он едва может ходить, не то что поднимать меч. Мы не должны ожидать, что он будет сражаться. Теперь все зависит от нас».
«Леди Форстер исцелила его своей магией».
«Заклинания исцеления имеют ограниченную силу — Джон был слаб еще несколько дней после этого». Она покачала головой. «Ты не был в Эрсфеле. Железная Рука — это чудовище. Он убил Ильдорэ. Альф не сможет его победить. Даже с этим мечом Альф не сможет его победить».
«Он же Ламмергейр!» — возразил Селемос.
«Он был Ламмергейром двадцать лет назад. Теперь он им не является». Она переминалась с ноги на ногу, как бегун, готовящийся к забегу. «Дело в мече. В руках правильного владельца меч меняет расклад сил».
«Это меч Ламмергейра».
Серлис пошла прочь по коридору, затем вернулась. «Мой отец покрыл крышу новой соломой четыре года назад. Такая хорошая крыша может прослужить тридцать или сорок лет. Я ему помогала. В конце он отступил на шаг и сказал: «Эта крыша переживет меня», и все остальные рассмеялись».
«Но не ты».
«Я подумала, что это ужасно. Знать, что тебе осталось жить всего несколько лет, и быть довольным тем, что ты проводишь их, делая то же самое, что и раньше. Думать, что твоим единственным наследием является хорошая крыша».
«Наверняка твой отец сделал больше».
«Ненамного больше. Никто в Эрсфеле не сделал больше — кроме Ламмергейра, наверное. Мой отец до сих пор рассказывает, как моя мать была самой красивой девушкой в деревне, и он завоевал ее руку — как будто это имеет какое-то значение двадцать лет спустя! Иногда я чувствовала, что тону. Мои дни ускользают. Что я подниму глаза и обнаружу, что упустила шанс сделать что-то другое, и все еще торчу дома. Я не хочу этого».
«В простой жизни столько же добродетели, сколько и в жизни героя».
Она гневно посмотрела на него. «Но ты же на самом деле в это не веришь. Ты говоришь только о приключениях, песнях и о том, как хочешь стать оруженосцем Ламмергейра. О том, что в твоих жилах течет его кровь». Серлис фыркнула. «Как будто все в Эрсфеле не родственники. Отец Длинного Тома был дядей моей бабушки. У всех нас в жилах течет его кровь. Это ничего не значит».
«Законный срок моей жизни закончился, когда мне было пять лет. Теперь я должен зарабатывать каждый дополнительный день достойными поступками».
«Убить Железную Руку было бы достойным поступком», — горячо сказала Серлис. «Если бы я смогла это сделать, то бы оставила свой след в истории. Что насчет тебя? Если бы ты мог совершить одно великое деяние, что бы это было?»
Селемос задумался над вопросом. Он мог бы сказать, что победа над Скеррис была бы столь же достойным поступком, освобождение его родного города от ее владычества. В ямах Некрада обитали бесчисленные монстры, и убивать монстров было достойным делом для героя. Ведь Некрад предлагал бесконечное множество примеров великих дел. Город был завален памятниками эльфийским геройствам древних времен, их было так много, что даже сами герои забывали полный список своих приключений.
Он вспомнил свое хвастовство перед Некоронованным Королем — и каким пустым оно теперь казалось. Какие деяния были достойны упоминания в то время, когда мир шел вперед? Жизнь смертного была достаточно короткой, чтобы гордиться одним великим актом героизма или милосердия. Но когда дни тянутся до бесконечности, как можно выделить какой-либо поступок? Чем могли бы выделиться его дни?
«Что бы это ни было, — сказал он наконец, — я хотел бы, чтобы это было в компании друзей. Как у Девяти».
Они молча прошли по темному дому, проверяя двери и окна, выходящие во внутренний двор. Прошли мимо комнаты Пердии. Та была укрыта кучей одеял и хныкала во сне, мучимая кошмарами. Они оба слышали, как она плакала во время их путешествия на юг.
В соседней комнате храп объявил о присутствии Джона.
«Когда я сказала ему, что собираюсь искать Альфа, — сказала Серлис, — Джон не сказал ни слова. Он просто начал собирать вещи. И только позже, когда мы были уже почти в пути, он догадался спросить, почему это должны делать мы, а не кто-то другой». Она покачала головой. «По крайней мере, хоть кто-то сегодня спит крепко».
Они спустились во двор. Угли в жаровне остыли. Селемос увидел принцессу Лаэрлин, идущую по краю тумана. Селемос наблюдал за ней в течение нескольких мгновений, и ему показалось, что с ней идет еще одна фигура, похожая на призрак, но... не совсем призрак. Она была настолько бледной, что когда он посмотрел прямо на нее, ее вообще не было видно.
Принцессу окружил серебристый свет, и она запела.
«Черт, какая польза от пения», — пробормотала Серлис. «Да у нее даже оружия нет. Если бы у нее еще был Мортус, я была бы гораздо счастливее».
Они шли, пока не дошли до комнаты Альфа. Ламмергейр лежал в постели, а его сестра заснула в кресле рядом с ним. Лунный свет, падавший в окно, напомнил эльфу о мраморных статуях.
Око демонического меча смотрело на Селемоса.
Серлис переступила порог. Импульс, почти похожий на жажду, но не совсем, снова охватил Селемоса. Он схватил ее за руку, оттаскивая назад. Какое-то мгновение они боролись в дверном проеме.
«Что вы, идиоты, делаете?» — прошипела Ольва, ее глаза сверкали в темноте. «Оставьте Альфа в покое!»
Селемос опустился на одно колено перед Вдовствующей королевой, но Серлис вырвалась из его рук и сделала два шага в комнату.
«Железная Рука приближается. Нам нужно готовиться, а мы только сидим и пьем вино! В Эрсфеле Альф тренировал нас. Он разработал план защиты деревни. Так какой план сейчас? Что нам делать?»
Альф что-то пробормотал в подушку.
«Он говорит, что нужно довериться принцессе Лаэрлин», — перевел меч.
Восходящее солнце превратило рыцарей Железной Руки в гигантов. Их тени падали на туман, мечи были высотой с деревья, копья пронзали горизонт, шлемы походили на нависающие горы. Ольва не могла понять, приближались ли они к домику со всех сторон или это была игра света. Или какой–то другой трюк — эти туманы искажали пространство и время. В старых сказках люди, заблудившиеся в туманах Эвесленда, могли блуждать там в течение нескольких дней, а выйдя из тумана, обнаруживать, что время не прошло вовсе или прошло столетие, или оказывались перенесенными с одного края Эвервуда на другой, так и не попав в мир эльфов. Туманы были коварны, но они стали редеть. Времени оставалось мало.
Ольва суетилась вокруг Альфа. Она вложила в него всю целительную магию, на которую была способна, и это... ну, это помогло, но недостаточно. Сколько раз можно подпирать крышу сарая, прежде чем признать, что виноваты разрушающиеся стены? Она сказала себе, что все дело в мече, висящем у него на боку.
Несмотря на боль, Альф, казалось, был в хорошем настроении. «Прошлой ночью мне приснилась Ян», — сказал он. «Это был лучший сон из всех, что мне снились в последнее время».
Они собрались во дворе. Лаэрлин вышла в своих старых доспехах и выглядела как легендарная героиня Девяти, но ее единственным оружием был кинжал, изготовленный эльфами-колдунами. Утренняя роса застыла на лезвии, словно драгоценные камни.
«Мой отец строил тайные дороги с помощью своей магии», — сказала она. «Большинство из них исчезли, когда его заклинания оказались разрушены. Но некоторые были закреплены, чтобы продолжать действовать без него».
«Почему именно некоторые?» — спросила Ольва.
«Я не могу сказать. Волшебник мог бы перечислить все преимущества и недостатки такого действия — закрепленное заклинание сложнее произнести, и оно менее поддается воле заклинателя. Но его легче поддерживать, и оно защищено от попыток отменить его. Оно может быть ослаблено, но остается функциональным».
«Плоть заживает, кости срастаются. Но я режу и то, и другое», — вставил меч. «Я — Разрушитель Чар, а не Заклинатель Чар».
«Похож на злобный половник для супа», — пробормотал Джон.
«Они приближаются», — тревожилась Серлис, вглядываясь в туман. «Если мы не собираемся оставаться и сражаться, нам лучше выдвигаться».
«Вход на одну из таких дорог находится здесь. О ее конце я могу сказать только то, что он находится где-то в пределах границ Саммерсвелла».
«Ты уверена, что другой конец проходим?», — спросил Альф.
«Это будет не первый раз, когда мы с тобой застрянем в тупиковом туннеле, — сказала Лаэрлин, — но если бы дальний конец разрушился, дорога бы обрушилась». Она опустилась на колени и коснулась кинжалом одной из истертых каменных плит. На камне появились серебристые руны.
«Я дочь Эрлкинга. Я предлагаю его седьмой символ. Откройся мне».
Сложная руна из звездного света вспыхнула на лбу Лаэрлин, но плита не сдвинулась с места. Лаэрлин наморщила лоб. «Это должен быть седьмой».
«Блейз провел двадцать лет в Башне Плача, разгадывая тайные символы Лорда Боуна», - пробормотал Альф. «Мы не можем ждать так долго».
«А я провела последние двадцать лет, изучая работы моего отца», - парировала она. «Овладела многими его магическими символами и получила власть над теми из его заклинаний, которые остались». Она снова коснулась камня. «Я предлагаю его девятый символ. Его двенадцатый. Его двадцать третий».
Ничего не произошло.
«Как будто печать была изменена», — сказала она словно себе.
«Может, это загадка или что-то в этом роде», — предположил Джон.
«Использовать Разрушитель Чар?», — предложила Серлис.
«Я знаю мысли своего отца», — сказала Лаэрлин. «Он использовал несколько символов, чтобы запечатывать определенные сокровищницы и другие места силы». Она попробовала еще раз, и на этот раз плита растаяла при ее прикосновении.
«Все в магическую дыру», — скомандовала Ольва.
Они спустились в темноту. Наклонный пандус привел их в темное, гулкое пространство. У Ольвы закружилась голова. Она могла сравнить это только с морской болезнью, потому что ее так же подташнивало. Каменная болезнь глубин.
Альф помог Ольве спуститься по последним ступенькам. Меч давал возможность видеть в темноте, и она продолжала держаться за его руку. «Что это за место, черт возьми?» — пробормотал он. Его голос был искажен, эхо перекрывало его.
«Ты прав, Ламмергейр», — согласился Селемос, его глаза сверкнули, как красные искры в пустоте.
Лаэрлин вызвала свет, и все они увидели странное царство, которое Эрлкинг создал под землей. Они стояли перед тем, что когда-то было стеной огромного замка, теперь глубоко погруженной в землю, потому что над их головами было небо из корней деревьев. Древняя сторожка у ворот походила на череп, вмурованный в могилу, и через отверстие входа они могли видеть стену из утрамбованной земли. Но там был проход — посреди стены находилась деревянная дверь, совершенно неуместная в этой обстановке.
Ольва сжала руку Альфа, ища физической поддержки, даже когда выпустила свою душу, чтобы прикоснуться к силе земли. Она могла чувствовать энергию, но та была искаженной и вялой. То, что она вообще была там, успокаивало, но Ольва догадывалась, что они каким-то образом находятся за пределами естественного творения.
«Прямая Дорога, — эхом отозвалась Лаэрлин, — но непохожая на известные мне наземные маршруты. Немного напоминает Ямы Некрада».
Альф направил Разрушитель Чар на ворота. «Это работа смертных, а не эльфов. И эта дорога вся кривая». Альф отпустил руку Ольвы. Он и Лаэрлин осмотрели ворота. «Нет, знаешь, на что это похоже, Лаэ? Помнишь, как мы исследовали руины возле Минар Кула?»
«Это было до того, как я познакомилась с тобой, Альфрик. Ты был там с Гунданом».
«Нет, нет. Мы все были там, клянусь».
«Я посещала Минар Кул, когда он был процветающим городом пятьсот лет назад», — удыбнулась Лаэрлин. «Но не после. В моей душе и так достаточно печали».
С мечом в руке Альф направился к деревянной двери.
«Нам нужно заблокировать вход!» — крикнула Серлис. «Железная Рука не может быть далеко от нас».
«Да, да», — пробормотал Альф. Он вернулся и осмотрел темный склон, ведущий к Дому Рейнджеров наверху, затем вонзил Разрушитель Чар в потолок тоннеля. «Давай, силовой взрыв», — пробормотал он, потрясая мечом.
«Я должен питаться, владетель, прежде чем снова стану сильным».
В течение двадцати лет Альф был хранителем Ям Некрада. Он имел больше опыта в перемещении по подземельям и подземным руинам, чем любой смертный, человек или дварф, когда-либо живший, поэтому вполне естественно, что он взял на себя руководство в первой части их подземного путешествия. Действительно, там, внизу, он ожил, усталость и возраст растаяли, когда к нему вернулись старые привычки. Он и принцесса обратились к опыту Девяти, два опытных искателя приключений, углубляющихся в неизведанный лабиринт.
Ольва видела, как Альф становился счастливее с годами. Видела его веселым и довольным, видела, как он смеялся. Но она никогда не видела его таким живым.
Он держал меч у себя под рукой. Каким бы ярким ни был волшебный свет Лаэрлин, темнота не рассеивалась. Время от времени он хмурился, и его губы беззвучно шевелились — телепатическая связь с клинком.
Именно Альф выбил деревянную дверь. За ней оказался искореженный коридор, каменные плиты перекосились, его размеры были гротескно нарушены. Из бойниц в стенах сыпалась грязь, а большинство дверей были завалены утрамбованной землей. Альф повел их дальше. Выбор маршрутов был редким, а Лаэрлин предостерегала от схода с пути Прямой Дороги. «Мы уже прошли много лиг по земле наверху. Другие дороги пересекаются с мирским царством, но я полагаю, что мы должны пройти всю эту Дорогу, прежде чем снова увидим звезды».
Но Альфу не нравилась сама Дорога. Путь был широким, но слишком широким на его вкус. «Если бы у тебя был твой лук, Лаэ, тогда, возможно, я бы рискнул. Но нас так мало, что я хочу, чтобы нас прикрывала надежная стена».
Поэтому Альф нашел маршрут, параллельный главной Дороге, как будто эта тропа была зверем, за которым они должны были следовать через архитектурный подлесок. Он передвигались практически ползком, извиваясь, корчась и тащась по недрам земли. Альф и Лаэ шли впереди группы, а Ольва и Селемос замыкали ее. Вампир видел в темноте почти так же хорошо, как Альф, и время, проведенное им на улицах Некрада, пригодилось ему. Он с готовностью помогал Джону и Пердии преодолевать самые опасные участки, а их было много — винтовые лестницы, уходящие в невозможные колодцы, крутые скалы, ведущие к естественным пещерам, темное подземное озеро, через которое им пришлось перебираться вброд, а оно было Джону по грудь.
Дело было не только в том, что весь замок был погребен глубоко под землей; он был волшебным образом развернут, как клубок пряжи, который можно размотать в одну длинную нить. Бессмысленные узкие коридоры вели к огромным залам, подвалы выходили на то, что когда-то, должно быть, было комнатами высоко в башне. Путь был опасен, но Альф предупреждал их о возможных обвалах, внезапных обрывах и других опасностях подземного мира.
В какой-то момент они часами ползли по черепичной крыше, протянувшейся на четверть мили или больше, а зазор между черепицей внизу и земляным потолком вверху составлял всего несколько дюймов. Альф прокладывал дорогу, его широкие плечи раздвигали землю, чтобы расчистить путь для остальных. Через трещины в черепице они иногда мельком видели главную дорогу. Ольва слышала, как что-то скребется там внизу, в темноте.
В конце концов они пришли в комнату с четырьмя дверями.
«Лаэ», — позвал Альф. «Это похоже на баррикаду».
Ее свет осветил дверной проем, частично заблокированный обломками мебели. Еще больше обломков лежало на другой стороне. Альф пристально осмотрел эту сцену, мозолистыми руками пробегая по царапинам на стенах. «Здесь была драка. И, судя по всему, не так давно».
«Вход был тщательно запечатан», — возразила Лаэрлин.
«Значит, они проникли с другого конца. Или есть другие пути проникновения. Или... что бы ни находилось здесь, оно находилось здесь со времен Эрлкинга. Двадцать лет или больше». Альф взглянул на Селемоса. «Кладовая?»
Пердия охнула.
«Что могло жить здесь?» — спросила Серлис.
«В таком месте я бы ожидал увидеть нежить», — сказал Альф. «Но я никогда не видел, чтобы зомби пытался вот так закрыть дверь». Альф остановился у баррикады, задумчиво нахмурив брови. «Будь я проклят, если знаю. Попробуем другой путь».
Чуть позже они встретили создателей барьера. Пронзительно крича, они прибежали по проходам. Из их спин росли шипастые панцири, у некоторых были рудиментарные крылья или хвосты, но ни один из них не был похож на другого. У некоторых были человеческие лица. Их объединял только отчаянный голод. Альф встретил их в бою, и Разрушитель Чар запел в его руке. И хотя ни меч, ни его владелец не были столь могущественны, как когда-то, уродливые существа слишком рьяно бросались в бой, обнажая свои мягкие животы или щели в панцирях. С каждым убитым меч становился прочнее, отметины и трещины на его черном лезвии исчезали.
«Ватлинги?» — недоуменно спросила Серлис, пробираясь между уродливыми телами с копьем в руках.
Селемос слизнул брызги крови, поморщился и выплюнул их. «Люди. Когда-то».
Следующий отрезок Дороги привел их к тому, что, возможно, было храмом. Стены из черного камня покрывали замысловатые руны, которые мерцали, когда на них падал магический свет. «Работа Старого Королевства», — пробормотал Альф. «Похоже на укрытие Берис в Ардене».
Одно и то же лицо — бородатое, с глазами, нарисованными или инкрустированными золотом — смотрело на них со ста статуй и святынь. Иногда его изображали сидящим на троне, но на других изображениях он сражался с монстрами, или в одиночку крушил целые армии или рушил горы.
«Есть идеи, кто он, Лаэ?»
Она пожала плечами. «Какой-то герой Старого Королевства».
«Вероятно предполагалось, что о таких подвигах будут помнить», — сказала Серлис. Она остановилась перед потрескавшейся мозаикой, изображающей бородатого героя, сражающегося с драконом. Его лицо с золотыми глазами было спокойно-уверенным, полным праведного гнева.
«Кто знает, было ли это на самом деле?» — пожал плечами Альф. «Половина того, что обо мне поют в песнях, неправда».
«Но ты убил Лорда Боуна», — напомнил Селемос. «Боролся с самой Смертью. Твои подвиги, Ламмергейр, были славными».
Альф нахмурился. «Да, ну да». Он кивнул на мозаику. «Когда я сражался с вождем огров, то обмочился от страха. Я прыгнул на спину этому ублюдку и не имел ни малейшего представления, что делать, кроме как держаться. Так было на протяжении всей войны. Все это время мы просто пытались остаться в живых, да, Лаэ?»
«Не всегда, Альфрик. Но мы никогда не искали такой славы, как эта».
«Тебе это было не нужно, дочь Эрлкинга», — сказал меч. «Ты была прославлена как дочь живого бога с того дня, как родилась заново. Твой образ почитали в каждой церкви Заступников задолго до того, как ты присоединилась к Девяти. А что насчет тех, кто родился в бедности? Их загнали в Ямы, как Лата. Изгнали, как Турна. Оттеснили на обочину, как Берис и Блейза». Красный глаз замигал. «Удобно, не правда ли, что те из Девяти, кто завоевал наибольшую славу...»
«Альф, — перебила его Ольва, — скажи ему, чтобы он замолчал».
«Да, да. Заткнись, меч». Альф распахнул следующую дверь. «Сюда».
Воспоминание, одно из самых ранних у Ольвы: их мать Майя плачет у камина. Ольва поднимает глаза от своей игры.
«Что случилось?»
«Твой брат Альф снова подрался».
Ольва запомнила именно слово «снова», смирение и беспомощность, которые оно выражало. Майя предвидела плохой конец для своего сына, и ее попытки своротить его с выбранного пути потерпели неудачу. Альф, с его силой и склонностью к насилию, казался обреченным на то, чтобы стать безкорневым разбойником.
Еще одно воспоминание, спустя десятилетия: Ольва впервые прибыла в Некрад. Она умоляла Альфа о помощи, и он без колебаний откликнулся, хотя оборона города зависела от него. Он был почти святым, идеальным благородным рыцарем из рассказов. Настоящим героем. В то время она думала, что Альф повзрослел, несмотря на выпавшие на его долю испытания. Думала, что простое мужество и отважное сердце победили, что он избавился от всякой тяги к насилию из-за ужасного оружия, которое носил.
Теперь она задавалась вопросом, сколько собственных темных побуждений Альфа отразилось в Разрушителе Чар. Может быть, легче отрицать свои собственные невысказанные желания, когда что-то вне тебя дает им голос. Может быть, легче быть хорошим, когда ты борешься с таким явным злом.
Альф никогда бы в этом не признался. Возможно, он никогда этого не понимал. Но теперь она видела, как меч сформировал его.
Они отдыхали в еще одном святилище золотоглазого героя. По крайней мере, здесь не было окон, забитых землей, напоминающих им о том, что они погребены. Ольва понятия не имела, как далеко они забрались и как долго путешествовали, и могла только предполагать, что все смертные среди них голодны и устали. Она, конечно, была — и Альф, наверное, еще больше. Но он первым поднялся, первым взвалил свой рюкзак на плечи и призвал их двигаться дальше. Он немного пошатнулся под его тяжестью и поморщился, когда раны дали о себе знать.
«Альф, — тихо сказала Ольва, — ты должен позволить кому-то другому пойти впереди».
«Я всегда иду впереди».
«Это ты делал, когда был молод. А теперь уже не молод».
«Я в порядке».
«Положи меч и скажи это».
«Это подземелье, Оль. Оно опасно».
«Я опасна», — прорычала она. «Так что послушай меня».
«Из-за них нас убьют».
«Ты научил их сражаться. Научи их и этому».
«Я научил их стоять в строю и не сдаваться при первой же атаке. Это другое дело, Оль. В таком месте, как это, где не знаешь, чего ожидать, сражаешься с тварями, которым даже названия не знаешь, черт возьми.… это не то же самое. Немногие способны на это. Ты не видела, с чем мы сталкивались в те дни». Он покачал головой. «Лаэ, сколько людей старый Лукар Вонд послал в Ямы, когда мы управляли Некрадом?»
«Очень много».
«И сколько вернулось живыми?»
«Очень мало».
«Видишь?»
«И если бы ты отправился туда сейчас, друг мой, ты бы тоже не вернулся». Лаэрлин села по-турецки рядом с Альфом и Ольвой. «Твоя сестра права. Твое место больше не на острие копья».
Альф закрыл глаза. «Мне не следовало устраиваться поудобнее в Эрсфеле. Я просто хотел немного подождать, понимаете? Немного передохнуть по пути на север. Мне следовало продолжать, пока у меня были для этого силы, когда я был моложе вместо того, чтобы...»
«Не глупи!» — резко сказала Ольва. «Ты был полумертвым, когда вернулся в Эрсфель. И ты тогда уже был не молод. Веди себя соответственно возрасту, Альф».
«Блейз позвал меня, Ольва. Никого другого. Меня. Я должен идти».
«А как же мы?»
«Я тут подумал — мы выберемся с этой Дороги, куда бы она нас ни привела, а потом вы отправитесь домой. Ты отведешь Серлис, Джона и Пердию обратно в Эрсфель. Вы будете нужны там, если Железная Рука двинется на север через Малладейл. Лаэ и я пойдем на север. Селемос тоже. Парень пригодится, когда придется пробираться обратно в Некрад.»
«Ты идиот, Альф», — сказала Ольва.
«Почему, на этот раз?»
«Ты всегда выбираешь для себя самый трудный путь, мой друг, — ответила Лаэрлин, — чтобы избавить других от бремени».
Альф почесал щеку крестовиной Разрушителя Чар. «Самый трудный путь — обычно самый правильный».
«В этом случае, по твоему плану, ты пересекаешь Клоуленд с голодным вампиром, и вокруг нет других людей, чтобы его накормить. Так что это глупый план».
«О. Да. Это правда». Альф задумался. «Тогда ты возьмешь Селемоса с собой, когда мы выберемся отсюда, а Лаэ и я пойдем дальше?»
«Как ты можешь так часто получать по голове и не понимать? Ты не был рядом, когда папа заболел, Альф. Он всегда был самым сильным, брал на себя самую тяжелую ношу, пока однажды не смог больше выдержать. И он был моложе тебя, когда умер. Позволь другим помочь».
«У меня есть предложение», — встрял Разрушитель Чар. «Позвольте мне поглотить жизненную силу этих бесполезных детей, и я снова сделаю своего владетеля сильным».
«Заткнись».
«В противном случае, владетель, я предлагаю тебе обучить их основам боя на мечах. Чтобы, когда ты примешь мученическую смерть, у меня был выбор приемлемых заменителей».
«Ладно, ладно. Полагаю, вы все умнее меня. Я покажу им». Альф взглянул на Лаэрлин. «Я в порядке. Это... — он махнул рукой в сторону подземелья, — ... это я знаю. Но если это успокоит вас». Он поднял Разрушитель Чар и, спотыкаясь, перешел на другую сторону комнаты. «Хорошо. Селемос, иди впереди».
«Почему он?» — спросила Серлис.
«Потому что он может видеть в темноте. Мы знаем, что здесь, внизу, обитают и другие существа, поэтому ищи маршруты, которыми пользовались раньше. Проверяй каждую точку опоры, прежде чем наступать на нее всем весом, и помни, что сзади идут люди тяжелее тебя. Покажи мне этот меч».
Альф взял у Селемоса награбленный меч и осмотрел его, почувствовав вес в руке. «Все в порядке. Но не берись за что-либо в одиночку. Увидишь опасность — отступай, ладно?» Он вернул меч Селемосу.
«А ты, девчонка, — это копье тебе здесь не подойдет. Здесь слишком тесно для него, а тебе нужно быть способной быстро двигаться. Здесь придется работать ножом». Он протянул руку за копьем.
«Это копье Ильдорэ».
«Да, верно. Я был там, когда она использовала его на стенах Некрада, защищаясь от Диких — потому что там у нее было много места. В других случаях она использовала нож. Лаэ?»
Лаэрлин протянула Альфу свой нож с длинным лезвием.
«Именно этот нож. Клинок Ильдорэ, изготовленный самим Корталионом. Тем же, кто выковал Разрушитель Чар. Он сделал этот кинжал для убийства Лорда Боуна».
Лицо Серлис просияло, и она с благоговением взяла нож, бережно держа его, как драгоценность. Альф нахмурился и повернул лезвие в ее руке, заставляя ее держать его правильно. «Это нож. Им режут мясо. И он лучше подходит для боя в тесных местах».
Он повернулся к Джону и протянул ему копье. «Ты — сторожевая башня. Не сосредотачивайся на убийстве, ты сдерживаешь врагов, тыкая острым концом им в лицо. Когда двум другим нужно отступить, ты их прикрываешь, ясно? Ты держишь оборону и следишь, чтобы враг не окружил нашу группу».
Он указал на Пердию. «Я не разбираюсь в магии, но знал Лата. Превратись в большого чертового барсука или что-то в этом роде».
«Мудрый совет, — сказала Лаэрлин, — при любых обстоятельствах».
Странная Дорога тянулась без конца. Ольва задавалась вопросом, сколько времени прошло в мире на поверхности. За месяцы, проведенные в Некраде, она возненавидела то, как миазм затуманивал день и ночь, но здесь, внизу, было еще хуже. Дни или целые сезоны могли проходить, не нарушая темноты. Она оцепенела от вида извилистых проходов и уродств архитектуры. Боковые ответвления встречались все чаще, но они заканчивались стенами из утрамбованной земли или темными провалами, сквозь которые не могли проникнуть ни магический свет Лаэрлин, ни зрение меча.
Обитатели подземелья научились остерегаться незваных гостей и отступили, но недалеко. Теперь они были повсюду, и скрежет панцирей о камень постоянно напоминал об их присутствии.
Скрежет становился все громче и беспокойнее.
А потом внезапно:
Тишина.
По туннелю пронесся зловонный ветерок, защекотавший Ольве нос. Мгновение спустя послышался слабый выдох воздуха.
Вдох. Выдох.
Дыхание какого-то огромного существа.
Свет, созданный Лаэрлин, мерцал в такт этим мощным выдохам. К ужасу Ольвы, то же самое происходило и с силой земли.
Шепот Селемоса показался почти кощунственным во внезапной тишине. «Прямо перед нами очень большое помещение».
Они прокрались к краю обрыва, который мог быть самим краем мира. За ним была только пустота, прерываемая титаническим храпением того, что лежало глубже в темноте. Селемос уже был на полпути вниз по склону. Остальные члены компании последовали за ним, по большей части, с меньшим изяществом. Пердия помогла Ольве спуститься, но достижение дна пещеры ничуть не успокоило ее. Падение - одно дело, а спящий — другое. Всякий раз, когда он делал вдох, раздавался другой, более слабый звук, словно что-то твердое скребло по камню. Тот же шум, что издавали удравшие твари, но гораздо, гораздо громче.
«Сюда», — сказал Селемос. «В дальнем конце есть лестница, а наверху — дверь. Смотрите под ноги».
Лаэ позволила своему магическому свету угаснуть. Они сгрудились вокруг тлеющего уголька заклинания — Ольва, Пердия и Джон. Серлис была лишь тенью на краю их восприятия, а Селемос и Альф полностью растворились в темноте.
Серлис ахнула от удивления. «Сокровища!» — прошипела она. Монеты и драгоценности лежали вокруг них, насыпанные грудами высотой по пояс. Сверкающие копья и мечи старинной работы, позолоченные доспехи, изготовленные дварфами-кузнецами, кольца, ожерелья и короны — все это было разбросано, как гнилые продукты в конце базарного дня. Джон подбежал и зачерпнул из ближайшей кучи полную пригоршню монет. Монеты с громким звоном посыпались к его ногам.
Титанические выдохи прекратились.
Мощное дыхание замерло.
Затем — возобновилось.
«Извините».
Снова существо в темноте на мгновение зашевелилось. Скрежет его панциря о скалу казался подобен раскату грома. Эхо прокатилось вдали и, наконец, затихло, когда оно снова погрузилось в сон.
Пердия сжала руку Ольвы и указала на другую гору сокровищ. На вершине лежал расписной щит, на котором были нарисованы закрученные символы. Они сразу показались знакомыми — карта силы земли! Она была похожа на диаграммы, которые Лат чертил на земле в Даэрох Нале, на спирали и руны, которые она нашла высеченными на древних камнях в Фоссвуде. Она рисовала похожие диаграммы по дороге на юг, когда учила Пердию. Однако символы на щите были гораздо более сложными, гораздо более продуманными. Они напомнили ей карты Торун. Рядом со щитом лежали свернутые свитки, бронзовые таблички, переплетенные в кожу фолианты — целое сокровище знаний. Ее сердце забилось быстрее при виде этого зрелища — она потратила двадцать лет, собирая воедино фрагменты утраченных знаний, а здесь, в этом подземелье, была настоящая сокровищница заклинаний. Знания, запрещенные Эрлкингом и его Заступниками, знания, подавляемые жрецами и паладинами, право по рождению, в котором человечеству было отказано. В тот момент она не могла задаваться вопросом, как эти сокровища уцелели или какие опасности их подстерегали – все, чего она хотела, это вынести их из этой темной ямы на свет дня.
«Там что-то огромное». Голос Альфа прошептал из темноты. «Дракон или что-то в этом роде». Даже в его голосе звучало благоговение. «Нет», — добавил он. Это не было обращено ни к кому из компании — меч говорил с ним телепатически.
Они прошли мимо груд сокровищ, не осмеливаясь взять больше. Ольва смотрела на них так долго, как могла, запечатлевая в памяти все, что могла.
Спящий зашевелился, но не проснулся.
Возможно, это было милосердием, что свет освещал лишь небольшую часть скалы на дальнем конце пещеры. Она могла сказать себе, что ее вершина просто скрыта из виду, а не находится, как она подозревала, в сотнях футов над головой. Селемос назвал это лестницей, что было отчасти правдой. Длинная лестница змеилась по скале, но была разбита на отрезки, как крошки сыра, разбросанные по слишком большому куску хлеба. Несколько футов лестницы, затем голый камень, затем снова лестница. Вертикальный лабиринт. Селемос и Альф могли видеть в темноте, но остальные полагались на маленький огонек Лаэрлин. Ольва цеплялась за скалу, впиваясь пальцами в трещины в камне, слепо ища следующую точку опоры. Позади она слышала тяжелое дыхание Альфа. Где-то в темноте Джон выругался, поскользнувшись в четвертый раз — а они только начали подниматься.
«Быстрее, быстрее», — прошептал Селемос. Судя по голосу, он был уже на полпути к вершине и совершенно не запыхался, этот бессмертный сопляк.
Ее нога поскользнулась, и она пошатнулась. Альф поймал ее, она попыталась ухватиться за скалу, но ее журавлиная нога бесполезно заскользила по гладкому камню. Он поддерживал ее одной рукой, принимая на себя большую часть ее веса, пока она искала опору для ног. Она не могла ее найти.
«Там! Там!» — прошипел Альф.
«Я не вижу!»
«Лаэ! Свет!»
Тлеющий огонек превратился в яркую звезду. Ольва увидела следующую ступень и бросилась к ней.
Затем увидела спящего и была вынуждена схватиться за руку Альфа, чтобы не упасть снова.
Монстр лежал на каменном возвышении в центре огромной пещеры. Он был гигантским, больше любого живого существа, которое Ольва когда-либо видела или о котором слышала, даже больше дракона Асьякайна. Как и дракон, он был крылатым, но его крылья, похожие на крылья летучей мыши, были увядшими и сморщенными, крошечными придатками по сравнению с массивным панцирем, покрывавшим его от головы до хвоста. Сотни шипов, каждый острый, как наконечник копья, росли из его спины, черной, как у жука. Его титаническое телосложение напоминало львиное, возможно — в этот момент она мельком увидела спутанный золотисто-черный мех, гигантские лапы, подрагивающие в беспокойном сне, как у чудовищного котенка.
Но она узнала его лицо. Это было человеческое лицо, когда-то красивое и царственное, а теперь гротескно раздутое, чтобы соответствовать пропорциям его чудовищной фигуры. Она видела это лицо, эту фигуру на знаменах во время Неповиновения. Видела его на старинных монетах и статуях, или высеченным на вершине арок в Хайфилде и Эллспорте. Знак Мантикоры, символ Старого Королевства.
Когда на него упал свет, он изогнулся и заворчал, потирая массивной лапой свою огромную морду. Он пошевелился—
«Погаси!» — прошептал Альф, но свет исчез, прежде чем он успел произнести это слово. Тьма наполнила пещеру, как нахлынувшее море, и все снова замерли, не смея дышать, пока не возобновилось ровное хриплое дыхание Мантикоры. Даже биение ее собственного сердца казалось невыносимо громким.
Долгое, долгое мгновение они прижимались к скале, объединенные страхом.
«Он спит», — сказал Селемос. «Мы в безопасности».
Ольва сделала шаг по тропе.
Внезапно раздался металлический голос Разрушителя Чар. «Доброе утро, соня! Просыпайся! Поприветствуй своих незваных гостей!»
Мантикора расправила свои рваные крылья. Порыв силы земли, подобный затхлому воздуху, и крылья начали светиться золотым светом.
«Как грубо, — прогремел он, — будить короля таким образом».
Хвост монстра дернулся. Огромный шип выстрелил и вонзился в скалу в нескольких дюймах над головой Ольвы. Из его основания капала зловонная жидкость.
«Я же говорил, что он проснулся», — самодовольно сказал меч.
«Кто ты?» — крикнула Серлис.
«Кто я? Я? Разве это не очевидно? В любом случае, гостям сначала следует представиться». Мантикора понюхала воздух. «Хотя некоторых из вас я могу угадать. Принцесса Лаэрлин, дочь Эрлкинга». Еще один шип вонзился в скалу рядом с плечом Альфа. «А это, должно быть, знаменитый Ламмергейр».
«Лаэ, откуда, черт возьми, это чудовище знает, кто я такой?»
«О, даже в этих подземельях были слышны песни о тебе», — прорычала Мантикора. «Эрлкинг посылал мне еду — и игрушки, время от времени. Вы уже познакомились с моими сыновьями и дочерьми. Принцы Старого Королевства, все до единого, хотя их королевская кровь, увы, испортилась. Но я знаю тебя, сэр Ламмергейр, и меч, который ты носишь».
Альф взмахнул Разрушителем Чар. «Тогда ты знаешь, что он может сделать, если ты помешаешь нам. Я убивал и покрупнее тебя».
Мантикора хмыкнула. «В этом я сомневаюсь. И прости меня, сэр Ламмергейр, но твои лучшие годы уже позади».
«Говорит пятисотлетний старик».
«Что у нас еще есть? Эльф-колдун, да? Я никогда раньше не видел никого из вашего рода, хотя много слышал о ваших делах. Приветствую». Золотистый взгляд без интереса скользнул по Джону, затем остановился на Серлис. Он заурчал от удовольствия. «Та, которая может родить мне больше наследников».
Серлис выпустила стрелу, и она вонзилась в массивное плечо мантикоры. «Грубо», — фыркнул монстр. «Если бы я хотел убить тебя, то мог бы уже давно сделать это». Еще несколько шипов ударили в стену, по одному с каждой стороны от нее.
«И...» Мантикора понюхала воздух. «Что это? Соратники, владеющие силой земли, и один из них действительно могущественный. Интересно. Пожалуйста, все подойдите поближе. Нам нужно обсудить некоторые вопросы. Я в долгу перед тобой, Ламмергейр».
«Неужели?»
«Ты скинул моего тюремщика».
«Эрлкинга? Это не...» Ольва толкнула его в бок. «Это был я», — закончил Альф. «Я это сделал».
Мантикора приподняла гигантскую бровь. «Я видел, как ты любовалась моими записями, старуха».
«На самом деле я Ольва Форстер, — сказала Ольва, — и я буду благодарна, если ты будешь держать язык за зубами. Более того, если мы собираемся обсуждать какие-то дела, тебе придется надеть другую голову».
Мантикора снова усмехнулась. Ольва почувствовала притяжение силы земли, когда монстр уменьшился в размерах. Золотой свет превратился в лампу, зажатую в его иссохшей руке. Его лицо не изменилось, когда он уменьшился, но массивный, усеянный шипами панцирь превратился в железную корону.
«Спускайтесь, — позвал он, — давайте поговорим».
«Возвращаемся, — эхом отозвался Разрушитель Чар, — быстрее».
«Что это такое? — прошептала Серлис.
«Перевертыш, повелитель Старого Королевства», — пояснила Лаэрлин.
Пердия посмотрела на нее с ужасом. «Это существо похоже на нас?»
«Они стали слишком могущественными и слушали голоса из пустоты. Я думала, что все они мертвы. Почему мой отец оставил этого в живых, я не знаю».
Они взобрались на каменное ложе Мантикоры. Существо, возможно, и приняло человеческий облик, но в воздухе витал отвратительный запах зверя. Альф и Лаэрлин шли впереди, а остальные жались позади. Все, даже Селемос, были потрясены странной встречей. Альф, однако, шел без страха.
«Я не могу предложить вам ничего особенного в качестве угощения», — в смертном обличье его голос был лишь немногим тише, чем в облике гигантской мантикоры. «Но обещаю, что мы будем пировать вместе под солнцем».
«Нам ничего от тебя не нужно», — сказал Альф. «Просто пропусти нас».
«Но мне нужно кое-что от вас — моя свобода. Я не могу открыть дверь этой тюрьмы. А вы можете».
«Ни за что», — прорычала Серлис.
«Не спеши с ответом, дитя. Прислушайся к мудрости старших».
«Старшие, — сказал Альф, — говорят то же самое».
«Должны ли мы сражаться, Ламмергейр? Нам не нужно быть врагами».
Альф и Лаэрлин переглянулись. Выражение лица Лаэрлин было нечитаемым, а Альф, напротив, нахмурился.
«Ты, конечно, боишься меня», — сказала Мантикора. «Но клянусь, что не причиню тебе вреда, если ты откроешь мне дверь. И не только это! Я могу быть верным союзником. Судя по вашему поспешному бегству в мою тюрьму, у вас есть враги. Покажите их мне, и я пожру их. Давайте вместе отправимся в путь и станем друзьями. Вы увидите, что я щедр». Он указал на груды сокровищ. «Берите, что хотите».
Альф пожал плечами. «У нас нет времени тащить груду золота на вершину скалы».
«Эти свитки о силе земли», — указала Ольва. «Откуда они взялись?»
«Да моя собственная рука написала их». Он улыбнулся Ольве, между его звериными зубами застряли кусочки красного мяса.
«Кто ты?» — спросила Ольва.
«Меня зовут Раек. Разве это забыли?»
«Смертные забыли», — ответила Лаэрлин. «Но не Перворожденные».
«И не все смертные», — наклонилась вперед Ольва. «Я видела твое имя, высеченное на старых камнях».
«Неужели? Когда-то я правил всеми землями от Ущелья до Реки. Я был королем-ученым для своего народа. Моя магия была могущественной. Колесо времен года вращалось так, как я хотел; стихии подчинялись моим приказам. Даже бессмертные боялись меня. Когда мое королевство пало, Эрлкинг схватил меня и держал в плену, чтобы воспользоваться моими знаниями о силе земли. Я многому его научил». Раек протянул руку и погладил Пердию по щеке. Она отшатнулась с отвращением. «И я могу научить тебя. Понятно, что твои знания о магии земли весьма поверхностны. Мои знания беспрецедентны. Ну, почти беспрецедентны. Скажите мне — Эрлкинг однажды заставил меня помочь ему в создании заклинания, чтобы вызвать Праматерь Смерть. Он отдал его Лату из Девяти. Что с ним стало?»
«Оно сработало».
«Праматерь Смерть бродит по земле?»
«Она ушла», — сказал Альф. «И живет смертной жизнью».
Улыбка Мантикоры стала еще шире. «А Эрлкинг пал. Троны мира пустуют. Друзья, я был заперт в этой тюрьме, пока Суровая Зима уничтожала последние остатки моего королевства. Я выл и плакал о тех, кто страдал, но ничем не мог им помочь. Теперь у меня есть второй шанс. Возьмите меня с собой, и мы переделаем эти земли».
Серлис рассмеялась. «Мы должны верить слову монстра-каннибала?»
Мантикора проигнорировала ее. «Принцесса, твой отец сковал меня цепями магии. Он начертал на моем лбу связующие руны и обвил горло ошейниками из плюща, семь раз по семь. Все эти узы разорвались вместе с его магией, и я свободен. Ничто — кроме уважения к моим гостям и моей собственной выгоды — не мешает мне сейчас пожрать вас всех. Но я снова приму узы, дочь Эрлкинга, в обмен на свою свободу. Можешь ли ты представить себе более справедливую сделку?»
Ольва вздрогнула от его улыбки, даже когда осмелилась представить, чему этот король мог бы научить ее о силе земли. «Сейчас время монстров», — сказал ей Дервин, но что такое монстр? Люди называли Альфа монстром, называли ее монстром за ее способность меняться. Люди боялись перемен. Даже героев терпели только до тех пор, пока они не возвращали все на круги своя.
«У меня нет сил наложить связующее заклинание», — призналась Лаэрлин. «Не здесь, где не светят звезды».
«Альтернатива — сражаться за ключ от этой тюрьмы. И хотя я могуществен, я слышал рассказы о Девяти и не хочу рисковать своей жизнью. Или ты можешь довериться мне».
Серлис насмешливо фыркнула.
«Может быть, я смогу произнести заклинание», — сказала Ольва. Заклинания такого рода были скорее прерогативой эльфийской звездной магии, но с помощью усилий можно произнести любое заклинание. В конце концов, Блейз и Лат оба использовали заклинание воскрешения Эрлкинга.
«Альф?»
Сначала он не ответил. Его губы шевелились беззвучно. Он поправил хватку на мече.
«Альф?»
«Если думаешь, что сможешь, то действуй».
Ольва вдохнула силу земли. Она видела заклинания связывания и раньше. Блейз наложил их на Дервина, когда они были в Некраде. Это было то же заклинание, которое связывало дредвормов или морских змей, когда-то охранявших Остров Рассвета. Связующие заклинания, подобные этому, были квинтэссенцией звездной магии, поскольку все они были направлены на утверждение власти над волей и судьбой другого существа. В отличие от меняющегося вихря земной магии со всем его многообразием форм и цветов, связующее заклинание было сплошным ограничением.
Она могла почувствовать следы других заклинаний, которые когда-то связывали Раека. Его борода скрывала следы от ошейника из плюща на шее. На его лбу мерцали символы. Она использовала эти старые заклинания в качестве руководства, следуя потоку магии. Это была деликатная и кропотливая работа. Она черпала силу земли и крутила ее в своем уме, вытягивая в бесконечно тонкие нити магии, чтобы вплести их в эти поблекшие эльфийские руны.
Пердия не смогла бы этого сделать. Большинство перевертышей из диких племен не смогли бы этого сделать. Двадцать лет учебы и практики ушли на создание этого заклинания. Она сплела новое заклятие и начала затягивать его вокруг Раека.
Это могло сработать.
Если бы не меч.
Альф в изумлении наблюдал, как Ольва творит свое заклинание. Он видел, как она использовала магию раньше, но только в Эрсфеле, только в мирных землях. Это была магия, которую могли бы использовать Лат или Блейз, отчаянное заклинание, сотканное в разгар битвы. Сколько раз он стоял на страже с мечом в руках, пока они творили чудеса?
Теперь у него снова был меч в руках, но прошло уже несколько десятилетий с тех пор, как он сталкивался с подобным монстром. Он взглянул на своих юных спутников, оценивая их шансы против ужасной силы Мантикоры. За свою жизнь Альф видел, как великие рыцари дрожали перед лицом нечеловеческого.
Спазм пробежал по боку Альфа. Его щеку защипало, как от пощечины, зрение на мгновение затуманилось – и в этот момент рука с мечом метнулась вперед. Он боролся со злобной волей меча, но было слишком поздно.
Заклинание Ольвы рассеялось. Она споткнулась. Меч поразил Раека, но нанес лишь неглубокий порез. Хлынула черная кровь. Мантикора зарычала и раздулась, ее человеческое тело лопнуло, обнажив зверя внутри.
Белые зубы и шерсть — огромный волк промчался мимо Альфа, рыча. Зубы Пердии вонзились в Раека, раздирая его бедра и живот. Смертельная рана для смертного, но он больше не был человеческого роста и не имел человеческой формы. Лампа погасла. Их всех охватил прилив боевого безумия, все рубили и кололи, в том числе и Альф, неуклюже рубя как дровосек. Клинки и стрелы отскакивали от прочного, как железо, панциря или запутывались в спутанной шерсти.
Мантикора теперь была во всем своем великолепии. Альф мог ясно видеть ее чудовищное лицо, похожее на резную фигуру на носу военного корабля, и чувствовать ее титаническое дыхание, горячее и зловонное. Раек вздрагивал, когда одна стрела за другой впивалась в него. Лук Серлис пел о пронзающих глаза и кровопролитных ранах, но ужасная корона из рогов защищала Раека от вреда. Лапа обрушилась, как лавина. Повсюду были когти, шерсть и ужасающая сила, везде, где Альф наносил удар, оставались лишь царапина, укол булавкой на теле колосса. Все было в смятении.
Перед его мысленным взором промелькнула картина: Мантикора, разрушающая замок Железной Руки, топчущая его армии. Толпы на улицах, скандирующие имя Раека, как когда-то они прославляли Ламмергейра. Спасал ли он мир от чудовищной угрозы или был зверем, защищающим свою территорию от незваного гостя?
Он не мог думать. Он убивал других монстров. Гидру. Вождя Пожирателей Мозга. Сотню безымянных порождений Ям. Как он это делал? Как он смог убить таких титанов? Ему нужно было двигаться — но куда? Все было слишком громко, слишком быстро для него. Было время, когда только битва приносила ему ясность, когда он был уверен в каждом ударе. Теперь он был — он должен был...
Они прислушались к нему, и впервые за очень долгое время он почувствовал этот старый дух товарищества, близость боевой семьи. Селемос и Серлис отступили — Серлис тащила за собой рычащего волка за хвост — а Большой Джон вышел вперед, чтобы защищать их копьем, тыкая им в любую часть Мантикоры, которая приближалась. Лаэ уже бежала, бледный призрак на ветру, взбираясь по склону скалы — и, о, сердце Альфа разорвалось, потому что, увидев ее, он вернулся в дни Девяти, и слышал боевой клич Турна, увидел заклинания Блейза, представил, как Гундан кричит ему на ухо.
«Серлис, твой лук! Целься в глаза! Джон, подними остальных по лестнице! Бегите, все!»
Альф тоже побежал, соскользнув с ложа Мантикоры, и пробираясь через кучи золота, как по зыбучему песку. Впереди маячила лестница и долгий подъем на скалу, а Мантикора следовала позади, как нарастающая волна.
«Работаю над этим», — задыхаясь, прохрипел Альф.
«Бегите, бегите!» Они мчались по лестнице, страх давал им крылья, отчаяние превозмогало колебания, почти преодолевало гравитацию. Они перепрыгивали через пропасти, по которым ранее осторожно карабкались, помогали друг другу удержаться, когда один из них оступался. Лицо Раека было испещрено дюжиной стрел, и черная кровь текла рекой. Он был полуслепым, неуклюжим – и старым. Альф видел это по тому, как двигался массивный зверь, по его неуклюжей походке.
Мантикора изогнула хвост и послала целый град игл. Разрушитель Чар выпустил волну силы, и те раскололись. Осколки зазвенели по камню. Расстроенный, монстр рванулся вперед, и волна разбилась о когти и зубы. Пещера сотрясалась, камни падали со всех сторон. Наступил конец света.
Он вскарабкался еще на несколько футов по скале, уклонился от очередного удара. Полетели шипы, камень разлетелся вдребезги. Крики, вопли и боевые кличи, звериный рев. Все было в смятении, все было в хаосе, в кровавом водовороте, и посреди всего этого—
Вот! Наступил момент, момент затишья в хаосе. Он развернулся, балансируя на краю обрыва, поправляя хватку на Разрушителе Чар когда уже прыгнул, черное лезвие со свистом описало яркую дугу. С инстинктом мастера он знал в глубине души, что дуга пересечет незащищенное горло Мантикоры.
Так же, как он отрезал голову вождю огров.
Так же, как он убил Акрайста, вырвав черный меч из рук эльфа.
Так же, как он победил Рыцаря Роз в Харнсхилле.
Так же, как он разбил оболочку сосуда Лорда Боуна под тронным залом.
Один удар, вложив в него всю силу.
Но он почувствовал, как его колено хрустнуло, когда он прыгнул.
Один удар, и он понял, что облажался.
Тем не менее, клинок вонзился глубоко. Альф прорезал ужасную рану на горле Мантикоры. Невероятное лезвие меча рассекло искривленную ключицу короля Раека, прорвало грубую кожу и запуталось в густом мехе. Альф упал, отскочив от передней лапы Мантикоры, и рухнул у подножия лестницы. Поток горячей крови обрушился на него.
«Мне просто нужно лечебное зелье», — сказал он разбитыми губами. Где-то в пещере Мантикора корчилась от боли, издавая ритмичное, мучительное ворчание, которое Альф ощущал как вибрацию в своих костях. Чудовищный титан полз прочь от черного меча, прижимая переднюю лапу к ране, сдерживая поток крови. Хвост изогнулся дугой, и в воздух полетели шипы, но агония взяла верх. Шипы с глухим стуком падали вокруг Альфа, но ни один из них не задел его.
Засвистели стрелы. С вершины скалы полетело копье, пролетев мимо на целую милю. Альф слышал, как его товарищи кричали боевые кличи и клялись кровавыми клятвами, пытаясь отвлечь Мантикору от него. Они не бросили бы его. Девятеро не бросали никого. Даже в смерти.
Шквал от крыльев. Ольва спустилась в своем отвратительном обличье Некрада, сгорбленная и покрытая панцирем из хитина, не журавль, не летучая мышь, не оса и не женщина, но обладающая чертами всех них. Зазубренные когти подхватили Альфа. Вокруг них летело еще больше шипов. Затем они внезапно оказались на вершине скалы, Пердия и Джон приняли на себя вес Альфа, а Селемос и Серлис рубили лицо Мантикоры, когда она, словно кошмарная луна, поднялась над краем пещеры, разинув зубастую пасть, способную поглотить весь мир.
«Сюда!» — крикнула Лаэрлин. «Конец Дороги близок!» Теперь все было в суматохе и спешке, все неуклюже двигались и толкались в темноте, Ольва все еще в форме крылатого зверя, ее крылья летучей мыши цеплялись за потолок туннеля. Лаэрлин шла впереди, держа в руке яркую серебряную звезду. Все дальше и выше. Позади них стояла какофония, и Альф не мог понять, то ли туннель рушился, то ли Мантикора протискивала свою массивную тушу в узкий проход.
Туннель снова превратился в лестницу, сначала с пологим изгибом, который становился все круче и круче, пока они не помчались гуськом по сужающейся винтовой лестнице. Это была еще одна часть погребенного замка короля Раека, расширившаяся и расплетевшаяся благодаря магии Эрлкинга. Альф представил, что они будут взбегать по этой все более узкой лестнице, пока не будут раздавлены до песчинки и навеки погребены среди других реликвий прошлой эпохи. Тем не менее он продолжал пошатываясь, двигаться вперед, полагаясь на Лаэрлин, которая вела его.
Лестница снова изогнулась. «Это тупик!» — крикнула Серлис.
Проход заканчивался арочным окном, вделанным в стену и закрытым каменной плитой, на которой была начертана древовидная руна Эрлкинга. Прямая Дорога заканчивалась здесь.
Они прошли.
Селемос поморщился от внезапного света, но остальные удивлялись этому сияющему великолепию в конце долгого пути. Облака были испещрены красными и золотыми прожилками, а длинная бухта сверкала, как тысяча бриллиантов. Склон холма переходил в густое лоскутное одеяло полей, и перед ними в лучах заката расстилался город со множеством знамен, а в его гавани виднелись белые паруса.
«Краунленд», - прохрипел Альф. Столица!
Они пересекли весь Саммерсвелл. Оставили Железную Руку за сотни миль позади. Даже если бы он смог угадать, куда скрылись Альф и его товарищи, он никогда не догонит их вовремя. А отсюда было два пути в Некрад. Они могли сесть на корабль и отправиться на восток, или направиться на запад к Ущелью и пройти по суше через горы. Альф хорошо знал эти земли. Даже перспектива еще одного долгого путешествия не могла уменьшить его облегчения. Они сбежали!
Он сжал руку Лаэрлин. «Я не думала, что снова увижу эти земли, — засмеялась она, — и тем более, что доберусь до них таким коротким путем».
«Это было как в старые времена. Монстры, магия и чудом спасшиеся люди». Он потер вывихнутую лодыжку и усмехнулся. «Как мы выжили?»
Ольва выбралась из расщелины последней. Она тоже отшатнулась от яркого солнечного света, ее кожа монстра Некрада была обожжена лучами. Она сбросила этот облик, вернувшись к человеческому...
И задохнулась от боли.
Игла мантикоры, незаметно застрявшая между хитиновыми пластинами ее брони, теперь глубоко вонзилась в плоть. Красное пятно расцвело на ее боку, смертельный удар, который он сумел нанести.
«Альф», — прошептала она, падая в его объятия.
После падения Старого Королевства Эрлкинг провозгласил Харна и его последователей новыми лордами земель. Новое общее королевство было названо Саммерсвелл, поскольку оно было благословлено теплом и процветанием после Суровой зимы. Старый город Минар Кул был забыт, его оставили демонам и мертвым. Вместо этого была построена новая столица, которая стала резиденцией Лордов. Улицы проектировались широкими, чтобы по ним проходили грандиозные процессии и триумфальные шествия, чтобы можно было собирать армии.
Внутри города возвели башни и особняки. Ни один из лордов не носил королевской короны, но каждый считал себя равным любому королю, поэтому они соперничали в великолепии и щедрости. Дварфы построили особняки для лордов Ардена, лордов Илавентура с их башнями-библиотеками, примыкающими к Колледжу Чародейства. Лорды Аршота построили свои поместья рядом с Собором Мудрости, чтобы молиться перед Граалем и получать божественное руководство. Все дороги, как утверждали песни, начинались и заканчивались у Стольного Камня, в самом сердце Саммерсвелла.
Альф трижды входил в этот город.
В первый раз — с Девятью. Они прибыли в сумерках, такие окровавленные и измученные, что стражи ворот едва не прогнали их. Они принесли весть с востока, предупреждая, что нападения Диких были не просто обычными набегами на побережье, что рука лорда Боуна протянулась из Некрада. Неделями они пытались убедить лордов прислушаться. Альф помнил, как сидел в залитых солнцем садах лорда Вонда, неловко потягивая вино из хрустального кубка, зная, что армии мертвецов маршируют, а порожденья Ям крадутся по лесам. Казалось абсурдным сидеть и разговаривать, когда нужно было сражаться.
Но в конце концов лорды прислушались. Жрецы заглянули в воды Грааля и предвидели ужасную опасность. Лорд Брачан ехал по восточной дороге, преследуемый летающими рыцарями ужаса, и только опытные лучники Лаэрлин и Турн спасли ему жизнь. И все бессмысленные разговоры и споры внезапно превратились в золото, в армии и арсеналы, в действия. Улицы заполнились марширующими солдатами. Колокола собора призвали город к оружию. Колледж Чародейства распечатал военный резерв звездного света и соткал боевые заклинания, не имеющие себе равных со времен войны на западе.
Альф разинул рот, глядя на армию, марширующую по городу, а Гундан толкнул его в бок и пробормотал: «Это мы сделали».
Тревожные голоса смешались. Все толпились вокруг Ольвы, мешая друг другу, пытаясь помочь. Джон бегал с котелком в поисках воды. Пердия бледная как призрак, напрягалась, чтобы вызвать силу земли, но ей не хватало знаний о заклинаниях исцеления Ольвы. Селемос стоял в стороне, его лицо было мрачным от ярости.
Лаэрлин осмотрела рану.
«Ты когда-нибудь сражался с мантикорой, Альфрик?»
«С кем я только не сражался, Лаэрлин?» Конечно, он убивал таких существ, как мантикоры, в Ямах под Некрадом. Все монстры смешались в его памяти, слившись в массу зубов, когтей и щупалец, с которой он сражался всю свою жизнь. Монстры всегда находились на конце меча.
«Тогда я защитил его», — сказал Разрушитель Чар. «Их хвостовые шипы, владетель, содержат сильный яд. Пока игла не будет удалена, никакая магия исцеления не поможет».
«У меня нет навыков, чтобы извлечь шип», — ответила Лаэ.
Альф поднял Ольву на руки и пошел в сторону города.
Второй раз он пришел как Ламмергейр, возглавляя победную процессию. Его имя эхом отражалось от городских стен, когда толпы восхваляли его. Колокола неистово звонили, а жрецы помазали его водой из Грааля и назвали Десницей Заступников. Лорд Бессимер все еще находился в уединении, но Лукар Вонд, Брачан и полдюжины других лордов собрались вокруг Ламмергейра, желая быть замеченными в компании героя. С гордостью они показывали ему все новые памятники, посвященные войне, все статуи, сокровища и амулеты, взятые в качестве трофеев, все новые богатства города.
Но к тому времени Альф уже увидел Некрад, и ни один город смертных не мог с ним сравниться. Он терпел бесконечные церемонии, бесконечные интриги, какого-то напыщенного поэта, декламирующего нескончаемый эпос под названием «Песнь Девяти», и все это время чувствовал, что находится не в том месте. Пейр принял бы все эти почести с достоинством; он знал бы, что сказать, где стоять. Все это было потрачено впустую на Альфа. Пейр должен был быть там.
И меч на его боку шептал: «Это ты сделал».
Другие звали его, но он не слушал, не останавливался. Он шел как слепой, неся на руках свою раненую сестру. Она была вся в лихорадке, казалось совсем нисколько не весила. Всю свою жизнь он пытался защитить ее — маленькую Ольву, самую младшую, самую добрую. Он так долго сражался, чтобы не допустить тьму в ее дом, чтобы сохранить мирную, обычную жизнь, которую он оставил позади. А потом, когда она приехала в Некрад и доказала, что способна процветать в его мире, в Ямах и дворцах, когда он наконец понял, что она одна из умных, то поступил к ней на службу. Он стал ее надежным щитом, занял место по правую руку от нее, как когда служил Пейру.
«Я заберу тебя последним», — сказала ему Смерть. Это воспоминание бурлило в его голове, как водоворот, смывая все другие мысли. Она не могла умереть раньше него. Он был старшим, он был тем, кто брал на себя все риски. Он уже тысячу раз должен был умереть, но был слишком глуп, чтобы признавать свое поражение. Это было несправедливо. Вдали возвышались шпили Колледжа Чародейства, и он пошел к ним, его длинные ноги быстро несли его вниз по холму. Блейз. Волшебники, такие как Блейз. Они помогут.
Двадцать лет спустя город вновь ожидал прихода Ламмергейра. Улицы тогда были пустынны, ворота закрыты. Имя Ламмергейра не произносили вслух, но шептали тысячи раз. В начале года по столице поползли дикие слухи. Ламмергейр захватил Некрад, говорили они. Ламмергейр погиб, чтобы обеспечить побег лорда Вонда. Ламмергейр плывет на юг во главе флота эльфов-колдунов и порождений ада. Ламмергейр погиб при Бавдуине.
Постепенно сложилось ужасное общее мнение, и наконец-то была раскрыта правда о Ламмергейре. Великий герой восстал против законных лордов и вступил в союз с другими предателями, такими как лорд Брачан. Улицы были залиты кровью, а пламя горящих домов лизало ночное небо. Каждое утро над городскими воротами появлялось все больше голов на пиках, похожих на жуткие весенние цветы.
Все знали, что третий приход Ламмергейра в город будет означать гибель. В легендах говорилось, что черный меч непобедим – разве не он убил принца Маэдоса Щита Рассвета? Разве не он поверг лорда Боуна?
Шли дни, затем недели, и, хотя восстание охватило все земли, гибель их не постигла. Появился новый слух, повторяемый жрецами и герольдами: Ламмергейр убит в Ардене принцессой Лаэрлин. Немногие верили в эту историю; было мудрее и выгоднее быть циничным и ни во что не верить. Другие слухи гласили, что Ламмергейр был замечен на далеком юге, сражающимся под знаменем лорда Брачана, или в Авосе, или в Эвесленде.
Он был везде, кроме столицы, повсюду за ее стенами. Каждый день путешественники, следующие по Дороге, приносили вести о новых бедствиях за стенами, пока не создалось впечатление, что мир рушится.
Возник новый обычай, одновременно циничный и утешающий. В ответ на новые дурные вести или какую-нибудь надоевшую жалобу истинный житель столицы кивал головой и говорил: «Ну, по крайней мере, Ламмергейр не вернулся».
Альф прошел мимо стражников у ворот. При этом он бросил на землю пригоршню монет. Один из часовых крикнул ему вслед, что, если старая карга умрет, Альфу лучше заплатить за ее похороны, а не выбрасывать тело в переулке, но остальные набросились на монеты, как птицы на свежесеянные семена. Стражников было меньше, чем он помнил, и они были одеты в цвета свиты лордов, а не старой Лиги. Улицы, широкие и прямые, как спицы колеса, вели к Колледжу Чародейства.
Девятеро получили ужасные ранения в битвах с приспешниками лорда Боуна. Проклятия, жгучая кислота, ядовитые укусы. Магия Некрада. Он помнил, как волшебники суетились над его ранами, а толпы студентов любовались им, как экспонатом. Помнил, как заблудился в галереях и лекционных залах, и как Берис вытащила его оттуда. «Я однажды ограбила это заведение, — сказала она с ироничной полуулыбкой, — поэтому знаю, где выход». Она провела его обратно к воротам.
Теперь он подошел к воротам Колледжа, но те были заперты ржавыми цепями. Между каменными плитами неухоженного двора росла трава.
Колледж был закрыт.
Конечно же, был. Тайная магия - это магия звезд, магия эльфов. Обычные заклинания Колледжа были построены на заклинаниях и символах Эрлкинга. Лишь горстка волшебников обладала талантом и несокрушимым упрямством, чтобы начать все заново с первоосновы и творить заклинания, полностью свободные от влияния Эрлкинга. Блейз делал это, но то был Блейз.
Меч разрушил заклинания Эрлкинга. Меч разрушил магию.
Здесь не было никого, кто мог бы помочь Ольве.
«Альф!» — Серлис бросилась к нему. «Лаэрлин сказала, что тебе следует убраться с улиц». Она потянула его за руку, и Альф пошатнулся, чуть не уронив Ольву. Серлис выругалась и позвала Джона, который в изумлении разглядывал шпили и башни столицы. Он поспешил к ним и взял Ольву из рук Альфа.
«Где Лаэ?»
«Переодевается. Она и Селемос не могут просто так разгуливать по городу. Они привлекут внимание». Она сбросила доспехи рыцаря ужаса и теперь носила странную смесь одежды, которую привезла из Эрсфеля, дополненную старинной зеленой рубашкой, которую, должно быть, взяла из Дома Рейнджеров в Невервуде. Она натянула изодранный плащ Альфа на рукоять Разрушителя Чар. Глаз демона злобно смотрел на ее заботу. «Она сказала, что встретится с нами в гостинице «У Фонтанов». Ты знаешь, где это?»
«Это... это недалеко. На другой стороне особняка Брачана».
Особняк лорда Брачана исчез. На его месте стоял новый величественный дом, наполовину построенный. Обугленные камни свидетельствовали о цене Неповиновения. Но гостиница «У Фонтанов» все еще была на месте, а фонтаны, награбленные в Некраде, все еще пели. Пердия ждала их во внутреннем дворе, чтобы провести по черной лестнице в роскошные комнаты на верхних этажах.
«Это Лаэ заплатила за это?» — спросил Альф.
«Я», — подал голос Джон. Он уложил Ольву на кровать с балдахином, а затем достал из кармана горсть золотых монет с изображением мантикоры. «Из подземелья».
«С Прямой Дороги», — поправила Пердия.
«Что бы это ни было».
Альф опустился на стул у кровати и взял Ольву за руку. Та была горячей и скользкой от пота. Рана казалась зараженной или отравленной. «Где Лаэ? А Селемос?»
«Селемос, — пояснила Пердия, — на крыше. Он говорит, что ему легче красться, чем пытаться смешаться с толпой. Принцесса сказала, что у нее еще есть союзники в городе, и что мы должны ждать ее здесь».
Они устроили Ольву как можно более комфортнее, сняв с нее верхнюю одежду, испачканную кровью и гноем из логова Мантикоры. Пердия аккуратно смыла грязь с лица и ног Ольвы и промыла рану вокруг шипа. Кожа в этом месте была ярко-красной, испещренной темными прожилками.
Они некоторое время молча ждали, и единственным звуком было болезненное дыхание Ольвы. Потом у Джона громко заурчал живот.
«Извините», — пробормотал он.
Альф поднял глаза. «Тебе следует пойти поесть. Всем вам».
«Мы останемся», — возразила Серлис.
«Все в порядке. Идите. Здесь нечего делать, кроме как ждать Лаэ. Идите посмотрите город».
«А что, если тебя узнают?» Серлис выглянула из окна на двор внизу. «Многие видели, как ты вошел с Ольвой на руках — и с мечом у пояса».
«Здесь до сих пор поют «Песню о Ламмергейре», — добавила Пердия. «Если станет известно, что Ламмергейр вернулся…»
«Тем более вам нужно уйти», — заволновался Альф.
«Я поднимусь на крышу с Селемосом», — обьявила Серлис. «Мы сможем стрелять из луков в любого, кто войдет в ворота двора. Джон, в задней части трактира есть дверь. Ты блокируешь...»
«Нет, — сказал Альф. «Мы не собираемся воевать со всем этим чертовым Краунлендом. Если они придут за мной, я поговорю с ними. Я все улажу. А теперь идите».
Джон кивнул и побрел к двери, чтобы подождать там Серлис.
Пердия задержалась у постели Ольвы. «Я могу снова попробовать заклинание исцеления».
«Лаэ найдет лекаря. Иди».
Все ушли, с неохотой. Альф не мог сказать, был ли Селемос все еще на крыше.
«Если лорды придут за тобой, — сказал Разрушитель Чар, — я научу их бояться нас».
«Я не хочу, чтобы они боялись меня. Мне не нужны новые враги».
Он воткнул меч в пол, забыв, что они находятся на самом верхнем этаже гостиницы. Лезвие пронзило полированные доски, как масло, и на четыре дюйма ушло в потолок комнаты внизу. Альф поморщился.
«Будь начеку, ладно?»
Красное сияние демонического меча озарило комнату.
Альф закрыл глаза.
Он не будет спать, не должен спать. Он будет бдеть ради Ольвы, даже если усталость окутывает его, как саван. Он упорно шел по Прямой Дороге, радуясь возвращению к приключениям, но ему уже не в первый раз приходилось признавать, что он стар и потрепан жизнью. Альф едва чувствовал вес Ольвы, когда нес ее, но теперь, когда она лежала в постели, его плечи болели так, словно их обожгло огнем.
Вид раны на боку Ольвы заставлял его сердце сжиматься от боли. Гундан всегда внушал ему необходимость защищать целителей, и Альф чувствовал себя так, будто дварф отчитывает его через пропасть десятилетий.
Это был первый раз с момента нападения Железной Руки, когда он смог сесть в тишине и подумать. Была та последняя ночь в Эрсфеле, когда Ильдорэ, словно призрак прошлого, снова назвала его Ламмергейром, а потом клетка Железной Руки и все разговоры о страшных деяниях, пророчествах и предзнаменованиях. Тьма, поднимающаяся в Некраде, отчаянная попытка победить зло. Что сказал Идмаер?
Что это вообще значило? Пророческий вздор. Героические слова, похожие на стук пустых шлемов.
Идмаер Железная Рука обладал этой героической уверенностью, этим ярким безумием. Мечта о миссии поглотила его, его внутреннее видение было более реальным, чем мир бодрствования. Пейр тоже обладал этим — и Дервин, в течение некоторого времени. Когда кто-то обладал этим ощущением величия, ничто не могло отговорить его. Даже если весь мир ополчился бы против него, он никогда бы не сдался. Это было заразительно — Пейр вдохновлял других. Он вдохновил Альфа, заполнил пустоту в нем, которую у других людей могли бы заполнить амбиции, любовь, жадность или вера. Он дал Альфу цель.
И Альф потерял ее после того, как они убили Лорда Боуна. О, у него был долг. – Альф был очень хорош в исполнении долга, в том, чтобы не сбиваться с курса и упорно идти вперед. Двадцать лет ползания в Ямах, двадцать лет выполнения порученной ему задачи. Он делал то, что у него хорошо получалось, потому что не знал, чего хотел. Он остался в Некраде даже после того, как остальные Девятеро перешли на новые должности, говоря себе, что, поскольку жертва причиняла ему боль, она должно быть того стоит.
Затем в его жизнь вернулась Ольва, и он увидел, насколько был опустошен. Ольва ничего не знала о большом мире за пределами Эрсфеля, но она прожила свою жизнь там, где у Альфа были только обрывки миссии. На мгновение показалось, что они исцелят друг друга, в ярком видении Дервина о том, каким мог быть Некрад. Сияющее, искупительное видение лучшего города, лучшего мира. Альф позволил этому видению снова вдохновить его, как будто он пришел с холода согреть замерзшие руки у огня.
Тогда он понял, что что-то не так. Они призвали его возглавить движение Неповиновения, отправиться на юг и сражаться с другими людьми. Убивать людей, которые никогда не делали ему зла, которые не сделали ничего, чтобы заслужить смерть, кроме того, что родились не в той провинции, кроме того, что служили не тому лорду. Альф, может, и был дураком, но невиновным его не назовешь. Он был наемником. Убивал за деньги. И некоторые люди на другой стороне действительно заслуживали смерти.
Это все проклятый меч. Клинок поднял Альфа над миром смертных. Сила этого предмета — когда он был в полном расцвете своей мощи — означала, что Альф не мог считать себя просто еще одним солдатом или даже рыцарем. Он был сам себе хозяином. Монстром, столь же страшным и ужасным, как любой древний вампир или дракон. Он понял это, когда уступил меч Бору. Одно неловкое движение — и мир был ранен.
Без меча он был просто смертным человеком. Больше не Ламмергейром. И мог вернуться домой с Ольвой.
А Ольва — у нее не было того же яркого видения, того прикосновения безумия и судьбы, но она нашла что-то другое. Цель, рожденную землей, которую она любила, домом, который она создала. Не поиски, а призвание. В неуклонном потоке силы земли, в бесконечных тайнах исчезнувшего прошлого она нашла цель.
И снова он согрелся огнем чужой души. Большой Альф, всегда последовательный, всегда верная правая рука. Еще двадцать лет упорного, преданного служения, никогда не поднимая головы. Дайте ему упряжь, и он ее наденет, дайте ему ношу, и он будет нести ее, пока все силы не покинут его конечности.
Всегда как щит. Всегда тот, кто принимает удар. Пока он не ослабел, и теперь удар приняла Ольва. Ольва, которая умирала. «Я заберу тебя последним», — сказала Смерть, и теперь это казалось проклятием. Забрать все лучшие, яркие души и оставить Альфа бесцельно бродить.
Скажи
Он втянул ее в это. Он втянул ее в эту глупость. Если бы он никогда не вернулся домой—
— или если бы он уехал в ту первую ночь с Селемосом
— или если бы он остался в Некраде все те годы назад и убил Железную Руку тогда
— или если бы он никогда не ссорился с принцем Маэдосом
— или если бы он никогда не брал Разрушитель Чар
— или если бы Пейр никогда не умирал и Девять остались Девятью
— или если бы Альф никогда не уезжал из Эрсфеля.
Он сделал так много выборов, и все они оказались ошибочными. Меч был силой, так говорили все, так говорили песни, но какой смысл в его силе, если его использование приводило только к еще большему горю? Он увез Ольву далеко от ее дома, далеко от сына, и она получила ранение самым нелепым, фантастическим образом, который только можно представить. Ее ударил ядовитый шип с хвоста давно пропавшего короля-перевертыша в тюрьме другого измерения – она не могла умереть от этого.
Никто в Эрсфеле не поймет.
«Оль, — пробормотал он, — к черту все это. Поправляйся, и мы вернемся домой. Лаэ и дети могут отправиться в Некрад без нас. Я отдам меч одному из них. Или брошу его в океан».
Нет — он повесит Разрушитель Чар над камином в доме Ольвы. Меч конечно, будет жаловаться, но со временем привыкнет. Он сможет пугать деревенских детей сколько угодно, угрожать съесть их души и убить их домашних животных. Ему это понравится. Он будет присматривать за мечом, не давая его использовать не по назначению, но они вернутся в тихий Эрсфель и будут наблюдать, как осенью опадают листья.
Альф вздрогнул и проснулся. Вокруг было темно. Он замахал руками, ища меч. У окна раздался испуганный шум крыльев, затем его рука нащупала рукоять и он обрел зрение меча. Город за окном был погружен во тьму. Он проспал несколько часов.
«Я не имел в виду...», — начал Альф, и тогда страх поразил его, как ледяной кинжал. «Ольва!» Если она умерла...
Но нет. Ее вырвало, и постельное белье воняло, но она была жива. Кожа вокруг шипа была горячей на ощупь.
«Я не хотел засыпать».
Альф с сомнением хмыкнул.
«Заткнись».
«Кто-то другой мог бы владеть тобой. Ты все время жалуешься, что я старый и бесполезный».
Было далеко за полночь, когда Лаэрлин вернулась. Она сменила доспехи на монашеское одеяние, скрывавшее ее эльфийские черты. В руках у нее был серебристый флакон, и, когда она вынула пробку, запах перенес Альфа во времена Некрада.
«Целебное зелье!»
«Вероятно, последнее из вод Некрада в южных землях. За пределами хранилищ Железной Руки, конечно». Лаэрлин осторожно приподняла голову Ольвы и капнула ей в рот несколько капель драгоценного целебного настоя. Ольва пошевелилась и проглотила остатки. Эффект от лекарства был мгновенным. Ее температура понизилась, а рана вокруг шипа стала менее воспаленной.
«Где ты это взяла?»
«У рейнджера. Еще есть несколько человек, которые помнят свои клятвы». Лаэрлин взяла тряпицу и промыла рану Ольвы. «Лекарство облегчает страдания и придает сил, Альфрик, но она все еще на пороге Серых Земель. Этот проклятый шип нужно извлечь из ее плоти».
«Да, я знаю. Нужен хирург, а не просто волшебник».
«И мы не смеем ее перемещать...»
«Да». Альф выдернул из пола Разрушитель Чар и положил меч на колени. «Я отослал ребят. Ты тоже хочешь уйти, Лаэрлин?»
«Я останусь. Я несу такую же ответственность, как и ты. И я гораздо красноречивее тебя».
Альф хмыкнул.
Звук шагов заглушил шум фонтанов. Двор заполнился вооруженными стражниками. В темноте Альф без труда разглядел рыцарей, украшенных камнями, и сверкающее зачарованное оружие. Правители города собрали внушительные силы всего за несколько часов. Если дело дойдет до сражения, то оно будет адским. Последний из Девяти против целой армии врагов.
Хороший конец плохой песни.
Черт возьми, он бы, наверное, победил. Сила меча росла с каждым убийством. Узкая дверь создавала преграду, поэтому они будут нападать на него по одному. Первый ворвется, пытаясь застать Альфа врасплох, а Альф отступит в сторону и нанесет удар ему в бок. Затем сильный взрыв, чтобы рассеять остальных. Затем — резня. Да, он победил бы. Всех тех стражников снаружи, фонтаны окрасились бы в красный цвет.
Он мог бы пойти в Королевскую Крепость и убить лордов или угрожать им, пока они не преклонили бы перед ним колени. Но что потом? Он никогда не мог ответить на этот вопрос.
Ольва застонала и задрожала от боли.
На лестнице послышались шаги. Кованый кулак стукнул по двери спальни. «Откройте, сэр Ламмергейр, и отдайте себя в руки правосудия лордов Саммерсвелла».
«Просто Альф, — поправил он, — и я сдаюсь».
Говорили, что там холодно, как в могиле, но внутри кургана было тепло. Это пробудило воспоминания о зимних утрах, когда Ольва, самая младшая, уютно устраивалась в теплой постели родителей, между Длинным Томом и Майей, под темными теплыми одеялами. Ей было уже за шестьдесят, она прожила больше жизней и сменила больше обликов, чем могла сосчитать, но все еще оставалась тем маленьким ребенком, ищущим укрытия. Земля Даэрох Нал была для нее приятной тяжестью. Она понимала, что находится в полусне, знала, что земля - это также мокрая от пота простыня в незнакомой постели, но в тот момент сон привлекал ее больше, чем реальность.
Она ощущала свое тело. Магия земли сделала ее очень чувствительной к своей физической форме, к своему изношенному скелету, обтянутому уставшей кожей. Но это было очень далеко, и хотя она знала, что должна испытывать боль от раны и от яда Мантикоры, текущего по ее венам, но лишь смутно осознавала это. Жить с этой болью — или умирать от нее — было задачей на будущее, когда она встанет. О, пусть она полежит еще немного!
Шелест крыльев нарушил мрачную тишину, и на мгновение Ольва почувствовала, как над ней склонилось еще одно тело. Это была молодая гибкая женщина. Ольва подвинулась в могиле, освобождая место.
Затем присутствие женщины исчезло, и снова осталась только птица.
«Лат мертв», — прокаркала Смерть.
«Альф мне говорил», — пробормотала Ольва. Она попыталась перевернуться и еще немного поспать, но когти Смерти вцепились в нее и внезапно подняли в воздух. Призрачный журавль и призрачный ворон, они парили над заснеженными лесами. Дикий лес вокруг, курган внизу и руины древней крепости эльфов-колдунов на возвышенности.
Взгляд Ольвы привлек язык пламени. На вершине холма горел погребальный костер. Вокруг него собрались сотни Диких. Холм ощетинился кольцом воткнутых в землю копий.
«Они оплакивают Лесного Старца», — сказала Смерть.
«Лат так себя называл», — сказала Ольва — или подумала, или прокричала на языке птиц. Если бы кто-нибудь из скорбящих поднял глаза, что бы они увидели в сером небе?
«Зачем ты мне это показываешь?»
«Потому что меня вернули здесь», — ответила Смерть. «Здесь Лат произнес заклинание Эрлкинга. Здесь Турн отправился в Серые Земли, нашел дух своей дочери, и я вернулась с ней».
«Это, — язвительно воскликнул журавль, — история, а не ответ».
Смерть спустилась вниз, к скорбящим. Никто не отводил взгляда от пляшущего пламени, в котором горел огромный труп. Лат умер не в человеческом обличье. «Я пела песню клана для Турна. У Лата не было клана, не было родственников, кроме Девяти и меня. Я называла его дядей Латом».
«Почему бы тебе не пойти к ним? Они же твои люди».
«Все смертные — мои», — ответила Смерть.
«Это тоже не ответ». Журавль-Ольва взмахнула крыльями и поймала воздух от погребального костра, поднимаясь. Смерть последовала за ней.
«Я не могу пойти к ним», — призналась Смерть.
«Альф сказал, что ты боишься, что Эрлкинг разрушит заклинание, которое связывает тебя. Но это еще не все, не так ли?»
Сильный ветер унес двух призрачных птиц, лес внизу превратился в зеленую волну, которая разбивалась о горы, затем серые моря и вихрь незнакомых пейзажей. Нахождение так далеко от земель, которые знала Ольва, приводило ее в замешательство; она не могла почувствовать даже следа силы земли. Теперь они летели над пыльным царством красной земли, испещренным оливковыми рощами, кирпичными акведуками, по которым солоноватая вода стекала в жаждущую почву, и белыми деревнями на вершинах холмов.
Они спустились к деревне. На маленькой площади у храма играли дети, а полдюжины родителей сидели на ступенях храма и сплетничали. Одна женщина внешне не походила на остальных, но любые различия были стерты долгими годами дружбы и знакомства.
Смерть села на крышу храма, и Ольва присоединилась к ней.
«Это я», — сказала Смерть, гневно глядя на женщину. «Талис. Смертная, с которой я связана. Она поступила так, как советовал Альф. Вычеркнула себя из истории и живет той жизнью, которую выбрала сама. Обычной жизнью. А я могла бы быть такой, как в дни рассвета!»
«Я помню», — тихо ответила Ольва. «Я видела, как выжившие вернулись с Бавдуина. И я была в Некраде, во время осады. Все боялись тебя. Они молились, чтобы Альф остановил тебя».
«Твой брат сказал Талис найти свой путь, и она так и сделала. Она улетела так далеко, что забыла, кто она такая».
Плачущий ребенок подбежал к Талис, показывая ссадину на колене, как будто это была величайшая несправедливость, которую только можно представить. Она вытерла кровь, погладила ребенка по лицу и отправила его снова играть. На лице Талис промелькнула тень, словно облако, набежавшее на солнце.
«Она не помнит? Правда?»
«Она забыла меня. Отбросила силу. Похоронила меня в глубине своего сознания и думает, что ее прошлое было лишь лихорадочным сном!» Смерть в ярости встряхнула крыльями. «Она похоронила меня!»
«Она счастлива?»
«Счастлива?» — пронзительно закричала птица. Талис поднял глаза и увидела двух ворон на вершине храма. «Счастлива? Не особо. Ее дети доставляют ей хлопоты. Муж иногда ворчит, что он был околдован ее чужеземными чарами. Ей тошно от летней жары, и она беспокоится, что солнце сожжет урожай. Есть моменты радости, но в основном она недовольна». Смерть пригладила свои перья. «Она забыла о своей силе, но в глубине души знает, что могла бы стать кем-то большим. Она слушает рассказы о богах и героях и спрашивает себя, не растратила ли впустую дар жизни. Она боится, что так сильно жаждала безопасности, что упустила все шансы на чудо».
«Но такова жизнь. Я жила и обычной, и волшебной жизнью, и не могу сказать, что одна была лучше другой». Ольва встревожилась, обнаружив, что говорит о своей жизни в прошедшем времени, но продолжила свою мысль. «Ты находишь то, что приносит тебе радость, и ценишь это, пока можешь. Все остальное — это просто вращение колеса и скрежет, который оно издает. Большинство вещей не имеют значения».
«Я почти вернула ее», - пробормотала Смерть себе под нос. «Был еще один ребенок. Я сделала его больным. Она держала его, когда он умирал от лихорадки. Я сказала ей, что она сможет вылечить его, если только позволит мне вернуться. Но она не позволила. Теперь это станет ее смертью».
«Что ты собираешься сделать?» — встревоженно спросила Ольва.
«Я ничего не могу сделать», — горько ответила Смерть. «Я могу проникать сквозь сны, шпионить и пророчествовать. Но я не могу вмешаться. Она унесла меня с поля боя, когда силы собираются для последней битвы».
«Последней битвы — ты имеешь в виду Идмаера Железную Руку?»
Смерть хрипло прохрипела: «Я летаю над каждым полем сражения и каждым кладбищем. Что мне Идмаер Железная Рука? Он всего лишь меч в руках другого врага. Нет, я говорю о работе, которую не закончила». Она расправила крылья и взлетела, кружа над Талис. «Пусть она наслаждается своими маленькими моментами радости!» — воскликнула она. «Пусть обретет мир, которого искала! Но она отказалась от власти и тем самым отказалась от всякого контроля над судьбой. Кто же тогда спасет ее от беды?»
Над горизонтом сна, над широкими землями между ними, поднималась тьма.
Селемос как кошка, соскользнул с крыши гостиницы «У Фонтанов», чтобы присоединиться к остальным. «Сэр Альфрик приказал нам повеселиться!»
«Он приказал нам свалить, ты имеешь в виду», — поправила Серлис. «Он знает, что грядут неприятности». Она уставилась на танцующие фонтаны так, словно за ними могли скрываться убийцы.
«Он хочет побыть один. Мы должны уважать его желание», — предположила Пердия. Теплым летним вечером зазвонил церковный колокол. «И есть другие способы помочь».
«Вот», — сказал Джон, протягивая свой кошелек, словно горсть ягод. Тот был переполнен золотыми монетами, украденными из логова Мантикоры. «Возьмите свою долю». Пердия взяла только две, но даже это было больше, чем отец Джона мог заработать за полгода тяжелого труда.
«Не размахивай так золотом!» — прошипела Серлис. «Тебя ограбят».
Селемос натянул на голову свой нелепый шлем-ведро, чтобы скрыть эльфийские черты. «Тогда давайте потратим его, пока нас не нашли воры».
«Делайте, что хотите, — огрызнулась Серлис, — а я остаюсь». Тем не менее, она взяла свою долю золота.
Был вечер, но золото было ключом ко многим дверям. Портные и ткачи, мечники и оружейники, затем трактирщики и менестрели — и небольшой крюк к ювелиру. Все открыли двери для Селемоса и Джона из Эрсфеля, и еще до захода солнца их можно было принять за двух молодых оруженосцев из богатой семьи, настолько великолепен был их новый облик.
Некрад, который покинул Селемос, был городом пустых дворцов и безмолвных галерей. По мраморным улицам ходили только эльфы, и теперь улиц было больше, чем живых эльфов. Быть в Некраде означало быть одиноким. Одиночество здесь было невозможно. Каждое здание было переполнено смертными, на каждой улице сновали люди.
Селемос стоял посреди толпы, погруженный в тепло и шум мира смертных. Он вдыхал запах крови, пота, прокисшего эля и наслаждался этим. Из всех мест, которые он посетил в землях смертных, это было ближе всего к Некраду, который он когда-то знал, с его мощеными улицами, переулками и величественными зданиями. Запах этих людей, соль крови и соль моря, и порывы ветра с Дварфхольта. Добавьте к этому несколько ватлингов, покрасьте облака в зеленый цвет, и это могло бы быть в Гарнизоне в дни его юности.
Юность? Он посмеялся над собой. У него впереди еще бесчисленное количество веков. Тосковать по детским вещам было очень по-человечески. Гарнизон просуществовал всего несколько лет, и никто по нему не скучал, за исключением тех, для кого он был целым миром. Если бы тот все еще существовал, скучал бы он по нему так же? Радость этой истории заключалась в том, что она была рассказана.
Серлис и друг Джон, как он предполагал, вернутся в Эрсфель. Он будет сильно скучать по ним. Появятся другие друзья и товарищи, другие приключения, но он тихо поклялся себе, что не забудет их. Пока он остается здесь — он поклялся служить Вдовствующей королеве и сдержит свою клятву. Может быть, он сопроводит ее и Пердию домой, в Эрсфель, или проведет Ламмергейра в Некрад. Может быть, он будет сражаться с армиями Железной Руки на стенах столицы, второго города и второй осады. Он будет таинственным рыцарем, без лица и без знамени. Он может быть всем этим и даже больше.
До конца было время для многих историй.
Стражники тоже напоминали ему Некрад. Некрад его юности был оккупированным городом, и часовые Лиги расхаживали по стенам Санкции. В детстве он боялся грохота дварфских боевых повозок, звериных криков и вызовов часовых-людей, проводивших обыски от дома к дому. Здесь границы между районами были менее заметны, и стражники служили разным лордам, а не старой Лиге, но страх, сковывающий все, по-прежнему присутствовал.
Запах города был опьяняющим — о, в основном это был запах пота, рыбы, дыма от костров и едва уловимый привкус крови, но он был живой! Вокруг него было столько жизни, шумной и громкой. Они оказались в таверне на набережной, и Селемос вынужден был кричать, чтобы Джон его услышал.
«Все города Саммерсвелла такие переполненные?»
Джон, красный от возбуждения, широко раскрыл глаза. «Понятия не имею. Я никогда в жизни не видел столько людей. Это как... Эллспорт, Хайфилд и Кеттлбридж вместе взятые. И здания такие высокие! Не понимаю, как они не рушатся нам на головы».
Селемос, для которого шпили Некрада были игровой площадкой и убежищем, взглянул на улицу. Некоторые дома действительно были двух- или даже трехэтажными и наклонялись над улицей, как пьяные.
«Молодые лорды!» К их столику подошла молодая рыжеволосая женщина, видимо родом с побережья Эллса, в блузке с глубоким вырезом. Она наклонилась через стол. Джон покраснел еще сильнее. «Вы ищете еще освежающих напитков? Или какое-нибудь другое развлечение?» Она сжала ногу Джона, и тот издал звук, который напомнил Селемосу поросенка Ольвы.
«Возможно, песню», — сказал Селемос. «В качестве оплаты за монету, которую ты только что украла из кармана друга Джона».
Ее глаза расширились от испуга. «Все в порядке!» — поспешно сказал Джон. «Когда тебе везет, нужно делиться. Заплати песней, как говорит мой друг. Чем-нибудь старым».
«Может быть, «Песнь Девяти»? — предложил Селемос. Несколько моряков за соседним столом посмотрели в их сторону. Один парень с узким лицом нахмурился.
«Песню Алар Королева Воронов», — сказал Джон.
Голос женщины сначала звучал нерешительно. Голоса жителей побережья Эллса не подходят для мелодичных песен Эвесленда; они известны своими шанти и рабочими песнями, а не балладами. Но таверна подхватила песню и рассказала историю о Королеве Воронов, о которой говорили, что она была самой красивой из всех смертных, которые ходили по земле в древние времена.
Когда песня закончилась, узколицый моряк наклонился к Селемосу. «Значит, тебе повезло?»
«Остаться в живых - это великая удача». Селемос не мог не заметить старые серые шрамы на запястье мужчины. Следы от агеарата.
Мужчина снова нахмурился. «Что это за акцент? Из какой провинции ты родом?»
«Из Малладейла», — ответил Джон.
«Я спрашивал того в шлеме. Почему он скрывает свое лицо?»
Джон встал.
«Мы оба из Малладейла».
Моряк взглянул на возвышающуюся над ним гору в доспехах и отступил.
Джон сделал еще один глоток эля, нахмурился и выплюнул его обратно в кружку. «Этот эль из Краунленда странный на вкус. Да и я все равно не хочу напиваться. Не пока вдова Форстер больна». Он покачал головой. «Нам следовало остаться с Серлис».
«Сэр Альфрик стоит на страже».
«Я купил ей подарок», — сказал Джон. Он неуклюже развернул тонкий шелковый узелок. Внутри оказался золотой гребень для волос, усыпанный жемчугом. «Она всегда носит тот сломанный гребень, который ей дала мать, и я подумал…»
«Друг мой, — сказал Селемос, — я пробыл в этих землях смертных совсем недолго и мало что знаю о ваших обычаях. Но ей лучше подарить меч».
Пердия последовала за другими паломниками в Собор Мудрости.
Алтарь в центре собора, куда когда-то ходили только помазанные священнослужители, был открыт, чаша Грааля выставлена на всеобщее обозрение. В боковых приделах мерцало несколько свечей. Огромный неф собора мог вместить тысячи людей, но там было лишь несколько верующих. Ее отец однажды побывал здесь, во время Паломнического Пути — длинном путешествии по Дороге, где можно было посетить все святые места. Через Илавентур, чтобы вспомнить Суровую Зиму, Врата Эвесленда, через которые Харн отправился на отчаянные поиски, Аршот с благословенными источниками, где Эрлкинг явил свет Заступничества, и, наконец, Краунленд с этим величественным собором, этой новой столицей, свидетельствующей об искуплении земель.
Над алтарем было вырезано изображение Эрлкинга, в шесть раз превышающее рост человека, увенчанное нимбом из зеленого стекла. Некоторые стекла в ореоле были разбиты, а другие заколочены досками. По бокам от него стояли Заступники, и благодаря какому-то невообразимому мастерству скульптор сумел сделать титанические мраморные статуи эфирными, непостижимыми туманными фигурами, которые с некоторых ракурсов напоминали рыцарей в доспехах, с других — крылатых посланников, с третьих — священнослужителей в капюшонах.
Пердия стояла там, потрясенная. Как такая красота могла быть осквернена?
Ее отец плакал, вспоминая собор. Он был тогда молодым человеком, моложе, чем Пердия сейчас. В те годы Путь был переполнен паломниками, напуганными и разъяренными внезапным исчезновением духов и уходом лесных эльфов. Среди них ходили дикие слухи, и отец тоже рассказывал ей об этом. Ламмергейр убил сына Эрлкинга! Сестра Ламмергейра сожгла церкви!
Пердия не могла соотнести демонических персонажей из этих историй с людьми, которых она встретила в Эрсфеле. Усталый старик, храпящий у очага. Ольва — да, она была ведьмой и перевертышем, но в рассказах ее описывали как Вдовствующую королеву, холодную, как меч ее брата. Люди, которых она встретила, не были персонажами из легенд.
По мере того, как они путешествовали на юг, вокруг них собирались легенды. Эльфы из Некрада, Идмаер Железная Рука, Разрушитель Чар, принцесса Лаэрлин.
Эти мраморные статуи – с одного ракурса они напоминали что-то одно, но взгляни на них под другим углом, и они изменятся. Это был всего лишь трюк скульптора. Резной мрамор притягивал взгляд, заставляя увидеть то, чего на самом деле не было.
Ламмергейр убивал ангелов в Авосе.
В начале анархии святилища и святые места были переполнены теми, кто искал искупления или ответов от безмолвных небес. А когда ответов не приходило, они злились. Ее отец всегда прихрамывал; ему оттоптали ногу, когда толпа подожгла церковь в Аршоте, и паладины напали на толпу.
Все это было слишком масштабно, поступки казались слишком великими или ужасными, чтобы быть делом рук людей, которых она знала. Пердии чудилось, что она единственная, кто оказался в этих тисках. Серлис и Джон выросли, зная Ольву и Альфа; они были глубоко укоренены в их жизни, их значение было неизменным. А Селемос — эльф, казалось, считал, что все смертное существование неотличимо от историй о героях, и не видел в этом никакого противоречия. Только Пердия осталась на острие меча. Как женщина, лежащая в мятой, пропитанной потом постели, могла быть Вдовствующей королевой? Как Альф мог быть Ламмергейром?
Ламмергейр убил Эрлкинга.
Она задалась вопросом, было ли это похоже на силу земли. Волк восстал, прокладывая себе путь в мир через нее. Ольва научила ее немного контролировать его, но это все равно было чем-то другим, монстром внутри нее, которым она иногда могла управлять. Иногда это вырывалось наружу. С Альфом тоже было так? Он говорил о Ламмергейре так же, как она говорила о волке.
Повинуясь импульсу, она вошла в одну из боковых часовен, крепко сжимая монеты в кулаке. Золото есть золото, но показывать здесь лицо Мантикоры казалось кощунством. Перед алтарем находилась гробница какого-то давно умершего паладина Аршота. Его лицо было добрым, глаза мягко прикрыты, как будто мраморное изваяние всего лишь слегка задремало. Рыцарь сжимал в правой руке каменный меч, а в левой — резную чашу Грааля. Другие паломники оставили там подношения. Монеты небольшой стоимости.
Она уже собиралась опустить монету в чашу, когда заметила резные изображения на боковых стенах. Там был паладин с пылающим мечом, сражающийся с стаями уродливых, звериных существ. Тусклый свет заставлял резные фигуры двигаться, а существа меняли одну дикую форму на другую. Ведьмы собрались в густом лесу, и у их ног были кровавые знаки силы земли. Перевертыши.
Нечистые.
«О чем ты молишься, дитя?»
Пердия испуганно подпрыгнула, сдерживая рычание. К ней подкралась старая жрица. Запах старухи заполнил ее слишком чувствительные ноздри.
«Моя подруга больна. Я молюсь, чтобы она выздоровела».
«Достойная молитва, но лучше обратиться в другую часовню. Здесь покоится сэр Галамор из Аршота. Он был великим героем, но не целителем». Жрица провела ее по проходу к другой часовне. «Заступник скорбящих. Однажды я молилась, и Заступник ответил. Был искалеченный мальчик, сын графа, и дух взял меня за руки. Через меня потекла сила, и я исцелила его. Я вернула его к жизни». Лицо старухи засияло от гордости при воспоминании. «Отдай свою монету Заступникам, и они передадут твою молитву. Если звезды позволят, твоя подруга будет жить».
«Есть те, — сказала Пердия, — кто говорит, что есть и другие источники исцеления».
Жрица фыркнула. «Не трать свои монеты на лжецов, дитя. Да, в Некраде была магия исцеления, но ее больше нет. Любой, кто продает в наши дни целебные зелья, хочет тебя обмануть. В Эвервуде было исцеление, но теперь его нет».
«Я слышала о тех, кто может творить исцеляющие заклинания».
«Сядь, сядь». Пожилая женщина прошаркала к деревянной скамье и жестом пригласила Пердию присоединиться к ней. «Да, магия может исцелять больных, но в наши дни ты не найдешь ни одного волшебника, который бы творил настоящие исцеляющие заклинания».
«А как насчет силы земли?»
«Она нечиста, дитя. Только дикари с севера используют ее, и они подвергают опасности свои души».
«Почему?» — спросила Пердия. «Почему эта магия нечиста, а другие — нет?»
«Эрлкинг предупреждал нас о ее опасности», — прошептала жрица. «Всякая достойная власть исходит от высшего авторитета и передается по доверенности. Судья и рыцарь обладают властью, не так ли? И она проистекает из закона и лорда, стоящего над ними. Если они будут творить зло, их могут лишить должности. Так же обстоит дело со священнослужителями и волшебниками. Заклинания волшебников были основаны на учении мудрых эльфов, и они руководили работой Колледжа Чародейства. Те, кто мог использовать магию нечестными способами, не допускались к обучению».
Жрица уставилась на свои увядшие руки. «Я обладала властью над жизнью и смертью, но хранила эту власть в тайне. Я была инструментом Заступников. Если бы я злоупотребила этой властью, Заступники отвергли бы меня. Но Перевертыши — над ними нет никого, кто обладал бы властью, никого, кто мог бы сказать «хватит». И лишь у немногих смертных хватает сил отказаться от власти, когда она больше не нужна. Вместо этого, она разрушает их». Она фыркнула. «Даже самых добродетельных. О, дитя мое, мы подвели тебя и оставили тебе разбитый мир и безмолвное небо. Мы подвели тебя во многих отношениях. Однажды у меня был шанс поговорить с Ламмергейром. Я пыталась убедить его выступить от имени Церкви и отречься от зла Некрада. Ламмергейр был совсем не таким, как ты слышала в сказках, совсем не таким. Он был простым человеком. Но его друзья оказались жадными и жестокими и сбили его с пути истинного. Власть погубила и его. Если бы он только послушался…»
Жрица покачала головой. «Ах, я тут болтаю о своих собственных недостатках, а ты пришла сюда, чтобы найти облегчение для своей подруги. Принеси подношение Заступникам, и однажды получишь прощение. Имей веру, и Эрлкинг вернется и наведет порядок в этой анархии». Она склонила голову в молитве.
В чашу упала одна монета. Через мгновение упала вторая.
Эта мысль, как бич, хлестала ее по голове. Серлис не повторит эту ошибку.
Она снова пересчитала стражников у гостиницы «У Фонтанов». Их стало больше — за последние десять минут прибавилось еще четверо, и теперь стала ровно дюжина. Пять разных нагрудных знаков, пять разных лордов или повелителей. Пять падальщиков, кружащих вокруг умирающего зверя. Все они наблюдали за входом в гостиницу, следя за тем, чтобы Альф не ушел. Все ждали подкрепления.
Альф научил ее отступать в таких ситуациях. Тренировки на деревенском лугу, когда она выходила одна против двух или трех противников, и урок всегда заключался в том, чтобы убегать. Отступай, сражаясь, к дверному проему или узкому месту, которое можно защитить, или просто беги в лес и спрячься. Если шансы против тебя, беги. Но другие жители деревни были идиотами, и это всегда превращалось в игру, дети-переростки буйствовали вокруг домов.
Когда приходила очередь Серлис, она не отступала и сражалась. В первый раз более крупный мальчик выбил копье из ее рук. Во второй раз она удержала копье, но они побили ее. Случайный удар сломал ей нос, и ее мать Квенна запретила ей возвращаться на уроки Альфа.
Альф научил ее отступать. Но в песнях Ламмергейр стоял против сорока на Мосту Карака.
В окне комнаты Альфа горел неестественный красный свет, и это не осталось незамеченным. Они собрались вокруг, гадая о происхождении свечения. Серлис проскользнула сквозь толпу, наблюдая за стражниками. Уже распространялись слухи о том, что Ламмергейр вернулся. Также ходили слухи о походе армий Железной Руки. Имена кружились, как осенние листья. Ламмергейр. Железная Рука. Лорд Боун. Предатель. Герой.
Она знала, что это за свечение. Оружие из легенд.
Всю свою юную жизнь она мечтала увидеть Краунленд, Эвервуд, Великую Топь, Некрад — названия, которые дошли по Дороге до тесного маленького Эрсфеля. Она играла в лесу над деревней, представляя, что исследует бескрайнюю местность Дикого леса. Сучковатые ветви превращались в драконов и отродий Ям. Деревенские мальчишки смеялись над ней и дразнили, или пытались заставить ее изображать беспомощную принцессу. Они привязали ее к деревьям, чтобы ее можно было спасти, но в глубине души она знала, что это не ее история. Она научилась сбрасывать путы, лазать выше и бегать быстрее всех них. Однажды, заявила она, она уйдет по Дороге, чтобы искать свое счастье.
Теперь Серлис была в самом центре Саммерсвелла, на расстоянии броска копья от Королевской Крепости, но не было времени отвлекаться. Она схватила кинжал Ильдорэ, спрятанный под плащом. Обжигающий металла помог ей сосредоточиться.
Если бы я находилась на крыше, то могла бы легко подстрелить любого из них.
Никто из них не осмеливался переступить порог. Никто не осмеливался противостоять Ламмергейру.
Она могла бы сказать им, что им нечего бояться. Ламмергейр не ждал в комнате наверху. Там был добрый, неуклюжий старик Альф. Они не знали его так, как она. Он научил ее сражаться и никогда не сомневался в ней. Он видел в ней то же величие, что и в Берис, Лаэрлин или любом из Девяти. Серлис обожала старика, но также ясно видела, что он уже не тот воин, каким был когда-то.
Если бы Ильдорэ владела Разрушителем Чар, она бы убила Железную Руку.
Если бы Разрушителем Чар владела другая рука...
Альф научил ее отмечать входы и выходы. Выбирать неожиданные маршруты, видеть поле боя, а не только противника. Выходя из гостиницы «У Фонтанов», она заметила плоскую крышу конюшни, открытое окно на втором этаже, неохраняемый боковой переулок.
Она могла проникнуть незамеченной. И не имело значения, кто увидит ее на выходе.
Серлис расправила плечи, призвав на помощь все свое мужество.
«Вот она!»
Ей потребовалось некоторое время, чтобы узнать Джона. Он споткнулся, его новая кольчуга звякнула, когда он проталкивался сквозь толпу, извиняясь на ходу. Хотя Селемос носил похожую броню, он двигался с совершенной грацией. Она попыталась протиснуться мимо них, но Джон встал на ее пути. Разве он не видел, что происходит?
Она попыталась объяснить: «Гостиница окружена людьми лордов. Они еще не вошли. Ждут подкрепления».
«У меня...» — начал Джон.
«Меч все еще в комнате Ольвы. Я могу забраться туда, но мне нужно, чтобы ты отвлек охранников».
«Сэр Альфрик приказал нам уходить», — напомнил Селемос, его голос был приглушен шлемом.
«Альф не в себе. А как же Разрушитель Чар? Железная Рука придет за этим мечом».
«Сэр Альфрик не откажется от него».
«А что, если лорды отнимут его у него? Что, если они отдадут его Железной Руке?» Кто-то достойный должен был взять этот меч. Кто-то достойный должен был действовать, иначе тираны вроде Железной Руки будут просто отнимать и уничтожать. Альф пожертвовал собой, чтобы спасти Эрсфель, но если бы у него был меч, все было бы по–другому.
Оружие, подобное Разрушителю Чар, никогда не останется неиспользованным.
Она толкнула Джона, но было уже слишком поздно. У входа в гостиницу «У Фонтанов» толпа расступилась, пропуская всадников в доспехах. Рыцарей и воинов, прибывших арестовать Ламмергейра.
За час до рассвета Джон наблюдал, как Альф и принцесса выходят из гостиницы в сопровождении дюжины рыцарей. Рыцари и стражники образовали вокруг пары стальную стену. Джона поразило, каким утомленным выглядел Альф рядом с вечно молодой эльфийкой. Он опирался на свой меч, как на палку, и низко склонил голову, и все же рыцари настороженно наблюдали за ним, обнажив оружие, как будто он был диким псом, который мог в любой момент броситься на них. Процессия отправилась к крепости в центре города, темной на фоне светлеющего неба. Толпа следовала за ними, как отлив, покидая переулки и обтекая фонтаны.
Они остались втроем на улице.
«Нам пора домой», — тихо сказал Джон, почти про себя. «Мой папа, наверное, ужасно волнуется. И еще нужно собрать урожай. Мы отправились, чтобы помочь Альфу, но теперь он в безопасности и снова получил свой меч. У нас достаточно денег, чтобы жить дальше. Нам нужно уходить, пока армия Железной Руки не прибыла сюда и не перекрыла дорогу».
Серлис подняла на него глаза и, казалось, впервые увидела Джона в его новых доспехах. Она рассмеялась. «Они идут тебе лучше, чем я думала».
«Да, ну, они чертовски тяжелые».
«Мы пока не собираемся домой». Серлис развернулась и пошла к трактиру. «Ламмергейр обучил нас сражаться, и сражение приближается».
На то, чтобы покинуть гостиницу, у них ушло немало времени. Альф заявил, что уйдет без сопротивления, как только лорды пришлют своего лучшего целителя, чтобы тот оказал помощь Ольве, и этот вопрос был решен с удивительной быстротой. Прибыл луноликий человек в мантии волшебника, сжимая в руках сумку с хирургическими инструментами и еще несколькими флаконами с целебным напитком. Он выпроводил всех из спальни, и они собрались в общей комнате внизу.
Задержка была вызвана другими факторами. Во-первых, рыцарь — сэр Эглос Святой — потребовал, чтобы Разрушитель Чар был передан под его опеку, но это требование было оспорено полудюжиной других рыцарей и высокопоставленных лиц, представляющих разных лордов и фракции. Альф снова сел и позволил им спорить. В конце концов, было решено, что Верховный Констебль Столицы должен временно нести страшный меч, после чего упомянутый Верховный Констебль — очень царственный в своем пурпурном плаще, с золотой цепью и серебряным жезлом — обнаружил, что Разрушитель Чар совершенно неподвижен.
«Как насчет того, чтобы я его понес, — предложил Альф, — а вы ударите меня этой палкой, если я буду выглядеть угрожающе?»
На улице снова начались задержки. Хотя Эрсфель и Малладейл были пощажены, в Краунленде в годы после Неповиновения велись кровопролитные сражения между враждующими дворянами. Последние два десятилетия не были мирными; шрамы и обиды были еще свежи. Некоторые счета были сведены во дворе, и если фонтаны выглядели краснее, чем можно было ожидать, то это было не только из-за розового рассвета.
Лорды намеревались увести Альфрика и принцессу Лаэрлин под покровом темноты. Как выяснилось, город проснулся еще до того, как пленников вывели из гостиницы «У Фонтанов», и многие глаза следили за их продвижением к Королевской Крепости. И хотя немногие из этих зевак узнали тощего старого седовласого человека, который шаркал по улице, все они знали дочь Эрлкинга и все слышали о черном мече.
Вновь имя Ламмергейра зашептали на улицах столицы.
В центре Саммерсвелла стояла Королевская Крепость. Здесь когда-то собирался совет лордов Саммерсвелла. Альф был там только один раз, когда совет решил послать армию под командованием лорда Брачана на Некрад. Тогда это место напоминало ему пчелиный улей со всеми его маленькими кабинетами и ячейками для клерков, а также оглушительным гудением Зала Лордов, где говорило так много голосов, но одновременно очень мало.
На этот раз Альфа и Лаэрлин отвели в комнату для частных аудиенций в восточном крыле дворца. За ними наблюдали стражники в ливреях ныне несуществующей Лиги. Альф предположил, что старые мундиры были извлечены из хранилища, чтобы послать намеренный сигнал, но был ли этот сигнал предназначен ему или какому-то другому наблюдателю, и что это было за сообщение, он не мог догадаться. Тонкие придворные интриги были выше его понимания. Он взглянул на Лаэрлин; она снова была принцессой, лицо ее было совершенно спокойным, надменным и отстраненным, как у любого из резных изображений ее отца на фронтонах церквей. И все же, было приятно, что она была с ним.
«Это был Бор, — громко сказал Альф, — не я».
Лаэрлин встала и заговорила вслух. Альф не мог понять, обращалась ли она к стражникам или подозревала, что какой-то шпион лорда подслушивает. Возможно, эльфийская магия несет ее слова до тех, кому нужно их услышать.
«У вас нет причин препятствовать последнему из Девяти. Мы направляемся в Некрад по личным делам. Мы вошли в город только потому, что одна из нас была ранена; как только она поправится, мы продолжим свой путь. Мы не намерены больше вмешиваться в дела Саммерсвелла — будущее его королевств в руках смертных, а не в наших. Вы ничего не выиграете, зацикливаясь на прошлых обидах и оскорблениях. Было бы мудрее позволить нам уйти и забыть о нас».
Она снова села рядом с ним.
«Думаешь, они послушают?»
«Нет». Она провела пальцами по шраму на лице, затем сложила руки на груди. «Мир был бы лучше, если бы мы все смотрели в будущее, а не в прошлое».
«Да».
Вошел мужчина, опираясь на посох из почерневшего дерева. Он был одет в богатую одежду, но без украшений; на нем не было ни кольца, ни амулета, в котором мог бы находиться зачарованный камень. В другой руке он сжимал свернутую карту. Его когда-то густые волосы поредели, а на лице были незнакомые шрамы, но Альф сразу его узнал.
«Лорд Вонд?»
«Я лишился своего титула много лет назад, Ламмергейр, вместе с землями и наследством». В его голосе слышалась ненависть. «Теперь я просто Тимеон Вонд из Саммерсвелла. Лорды поручили мне поговорить с тобой, учитывая наше…» Его костяшки побелели на трости. — «...давнее знакомство».
«Я никогда не хотел причинить тебе вреда», — ответил Альф.
«Нет, — согласился Вонд, — не думаю, что ты что-то имел в виду. Иногда я задаюсь вопросом, знал ли ты, что мы вообще боролись». Он чопорно поклонился Лаэрлин. «Дочь Эрлкинга, прошло слишком много времени с тех пор, как Перворожденные благословляли нас своим присутствием».
«Благословения моего отца не всегда были благотворными».
Вонд нахмурился. «Ты должен знать, Ламмергейр, что лучший целитель в этих землях ухаживает за твоей сестрой. Мы не пожалеем средств, чтобы сохранить жизнь такой достойной женщине. Она получит лучший уход как гостья лордов».
«Если с ней что-нибудь случится...», — проворчал Альф.
«Дай угадаю: ты возглавишь восстание, свергнешь Эрлкинга и принесешь разорение стране?»
«Альфрик не несет ответственности за все эти деяния», — возразила Лаэрлин.
«Ответственности!» Вонд поперхнулся этим словом. «Помнишь эльфийского ребенка, которого ты покалечил? Это было на следующий день после твоего возвращения в Некрад».
«Да». Альф нахмурился, гадая, почему Вонд заговорил о Селемосе.
«Я всегда испытывал большую симпатию к этому эльфу-колдуну. Я часто думал о нем на протяжении многих лет. Быть растоптанным неосторожным зверем, раздавленным случайно. Ты тоже никогда не желал ему зла, и все же...»
«Я спас его потом!»
«Ах да. Ты спас бедного ребенка, который был перед тобой. Как достойно. Но ты беспечен, Ламмергейр. Все Девятеро, все вы, герои, — топаете, как великаны, ссоритесь и миритесь, убежденные, что ваши собственные желания и страсти перевешивают нужды народов. Эгоизм на каждом шагу, усиленный вашей силой и влиянием! Сколько раз ты ставил Девятерых выше своих клятв Саммерсвеллу?»
«Да, я был никудышным рыцарем, — сказал Альф, — но я никогда не хотел быть им».
«Ты был захвачен судьбой, да? Я уже слышал эту песню, Ламмергейр. Ты всего лишь простой крестьянин, на которого обрушилась судьба, да? Удобное оправдание, чтобы игнорировать ответственность». Вонд гневно посмотрел на Лаэрлин. «И ты не лучше, принцесса. От тебя мы получаем вечную непоследовательность! В один момент ты — преданная помощница своего отца, в другой — защитница смертных, а потом ты предпочитаешь Девятерых всем остальным».
«Есть более важные обязанности».
Тимеон щелкнул пальцами. «Конечно! Пророчества! Предзнаменования! Видения в Граале и знаки, написанные в звездах! Важные дела. Героические дела! Гораздо более достойные, я уверен, чем скромные обязанности фактического правления. Всю свою жизнь я был кораблем на неспокойном море, бросаемым на произвол героев». Он постучал тростью по земле. «Что же было такого срочного в тот день? Погоня за убийцей? Мне пришлось прийти тебе на помощь, когда толпа эльфов-колдунов загнала тебя в угол. Помнишь, что сказал мне Гундан, когда я осмелился усомниться в твоих действиях?»
«Помню!» — радостно воскликнул Разрушитель Чар. «Он сказал, что ты ничего не сможешь сделать, потому что они были Девятью, и тебе не выстоять против них. И он был прав». Глаз демона сверкнул, и на мгновение меч поглотил свет в комнате. «Мой аппетит безграничен, а Альфрик поклялся не сдерживать меня. Как сказал дварф, мы выше ваших законов».
Вонд поник, его непокорность иссякла. Он опустился на бархатную кушетку напротив Лаэрлин. Неуверенной рукой развернул карту.
«Возможно. Похоже, в Саммерсвелле нет никого, кто мог бы судить твои преступления, но я молю всех оставшихся духов, чтобы ты не избежал наказания». Он разгладил карту — на ней были изображены земли Саммерсвелла к северу от Великой Топи. «Оставшиеся лорды согласны лишь в немногих вещах. Все, что было незыблемым — обычаи, границы, узы вассальной зависимости и сюзеренитета — все это исчезло после Неповиновения. Потребовалось двадцать лет тщательной дипломатии и неблагодарного труда, чтобы восстановить тот небольшой мир, который у нас есть. Но все они согласны, что не будут склоняться перед безумным военачальником. Железную Руку нужно остановить».
«Идмаер. Он сын Дуны», — сказал Альф.
Вонд закатил глаза. «Я знаю это! Я ездил в Некрад, чтобы вести переговоры с твоей сестрой-ведьмой, и когда она изгнала меня, я укрылся в замке Дуны. Я пробыл при дворе Идмаера несколько месяцев».
«Ты напал на Некрад», — сказал Альф. Он пожалел, что Ольвы здесь нет — ему пришлось собирать воедино события короткого правления Ольвы из намеков и слухов на протяжении многих лет. Они никогда по-настоящему не говорили о том времени, потому что оно принесло слишком много горя и стыда им обоим. Альф навестил мать Идмаера, Эрдис, незадолго до того, как покинул Некрад в последний раз, и обеспечил ее лояльность Ольве. Идмаер был сыном и наследником Дуны, но еще не достиг совершеннолетия – и он был безумен, его разум был разрушен близкой смертью и воскрешением Заступниками. Но какое–то видение в Граале – или плохой совет, данный Вондом, как предположил Разрушитель Чар, - вынудили Идмаера захватить власть.
«Я указал Идмаеру, что Некрад зависит от Новых Провинций в плане продовольствия. Я убеждал его сделать все возможное, чтобы заставить вашу повстанческую армию безболезненно сдаться». Вонд покачал головой. «Никто из вас — ни ваш родственник, ни Блейз, ни даже Драйтен Бессимер — не хотел меня слушать. Единственный, кто хотя бы задумался над моими словами, был проклятый ватлинг Тредей. Я пытался заставить вас всех опомниться. Но Идмаер... Чудо-рыцарь, как называли его его последователи.
Я никогда не понимал привлекательности героических идиотов. Я сказал Идмаеру написать письмо Совету в Некраде, в котором сообщалось бы, что, если они не пойдут на переговоры, он заморит их голодом. Я даже составил для него черновик! Это было тонко, точно, хорошо аргументированно. И что он делает? Три дня лежит на полу в замковой часовне, молясь и плача над гробом своего отца. Затем собирает своих рыцарей и нападает на Некрад. Идиотизм! Идиотизм!
Из-за этой глупости леди Эрдис была убита в отместку. Эльфы-колдуны убили ее на Дороге. И после этого надежды на переговоры не осталось».
(«Ах, бедная Эрдис», пробормотал Альф. В его памяти мелькнула сцена — молодая и красивая Эрдис, сходящая с корабля в гавани Некрада. Они нарядили ее в то старомодное придворное платье, настолько богатое вышивкой, что оно казалось тяжелым, как доспехи. Она спустилась по трапу, словно по мраморной лестнице на балу в столице, полная грации, но в конце концов перешла на возбужденный бег, горя желанием ступить на мраморный причал, тем самым переступив порог своей новой жизни. Это была их первая встреча, а лорд Брачан уже предложил Альфу ее руку. Альфу, косноязычному крестьянину из Малладейла, с руками, покрытыми кровью и грязью, запятнанному черным мечом. Он сбежал, как будто это предложение было страшнее, чем подземелья темного лорда. Как он хотел бы повернуть время вспять — не для того, чтобы снова стать молодым, не только для этого, — но чтобы все было еще впереди. Чтобы сделать другой выбор, свободный от шрамов, нанесенных временем.
Вонд замолчал, увидев горе Альфа, затем насмешливо фыркнул и продолжил свой рассказ.
«Я был в замке Дуны, когда эльфы-колдуны пришли за нами. Мы не думали, что твоя сестра будет настолько глупа, чтобы вооружить их. Мы не знали, что Блейз восстановил чаны для размножения». Вонд задрожал и уставился на карту, не видя ее. «Небо потемнело от дредвормов. На них ехали рыцари ужаса. Они бросали стеклянные банки, и там, где те падали, прорастали ужасы. Щупальца и рты. Они стаскивали охранников со стен и пожирали их. Один маленький заполз в мое окно — я забил его лампой.
«Потом... потом внезапно во дворе появился белый олень, хотя ворота были закрыты. Я не знаю, как он попал внутрь. Он говорил женским голосом, сказав, что если мы преклоним колени и будем поклоняться ей как богине, Скеррис проявит милосердие. Она убьет только половину. Она сказала, что оросит поля нашей кровью, чтобы мы собрали хороший урожай в качестве подношения. Идмаер отказался. Эльфы-колдуны напали».
Он посмотрел на Альфа. «Полагаю, для тебя это не кажется чем-то необычным. Несомненно, ты скажешь мне, что видел и худшее на войне лорда Боуна, или в Ямах, или в каких-то других приключениях. Но это было... это было...» Вонд сглотнул. «Эльфы-колдуны запечатали ворота магией, чтобы мы не могли уйти. Олень исчез, и Скеррис была там. Она бродила по замку Дуны в полном одиночестве и убивала всех, кого встречала. Я слышал, как она продвигалась по крепости, комната за комнатой, крик за криком».
(
«Тише, — пробормотал Альф.)
«Идмаер пытался остановить ее, но он был всего лишь мальчиком, к тому же одноруким. Я крикнул ему, что замок потерян и что мы все должны бежать.
Был только один выход — через северную стену. Замок Дуны был построен на вершине скалистого холма, и северная сторона представляла собой почти отвесную скалу, с несколькими небольшими выступами, которые могли бы смягчить падение. Единственным источником света был горящий замок за нашими спинами. Выжившие толпились на вершине стены. Один за другим мы прыгали. Если тебе везло, ты приземлялся в папоротнике или цеплялся за какой-нибудь выступ на полпути и спускался постепенно. Мне повезло — мой плащ зацепился за камень, и я повис там, а люди падали на смерть слева и справа. Но честная смерть у подножия утеса была лучше, чем Скеррис. Даже те, кто спустился живым, не были в безопасности — рыцари ужаса охотились на выживших в темном лесу, как на зверей.
Меня спас Идмаер. Он вырос в замке. Он знал все его потаенные уголки. Мы ползли по грязи, скрываясь от эльфов. Он повел нас в глубь леса, а затем на восток». Вонд ткнул пальцем в карту. «Странно — я провел годы в Цитадели, глядя на карты Новых Провинций. Они всегда раздражали меня. Мне казалось, что картограф сдался, оставив весь Дикий Лес в виде зеленой каракули. Я жаждал порядка. Аккуратных дорог, аккуратных деревень. Я никогда не думал, что в конечном итоге потеряюсь в этой глуши в компании с искалеченным безумцем.
Мы сбежали, конечно. Выжившие сплотились вокруг него — Чудо-рыцаря, последнего выжившего сына графа. Я посоветовал им бежать, но он не согласился. Он поклялся продолжить войну против Некрада. В последний раз я видел его в аббатстве в Стаффе, где сел на корабль, идущий на юг».
Вонд замолчал, его щеки вспыхнули. Он оглянулся через плечо на закрытую дверь. «Но все это, конечно, не имеет значения. Важна нынешняя угроза Краунленду, которая...»
Лаэрлин прервала его. «Ты хорошо служил, Тимеон, даже если те, кому ты служил, были недостойны такой преданности».
Вонд уставился на нее, затем коротко кивнул. Он указал на карту. «Мы должны обсудить нынешнюю угрозу Краунленду. У нас были сообщения, что Железная Рука продвигается по восточной дороге, через Малладейл и Побережье Эллса, но теперь кажется, что это было отвлекающим маневром. Армия Железной Руки движется по главной дороге из Аршота. Наши разведчики оценивают, что он командует более девятью тысячами, включая кавалерию и пехоту». Он постучал по западной части карты. «Его авангард уже достиг Олбери-Кросс. Мы надеялись, что жители Западных Маршей присоединятся к нам в противостоянии ему, но они пока отказываются – пока он не будет переправляться через реку. По крайней мере, они угрожают его флангу.
Мы собрали все силы, которые смогли, для защиты столицы. Их недостаточно. Единство Саммерсвелла разрушено. Каждый лорд в первую очередь заботится о своем владении. Известно также, что Железная Рука собрал у себя большую часть оставшегося магического оружия. Вид такой магии приведет наших защитников в смятение; он может захватить город без боя, если ему не противостоять».
«Очевидно, — заметил Разрушитель Чар, — вам крайне необходимо оружие, которое разрушает заклинания так же легко, как ломает плоть и кости. Оружие, которое слишком долго голодало. Оружие и руку, которая им владеет».
Вонд поморщился. «Мне не доставляет удовольствия то, что я должен снова просить Ламмергейра о помощи. Но лорды приказали мне это сделать».
«О, вам нужно угодить не моему владельцу», — сказал меч. «Девять тысяч, говорите? Я с радостью заберу эти жизни».
«Подожди!» — сказал Альф. «Мы оставили Идмаера в Невервуде». Он ткнул пальцем в южный край карты, оставив грязный отпечаток на бумаге. «Даже если он мчался как угорелый, прошло всего несколько дней. В лучшем случае, он не может быть далеко от Авоса».
«Сэр Беркхоф командует армией вместо Идмаера», — пояснила Лаэрлин. «Рейнджеры по-прежнему хорошо информированы», — добавила она в ответ на вопросительный взгляд Альфа.
«Да, я кратко встречался с ним в замке Идмаера».
«Рыцарь Аршота», — сказал Вонд. «Он годами искал способ вернуть потерянных Заступников».
«Еще один идиот-фанатик», — фыркнул меч. «Хорошо. Он не будет слушать голос разума». От клинка исходила жажда насилия. «Он не будет ждать Идмаера. Поспешит напасть. Бросит свою армию на мой клинок».
Альф закрыл глаза. Он уже и забыл, как трудно сдерживать ненасытную жажду Разрушителя Чар. Двадцать лет он хранил меч в целости и сохранности. Он использовал его только против монстров в Ямах. Даже во время Неповиновения, когда все умоляли его дать волю своей жестокости, ему удавалось сдерживать его — по крайней мере, в основном.
Однако он не мог вспомнить имя парня. Его оруженосца в Некраде.
Девять тысяч. О, в этом войске было много тех, кто заслужил смерть, людей, хуже зверей. Но как быть с теми, кого заставили служить Железной Руке, или кто обманул себя, думая, что это какое-то святое дело, или пошел на это, потому что другой вариант - умереть с голоду?
Он пытался отложить меч в сторону. Он позволил кому-то другому взять его. И это только ухудшило ситуацию. Никто не мог снять с него это бремя.
Но должен был быть другой выбор.
«Лаэ, — сказал Альф, — дай мне минутку».
Он пошатываясь подошел к окну. Толпа, которая следовала за ними из таверны, разрослась и заполнила площадь внизу. С этой высоты его старые глаза не могли разглядеть подробностей. Он слышал крики, но не знал, были ли это приветствия или угрозы.
Он потерял Девятерых. Все, что Альф мог предложить, - это насилие, и, не имея более мудрых друзей, которые могли бы подсказать ему, кого следует убить, он отвернулся от мира. Они хвалили его за это. Только простому, честному Альфу можно было доверить хранить Разрушитель Чар и не использовать его.
«Я старался изо всех сил», — пробормотал Альф.
«Заткнись».
«Иди к черту!» Альф попытался отбросить клинок в сторону, но его рука не двигалась.
«Лорд Вонд, — сказала Лаэрлин, — дни Девяти закончились. Мы больше не являемся искателями приключений. Эвервуд исчез, и эльфы покидают эти земли. Сэр Альфрик… почтенный человек, он уже тридцать лет не поднимал меча. Скажите лордам, что они не могут рассчитывать на помощь героев прошлого — если они хотят удержать свои владения, то должны взять на себя руководство. Угроза Железной Руки объединит их. Пусть они найдут в себе мужество, вместо того чтобы искать помощи у старых героев. Пусть Альфрик и я уйдем, как призраки».
«Нет, — сказал Разрушитель Чар. «Я не уйду. Мой владетель поклялся служить мне, убивать по моему приказу. Я заставлю его сдержать эту клятву! Я обновлюсь в кровопролитии — и ты тоже, Ламмергейр!»
«Альфрик, — тихо сказала Лаэрлин, — это уничтожит тебя».
Если бы меч мог ощетиниться, Разрушитель Чар сделал бы это. «Я прорежу толпу Железной Руки так же легко, как вырезал сердце из твоего королевства, Королева Эльфов».
«Такая бойня разрушит твою душу, Альф. Я всегда любила тебя за то, что ты ясно видел силу, которой не хотел обладать. Ты не знаешь, как я завидовала твоему мужеству оставаться независимым, когда мне приходилось выступать от имени отца на совете в Некраде, а слова имели вкус пепла во рту».
«Состояние души Ламмергейра, — произнес Вонд, — не является предметом заботы лордов Саммерсвелла».
«Предложи мне разумную альтернативу, Лаэ».
У нее ее не было.
«Ладно», — пробормотал Альф и наклонился, чтобы посмотреть на карту.
Память журавля, облик журавля, полет над чужими землями. За ней, преследуя ее, всепоглощающая тьма, кошмар из Некрада. Она летела быстро, как мысль, взмахивая крыльями в небе, но этого было недостаточно.
(Звон металлических инструментов. Отдаленные голоса, говорящие на языке, который она не может понять в своем нынешнем состоянии. Ощущение давления, когда кто-то сел на кровать рядом с ней.)
Ее окутала темнота.
Затем —
Агония.
Хуже агонии.
Она была костью мантикоры в ее боку. Это поглотило ее сознание. Все, что она когда-либо знала или думала, было сожжено, предано забвению раскаленным добела огнем шипа. Молнии боли пронзили ее тело, испепеляя нервы, мышцы и кожу, оставляя только почерневший скелет. Пустотелый, как у птицы, трескающийся и ломающийся.
«Послушайте меня, леди Форстер. Я волшебник. Меня послал ваш брат. Мне нужно удалить шип».
«Мне придется вырезать его».
Кто-то влил ей в горло целебное лекарство. Этого было недостаточно. Капля воды в огне. Боль была слишком сильной. Боль была всем. В ее рту смешались рвота и лекарство. Она корчилась в постели. Ее кости хрустели, как обожженные ветки, конечности дергались, но тот шип пригвоздил ее к постели. Органы разрывались и лопались.
«Подождите!» — голос Пердии.
«Нельзя терять время». Руки, мягкие, но твердые, заставили ее перевернуться. Внезапное прикосновение холодного воздуха к обнаженной коже. Землистый запах пота, рвоты, дерьма и крови.
Первый нож вонзился в ее кожу, и в лихорадочном сне ей показалось, что это черный меч. Он разрезал ее на части точно так же, как разрезал Галвина.
«Ольва, съешь это». Пердия положила Ольве в рот мякоть фрукта. Она не могла жевать, но сок стекал по горлу. Вкус был знакомым. Плоды лотоса.
Боль снова пронзила ее, и она не хотела вспоминать.
Она не хотела существовать. Она сглотнула, и боль утихла. Нежный голос Галвина обратился к ней...
(Смутное воспоминание об улыбающемся молодом рыцаре в Некраде, утверждавшем, что он ее родственник. Давным-давно они послали Эддарда с сэром Преланом и старшим сыном Эрдис, чтобы забрать меч у Альфа. Он погиб в грязи Кладбища).
(Все это время слышался скрежет металла о кость. Каждое мельчайшее движение было как землетрясение, пронзая ее волнами боли. Голос оставался спокойным, но она слышала легкие вздохи от усилий, чувствовала пальцы внутри себя, пока он работал. Простыни прилипали к ней, как погребальное полотно).
(Тут он сделал что-то, повернул или дернул, что заставило предыдущую боль казаться мимолетным дискомфортом. Словно один из Каменных Драконов Некрада взорвался внутри нее, пронзив жгучим пламенем. На мгновение ей показалось, что она - весь мир, ее волосы - бескрайний Дикий лес на севере, конечности - каменные горы, покрытая синяками кожа - земли, где проходили военные действия, которые они проезжали по пути на юг. А шипом в ней был Некрад, глубоко вонзившийся в сердце и отравляющий ее кровь).
(Красные глаза, черный меч.
(Еще один рывок — и затем благословенное, сладкое облегчение. Она чувствовала, как скользкий от крови шип задвигался, когда он медленно извлекал его из ее тела. Боль утихла, сменившись с острой агонии на более притупленную. Его голос тоже изменился, наполнившись облегчением).
(Ольву охватило изнеможение. Голос теперь доносился издалека.)
Но даже если я не смогу овладеть ими, я не позволю чарам Саммерсвелла покинуть меня. Я двадцать шестой магистр Колледжа Чародейства, и не буду последним.
(С последним рывком он вытащил кость мантикоры из ее тела и бросил ее на серебряный поднос.
«Пусть она теперь спит. Я буду рядом». Он похлопал по руке Ольвы.
Странная мысль или полувоспоминание охватило ее на грани забвения. Она снова родила, и Галвин был рядом, чтобы держать ее за руку).
Когда Ольва снова очнулась, была ночь. Пердия сидела у ее постели и повторяла простой лечебный заговор, которому Ольва научила ее. Сила земли здесь была слабой, искаженной всеми обработанными камнями города, и напряжение, связанное с ее излечением, было ясно видно на лице Пердии. Ольва потянулась к ней всей душой, но у нее не было сил, и ее чувства были притуплены. Сначала она не почувствовала силы, и это заставило ее сердце затрепетать от страха.
«Что случилось?» — прохрипела Ольва. Пердия принесла чашку с водой. Она имела металлический привкус.
«Мантикора ударила тебя отравленным шипом на Прямой Дороге. Мы... Я не смогла тебя вылечить, поэтому Альфрик привез тебя в столицу. Он с лордами. Они послали волшебника, чтобы он тебя вылечил. Он смог обезвредить яд и удалить шип». Она взглянула на приставной столик, где на серебряном подносе лежал большой шип, а также амулеты, флаконы с целебными микстурами и пугающий набор тонких ножей.
«Альф?»
«Он и Лаэрлин с армией лордов. Железная Рука марширует на столицу, и Альф собирается его остановить». Пердия понизила голос. «Остальные...»
«О, наш пациент проснулся?» Волшебник поспешил войти. «Мы еще не были должным образом представлены. Я — Элдвин Форстер. Магистр Колледжа Чародейства, что бы это ни значило в наши дни. Сквозь туман боли Ольва увидела лысеющего мужчину средних лет с веселыми глазами. Его лицо было незнакомо, но у него был нос Галвина и его тихая улыбка. Он напомнил Ольве паровой пудинг, завернутый в мантию волшебника.
Ольва морщась, села в постели. Бок у нее был забинтован, и под повязкой она чувствовала острые магические камни. «Альф прислал вас?»
«Меня послали лорды, но я бы в любом случае пробился сюда с боем через целую армию. Я давно ищу перевертышей».
Пердия зарычала.
«Позвольте мне объяснить. Лорды надеются на вашего брата, что Ламмергейр снова спасет Саммерсвелл. Но от вас — от вас обоих — я жду другого благодеяния». Он сделал драматическую паузу.
«И что же это?»
«Восстановить Колледж Чародейства. Если звездная магия эльфов утрачена для нас, давайте изучать магию земли смертных! Вдова Форстер, вы знаете о силе земли больше, чем кто-либо другой в Саммерсвелле. Умоляю вас, присоединяйтесь ко мне здесь, в столице, в качестве первого нового магистра Колледжа за тридцать лет! У меня в мыслях целый ряд реформ. Перевертышей больше не будут преследовать и изгонять, их будут почитать! Благородные семьи будут соревноваться за честь спонсировать их образование и дарить им мантии! В каждой башне волшебника будет перевертыш, черпающий магическую щедрость живого мира, вместо того чтобы собирать крохи магии со звезд!» Он схватил ее за руку. «И есть так много всего, чему нужно научиться! Пердия рассказала мне, что вы пытались сохранить то, что осталось от старых знаний — я делал то же самое, но мои возможности намного больше ваших. В Аршоте есть хранилища, где церковь хранит запрещенные реликвии и исповеди, которые перевертыши делали перед казнью. Я исследовал руины в Ардене и Фоссвуде, где сила земли била ключом, как гейзер, и даже я мог почувствовать ее бурный поток! Давайте работать вместе, и какие чудеса мы обнаружим?»
Он остановился на полпути, задыхаясь. «Простите меня, простите меня. Просто я так долго искал Перевертышей, и наконец-то у меня появился такой шанс — это ошеломляет».
«Конечно, это ошеломляет, — сказала Ольва, — проснуться на том, что могло быть смертным одром, и сразу же услышать такую речь в лицо. Я очень благодарна вам за то, что вы сделали, магистр Форстер, но мне нужно время подумать».
«Конечно, конечно. Я вернусь завтра утром». Он повернулся к Пердии. «Если лихорадка вернется или что-то пойдет не так, меня можно найти в Колледже. Мне там нечего делать, кроме как ждать вашего вызова».
Элдвин удалился, и его восторженное бормотание потонуло в музыке фонтанов. Ольва попыталась сесть в постели, но боль от этого усилия перебила обезболивающее действие лекарства. Пердия бросилась к ней. «Если тебе что-нибудь понадобится, я принесу».
«Где Альф?» Ольва нахмурилась. «Я правильно поняла, что он с армией?»
«Армией Саммерсвелла. Альф ведет их в бой против Железной Руки. Против его армии, во всяком случае — Железная Рука все еще далеко».
«С ним Лаэрлин. А как же Серлис и Джон? И Селемос?»
«Они отправились на сбор. Лорды призвали всех, кто может сражаться, присоединиться к обороне города».
«Томад никогда мне не простит, — пробормотала Ольва, — если с его мальчиком что-нибудь случится». В душе она была рада, что Альф не один.
«Двое других будут его защищать».
Ольва фыркнула при мысли, что вампир может кого-то защищать, но даже фырканье причинило ей боль. «Дай мне эту ужасную штуку, я посмотрю».
Элдвин выковырял ее из ее плоти с помощью ножей. Это причинило ей невыразимые мучения, практически довело до границы Серых Земель.
Но, очищенное от ее крови, спиралевидное копье цвета слоновой кости было довольно красивым.
Они принесли Ламмергейру доспехи, черные, как его меч. Дали ему щит с изображением черной птицы на белом поле. Также они нашли шлем в виде рычащей головы дракона. Усадили его на могучего боевого коня с дикими глазами, фыркающего от боевого ярости. За ним ехали четыре десятка рыцарей. Знамена Западных Маршей и Ардена, Аршота и Побережья Эллса были яркими и великолепными в лучах летнего солнца, но все взоры были прикованы к черному штандарту Ламмергейра, когда он выезжал из южных ворот. По городу поползли слухи, что лорды наняли Ламмергейра, пообещав ему половину королевства, если он победит армию Железной Руки. Поднялся громкий крик — те, кто проклинал имя Ламмергейра и порицал его как предателя и вероотступника-убийцу, теперь приветствовали его, когда он вышел сражаться за них.
«Думал, что покончил со всей этой чепухой», — пробормотал Альф.
«Ты выглядишь очень величественно», — улыбнулась Лаэрлин.
«Я почти ничего не вижу в этом шлеме». Он вцепился в седло, едва не потеряв равновесие, когда массивный боевой конь рванулся вперед. «Я бы предпочел дредворма. Лошади меня ненавидят».
«Он взволнован». Лаэрлин наклонилась и прошептала несколько слов на эльфийском языке на ухо боевому коню. Конь успокоился.
«А я нет. Пятьдесят лет, Лаэ, и я снова сражаюсь за кровавых лордов. Снова становлюсь слугой Тимеона Вонда. Выставлен на показ, как призовая свинья». Он поднял руку, и толпа взревела. «А завтра убью кучу ублюдков, которые этого не заслуживают».
Меч задрожал в предвкушении.
«Ты мог отказаться», — тихо произнесла Лаэрлин.
«Я ведь дал слово, не так ли? А вы, умные ублюдки, назначили меня хранителем меча, так что я вынужден терпеть все это. Когда нужно убивать, обращайтесь к Альфу. По крайней мере, в те годы в Некраде это были монстры. С монстрами я могу справиться. А с людьми... ах».
Они прошли под тенью ворот, оставив город позади. Слева от них синева залива казалась небесным видением. Скалистые холмы спускались к берегу.
«Тебе следовало отказаться».
«Но это бы их не остановило, не так ли? Я говорю «нет», армия Железной Руки все еще там. Лорды все еще сражаются с ним. И, возможно, было бы хуже, возможно, погибло бы больше людей, и это было бы на моей совести». Он поднял меч, и толпа снова зашумела. «В этом деле нельзя оставаться в стороне. Таким, как мы, нет покоя. Единственный настоящий мир, который у нас был, Лаэ, я растратил впустую, не так ли? После того, как мы убили лорда Боуна. Тогда мне следовало вернуться домой. Мне следовало оставить это дело на дне Ям и уйти домой».
«Какая жалкая штука, — захихикал меч, - оружие с совестью».
«Я не всегда был таким. В те времена, с Гунданом, я был абсолютным дерьмом. Мог сражаться, не задумываясь. Я был в этом хорош. Тогда было проще». Он вздохнул. «Вы, ребята, погубили меня. Ты, Пейр, Ян и все остальные. Говорили мне, что я должен поступать правильно, а я никогда не был уверен, что поступаю правильно».
«Но ты всегда старался, Альфрик».
«Тем более я глупец».
«Я прожила долгую жизнь. Я видела, как поднимались многие смертные герои. Некоторые погибали в бою, пали, не успев довести свое дело до конца. Некоторые были не лучше монстров и тиранов, которых они свергали». Она поймала демонический взгляд Разрушителя Чар. «Таков путь меча».
«Лучше не бывает!» — воскликнул меч. «Кто ты такая, чтобы судить, королева Мертвого Леса? Разрушение, которое я несу, чисто и ярко. Если мир оскорбляет тебя, владетель, то позволь мне разрушить его. Заставь их начать заново — и если то, что они создадут, не будет лучше, разрушь и это!»
«Заткнись», — сказал Альф.
«Ты больше не командуешь мной», — ответил меч. «А теперь скачи быстрее. У меня сильная жажда».
Вечером они разбили лагерь на холмах по северной стороне дороги Олбери-Кросс, в месте называемом Перевал Ворона. Земля здесь уже была хорошо пропитана кровью, ведь тысячи людей погибли здесь во время восстания. Когда-то перевал охраняли башни, но их уже не было. Их разрушили оружием, вывезенным Берис из Некрада.
Походные костры армии Железной Руки казались красными звездами, низко висящими на южном небосклоне. Молодые оруженосцы суетились, распаковывая палатку Альфа, ухаживая за лошадьми, готовя ужин. У Альфа заурчало в животе, но спальный мешок выглядел еще более привлекательно.
Устало он поднялся. «Я собираюсь поговорить с Беркхофом».
«Переговоры?» — пронзительно закричал меч. «Ты обещал…»
«Это никогда не срабатывает», — вздохнул Альф. «Он не станет слушать, и ты получишь по заслугам. Но я должен попробовать».
Лаэрлин последовала за ним, когда он спустился в темную долину. Оба обладали ночным зрением, поэтому не брали с собой фонарей, и ни разведчики, ни часовые не заметили, как они прошли. Некоторое время они шли в тишине, нарушаемой только постоянным журчанием ручья, протекавшего вдоль дороги, и карканьем падальщиков.
Они подошли к невысокому холму у дороги и начали взбираться на него. У Альфа болели колени, задница саднила от седла, а доспехи мешали передвигаться по грязному склону.
«Все те герои, которых ты знала…» — сказал Альф. «У кого-нибудь из них был счастливый конец, как в сказках?»
«У некоторых».
«Как им это удалось?»
«Если бы я обладала такой мудростью, Альфрик, то бы давно поделилась ею. Некоторым повезло, и они прожили свои дни в светлые и мирные времена. Но такая милость редка. Мир катится вперед через серые годы, и мы, кто держит в руках великие пылающие факелы против тьмы, не приспособлены к полумраку и незначительным временам».
«От тебя никакого утешения», — пробормотал Альф. «Но я рад, что ты здесь». С помощью зрения меча он увидел ее улыбку. «Здесь?»
«Такое же хорошее место, как и любое другое». Одним словом она зажгла серебристый свет.
«Приближается дюжина людей, — сказала Лаэрлин, — под знаменем перемирия. Их возглавляет Беркхоф. Есть там и дварф, и женщина из Диких».
«Дварф — его мастер осад. Толос или как-то так. Дикая — Эрнала. Жена Железной Руки».
«Оруженосец с ней — их сын?»
«Да», — кивнул Альф. «Молодой Турн».
Лаэрлин подняла бровь, услышав это имя.
Взобравшись на холм, Беркхоф вонзил свой меч в землю по обычаю Диких. «Это действительно ты, Ламмергейр?
Альф поднял забрало шлема. «Да».
«И у тебя есть Разрушитель Чар».
«Да. Я здесь, а твой господин нет. Думай об этом, что хочешь».
Беркхоф оглянулся на Эрналу. Дикая женщина слегка покачала головой.
«Ты плохой лжец, Ламмергейр. Чудо-рыцарь жив».
«Это не меняет того факта, что я здесь, а его нет. И у меня есть меч, а у него нет».
«И с тех пор, как мы расстались, ты обзавелся армией».
«Ну, единственное, в чем лорды сходятся, так это в том, что они не хотят разграбления своего города».
«Мой господин Идмаер приказал мне захватить столицу», — сказал Беркхоф. «А не разграбить ее. Мы направляемся в Некрад, поэтому нам нужно пересечь море. Мне приказано заставить лордов присягнуть мне на верность как лейтенанту Железной Руки. Я должен захватить все корабли в гавани, а лорды должны сдать провизию и другие товары, которые могут пригодиться в таком походе. Они также должны сдать всю магию, которой еще обладают». Он кивнул на Разрушитель Чар. «Я полагаю, что это включает и меч».
«Мой владетель категорически отвергает твои условия и приглашает тебя встретиться с ним в бою».
«Почту за честь», — ответил Беркхоф, и меч рассмеялся.
«Это будет твоей смертью, парень», — сказал Альф. «Подожди. Не торопись».
«Мой господин поручил мне задание, — сказал Беркхоф, — и я выполню его. Ламмергейр древности не сдавался перед лицом смерти. Я тоже». Он повернулся и пошел вниз по холму к своей армии. Его рыцари и оруженосцы последовали за ним. Дварф посмотрел на Разрушитель Чар, громко выругался и поспешил за Беркхофом.
«Эрнала!» — позвал Альф. «У тебя хороший мальчик. Не позволяй Беркхофу повести его на заклание!»
Дикая женщина нахмурилась. «Он храбрый, потому что я рассказала ему некогда запрещенные истории. Рассказала ему, что его сородичи страдали от рук эльфов-колдунов Некрада на протяжении бесчисленных веков. Они обманом заставили нас поверить, что они боги, а сами пили нашу кровь и заставляли нас служить им. Теперь они вернули себе город. Из Некрада приходит только зло. Его нужно уничтожить».
Она остановилась на границе тьмы.
«Я также рассказала ему, что Смерть — мать всех смертных, и однажды мы все встретимся с ней. Даже ты, Ламмергейр».
Эрнала была права. В легендах действительно рассказывалось о способах победить обладателя Разрушителя Чар. «Песнь Девяти» с избыточной подробностью описывала, как Девятеро сражались с Капитаном Рейфов Акрайстом и отобрали у него меч. Меч мог победить любого врага в бою, он мог сбивать стрелы и дротики с воздуха, даже отклонять молнии, и разрушать любое заклинание, которое могло помешать, связать или обмануть его владельца.
Но он не мог делать все это одновременно.
Итак, утром в день битвы при Перевале Ворона Беркхоф искал знамя Ламмергейра на другой стороне долины. Найти его было нетрудно – как и ожидалось, Ламмергейр возглавил первую атаку. Одетый в черные доспехи, с черным мечом в руке, с лицом, скрытым за черным шлемом, Ламмергейр казался фигурой из легенды. Воины, которых Беркхоф считал стойкими, дрожали перед лицом этого врага и шептали в страхе:
Гром копыт наполнил долину, когда рыцари Саммерсвелла бросились в атаку, и Ламмергейр обогнал их всех.
«Заклятые черепа!» — крикнул Беркхоф. Небольшие катапульты обрушили дождь черепов на наступающих рыцарей. Падая, черепа произносили страшные заклинания. Земля превратилась в густую грязь, и лошади спотыкались. Молния сверкнула в ясном небе. Трава превратилась в поле бритв, каждая травинка была тверда, как сталь, и остра, как осколок стекла.
Он знал, что этого будет недостаточно, чтобы остановить Ламмергейра.
«Лучники, вперед!» Сотни луков запели в унисон. Застигнутые врасплох заклятыми черепами, рыцари становились легкой мишенью, и если одна стрела не попадала в цель — в отверстие в забрале, открытый сустав, щель между доспехами — то могла попасть следующая, или еще одна, или еще. Странные призраки ползли сквозь дым, пронзенные стольким количеством стрел, что их очертания уже не напоминали человеческие.
«Мертвецы!»
Под воздействием некромиазма трупы восстали снова. В Некраде были те, чьей работой было следить за тем, чтобы мертвые оставались мертвыми. Жалкие, самые низшие из низших, с костлявыми руками, сжимающими узкие кинжалы, длинные копья или кирки, и мешками для найденных безделушек, которые были их единственной платой. В Саммерсвелле много лет не было никаких миазмов – за исключением Ардена, где иногда после проливных дождей над рекой поднимался зеленый туман, – но все ещё существовала потребность в мертвецах. Умирающие рыцари, особенно вооруженные магическими камнями, были как раненые кабаны, все еще способные наносить увечья. Лучше рискнуть мертвецом, чем более ценным солдатом.
Упокоители Беркхофа сбежали с холма, чтобы убить воскресших. Ползущие фигуры обмякли. Они карабкались по павшим лошадям и изувеченным людям в поисках того, кто возглавил атаку. Двое одновременно нашли тело Ламмергейра, застрявшего под тушей умирающего боевого коня. Один сбросил лошадь с человека, другой снова и снова вонзал кинжал в глазницы ужасного драконьего шлема.
Они подняли черный меч вверх — и солнечный свет отразился от места на лезвии, где была соскоблена черная краска.
«Это не он!» — крикнул Беркхоф. «Где он? Где Ламмергейр?»
Над полем раздался гром.
Ужаснее всего была не резня.
Не только резня, хотя и это было достаточно ужасно. Скрытый в толпе пехотинцев, облаченных в разномастные доспех, никто не обращал внимания на сгорбленного старика. Альф держался позади, спотыкаясь в средних рядах, пока две армии не столкнулись. Затем он шагнул вперед, обнажил Разрушитель Чар и началась жатва.
Первое убийство далось нелегко. Альфу пришлось потрудиться, приложить всю свою силу, чтобы вес его тела пробил кожаный джеркин мужчины, а клинок пронзил кость. Мертвец навалился на Альфа, едва не сбив его с ног, и ему пришлось спихнуть труп с лезвия ногой. Вокруг него был шум битвы, крики и вопли, звон стали о сталь, хаос, грязь, вытаращенные глаза и брызги крови. Никто не обратил внимания на это первое убийство. Только Альф был свидетелем смерти мужчины.
Альф и Разрушитель Чар.
По мечу пробежал трепет, когда он насытился.
Следующее убийство далось легче. Лезвие стало острее, легче, жаждущим резать.
Следующее было еще легче. И следующее, и следующее, и следующее, пока тела не стали водой, туманом, не оказывая сопротивления. Один взмах, и двое или трое падали замертво. Отсеченные конечности дергались под ногами. Напряжение битвы давало Альфу, казалось, бесконечную череду — не врагов, потому что они не могли противостоять ему или помешать ему в тот момент. Не врагов, потому что он не питал к ним злобы. Даже не призраков, потому что он не позволял себе вспоминать их лица, шок от узнавания и ужас, когда каждый из них понимал, кто их убил.
Жертв — это, пожалуй, единственное подходящее слово.
Но и это не было самым ужасным.
Как и тот неоспоримый факт, что Альф был хорош в этом деле. Никаких напрасных усилий, никаких колебаний, никаких промедлений. Его походка была уверенной, он всегда двигался в самую гущу сражения. Взрывной волной он разнес целую толпу пехотинцев. Изломанные тела взлетели в воздух, как испуганные птицы, и раздался гром. Это, больше чем любое знамя, было знаком Ламмергейра, и лейтенанты Железной Руки на склонах выше увидели его. Они увидели опасность. Они использовали многие из своих заклятых черепов в том первом залпе, половина их лучников была слишком далеко, чтобы поразить Альфа, а их сильнейшие рыцари были заняты в центре долины. Теперь он был среди лучников и артиллеристов, среди волшебников и арьергарда. Один человек громил целую армию.
Последователи Железной Руки все еще обладали остатками магии. Старые магические камни из Некрада изрыгали молнии. Стеклянные банки разбивались, и из них появлялись монстры. Гидры из грязи, скользящие массы отвратительного жира, на которых росли глаза и зубы, призраки льда и тени. Жужжание механических ос, каждая из которых была полна яда. Но Разрушитель Чар пировал, и никакая магия не могла помешать его владельцу. Альф отрубил семь голов гидры, потом еще семь и еще семь. Протоплазматические отродья Ям махали на него щупальцами — и отдергивали культи, сотня свежевыросших глаз смотрела в замешательстве на это невозможное поражение, а потом взрывная волна разорвала их, и ихор разбрызгался по долине. Демоны растворились в небытие, когда Разрушитель Чар уничтожил их.
Альф продолжал идти ровным шагом, не торопясь, не останавливаясь. Ужас перед Ламмергейром распространился по склону холма. Люди Железной Руки оглядывались через плечо на склоны позади, на знамена своего командира и свой лагерь, и видели, как чудовищный мечник приближается все ближе и ближе. Воины Саммерсвелла тоже видели его, и воодушевленные резней, подняли крик «Ламмергейр!».
Что было ужасно — в тот момент Альф чувствовал себя более живым, чем за многие годы.
Он оглянулся на кровавую дорогу, которую проложил через Перевал Ворона, и возрадовался.
«Поэзия?» — пробормотал Альф, вытаскивая меч из раскроенного черепа сэра Гвента, чей дед когда-то устроил семидневное пиршество в честь Альфа.
«Ты оставил меня торчать в мертвом дереве на двадцать лет. Мне было скучно».
«Это дерьмо».
«Твое мнение, — фыркнул меч, — меня не интересует».
Сэр Гвент упал на колени, его оставшийся глаз уставился вниз, в долину. Альф толкнул труп, и мертвый рыцарь опрокинулся. Он наклонился и поднял шлем Гвента. Затем подбросил его в воздух и взмахнул Разрушителем Чар, как битой. Волна силы отправила ужасный трофей в полет через всю долину, осыпая сражающиеся армии осколками костей и мозга. Половина войск Саммерсвелла все еще ждала в резерве, и на мгновение Альф представил долину в виде весов. Возможно, за каждую жизнь, которую он здесь забрал, он спас кого-то, кто иначе погиб бы.
«Все люди должны встретить Смерть, владетель».
«Не лезь в мою голову».
«Теперь я иду туда, куда хочу. Ты отнесешь меня туда. И посмотри!» — сказал меч. «Вот знамя сэра Беркхофа. Он потребовал, чтобы ты отдал меня ему — так давай дадим ему то, чего он желает».
У Ольвы не было сил призвать силу земли для своей собственной магии, но она смогла научить Пердию достаточному, чтобы та могла произнести простое заклинание исцеления. На второй день она почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы сделать несколько шагов по комнате. Пол качался, как будто фонтаны вышли из берегов и унесли гостиницу в потоке воды. Пердия подхватила ее.
«Тебе не следует вставать с постели».
«Я не буду просто лежать здесь, — отрезала Ольва, - и бездельничать». Комната снова закружилась. «Мне еще нужны ноги».
«Превратись в соню, — предложила Пердия, — и я понесу тебя». Но сила земли была далеко, приглушенная брусчаткой и укрощенной землей, и у Ольвы не было сил призывать ее.
Элдвин предложил решение. «Это хитроумное изобретение дварфов», — объяснил он, раскладывая стул из металлических прутьев, колесиков и плетеной лозы. «Заказанный, по-моему, для епископа Клена. В отсутствие действующей магии Колледж превратился в своего рода свалку странных вещей. На наше хранение передаются странные предметы».
«Странные — соглашусь, — сказала Ольва, осторожно усаживаясь в кресло, — но я против того, чтобы меня называли вещью».
«Обычно здесь не так пустынно, — посетовал Элдвин, отпирая боковую калитку Колледжа Чародейства. «У нас может и нет студентов, но есть несколько носильщиков и сторожей. Но учитывая… неприятные обстоятельства, я не могу винить их за то, что они остались дома». Он толкал кресло Ольвы через заросшие сады, мимо остова сгоревшей библиотеки. Изодранные звездные сети все еще висели между заброшенными башнями; стеклянные купола обсерваторий были разбиты.
Но даже без действующей магии энтузиазм Элдвина накладывал на это место некое очарование. Ольва представила себе Пердию и сотню таких же, как она, все владеющие силой земли. Перевертыши в виде птиц, порхающие от окна к окну, в виде рыб, выпрыгивающие из вод залива. Заклинания, которые она собирала по кусочкам из полузабытых народных песен и своих собственных инстинктов, записанные для тщательного изучения.
И не будет страха, не будет стыда. Сила земли будет благословением.
«А там у нас будут общежития», — пробормотал Элдвин. «Я ожидаю, что в этом воплощении в колледже будет жить больше студентов. И, о, вот исторический курьез! Видите это окно? Говорят, что сама Берис однажды проникла в Колледж через это окно. Комнаты магистра находятся прямо там. Я должен вам их показать».
«Думаешь, это сработает?» — прошептала Пердия.
Ольва подумала, что во всем этом деле было что-то абсурдное. В конце концов, они жили в тени войны. Тысячи солдат Железной Руки в этот самый момент шли на город. Все планы Элдвина по перестройке Колледжа казались призрачными фантазиями, которые мог смести легкий ветерок, а по Олбери-Кросс надвигалась буря.
Она и раньше бывала в осажденном городе. В Некраде она преодолевала один кризис за другим, задыхаясь от страха. Она так отчаянно искала способ выжить...что думать о чем-либо еще казалось совершенно бесполезным. Зачем думать о будущем, если ты можешь не дожить до следующего рассвета?
Теперь она знала лучше. Все всегда было ненадежным, все могло рухнуть в одно мгновение, независимо от того, насколько ты себя обезопасил, независимо от того, насколько опасными или мирными казались твои обстоятельства. Всегда будет еще один кризис — но есть и другие дни, и если ты не будешь уделять им должного внимания, они пройдут незаметно. Ты должен наполнять свои дни собственными историями.
Некоторое время Ольва рассказывала себе историю о будущем, в котором она была уважаемой хозяйкой школы для перевертышей.
«А ты что думаешь?»
Пердия остановилась на пороге и посмотрела на серые каменные стены, башни, устремленные в небо, мраморные статуи прошлых магистров. Она наклонила голову. «Может быть».
Комнаты Элдвина были завалены картами и бумагами. Старые и новые карты, на которых стояла печать покойного лорда Тора (известного картографа-любителя), потрепанные свитки, сделанные в Старом Королевстве, копии древних эльфийских карт, глобусы, вырезанные дварфами, и причудливые изображения далеких земель. На них лежали бесконечные листы тонкой как ткань бумаги, испещренные цифрами, похожими на копошащихся муравьев. Там были и записи, сделанные на эльфийском. Все вывески и надписи в Колледже были на высоком наречии лесных эльфов. На великолепном обеденном столе, за которым когда-то собирались на пиры все двенадцать магистров Колледжа Чародейства, стояло еще одно дварфское изобретение. Тяжелый маятник, испещренный рунами, свисал с треноги, и каждая ножка треноги была украшена символами. Оно напоминало некоторые инструменты, которые используют волшебники для вычисления положения звезд — и, следовательно, наиболее благоприятного времени для сбора звездного света для определенных целей.
«Все это теперь не имеет значения!» — воскликнул Элдвин, отодвигая бумаги в сторону. «Это устройство чувствительно к силе земли. Я получил его — что ж, ворота Дварфхольта могут быть закрыты, но есть и другие двери, и жаждущие руки, готовые их открыть. Я подумал, что даже если не смогу прикоснуться к силе земли напрямую, то, возможно, смогу воспользоваться ею через какого-нибудь посредника. Известно, что Некрад объединяет магию земли и неба».
«Это так, — кивнула Ольва, — но это дает горький результат. Я бы поостереглась пытаться копировать какие-либо из этих работ».
«О, — рассмеялся Элдвин, — я усвоил этот урок. Купил поле за городом. Потратил три года и довольно много денег, чтобы нанять ремесленников для обработки камней и рытья ям. Масштабная модель Некрада с Башней Плача высотой восемнадцать дюймов. Конечно, это не сработало. Я думаю, что можно воссоздать творения первых эльфов, но не за одну жизнь смертного. Или за сотню. Но с вами двумя нам это и не нужно!»
Несмотря на это, Ольва не удержалась и взглянула на карты. Элдвин успешно проследил некоторые из основных потоков силы земли, проходящих через землю, невидимые реки, текущие под кожей мира. Это была та же техника, которую Торун использовала в землях дварфов. Возможно, в этой системе что–то и было, но она ей все равно не нравилась. Она ненавидела сводить магию к цифрам и формулам, к простому рецепту, которому нужно слепо следовать. Кровь и кости, земля и небо — вот наши слова. А не цифры. Это напоминало эльфийскую звездную магию.
«Вы действительно не смогли найти других перевертышей за все те годы, что искали?»
«Было несколько, но ни от кого не было никакой пользы. Некоторые оказались безумцами, некоторые чудовищами. Некоторые просто исчезли. Они сменили кожу и больше не смогли вернуться в прежнее состояние. Некоторые казались многообещающими, но, когда я вез их в Краунленд, их способности таяли по мере того, как мы продвигались по Дороге».
«Удержать силу нелегко. Если только у вас нет такой глубокой связи, как у молодой Пердии», — пояснила Ольва.
«Как вам это удалось?» — спросил Элдвин.
«Ну, — сказал он, — может быть, вы поделитесь ею со студентами».
Отдаленный звон колокола заставил Элдвина отойти. Он поспешил прочь, рассыпаясь в извинениях. Пердия бродила по комнате, рассматривая карты и другие сокровища. Она удивленно покачала головой. «Я никогда не видела такого места».
«У моего мужа Галвина, — сказала Ольва, — была тетя, которая была волшебницей этой школы. Мне пришлось идти и просить разрешения у его двоюродной бабушки. Наш брак был санкционирован Заступниками, заметь, но для нее это не имело значения. Нет, я должна была доказать свою состоятельность, произнеся слова на языке эльфов, и она все равно сочла меня недостойной быть Форстер». Она усмехнулась. «Что бы она сказала, если бы увидела меня сейчас, а? Ее любимый Колледж умоляет меня принять меня».
«Именно таким я и представляла себе Тирн Гортад», — сказала Пердия. «Полным мудрости, древних сокровищ и реликвий – и в то же время печальным и разрушенным. В залах эхом отдаются молитвы к Заступникам, чтобы они простили нас и вернулись».
«Они не вернутся, — отрезала Ольва, — и они не были такими, какими ты их себе представляешь».
«Знаю». Пердия провела пальцами по отвесу маятника. «Я не знала, что тебе нужно было учиться удерживать силу земли. Я думала, ты такая же, как я».
«Ты сильнее, чем я когда-либо была, дитя. Нет, я прикасалась к ней и теряла ее несколько раз, прежде чем научилась правильно ее удерживать. Я не говорила тебе об этом, потому что... это было испытанием. Я спустилась под холм в Даэрох Нале, и там меня полностью лишили всего: кожи и костей, всего тела, всех воспоминаний. Всей меня. Мне пришлось собирать себя по кусочкам в темноте». Она сжалась в комок, сгорбившись. «Позже я нашла другие рассказы о посвящении, и это меня утешило. У некоторых, как у Лата — как у тебя, Пердия — сила земли глубоко запечатлелась в душе при первом контакте. Другим приходится вырезать эти метки на себе. Путь никогда не бывает легким».
Пердия склонилась над картой. Маятник продолжал равномерно качаться. «Жаль, что у нас не было этого, когда мы искали Альфа».
«Ты и без карты неплохо нашла его след».
«Дело не в этом. Когда ты говорила мне найти силу земли, я могла думать только о том, что волк снова найдет меня». Она постучала по карте. «Преврати волка в цифру, и он не будет таким страшным».
«Это, черт возьми, не цифра», — резко ответила Ольва, раздраженная своей ученицей.
«Они оба из кожи вон лезут, не так ли? Это разные точки зрения на одно и то же». Пердия снова толкнула маятник, и стук устройства подействовал Ольве на нервы. Или само устройство, берущее тайну силы земли и пропускающее ее через механическую мельницу. Она не обращала на это особого внимания, когда этим занималась Торун — у дварфов умы настроены на металл и камень, — но Пердия — это другое дело. Девочка должна изучать старые методы, которым Лат научил Ольву. Методы, с помощью которых Ольва обрела свою силу.
«Убери эту чертову штуку».
Пристыженная, Пердия схватила маятник. Она слишком поторопилась и задела одну из ножек треноги, и вся машина рухнула. Пердия зарычала и отскочила назад. «Прости!» Она попыталась собрать все обратно, но была какая-то хитрость в затягивании ножек, и он прогнулся под собственным весом.
Элдвин поспешно вернулся, держа в руке скомканное письмо. Он увидел сломанное устройство и что-то пробормотал себе под нос. Пердия отступила на другой конец комнаты и встала рядом с креслом Ольвы, бледная как полотно. Она дрожала от страха.
«Не обращай внимания», — миролюбиво произнесла Ольва. «Элдвин починит его».
«Мой дядя, заступники-заберите-его–душу, если я когда—нибудь вмешивалась в его дела, он бы...» Даже сквозь толстый каменный пол, все старые защитные заклинания и столетия, сила земли действовала. Пальцы Пердии – ногти, превратившиеся в волчьи когти, – впились в плечо Ольвы.
«Шшш. Дыши». Ольва повысила голос. «Что в том письме, магистр Элдвин?»
«О!» Волшебник вздрогнул. «Новости с Перевала Ворона. Ламмергейр ожидает встречи с врагом завтра. Боюсь, мы не услышим ничего больше, пока битва не будет проиграна или выиграна». Он занялся дварфским устройством, не желая смотреть на Ольву. «Без сомнения, Ламмергейр будет в порядке. Уверен, нет повода для беспокойства». Его длинные пальцы поправили ножки треноги. «Они упоминают, что врагов больше, чем ожидалось. И что у них есть оружие, созданное с помощью магии эльфов-колдунов, плоды старого Неповиновения».
Пердия крепко сжала руки, ее лицо исказилось. «Я должна была пойти с ними», - пробормотала она. «Я еще смогу их найти». Ее ноздри раздулись, в ней пробудился волк.
После... после того, как ей пришлось отпустить Дервина, она вернулась в Эрсфель и решила, что совершила крупную ошибку. Королева Некрада, правительница древнего и ужасного города — это было слишком велико для нее, заставляло ее заключать сделки с силами, которые она не могла контролировать. Она сжалась, обрела новую, более подходящую ей оболочку — Ведьмы из Малладейла. Создала маленький островок спокойствия, в то время как весь остальной мир погрузился в анархию и опасности.
Но прилив всегда наступал. Всегда находился кто-то вроде Идмаера Железной Руки, какой-нибудь жестокий завоеватель, приносящий опасность в мирные земли. Всегда будет призыв к битве, всегда будут глупые дети, бегущие с яркими мечтами о мечах. (Кровь мальчика хлещет в грязь дороги Фоссвуда, словно зерно, высыпающееся из разрезанного мешка). Она вспомнила фрагмент своего сна, в котором Смерть осуждала слабость своего человеческого воплощения.
Бывали времена, когда какому-нибудь герою приходилось вставать и обращать вспять наступление тьмы, применять силу для защиты мирных людей. Со злом нужно было бороться, темных лордов нужно было низвергать. Большинство из этих глупых детей погибнет, а один счастливчик, избранный судьбой, возвысится и станет героем. Герой победит – Альф выиграет битву, в этом она была уверена – и изменит мир. Затем наступят тихие мирные дни.
Именно то, что ты делал в эти маленькие, тихие дни, действительно имело значение. Герои были пленниками судьбы, искалеченными роком. Но в времена вне сказок, вне грандиозных, потрясающих землю сражений, именно тогда ты мог подтолкнуть вращающийся мир к новому курсу. Ничто из того, что Ольва Форстер могла сделать в тот момент, не могло повлиять на ход битвы на Перевале Ворона или на судьбу Ламмергейра. Даже с помощью своей магии она не могла победить армию Идмаера Железной Руки, так же как не могла победить Лорда Боуна. Это была работа для героя.
Но лорд Боун когда-то был учеником волшебника. Более опытный целитель мог бы спасти Идмаера от лап Заступников. Формируй мир в спокойные времена, и, возможно, промежутки между приливами будут длиннее, а потребность в героях — меньше.
Тираны, такие как Раек, чья власть закисла и прогнила, цепляются за обрывки исчезнувших королевств.
Ольва не могла этого сделать. В тот момент она почувствовала себя невероятно старой, слабой и смертной. Что бы Ольва ни сделала в этот тихий момент, она знала, что никогда не увидит результата. Все, что она могла сделать, — это направить других по пути, который казался ей правильным.
«Битва будет выиграна или проиграна завтра», — сказала Ольва. «И ничто из того, что мы можем сделать сейчас, не изменит этого. Бесполезно беспокоиться об этом, сидя здесь».
Элдвин улыбнулся с облегчением, радуясь возвращению на более безопасную почву. «Действительно! Действительно! Пойдемте, я покажу вам лазарет. Там еще много работы».
«Подождите минутку. Там, на маятнике дварфов — все ваши карты и цифры. Возможно, в этом есть какой-то смысл. Пердия, принеси мою сумку».
Элдвин некоторое время суетился по комнате, чиня маятник и болтая о пустяках.
«Выкладывайте», — сказала Ольва.
«Вы решили, — спросил он, — принять мое предложение? Вы присоединитесь ко мне здесь, в Колледже?»
«Я пережила многое в своей жизни. Не уверена, что у меня хватит сил на еще одно испытание, да и не знаю, подойдет ли мне мантия магистра. Я обрела свою магию в Даэрох Нале, в могиле смерти, и этот путь невозможно описать словами или цифрами». Лицо Элдвина омрачилось, и Ольва почувствовала укол грусти. «Но я останусь здесь на некоторое время и буду помогать. Возможно, Пердия и другие смогут поучиться у вас так же, как и у меня. Найти более прямой путь. Старый Колледж Чародейства был делом рук Эрлкинга, и он сделал путь извилистым, чтобы служить своим целям, но нет смысла отбрасывать все, что с ним связано. Этот дом вполне хорош». Ольва толкнула Элдвина в бок. «И я заставлю вас сдержать свое слово. Вы будете справедливы по отношению к любым перевертышам, которых я приведу к вам, да?»
«Конечно!»
«Есть еще кто-то, с кем вам стоит поговорить. У меня есть подруга в Дварфхольте. Торун. Когда-то она была ученицей Блейза. Она давно занимается отслеживанием земных течений и потоков энергии».
«Я знаю, что дварфы изучают энергию земли в той или иной форме», — сказал Элдвин. «Я бывал в Дварфхольте, но двери были закрыты».
Ольва фыркнула. «Торун приходила в этот Колледж давным-давно, чтобы изучать магию. Тогда магистры закрыли перед ней дверь. Но она слишком добра, чтобы таить обиду».
«Дварфы хранят свои секреты за стенами из камня и стали. Мне пришлось заплатить королевский выкуп, чтобы тайно вывезти это из Дварфхольта. Неужели эта Торун действительно готова поделиться своими знаниями?»
«Я вам покажу». Ольва осторожно развернула страницы письма Торун. Она несла его от трактира «Заблудший Ягненок» через все земли Саммерсвелла – и обратно, если считать короткий путь по Прямой Дороге. Страницы были испачканы в пути, но все еще вполне читаемы. Ольва отложила первую страницу, посмеиваясь про себя над небрежным упоминанием Торун о ее свадьбе, и передала Элдвину страницы, заполненные наблюдениями дварфийки о силе земли.
«О боже».
И он занялся радостным сопоставлением.
Ольва наклонилась к Пердии. «Как там?»
«Странно. Улицы почти пусты — все, кто мог, укрылись внутри. Они оставили улицы на растерзание разбойникам и волкам».
«Сегодня ночью мы останемся здесь», — решила Ольва, — не то чтобы у них не хватало постелей. Ее рана все сильнее болела, и она чувствовала, как на нее наваливается страшная усталость. «Вы не против, Элдвин?»
Магистр был поглощен письмом. «Да, да, конечно. В восточном крыле есть гостевые комнаты». Он нахмурился и пробормотал что-то себе под нос.
«Что-то не так?» — спросила Пердия.
«Здесь есть несколько цифр, которые не имеют для меня никакого смысла. Они настолько противоречивы, что, должно быть, были записаны неправильно». Он перелистал еще одну колонку. «И здесь тоже. И здесь».
«Это все выше моего понимания», — вздохнула Ольва. Она зевнула, чувствуя себя совершенно измотанной.
Вечером второго дня Серлис нашла Джона на склоне холма, смотревшего вниз на дорогу, ведущую к Побережью Эллса. Сумерки быстро сгущались, солнце скрылось за горными вершинами.
«Где ты была?» — спросил он ее.
«На разведке».
«Капитан велел нам оставаться здесь».
Серлис, Джон и Селемос явились на сбор войск для защиты столицы. Альф и Лаэрлин уехали с лордами на какой-то совет высших чинов, а вдова все еще лежала в постели под присмотром Пердии. Поэтому утверждения Серлис о том, что они — спутники легендарного Ламмергейра, были встречены скептически. Тем не менее, маршалу хватило одного взгляда на широкие плечи Джона и его блестящие новые доспехи, чтобы определить их в роту нерегулярных войск.
Их новые товарищи не были выдающимися личностями. Безкорневые наемники, один или два старых рыцаря, потерявшие все, кроме коня и меча, отбросы столичной тюрьмы, которых освободили и дали копья, и еще несколько человек, которые не поддавались классификации — болезненный молодой поэт, явно сумасшедший дварф, который жевал свою собственную бороду, пара парней из Фенника, которые едва говорили на общем языке. Все они находились под командованием капитана Брасса, чьи растерянные, слезящиеся глаза напоминали Серлис корову, застрявшую в канаве.
«А капитан подумал, что я лагерная прихлебательница. Он велел мне собрать хворост для растопки. К черту капитана». Она наслаждалась моментом, когда утром вышла из палатки в доспехах Ильдорэ. На коровьем лице Брасса отразились замешательство и тревога, он разинул рот от удивления. Глаза других наемников следили за ней, как будто она вышла из легенды.
«Мы пошли на разведку. Наблюдали, как авангард марширует по дороге в Олбери. Я видела Альфрика издалека. Не смогла подойти к нему, чтобы поговорить. Он выглядел очень величественно, весь в черных доспехах. Они разбили лагерь на дальней стороне холмов».
«Там будет сражение?» Его руки теребили клочок ткани. Это движение на периферии ее зрения вызвало у нее раздражение.
«Да. Завтра, думаю. Армия Железной Руки недалеко». Серлис указала кинжалом на склон. «Никто не явится по дороге из Эллса. Я думаю, мы ускользнем сегодня ночью. Уйдем с холмов и присоединимся к авангарду. Оставим Брасса и остальных здесь». Мне следовало надеть это на смотр. Они бы не отнесли нас к отбросам, если бы увидели меня в доспехах Ильдорэ. Они подумали, что я какая-то служанка, приставшая к двум воинам».
«Капитан велел нам оставаться здесь».
«И пропустить сражение?»
«Мы ведь ничего не изменим там, не так ли? Это не будет похоже на Эрсфель или бои, которые мы вели по пути на юг. Там большие армии. Сотни солдат».
«Тысячи. Один из жителей Западных Маршей сказал, что у Железной Руки десять тысяч, а другой — двадцать. И я не знаю, сколько лорды собрали, но это много».
«Так какая разница, будем мы там или нет? У нас нет Разрушителя Чар или чего-то подобного». Он потянул за свою новую кольчугу, которая впивалась ему в бок. «Двадцать тысяч. Это как... как все зерна пшеницы в большом сарае. Никто не заметит, если птицы съедят несколько зерен».
Серлис улыбнулась. В детстве ей всегда нравилось собирать остатки колосьев. Других детей посылали на поле, чтобы они кропотливо искали разбросанные зерна пшеницы после сбора урожая. Но она так метко бросала камни, что Киван поручил ей следить за воронами. Она вспомнила, как пробиралась сквозь живые изгороди, поджидая в засаде.
«Мы должны что-то изменить», — сказала она. «Я пообещала, что всажу стрелу в глаз Железной Руке. Я поклялась. Может, его там не будет, но я сделаю что-то не менее важное».
«А что, если мы этого не сделаем?» — спросил Джон. Его взгляд упал на дорогу, уходящую в тень на востоке. «Дом ведь там, не так ли?»
«Да».
«Это слишком для нас, Серлис. Этот город…»
«Альф говорит, что он маленький по сравнению с Некрадом!»
«Но все равно слишком большой. Армии, Железная Рука, все это... Я даже не знаю, за что мы сражаемся!»
«Ты не слушал?» — резко спросила она. «Чтобы Железная Рука не захватил столицу. Чтобы он не добрался до Некрада».
«А если он доберется, что тогда?»
«Армии предают города огню. Черт возьми, Джон, ты же видел, что Железная Рука сделал у нас дома! Киван, Бенок и трое парней Куперов. Дом вдовы сгорел, а в доме Дженни все раненые! Все это повторялось десять тысяч раз!»
«Да, но я знал Кивана, Бенока и Куперов. За Эрсфель я буду сражаться. Но я не знаю этих жителей Краунленда и их город». Он глубоко вздохнул. «Мы могли бы вернуться домой». Все это прозвучало как одно слово, как заклинание.
«Это было бы трусостью». Она не смогла сдержать вспышку гнева в голосе и выругала себя. «Если все сдадутся, зло восторжествует».
«Нет, если другая сторона тоже вернется домой. Все люди Железной Руки. Как будто все это было плохой идеей. Плохим сном. Все двадцать тысяч, придя в себя. Разве это не было бы прекрасно?»
«Железную Руку не удержать», — возразила Серлис. Она видела это в Эрсфеле, когда он сражался с Ильдорэ. Безумие гнало его, как бурная река. Он не мог остановиться. «Все, что у него есть, — это его мечта».
«Тогда почему именно мы должны стоять на его пути?»
«Я решила пойти, — сказала она, — но ты можешь остаться здесь, если хочешь. Я не буду думать о тебе плохо».
Джон покачал головой. «Я пойду с тобой. Просто…» — Он потер бок, где был ранен. «Мне никогда не нравились грустные истории. Я всегда хотел, чтобы история изменилась или бард перестал петь. Часть в «Песне Девяти», где Пейр остается и сражается с лордом Боуном в одиночку — я никогда не любил ее. Видеть приближающуюся смерть и все равно стоять там...» Он вздрогнул. «Я не знаю, как он это сделал».
«Друзья!» Из темноты появился Селемос. Он оглянулся через плечо, дабы убедиться, что никто больше не смотрит, затем снял свой тяжелый шлем. Его бледные эльфийские черты раскраснелись. «Если бы я подумал об этом лучше, то бы назвался завуалированным воином из какой-нибудь далекой страны. Этот шлем — проклятие». Он посмотрел на двоих других. «О чем мы говорим?»
«О завтрашнем дне», — пояснила Серлис.
«О завтрашнем дне, наверное», — вздохнул Джон. Он начал стаскивать перчатку, обнажая покрытое шрамами запястье. «Вокруг никого нет. Хочешь...»
Серлис отвела взгляд. Было странно, что за время путешествия на юг природа Селемоса стала чем-то непримечательным, просто еще одной рутинной работой, которую нужно было выполнить. Принести воды, свернуть одеяла, накормить вампира, вымыть котелок. Джон отдавал больше всех, Пердия тоже позволяла вампиру питаться от нее. Серлис - нет. Она никогда не отказывалась, но всегда уходила из лагеря, когда жажду Селемоса уже было невозможно игнорировать.
Селемос покачал головой. «В завтрашней битве жажда крови даст мне преимущество». Он взглянул на Серлис. «Ты рассказала ему о плане?»
«Да».
«У тебя встревоженный голос, друг Джон».
«Плохое предчувствие, вот и все. Это пройдет». Джон теребил свою перчатку. «И нежелание умирать прямо сейчас. Это тоже».
«Это просто нервы», — отмахнулась Серлис. «Никто из нас завтра не умрет. Я не позволю этому случиться».
Селемос сел. «Я умирал четыре раза».
«Да, но ты эльф. Ты вернешься».
«В некотором роде. Я помню только части своих предыдущих воплощений. Требуется много времени, чтобы достичь — ах, для этого нет человеческого слова. Целостности, может быть. Непрерывности. Это тоже сложно в меняющемся мире. Мои другие жизни — они были в других местах, в других обстоятельствах. Для меня это только истории». Он вытащил меч и положил его на колени, рассматривая лезвие в темноте. «Мое самое ясное воспоминание — это смерть каждой из них. Мой первый конец был в Некраде. Я стою на страже на вершине стены. Смертные выходят из леса. Один из них - Перевертыш. Она превращается в птицу и взлетает, а потом снова становится женщиной, и ее копье настигает меня – прямо сюда». Он похлопал себя по животу. «Мой второй... Я думаю, я угас. Помню, как бродил по незнакомым землям, далеко за морем, и мечтал о потерянном Некраде. Я шел так долго, что дошел до края света, но Перворожденным нет выхода. Я просто превысил пределы выносливости своего тела, и мир призраков забрал меня».
Он почистил лезвие точильным камнем.
«Третий я почти не помню. Вспышка молнии над лесом? Тогда я был лесным эльфом, возможно, связанным с древом жизни, которое было уничтожено бурей — но если я был связан с деревом, то, должно быть, прожил тысячи лет в той жизни, хотя ничего из этого не помню, даже во снах».
«Четвертая жизнь — я помню, что тогда у меня тоже были смертные друзья, но их лица и имена утрачены. Думаю, возможно, я был принцем королевства Ильдатах».
«Где это?» — спросил Джон.
«История тех земель слишком длинна, чтобы рассказывать ее здесь. После того, как энхедраи отвоевали Некрад, было время, когда мы дружили со смертными. Счастливыми были те дни – жаль, что я не могу вспомнить их отчетливо. Мы, эльфы, жили в волшебном городе, и из него отправлялись на поиски приключений или на помощь королевствам смертных. Но в конце концов все обернулось плохо, и между смертными и эльфами снова началась война. Эльфы победили, и королевства смертных на севере были разрушены. Дикий народ — потомки выживших из тех потерянных королевств». Селемос вздохнул. «Мне нравится думать, что я умер до того, как Ильдатах испортился. Что я пал, сражаясь бок о бок со своими смертными друзьями».
Он на мгновение замолчал, и единственным звуком было скрежетание точильного камня по стали.
«Смерть приходит за всеми нами. Перворожденные говорят, что мы бессмертны, но это пустое хвастовство. Если бы Ламмергейр не спас меня, я — Селемос Ул'Элитадил Америт — исчез бы, и ничто из меня не пережило бы испытания призрачным царством. Вы, смертные, — для меня бесконечно удивительно, как вы живете в тени смерти, но при этом наполняете свои дни таким количеством жизни.
Я не говорил вам об этом, но я встречал сына леди Ольвы, Дервина Истерзанную Душу. Он сказал, что я обречен поддаться красной жажде и стать монстром. Это правда, что жажду продолжения существования невозможно обуздать — даже Америт в конце концов пила. Так что вот моя надежда — жить так же яростно, как смертные, наполняя свои дни безумными стремлениями, и что эта жизнь завершится славной битвой».
Он поднял сверкающий клинок. «Это утешает тебя, друг Джон?»
«О, да. Бессмертный, который ищет достойную смерть, и смертная, которая считает себя непобедимой. Когда мы выходим?»
Селемос снова надел шлем. «За два часа до рассвета».
Джон лежал рядом с ней в их общей палатке. Серлис не знала, спит ли Селемос на дальней стороне храпящей горы, но она определенно не спала. Она была в была в полном сознании, и каждый шорох ветра или подергивание мускулов наполняли ее смыслом. Ее переполняла жажда битвы.
Когда она закрывала глаза и пыталась заснуть, то могла думать только о черном мече. Не таком, каким она видела его ранее в тот день, когда Альф размахивал им, а марширующие солдаты ликовали, не как символ, а таком, каким она видела его на Прямой Дороге под землей, когда он горел в темноте и прорубался сквозь бесчисленных врагов.
Таком, каким она видела его в Эвервуде, когда он звал ее в Доме Рейнджеров.
Это было ужасное оружие. Она видела, чего стоило Альфу носить его. Оно было жестоким и коварным — Альф провел всю свою жизнь прикованный к Разрушителю Чар, не давая ему попасть в руки недостойных владельцев, таких как Идмаер Железная Рука. Такое оружие было слишком мощным, чтобы оставаться неиспользованным. Но Альф смертен. Наступит день — возможно, скоро — когда он больше не сможет владеть этим мечом. Это почти произошло, когда они сражались с Раеком. Если бы Альф пал там, что стало бы с Разрушителем Чар?
Она представила, как Альф спотыкается в бою, как какой-нибудь вражеский рыцарь сбивает Ламмергейра с коня. Казалось бы, все потеряно – пока неизвестная героиня не подняла бы черный клинок.
Голоса нарушили ее размышления. Капитан Брасс и какой-то человек с Побережья Эллса.
«Там. В той палатке».
«Ты совершенно, совершенно уверен?» Голос Брасса.
«Я был в Некраде. Я знаю, как звучит гребаный эльф-колдун».
Серлис выглянула из-за полога палатки. Темные фигуры на фоне звезд. Брасс и еще полдюжины мужчин. Все вооружены.
«Сел!» — прошептала она. «Проснись!» В темноте палатки она начала разбираться с хитросплетениями доспехов рыцаря ужаса, со всеми их хитроумными ремешками и застежками, похожими на переплетающиеся виноградные лозы и острые шипы.
«Я слышу их». В дальнем конце палатки блеснули красные глаза. Между ними Джон продолжал храпеть. Серлис сильно толкнула его коленом.
«Что, — размышлял капитан Брасс, — будет делать эльф-колдун, вызвавшись добровольцем на защиту Саммерсвелла? Ни один эльф-колдун не приезжал на юг уже много лет».
«Не просто эльф-колдун, — громко сказал житель Побережья Эллса. «Гребаный вампир. Вот что он здесь делает. Питается. Кровь привлекает их, как мух, бьюсь об заклад. Он там ждет, пока мы прольем кровь в бою».
«Я не успокоюсь, зная, что эта тварь рядом», — сказал другой. «И я не постесняюсь сказать, что Железная Рука прав. Некрад должен быть уничтожен. Уничтожено все это проклятое гнездо».
Брасс издал что-то вроде беспомощного воркующего звука и огляделся по сторонам, словно ожидая появления какой-то высшей инстанции, которая возьмет на себя командование. Остальные солдаты направились к палатке, во главе с зачинщиком. «Посмотрим!»
Серлис сжала зачарованный кинжал Ильдорэ. «Мы сможем их победить, — прошептала она, — приготовьтесь».
«Нет, — настаивал Селемос. «Мы бежим».
Кортилион выковал кинжал в кузнице Некрада; сама Америт начертала руны судьбы и смерти в свете Рогатого Змея; рука Богини Охоты держала его в бою. Он был создан, чтобы убить Лорда Боуна. Если бы все оружие мира было собрано в одном величественном зале, во главе с Разрушителем Чар, этот клинок все равно занимал бы почетное место.
С палаткой из дешевой ткани они справились быстро. Все трое незаметно выбрались наружу и ушли, остановившись только тогда, когда оказались вне поля зрения. Вдалеке их бывшие товарищи перекрикивались, блуждая в темноте и обыскивая лагерь в поисках вампира. Они убили бы его, если бы нашли. Всего несколько недель назад, подумала Серлис, она поступила бы так же в Эрсфеле. Если бы она нашла Селемоса первой, стала бы колебаться?
Джон рылся в своем багаже в темноте, ругаясь себе под нос. В спешке он оставил половину своего нового снаряжения.
«Мы могли бы с ними сразиться», - пробормотала Серлис.
«Какая в этом была бы польза? С наступлением дня у нас будет достаточно врагов».
Вместо того чтобы пойти по более короткому пути через холмы, они двинулись параллельно дороге с Побережья Эллса обратно на запад, к столице, с намерением повернуть на юг и следовать по маршруту, по которому шла армия Альфа. Им потребуется большая часть оставшейся ночи, чтобы догнать ее, и они прибудут на место сражения уставшие и с болящими ногами, но успеют вовремя. Справа от них узкая полоска земли между каменистыми холмами и морем была густо усеяна маленькими деревушками и фермами. Дважды они замечали небольшие группы движущихся людей – патрулирующих солдат, людей, спасающихся от приближающейся армии, нищих без корней или местных жителей, — но каждый раз Селемос шепотом предупреждал, и они прятались.
Через час они подошли к перекрестку. Дорога вела прямо в столицу, но от нее отходила небольшая ветка, огибающая холмы и в конце концов соединяющаяся с главной дорогой, ведущей к Перевалу Ворона. Эта местность, по крайней мере, была им немного знакома, так как они находились недалеко от места, где выбрались из тюрьмы Раека.
Король-перевертыш предложил им помощь, если они освободят его. Голос монстра все еще эхом звучал в ее ушах, а воспоминание о его отвратительном запахе все еще было сильным.
Она сказала, что нельзя доверять Мантикоре. Она хотела, чтобы Альф убил его. Все ее инстинкты кричали, что Раек — чудовище, а чудовищ нужно убивать. Но Альф и вдова Форстер приняли сделку Раека. Они были готовы выпустить это уродливое чудовище из тюрьмы.
Серлис оказалась права. Меч доказал ее правоту. Раек пытался убить их всех — Ольва все еще может умереть, подумала она, оглядываясь на север, на огни столицы. Если бы они сразили Мантикору, когда впервые ее увидели, то Ольва не была бы отравлена.
Монстров нужно убивать.
Но по этой логике человек с Побережья Эллса был прав. Селемос тоже был монстром во многих отношениях. Существо из Некрада, питающееся кровью невинных. Но он был ее другом, и она скорее выпустила бы кишки жителя Эллса и нашпиговала стрелами всех остальных, чем позволила бы причинить какой-либо вред Селемосу.
Раек имел лицо человека и сердце чудовища. Селемос — наоборот. Как она могла знать, кого из них правильно убить? В Эрсфеле все было просто – любой человек за пределами маленькой лесистой долины представлял потенциальную угрозу, и за ним следовало наблюдать.
Прав ли Джон, когда говорит, что это для нас слишком сложно?
Но она больше не была Серлис из Эрсфеля. Когда она вышла из палатки, облаченная в доспехи рыцаря ужаса, капитан Брасс не увидел дочь Квенны или какую-то крестьянку из Малладейла.
Альф — когда он был просто старым Альфом, а не Ламмергейром — хвалил ее мастерство, ее быстроту. Но одной быстроты недостаточно. Быстрый наносил первый удар, а не последний или правильный. Если она должна владеть Разрушителем Чар — вот, ты это сказала — как она могла быть достойна его?
«Подождите». Джон остановился как вкопанный, вглядываясь в холмы. До рассвета было еще далеко, но небо уже начало светлеть. «Что это там вверху?»
Сверху сиял холодный, пронзительный свет, будто на склон холма упала звезда. Селемос нахмурился. «Если я не ошибаюсь, это место, где мы вышли с Прямой Дороги».
Свет спускался по склону холма, сначала медленно, его носитель обходил неровности местности вокруг портала. Затем, на нижних склонах, он набрал скорость, падая подобно метеориту. Послышался стук копыт, ржание возбужденных лошадей.
«Рыцари», — пояснил Селемос, прикрывая глаза от неземного сияния. «Я насчитал двадцать. Этот свет — это Светлый меч. Идмаер Железная Рука едет во главе отряда».
Отряд Железной Руки спускался все ниже и ниже. Склон был крутым, но они были искусными всадниками, а их уверенность усиливали надежные магические камни. Они спускались западнее троицы, ближе к столице и дороге к Перевалу Ворона. И хотя у Железной Руки было всего двадцать рыцарей, этого было достаточно — они оказались внутри линии часовых; ничто не стояло между его элитными атарлингами и воротами столицы. У них тоже была магия, последние сокровища заговора Брачана. Пятьдесят тысяч могли сражаться на Перевале Ворона, но двадцать решат судьбу Саммерсвелла.
Серлис рванулась вперед. Шансов догнать рыцарей не было, не то чтобы у них троих была хоть какая-то надежда сразиться с ними. Возможно, Альф смог бы это сделать, Разрушитель Чар мог бы победить в тот день. Но у нее был только лук.
Впереди, на фоне предрассветного неба, виднелся высокий каменный выступ. За ним изгиб холма заставил бы отряд сблизиться, заставил бы их ехать чуть ближе. Они окажутся — на одно мгновение, на один славный миг — в пределах досягаемости ее лука. Только один шанс.
Она побежала, обгоняя тяжело ступающего Джона, обгоняя вампира. В ее голове проносились образы: ее стрела попадает в глаз Железной Руке, убивая его на месте. Он падает с лошади, и в темноте, на неровной земле, даже магические камни не смогут спасти других всадников от падения. Это катастрофа, лавина лошадей и металла, враги, навалившиеся друг на друга.
Она также представила, что некоторые всадники выживут. Они увидят убийцу своего лорда, и ей некуда будет спрятаться, когда они придут за ней. Вспышка стали, и ее история закончится, когда они нанесут последний удар.
Но этот последний удар будет стоить того, чтобы нанести правильный. Чтобы пронзить череп Идмаера Железной Руки стрелой.
Звезда Охотника низко сияла над северным горизонтом, бросая вызов рассвету.
Серлис взобралась на скалу. Рыцари приближались, звук копыт заполнял ее уши. При свете меча врага она натянула тетиву лука.
Рыцари приближались.
Теперь она ясно видела Железную Руку. Его доспехи были испачканы, пропитаны кровью Мантикоры. Голова короля Раека, привязанная к седлу, подпрыгивала рядом с ним. Перевертыш был убит в момент трансформации, его черты не были ни полностью звериными, ни полностью человеческими, но застыли в удивлении, с открытым ртом.
Она хотела, чтобы Железная Рука поднял глаза и увидел ее, увидел женщину, которая победила его, но его взгляд был прикован к дороге перед ним.
Вокруг нее занимался рассвет, мир вращался, и она знала, знала каждым нервом и жилкой, что ее стрела полетит точно в цель.
В конце концов, за все приходится расплачиваться.
Момент был напряжен до предела. Она прицелилась, и—
Джон схватил ее за ногу и потянул вниз. Оба скатились со скалистой высоты, запутавшись конечностями. Джон неловко приземлился на нее, придавив коленом лодыжку. Остаток дня она хромала.
Всадники с грохотом выскочили из-за поворота и помчались прочь, набирая скорость по мере того, как достигали ровной местности. Они были вне досягаемости, и скоро Железная Рука захватит столицу.
«Я могла бы остановить его», — задыхаясь, прошептала она.
«Они бы тебя убили».
Они спорили, в какую сторону идти. Джону хотелось вернуться и все рассказать капитану Брассу, как будто этот дурак мог что-то сделать. Даже если бы они придерживались первоначального плана и направились к Перевалу Ворона, раненая лодыжка Серлис замедлит их, и они прибудут слишком поздно, чтобы предупредить Альфа.
Они отправились по дороге в столицу.
Позже Серлис услышала рассказы о том, как Идмаер разбил запертые двери Королевской Крепости своим зачарованным кулаком, как он размахивал Светлым мечом и требовал, чтобы они сдались, требовал, чтобы они отдали приказ об отступлении с Перевала Ворона. Как Тимеон Вонд умолял Железную Руку пощадить город и был первым – но не последним – из лордов, преклонившим перед ним колени.
Как на следующий день в полдень над Королевской Крепостью развевалось знамя Идмаера Железной Руки.
Но сначала прилетела птица, спикировала с дымчатого неба, крича голосом Пердии.
Знамя сэра Беркхофа все еще развевалось на склоне холма, рядом со штандартом Идмаера Железной Руки. Их нужно было сбросить вниз.
Знамена охранял молодой оруженосец. Он изо всех сил старался держать длинные шесты прямо, когда ветер трепал полотнища.
Беркхоф встал между Альфом и знаменами.
«Сдавайся, парень», — сказал Альф. Меч, несомненно, достаточно попировал — он мог бы пощадить Беркхофа. Эта мысль вызвала у Разрушителя Чар легкую усмешку, но он не стал возражать. «Ты видел, на что способен мой меч. Ты не сможешь победить».
«Дело не теряет своей справедливости от того, что оно безнадежно, — ответил рыцарь, — а я еще не потерял надежду». Он направил свой меч на Альфа. В рукояти сверкали магические камни. «Ты смертен, — сказал он, почти про себя. «Однажды ты должен умереть. Почему бы не сегодня? Почему бы не от моей руки?»
Пугающая уверенность овладела Альфом.
«Ну что ж, - сказал он, - тогда давай».
В последующие годы пели песни о Перевале Ворона. Обычно бард делали здесь паузу, чтобы рассказать историю сэра Беркхофа, дабы добавить контекста и истории.
Он мог рассказать о юности Беркхофа в Эвесленде и о том, как, по преданию, тот был помазан кровью Заступника, которая падала как дождь над Великой рекой. В зависимости от аудитории бард мог описать прекрасные черты Беркхофа, что его считали самым красивым мужчиной при дворе Железной Руки, как он влюбился в эльфийку и как его сердце было разбито, когда его бессмертная возлюбленная вняла призыву Скеррис и ушла в Некрад.
Другая аудитория могла восторгаться триумфом сэра Беркхофа в войне с Риверлендом, тем, как он сражался с Королевой Воров в горящем соборе, или тем, как он бился с великанами Меком и Переком. О сэре Беркхофе можно бы рассказать много историй, которые не записаны здесь.
Барды делают это, чтобы песня звучала дольше, потому что сэр Беркхоф погиб за время, меньшее, чем требуется, чтобы прочитать эти слова.
Сэр Беркхоф ударил первым, нанеся Альфу сокрушительный удар по щиту. Его меч был зачарован камнями жестокости; каждая нанесенная им рана увеличивалась, царапины превращались в зияющие раны. Подобно свирепому зверю, он разрывал плоть своих жертв. Каждый его удар был губительным. Против любого другого противника щит разлетелся бы на щепки, а рука Альфа превратилась бы в кровавое месиво.
Но Альф владел Разрушителем Чар, и никакая магия не могла коснуться его.
Его ответным ударом был низкий замах, который попал Беркхофу в бедро. Доспехи рыцаря могли бы отразить другой клинок, но не черный меч. Сталь, выкованная дварфами, камни прочности и покровительства, плоть и кости — он разрезал все. Кровь хлынула из раны, горячая и пульсирующая. Это был смертельный удар, и оба мужчины знали об этом.
Беркхоф стал оседать. Альф нанес еще один удар, прежде чем его противник упал на землю, выбив меч Беркхофа из рук. Клинок взорвался с раскатом грома, который эхом разнесся по Перевалу Ворона.
Грязь зашипела, когда вокруг посыпались осколки расплавленного металла. Беркхоф схватился за ногу, прижимая к ране целую руку и другую, искалеченную. Любые слова терялись в затихающем эхе грома.
Оруженосец осторожно опустил штандарт Беркхофа на землю, и квадратное полотнище скрыло от глаз подергивающееся тело рыцаря. Другой шест он воткнул как можно глубже в грязь, затем вытащил меч и встал между Ламмергейром и знаменем своего отца.
Его меч тоже был черным, меньшей копией Разрушителя Чар. Меч Идмаера, который он носил ребенком.
«Ты не пройдешь. Я сражусь с тобой, Ламмергейр».
«Турн...» Альф задохнулся от этого имени. Оно несло в себе слишком много. Двадцать лет назад он стоял с другим Турном на вершине другого холма, далеко в Даэрох Нале, и слушал, как его друг рассказывал о своей дочери Талис. Она была ранена отравленным дротиком, как и Ольва. Турн и Лат вернули ее из мертвых, и Смерть пришла вместе с ней.
Он попытался снова. Слова казались камнями во рту. «Турн… парень. Тебе не победить. Ты знаешь этот меч».
«Разрушитель Чар. Он убил Эрлкинга». Турн обладал мужеством своего тезки. «Он отнял руку моего отца».
«Да, отнял. Тебе не победить. Отойди в сторону».
«Я не боюсь смерти», — сказал сын Железной Руки. Его меч не дрожал.
Альф никогда не был хорош в словах. Он никогда не отличался умом, и десятилетия ударов по голове не помогли ему. Он лучше всего соображал на поле боя, где говорил быстрым ударом меча вместо тяжелых, медленных слов.
Если бы он умел говорить, его слова звучали бы примерно так: когда ты молод, полон огня и уверенности, мир - это лабиринт, полный монстров, которых нужно победить. Ты отправляешься в путешествие, сражаешься, побеждаешь монстров. Но тем самым ты становишься монстром, с которым будет сражаться следующий герой. Твои поступки создают ловушку, в которую попадает следующая отважная душа. Сила и власть, которые ты приобретаешь в своих поисках, искажают тебя, шрамы и необходимые сделки делают тебя неузнаваемым. Сезон за сезоном праведный гнев превращается в невыносимую жестокость. Эльф-колдун и Лесной эльф, Саммерсвелл и Дикий, смертный и бессмертный, колесо возвышает одного и низвергает другого.
Некрад — эльфы правили там, пока Смерть и ее человеческие последователи не изгнали их. Со временем, после Раскола, эльфы-колдуны вернулись в город и стали мучить Диких, смертных потомков своих бывших врагов. И Турн присоединился к Девяти, чтобы свергнуть эльфов-колдунов, но это не принесло мира. Саммерсвелл захватил Некрад с помощью Девятерых, невидимая рука Эрлкинга перемещала фигуры по земле, и началась новая война.
Когда ты стареешь, мир становится кладбищем. Яркая уверенность исчезает, ржавеет до хрупкости или тускнеет до горечи. Товарищи, которые делали все это стоящим, уходят или становятся озлобленными. Монстры, которых ты убивал в молодости, мертвы, но некромиазм безумия возвращает их к жизни в новых формах, чтобы они бродили по земле. Что делать? Запереться в безопасном месте? Петь лживые песни молодым и воспитывать новых героев?
Должно быть что-то еще. Было что-то еще. Пейр знал бы, что делать, если бы остался в живых. Должны были быть слова, которые исцелили бы разрушенную землю, написали лучший конец истории героя.
Но у Альфа не было ни слов, ни времени, чтобы произнести их.
У него был только меч.
Силовой взрыв сломал древко штандарта, как прутик, и разорвал знамя Железной Руки в клочья. Черный меч мальчика взлетел в воздух, разбрызгивая искры, когда один из магических камней в рукояти лопнул. Турна отбросило на другой конец холма. Мальчик ударился о землю в тридцати футах от Альфа и остался лежать неподвижно. Изо рта и носа у него хлынула кровь.
Где-то далеко за холмами зазвучали рога.
Альф оперся на меч, тяжело дыша. Он попытался стереть пот и кровь с лица, но его пальцы были так перепачканы кровью, что это было бесполезно. Он пошатываясь направился к Турну – у него не осталось целебного снадобья, но, возможно, он мог бы что–то сделать, - но Эрнала была уже там, прижимая к себе изувеченное тело сына. Ее плечи дрожали. Альф не мог сказать, жив мальчик или мертв, но он лежал, ужасно искривленный.
Эрнала подняла на него глаза и засмеялась сквозь слезы.
«Владетель», — произнес Разрушитель Чар, и даже голос меча звучал растерянно. «Они отступают».
«Мы победили», — глухо проговорил Альф.
«Нет. Посмотри».
Альф обернулся. Армия лордов, защитников столицы, отступала. Армия Альфа отступала. Рыцари и солдаты, которых он держал в резерве на другом конце долины, таяли, отступая по дороге. Войска Железной Руки, воодушевленные этой невероятной удачей, ринулись вперед, рассеивая внезапно растерявшиеся войска Краунленда.
Снова зазвучали рога, теперь уже ближе.
Лаэрлин взяла его за руку. Она вытерла ему лицо краем своего плаща и повела прочь с поля боя. Ни один из рыцарей Железной Руки не осмелился помешать ей. «Мы должны уходить. Мы должны уходить, сейчас же». Она наклонилась к Альфу и прошептала:
«Железная Рука захватил столицу».
Элдвин, должно быть, работал всю ночь, потому что Ольва застала его испачканным чернилами, с красными глазами, утопающим в бумагах.
«Я почти догадался, — сказал он. «Это не ошибка в ее предсказаниях. Я думал, что это должно быть неправильное толкование. Потом подумал, что все, что я знал о силе земли, было неверно, и что все записи Старого Королевства, все крупицы знаний, которые я собирал за последние двадцать лет, – все это чепуха. Это были мрачные полчаса, скажу я вам! Но теперь... теперь...» Он махнул рукой в сторону письма Торун. «Это преднамеренная ошибка. В этом я уверен».
«Ума не приложу, что Торун имела в виду. Насколько я думаю, это может быть шуткой».
Элдвин уставился на нее.
«У Торун... необычное чувство юмора».
Он снова взялся за перо. «Что ж, если здесь и кроется шутка, я надеюсь, что она будет забавной».
Укрывшись за увитыми плющом стенами Колледжа Чародейства, Ольва могла почти забыть о внешнем мире. Слуги еще не вернулись, так что весь огромный Колледж был в их распоряжении. Ольва ковыляла по коридорам, опираясь на стены, чтобы не упасть. Ее руки касались перил, стертых до гладкости многими поколениями студентов. Ее зад сидел на каменной скамье, стертой до гладкости всеми, кто сидел здесь до нее.
Во имя всего святого и не святого, она чувствовала себя старой. Такой же старой, как эти каменные залы.
Альф редко рассказывал ей о своих приключениях в Эвервуде. Ей пришлось собирать воедино то, что произошло между ним и Эрлкингом, из двадцати лет ворчания и невнятных замечаний. Но она помнила, что одним из требований Эрлкинга было сохранение Колледжа Чародейства. Она могла догадаться, почему — эльфы ценили человеческую изобретательность и амбиции. Скеррис сказала об этом в ту последнюю ночь, когда Ольва бежала из Некрада. С одной стороны, этот Колледж был упряжью для умных зверей.
Она потерла ноющий бок и подумала о Раеке, запертом в недрах земли на Прямой Дороге. Его сохранили по той же причине, что и Колледж — чтобы его изобретательность служила Эрлкингу. На мгновение, краем глаза, возвышающиеся башни и мечтательные шпили Колледжа напомнили ей Мантикору, высеченную в камне. Она наложит на это место заклинание связывания и переделает его для доброго дела.
«Ольва!» Пердия крикнула в коридор. «Всадник!»
С двора донесся стук копыт.
Он сразу узнал ее, и его губы скривились от отвращения.
«Вдовствующая королева», — выплюнул Тимеон Вонд.
Выйдя из своего кабинета, Элдвин тепло поприветствовал Вонда. «Тим — мой старый друг. Видите ли, он был губернатором Некрада и является настоящим кладезем информации об этом месте. Вы двое знакомы, я полагаю».
«Мы встречались, — ответила Ольва, — давным-давно».
«Для многих — целая жизнь».
Вонд последовал за Элдвином в уютную, хотя и поблекшую гостиную. На куполообразном потолке была нарисована карта неба, созвездия и деканы были нанесены позолотой, хотя половина хрустальных звезд исчезла. На стене висело изображение Эрлкинга, обучающего секретам магии первых учеников школы. Кто-то порезал картину ножом, изрезав лицо короля. Ольва опустилась в мягкое кресло и испугалась, что больше никогда не встанет.
Вонд долго и холодно смотрел на нее через комнату. Воспоминания о ледяных ветрах, пронизывающих равнину Кладбища, и о Вонде, выезжающем из северных ворот Некрада. Толпа, глумящаяся над ним, когда он бежал, изгнанный ею. Она испытала такое удовольствие, переиграв его. Вонд, лорд Саммерсвелла, и она, выскочка-королева, и она разгромила его. Как это было приятно! И все же, всего через несколько месяцев, она тоже была вынуждена бежать из города.
Она встретила взгляд Вонда и поняла, что он, должно быть, переживает те же воспоминания. Затем он громко рассмеялся и поднял бокал. «За ваше здоровье, леди Ольва. Я рад видеть, что вы поправляетесь. Мне бы не хотелось разочаровывать вашего брата».
«Вы видели Альфа?»
«Меня послали вести с ним переговоры от имени лордов. Умолять его спасти нас от Железной Руки. Как старого Драйтена Бессимера вытащили из его монастыря, так и меня по такому случаю сняли с полки и отряхнули от пыли. Он указал бокалом на волшебника. «Так, Элдвин, Заступники учат нас смирению».
«Есть новости с поля битвы?» — спросила Пердия.
«Кто эта девочка?»
«Пердия, — ответила Ольва, — моя ученица».
«Еще один перевертыш». Вонд пристально посмотрел на нее. «Когда-то я верил, дитя мое, что время героев и чудес осталось позади и что нам больше не нужны сверхъестественные способности и полудикие людоеды. Как же я ошибался! И снова я ловлю себя на том, что молюсь о победе Ламмергейра. В первый раз мне было семь лет, и я прятался под одеялом, опасаясь лорда Боуна. Во второй раз я был губернатором Некрада и должен был ходить по стенам и не показывать страха, хотя больше всего на свете я хотел убежать и снова спрятаться. И вот я снова здесь». Он прикусил кулак. «Как ужасно осознавать, что все существует по прихоти сильных мира сего».
«Вы были лордом, — напомнила Ольва, — одним из сильных мира сего. Люди жили и умирали по вашему приказу».
«Я был причудой, — прошипел Вонд. «Гундан достаточно часто напоминал мне об этом. Моя власть всегда была условной. Я был временным решением. Если тебе нужен совет старика, Пердия, то он таков: захвати всю власть, какую сможешь. Справедливость, честь, праведность – сила позволяет тебе определять, что означают эти слова. Стань чудовищем. Стань настолько сильной в своем колдовстве, чтобы превратить Элдвина в тритона, а затем свергнуть лордов и стать Королевой-ведьмой Саммерсвелла. И когда ты это сделаешь, я буду твоим визирем».
Элдвин поднял глаза от записей Торун. «Она спросила, есть ли новости о сражении, Тим. И я тоже хотел бы знать».
«Пока нет. Новостей не будет до вечера, так или иначе. Но я не мог терпеть ожидания в Королевской Крепости. Ссоры уже начались, Элд. Они настолько уверены в победе Ламмергейра, что спорят о разделе владений Железной Руки и о том, кого следует назвать Верховным лордом». Еще один взрыв смеха. «Может, они и правы. Ламмергейр никогда не проигрывает. Просто никогда нельзя быть уверенным, на чьей он стороне».
«Вы ошибаетесь насчет Альфа», — сказала Ольва. «Он проигрывает. Я понимаю, что вы имеете в виду — он совершал поступки, которые другие считали невозможными. Но он не непобедим. Он просто Альф. Даже с мечом он просто Альф. И он потерял почти все. Он никогда не желал титулов или богатства. Никогда не стремился к власти. Он просто хотел поступать правильно и поддерживать своих друзей».
«Это меня не утешает», — ответил Вонд. «Лаэрлин убеждала Ламмергейра двигаться дальше, вместо того чтобы вступать в бой. Для эльфов мы уже мертвы». Он встал с кресла и подошел, чтобы рассмотреть картину с изображением Эрлкинга. «С Перевала Ворона пришло известие. Перед сражением были переговоры. По-видимому, сэр Беркхоф предложил пощадить столицу в обмен на проход в Некрад».
«Альф отказался?»
«Меч отказался».
«Эта проклятая вещь хочет кровопролития».
«Возможно, она просто хочет поступать неправильно». Вонд потрогал поврежденное полотно. «И все же, на мой взгляд, это было правильное решение. Железную Руку нужно остановить. Я боюсь того, что может случиться, если он достигнет Некрада».
«Вы боитесь, что он захватит город эльфов- колдунов?» — спросила Пердия.
«Я боюсь, что он потерпит неудачу, — ответил Вонд, — и спровоцирует их. Когда имеешь дело с Некрадом, не бывает хороших исходов. Этот город проклят».
«Да, в этом вы правы», — произнесла Ольва, удивленная тем, что согласилась с Вондом.
Элдвин поднял глаза от своих бумаг. «Ты был там губернатором, Тим, и я тысячу раз слышал, как ты жаловался на свое изгнание. Леди Ольва, вы были там королевой и вели войну, чтобы удержать его. Зачем держаться за Некрад, если он приносит только горе?»
«Потому что там есть сила», — ответил Вонд.
«И ты всегда думаешь, что сможешь использовать эту силу во благо или, по крайней мере, помешать кому-то другому творить зло с ее помощью. Но именно удержание этой силы разрушает тебя». Ольва потеребила своей журавлиной ногой ковер. «Что вы делали после?»
«После того, как вы изгнали меня? Или после того, как ваш брат убил Эрлкинга и разрушил Саммерсвелл?»
«Тимеон», — предупредил Элдвин. «Будь вежлив».
«После, — сказала Ольва, — я вернулась домой в Эрсфель. Я использовала то, чему научилась, то, кем стала, и защищала свой дом. Никаких великих деяний. Никаких песен. Никакой силы, способной изменить мир за одну ночь. Просто хорошая работа. Мне понадобилось много времени, чтобы оценить этот более медленный путь».
«Ах». Легкая улыбка. «Я был начальником здешней гавани. Занимался налогами и таможней, содержал причалы в хорошем состоянии. Скромная должность для того, кто был губернатором Некрада, но она меня вполне устраивала. Никаких героев, появляющихся на моем пороге и переворачивающих все с ног на голову пророчествами и страшными вестями. Даже в худшие дни анархии я следил за тем, чтобы торговые корабли продолжали ходить».
«В тихих вещах есть своя добродетель», — кивнула Ольва. «Спасти мир от зла — дело рук немногих, а остальные должны позаботиться о том, чтобы он был достоин спасения».
Улыбка Вонда исчезла. «И все ради чего? Чтобы Железная Рука смог захватить флот? Вы называете это хорошей работой, но какой–нибудь военачальник может в одно мгновение все стереть. Ничто не имеет значения, кроме силы. А мы, не обладающие этим даром, рассказываем истории сильным мира сего, чтобы польстить им, и умоляем их использовать свою силу с некоторой долей мудрости. И мы рассказываем истории самим себе в утешение. Обманываем себя, думая, что все, что мы делаем, имеет смысл в тени гигантов».
«Если что-то не длится вечно, — возразила Ольва, — не значит, что это никогда не имело значения».
Они ждали. Такова природа войны — твое будущее зависит от поступков и шансов других, находящихся далеко, и ты не можешь контролировать результат. Удачный удар, промах, полдюйма в ту или иную сторону - и мир меняется.
Это сводило с ума - одновременно чувствовать, что назревает кризис и что ничего нельзя сделать. Элдвин работал, его перо царапало по бумаге, когда он внимательно изучал письмо Торун. Вонд расхаживал по комнате, подбирая одну старую магическую реликвию за другой, но обнаружил, что все они истощены. Пердия сложила руки, словно в молитве, но Ольва заметила, как плечи девушки дрожат от страха.
«Меч у Альфа», — прошептала Ольва ей на ухо. «Все будет хорошо».
Ольва заварила чай. Она перетащила свое больное, раненое тело в маленькую кухню. Хлеб был черствым, но нашлись сыр, мясные консервы и фрукты. Она принесла кастрюлю с водой, а затем — набравшись смелости — обратилась к силе земли. Сила пришла медленно, и ее раненый бок заныл, но в камине вспыхнуло маленькое зеленое пламя.
Ее магия все еще была с ней.
Середина утра принесла первые признаки катастрофы.
Пердия склонила голову набок. «Всадники?» Она выглянула из окна кабинета.
«Я ничего не слышу», — резко ответил Вонд.
«Я слышу топот копыт», — настаивала Пердия.
«Слишком рано для новостей с Перевала Ворона, — пробормотал Вонд, - это должно быть что-то другое».
«Оттуда вид лучше, — сказал Элдвин, рассеянно махнув рукой в сторону двери, — с башни наверху».
Пердия выбежала. Ее шаги эхом отдавались на каменной лестнице. Ольва подошла к маленькому окну в кабинете и открыла его.
Снаружи все было тихо и спокойно. Город тоже ждал своей судьбы.
«Еще слишком рано», — повторил Вонд.
Слабые крики эхом прокатились по крышам, нарушая тишину. Звук боевых рогов.
«Оставайтесь здесь».
Из окна она наблюдала, как Вонд пробирается через заросший двор к запертым воротам. В руке он держал меч. Массивная башня библиотеки скрыла его от ее взора.
Она больше никогда его не увидит.
«Ах-ха!» Элдвин напугал ее внезапным триумфальным смехом. «Я понял! Это была не ошибка в показаниях — это шифр! Неверные показания соответствуют буквам! Вы неделями носили с собой секретное сообщение. Банально, пустяково, как только поймешь, в чем секрет! Посмотрим!» Он называл буквы, расшифровывая их, и записывал перевод на полях. «Э... Р... Л... К».
Он поднял глаза, внезапно побледнев. Магистр держал письмо Торун так, словно это была ядовитая змея. «Здесь говорится об Эрлкинге. Что это значит? Почему она...»
Грохот взрыва во дворе заглушил его слова. Осколки металла дождем посыпались на булыжную мостовую.
Оглушительный звук рогов раздался совсем рядом. Голос Железной Руки, ревущий приказы. Двор был полон рыцарей, атарлингов Железной Руки, рыцарей, которых они оставили в Невервуде. Он догнал их. Это было невозможно, немыслимо, и все же он сделал это. Все защитники города ушли на Перевал Ворона, и теперь ничто не стояло между Идмаером и лордами Саммерсвелла. Ничто не стояло между ним и победой.
Единственное, чего ему не хватало, — это Разрушителя Чар.
Внезапно Пердия оказалась рядом с ней. «Нам нужно уходить». На дварфское кресло не было времени. Пердия оттащила ее от окна, подальше от ужасного зрелища приближающегося рыцаря. Ноги Ольвы подкосились.
«Я не могу бежать, — воскликнула Ольва, — нет времени. Уходи».
«Я... я приведу Ламмергейра!»
«Нет! Скажи Альфу...» Но объяснять было некогда. Она выхватила письмо у Элдвина и сунула бумаги в руки Пердии. «Возьми это. Покажи Лаэрлин. Она поймет. Скажи Альфу, чтобы он сделал то, что она скажет».
«Железная Рука убьет тебя!»
Она толкнула Пердию к открытому окну. «Уходи!»
Сила Земли возросла. Дварфский инструмент на столе накренился, его маятник бешено закачался. Пердия взлетела в вихре крыльев и перьев и исчезла.
«Помогите мне встать», — попросила Ольва. Элдвин помог ей подняться. Она опиралась на него, пока они ждали. Голова кружилась, и все казалось нереальным, разворачивающимся с ужасающей достоверностью сна.
«Что происходит?» — беспомощно спросил Элдвин. Галвин спросил то же самое в ночь своей смерти.
Внизу разлетелась дверь. Снова крики, снова бьющееся стекло — последнее унижение для Колледжа Чародейства. Мечты о лучшем будущем растоптаны бронированными ногами.
«Идите, — сказала она Элдвину, — уходите, пока...»
Внезапно в комнате появился Железная Рука, возвышаясь над ними. Его подручные в доспехах, выкованных в Некраде, злобно ухмылялись. Железная Рука, с окровавленными руками, с обнаженным Светлым Мечом. На этот раз меч был светлым, а не темным; было утро, а не ночь, и она была далеко от маленького домика в Эрсфеле, но все же -
— незваный гость опять обращался к ней, и если голос Железной Руки был низким и приятным, то голос Акрайста - хриплым шепотом, но вопрос был тот же самый. «Где Альфрик Ламмергейр?»
Она заставила себя рассмеяться. «Далеко, выбивает дерьмо из твоей армии».
Железная Рука повернулся к своим рыцарям. «Немедленно отправляйтесь в Королевскую Крепость. Заставьте лордов сдаться. Я присоединюсь к вам в ближайшее время».
«Меч выбрал Альфа. Ты не сможешь его победить».
«Посмотрим». Он сделал знак, и два его рыцаря схватили Ольву, оттолкнув Элдвина в сторону. Тот растянулся на полу. Другой рыцарь поднял меч.
«Магистр Форстер не представляет для вас угрозы», — поспешно воскликнула Ольва. «У вас есть я в качестве заложницы. Отпустите его».
Элдвин, спотыкаясь, вышел за дверь.
Ольва потянулась вниз, мимо фундамента Колледжа, под землю, ее душа нырнула, чтобы достичь потоков силы земли. Она почувствовала вкус крови Вонда на булыжниках мостовой, ощутила воздух, проносящийся сквозь перья Пердии, когда та кружила над гаванью. Чувствовала страх города и беззаботные крики чаек, которые знали только то, что в воздухе витал запах падали. Она взяла все это и втянула в себя, воспламенив свою душу.
Она подумала о Пейре, о том, как много лет назад он держал Лорда Боуна, и они оба сгорели в огне, который разжег Альф. Подумала о Дервине, предупреждавшем ее, что сейчас время монстров.
Одно слово, и из нее вырвется зеленое пламя. Все книги сгорят, и Железная Рука тоже. Последний акт магии. Она подумала о Галвине, лежащем мертвым на полу в Эрсфеле, о Галвине в темном холме под Даэрох Налом.
Ольва открыла рот, чтобы произнести заклинание. Собрав последние силы, она призвала силу земли.
Медный инструмент, проклятая дварфская штуковина, зазвенел снова, реагируя на поток магии, и Железная Рука прыгнул к ней через всю комнату, швырнув о тяжелый стол, нити силы земли выскользнули из ее рук. Заклинание не сработало, зеленое пламя не зародилось.
Она закрыла глаза, ожидая смертельного удара.
«Неужели ты думала, ведьма из Эрсфеля, что я не готов к этому?»
К ее ужасу, Железная Рука поднял жуткий трофей - отрубленную голову. Железные пальцы впились в останки короля Раека, и из раны на шее извлекли увядшую ветку плюща. К побегам все еще цеплялись кусочки мертвой плоти. Идмаер накинул ужасный трофей на шею Ольвы, и она почувствовала, как ожерелье из плюща снова оживает. Оно впилось в ее кожу, укореняясь на новом хозяине.
«Твой брат придет за тобой, — произнес Железная Рука, — и я получу меч».
Именно Пердия отыскала их, Пердия их собрала. Она нашла первых троих на дороге за пределами столицы. Передала им сообщение Ольвы, рассказала о месте встречи, а затем снова улетела. Не было времени на сбивчивые вопросы Джона, на гнев Серлис, на удивление Селемоса. Она снова упорхнула в образе птицы, в образе ворона, с силой земли, бурлящей в ней, говоря себе, что вой в ее душе не реален, что это всего лишь число, и что за ним ничего не скрывалось.
Она полетела на юг, и ворон в ней, или она в вороне, ощущая запах битвы, как миазм, распространяющийся по всему миру, и его зловоние было сильнее всего вокруг человека с черным мечом. В тот момент ее мозг ворона не мог вспомнить его имя. Кровавая бойня вокруг него одновременно привлекала и отталкивала ее. Присесть на вершине холма из убитых, присоединиться к стае, полакомиться падалью — это было лучшее, что могло быть.
Но у нее была миссия, человеческая миссия, человеческое слово, застрявшее в горле. Она кружила над распадающимися армиями. Некоторые из выживших таяли, возвращаясь тем же путем, которым пришли, а другие с огромной поспешностью шли тем же путем, стремясь поскорее добраться до города.
Затем она увидела одну, которая стояла в стороне, которая, несмотря на всю свою силу, не имела на руках крови в тот день. Другие воспоминания всколыхнулись в вороне, вытесняя голод. Воспоминания о том, как она укрылась в заброшенной часовне в Хейхерсте, о священниках и последних прихожанах, которые отправились в паломничество и никогда не вернулись. Воспоминания о молитвах перед безмолвными иконами, перед сухими и пустыми чашами грааля.
Ворон присел рядом с Лаэрлин и прокаркал одно слово.
«Эрлкинг».
Место встречи находилось в поле в одном дне пути к западу от столицы. Это было уединенное место, бесплодное и пустынное, и туман, стелившийся над замшелыми камнями, не делал его менее пустынным. Лагерь для побежденных.
«Что это за хрень?» — пробормотал Альф. Меч, висевший у него на бедре, рассмеялся.
«Я не знаю», — ответила Лаэрлин, легко перешагивая через невысокие стены макета Некрада.
«Его построил Колледж Чародейства, — объяснила Пердия, — пытаясь воспроизвести магию Некрада».
Альф остановился у западных ворот и поднял одного из каменных драконов. В его руке тот был не больше воробья. Резьба была грубой, выполненной каким-то мастером, который никогда не видел Некрад, но работал по эскизам и подслушанным рассказам. В углублениях его раскрытой пасти рос зеленый мох. Он бросил его на траву — они даже грязь не смогли правильно изобразить —и сделав десяток широких шагов, пересек Гарнизон и спустился по дороге Харадрума прямо к центральному кругу, где его ждали трое юных искателей приключений.
Джон широко раскрыл глаза, увидев Альфа. Воин был залит кровью с головы до ног, каждый дюйм его тела был покрыт запекшейся кровью. Только черный меч оставался нетронутым. Селемос сглотнул и отошел с наветренной стороны от Альфа.
«Сколько, — выдохнула Серлис, — ты убил?»
«Неважно», — ответил Альф.
«Железная Рука поехал прямо в Королевскую Крепость». Серлис поскребла ножом Ильдорэ модель Башни Плача. «Он пригрозил лордам, и они сразу же сдались. Они приказали отступать, чертовы трусы. Мы видели, как мимо проезжали их гонцы». Она покачала головой. «Если бы я знала, то бы всадила стрелу в одного из них».
«Убийство одного не остановило бы всех», — крикнул Селемос. Он был на окраине города, недалеко от дворца Оракула. Все они выглядели как нелепые великаны, когда передвигались по модели.
«Я знаю! Но Альф выиграл эту кровавую битву! Если бы лорды отказались сдаваться, если бы они продолжали сражаться, мы бы разгромили армию Железной Руки. У него оставалась лишь горстка рыцарей, и он застрял бы в Королевской Крепости».
«Он бы убил лордов», — сказал Джон.
«К черту лордов».
«Немногие имеют мужество выбрать смерть, — сказал Селемос, — даже когда жизнь означает отказ от всех убеждений». Он перешагнул через дом Америт и присоединился к остальным у Башни Плача.
«У него есть и другие заложники, — напомнила Пердия, — и эти несколько рыцарей могли предать мечу полгорода».
Серлис обернулась к Лаэрлин. «Ты говорила, что он не сможет проследовать за нами по Прямой Дороге!»
«Он не должен был смочь. Чтобы открыть путь, нужно было знать магические символы моего отца, а он держал их в секрете. Я дочь Эрлкинга и знала лишь малую толику его секретов. Мой брат Маэдос знал больше всех, но отец многое скрывал даже от него».
«Так как же…»
«Ольва и дварфийка Торун прислали нам ответ на эту загадку».
«Эрлкинг», — сказала Пердия. «В письме было спрятано слово «Эрлкинг». Возможно, в шифре было еще что-то, но мне пришлось бежать, прежде чем магистр Элдвин закончил его расшифровывать.
«Что это значит, Лаэ?» — спросил Альф.
«Это значит, владетель, что Эрлкинг бежал из умирающего Эвервуда, чтобы укрыться в Дварфхольте. Что Идмаер Железная Рука — обманутый чемпион Эрлкинга. И, главное, владетель, это значит, что ты не должен был останавливать меня двадцать лет назад». Глаз демона вспыхнул. «Ты больше не повторишь ту же ошибку».
Лаэрлин села на крышу дворца Лорда Боуна. «Меч прав. Я думала, что безумие Идмаера - всего лишь незаживающая рана, одно из бесчисленных увечий, которые мой отец нанес миру. Но нет – это еще один из его замыслов».
«В Некраде, — сказал Селемос, — они проклинали его имя и называли обманщиком и тираном. Тысячи лет старейшины воевали против него. И все же, когда пришла весть о том, что Эвервуд уничтожен, а Эрлкинг свергнут, радости было мало. Старейшины говорили только о давних временах, когда они провозгласили его Некоронованным Королем за его гениальность. А молодые эльфы, мои родители и их поколение, пришли в ужас от известия о победе. Они так долго жили в борьбе, что не знали, чем себя занять, когда не защищались от бесчисленных приспешников Эрлкинга». Он снял свой шлем и уставился на него. «Я не понимаю свой народ».
«В легендах говорится, что Альф убил его», — сказала Серлис.
Модель изображала Некрад в его расцвете, таким, каким он был в день, когда Альф впервые его увидел. До осады и оккупации, до Гарнизона, Вольностей и Санкции. До того, как они взорвали тот дворец с Пейром и лордом Боуном внутри.
До того, как они раз и навсегда победили зло и спасли мир.
Альф оперся на черный меч, чтобы не упасть.
«Это был не я», — пробормотал он. «Это был Бор».
«Ты помешал мне убить короля», — возразил меч.
«Почему ты пощадил его?» — спросила она.
«Ах, все было не так. Я... он сказал, что положит конец войне, принесет мир в Саммерсвелл, если я буду служить ему. Он избавится от лордов и сделает Лаэ королевой. А я стал бы королем или чем-то в этом роде. Меня тошнило от убийств, так что... это казалось лучшим выходом. Конечно, мы все равно продолжали бы служить ему. И он также сказал, что когда-то он создал человечество. Создал нас из ничего, чтобы поймать Смерть, да? И если бы я убил его или воспротивился ему, он бы отменил заклинание, и мы все просто... исчезли бы».
«И ты ему поверил?»
«Тогда я не была уверена», - сказала Лаэрлин, подходя и становясь рядом с Альфом. «Но теперь уверена. Победа тогда была бы катастрофической. Я всю свою жизнь изучала работы своего отца, Серлис, и теперь знаю, что он не лгал в тот день. Если он погибнет, если его заклинания будут разрушены, все люди погибнут».
«Он лгал», — настаивал Разрушитель Чар. «В тот день я разрушил его чары».
«Даже ты не неутомим. Ты защитил Бора от всех защитников Эвервуда и прорвал последнюю оборону моего отца. Что у тебя осталось, когда ты нанес удар? И подумай, что ты уничтожил — всю магию деревьев жизни, чары Эвервуда, исцеляющие силы и святилища Заступников. Символы Колледжа Чародейства и граали жрецов. О, я не отрицаю ни твоей злобы, ни твоей силы, Разрушитель Чар. Но мой отец сохранил хотя бы эту печать заклинания. Он не дал тебе уничтожить человечество».
Джон выглядел озадаченным и возмущенным. «Почему он спас нас?»
«Он был вампиром, как и другие старейшины, хотя и скрывал это за иллюзией. Он сохранил вас, как пастух сохраняет свой скот».
«Ну и хрен с ним», — произнесла Серлис. «Если вы не можете убить Эрлкинга, то... то мы будем сражаться в другой битве. Он действует через Железную Руку, а Железную Руку мы можем убить. Он всего лишь человек». Она указала на восток. «Мы пойдем и покончим с ним. Проникнем в столицу, как Девятеро проникли в Некрад, и убьем его, как вы убили Лорда Боуна».
«Леди Ольва у него в заложницах», - напомнил Селемос. «Мы должны спасти ее. Пока она в руках Железной Руки, он имеет над нами преимущество».
«Ольва сказала, чтобы ты не мешкал, - добавила Пердия, - что Торун не отправила бы это сообщение, если бы оно не было важным».
«Чертовы волшебники», — пробормотал Альф, причисляя к ним Торун. Зашифрованные послания, задания и знамения, большинство из которых бесполезны.
Но они не обращали внимания на реальную жизнь в этом мире, на ограниченный горизонт обыденного существования. Приключенческая жизнь Альфа была похожа на подземелье, ограниченное тьмой, где он пробирался на ощупь через опасный лабиринт. Он мог спотыкаться, направляясь туда, куда его посылали волшебники и умные люди, но он никогда не знал, как туда добраться, и в своей слепоте так много растоптал и сломал.
Двадцать лет в Ямах. Смерть Турна и Гундана в Даэрох Нале и все последующие горести.
Лаэрлин и Серлис спорили, но он не мог разобрать слов. Джон, как растерянный щенок, оглядывался по сторонам, ничего не понимая. Пердия, измученная, прижалась к восточной стене этого нелепого игрушечного Некрада, боясь преследователей. Уже сейчас Железная Рука, наверное, разослал охотников. Еще больше всадников, таких же, как те, что пришли в Эрсфель. Безумие Железной Руки, яркое, как Светлый меч, посылает жестоких людей, чтобы они сеяли беспорядки по всей стране.
Возможно, некоторые могли бы оставаться в обоих мирах. Пейр мог. Иногда Лаэ могла, но сейчас он видел, как она замыкается в себе, как разговоры о возвращении Эрлкинга заставляют ее вернуться к роли принцессы Лаэрлин, на которую давит весь груз десяти тысяч лет эльфийского мира. Попытка балансировать между двумя мирами свела бедного Лата с ума.
Ламмергейр был существом из того высшего царства, царства пророчеств и эпических подвигов. Альф на время сбежал от Ламмергейра в Эрсфель, но теперь тот снова поймал его. Ламмергейр отправится на север и сразится с Эрлкингом. Ламмергейер сразится с темным лордом.
Сестра Альфа нуждалась в нем. Когда он был пленником Железной Руки, она пришла ему на помощь, собрала союзников и преследовала его по половине Саммерсвелла. Как он мог бросить ее сейчас?
Пусть кто-нибудь другой будет хорошим. Он просто хотел хоть толику утешения.
«Я вернусь за Ольвой», — пробормотал он. «Железная Рука может забрать этот проклятый меч».
Серлис обернулась к нему.
«Ты не можешь позволить ему победить!»
«Я вернусь, — повторил Альф, — за Ольвой».
«Мой отец — большая угроза, Альфрик, — сказала Лаэрлин. «Он — сила, стоящая за Железной Рукой. Все это — поиски меча Железной Рукой, его использование Прямой Дороги, его нападение на Саммерсвелл — дело рук моего отца. Мы должны закончить то, что начали».
«Мы не можем это закончить, черт возьми! Мы не можем убить его! Это ты так сказала!»
«Двадцать лет я обдумывала свое решение, принятое в тот день, Альфрик. Я боялась последствий его убийства. Я не могла представить мир без него. Но с тех пор я наблюдала, как рушится мое королевство, как мои родичи покидают меня. Наблюдала, как мир смертных погружается в анархию, и все надежды на примирение с энхедраями исчезают за стенами молчания. Большая часть этого зла — дело рук моего отца. Я не знаю, можно ли его победить, но знаю, что нужно попытаться. И я готова к последствиям».
Альф покачал головой. «Я вернусь за Ольвой».
«Альфрик...»
«Позволь мне хоть раз самому принять решение».
Меч остановил его, холодный голос прорезал его мысли.
«Ольва нуждается во мне».
«Ольва в беде. Ей нужна помощь».
И накладываясь на это холодное присутствие в его уме, он услышал слова Лаэрлин: «Спасение Ольвы не...»
Альф прервал ее, прервал их обоих, его слова вырвались как звериный рык: «Заткнитесь! Заткнитесь, оба! Спасет мир, Лаэ, это ты хотела сказать? К черту спасение мира! Мы уже спасли этот чертов мир, Лаэ. Я сделал это».
Эльфийская принцесса долго молчала, ее лицо было нечитаемым даже для Альфа. Она могла бы быть мраморной статуей, отстраненной, ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, к горизонту вечности.
«Когда...» — произнес Джон в наступившей тишине, но опустил голову и не осмелился больше ничего сказать.
«Я видела, как проходило множество жизней смертных, Альфрик. Я и раньше видела, как герои спасали мир, как ты выразился. Видела, как великое зло уничтожалось доблестными поступками. Но спасти что-то — значит сохранить это, защитить его сердце, а в сердце этого мира находится мой отец. Какой бы порядок ни установился в стране — Железной Руки, Лордов или королевской власти, которую он предложил тебе, — это не имеет значения. Он всегда будет искажать его. Если мир, который мы сохраняем, прогнил, то его спасение не является добродетелью.
«Твоя сестра понимает это. Она знает, что жизнь может возникнуть только из смерти, что одно поколение должно уступить место следующему. Мы, Девятеро, мы, кто благословлен силой, мы, кого называют героями... мы больше, чем жизнь. Мы отбрасываем длинные тени, и должны это понимать. Мы делаем то, что считаем достойным, семейными реликвиями, а то, что ненавидим, уносим с собой в забвение, когда уходим». Лаэрлин внезапно стала выглядеть очень юной. «Я знала все это, думаю, когда начинала. Не в полной мере, не всю злобу моего отца, но суть. Почему же иначе я отказалась от своего титула и наследства и отправилась с Девятью?»
«Ты, может, и знала все это», — согласился Альф. «Но я ничего из этого не понимаю. Я не преследовал никакой грандиозной цели».
«Знаю». Лаэрлин села рядом с ним и положила руку на его руку, на рукоять меча. «Ты думал, что это просто небольшое приключение. Ты путешествовал со своими новыми друзьями, а со временем взял их бремя на себя».
«Вначале это не было твоим заданием, но Девятеро ушли, один за другим, оставив тебя продолжать. Теперь нас почти всех нет, а ты все еще здесь». Лаэрлин сжала его руку. «Я знаю, что ты чувствуешь, Альф. Но ты не один. Мы закончим это вместе».
«А как же Ольва?»
«Когда...» — снова начал Джон.
«Продолжай», — сказала Серлис.
«В легендах... некоторые из вас отправились на Остров Рассвета, а другие сражались с армией Лорда Боуна на берегу. Вы разделились».
«Тогда нас было девятеро», — произнес Альф.
«Джон прав», — сказала Серлис. «Мы спасем Ольву».
Они вчетвером отошли к краю макета города, перешагивая через его стены, как великаны. Альф и Лаэрлин нашли свободный участок земли. Они лежали там, бок о бок, безмерно измученные.
«Кто-то еще должен пойти с Альфом, — сказала Серлис. «Не только Лаэрлин. Ему понадобится помощь».
«В Долине Просветленного, перед Некоронованным Королем, я поклялся служить леди Ольве», — сказал Селемос. «Я обязан спасти ее».
«Я иду на север», — прошептала Пердия.
«Что? Нет!» — резко ответила Серлис. «Ты самая сильная из нас. У тебя есть настоящая магия. И способность менять облик будет чертовски кстати, если нам придется пробираться незаметно. Ольве может понадобиться исцеление. Ты должна пойти с нами, верно?»
«Я иду на север», — повторила Пердия, и в ее голосе прозвучало легкое рычание.
«Почему?»
Если Эрлкинг еще жив, я должна увидеть его. Я должна быть там».
«Ладно», — неуверенно сказала Серлис. «Перевертыш отпадает. Джон?»
Джон поднял голову и пристально посмотрел на нее. «Я пойду туда, куда пойдешь ты, конечно. Я следовал за тобой до сих пор».
«Нам нужно отдохнуть, — сказал Селемос, — прежде чем расстаться».
Они сгрудились вместе, укрываясь от северного ветра за моделями стен Некрада. Красный глаз меча сверкал, наблюдая за ними всю ночь.
Когда на следующее утро их разбудил рассвет, Серлис и Селемос уже ушли.
«Они пошли за Ольвой», — причитал Джон. «Почему они оставили меня?»
«Они сделали свой выбор, — сказала Лаэрлин, — и к лучшему или к худшему, теперь это не в наших силах».
Пока Джон и Пердия собирали вещи для путешествия на север, Альф сидел с мечом на коленях.
«Когда Серлис и эльф уходили, кто-нибудь из них пытался забрать тебя?»
«Ты бы хотел, чтобы они это сделали, владетель?»
«Мне просто интересно».
«Они обсуждали это. Но в конце концов даже не попытались. Они оставили меня».
«Ну и ладно».
«Эльф борется со своей жаждой. Она растет, владетель. Я чувствую это в нем. А Серлис... Ах, я должен признать, что испытывал искушение. Но она не взяла меня».
«Это уже что-то», — сказал Альф.
Столько людей пытались забрать у него меч. Наконец кто-то понял цену этого клинка. Эта мысль подняла Альфу настроение.
«Даже если бы они попытались, я бы им не позволил. Мой путь лежит на север. Теперь ответь на мой вопрос — ты хотел бы, чтобы кто-то из них забрал меня?»
Альф вздохнул. «В конце концов, кто-то должен, не так ли? Кто-то должен нести тебя». Он помолчал. «Интересно, каким бы я был, если бы никогда не нес тебя».
«Ты все равно был бы одним из Девяти, прославленным героем. Ты забрал меня у Акрайста ближе к концу своей истории».
«Да, но, возможно, тогда это был бы конец. Остальные продолжили. Турн, Ян, Гундан — все они нашли новые пути в жизни. Берис, Блейз — у них были свои секреты. Но я — если бы у меня не было тебя, я был бы просто старым Альфом. Я мог бы жениться на Эрдис и стать графом севера. Я мог бы вернуться домой».
«И я спас тебя от этой судьбы. Я вижу, кем ты был в Эрсфеле — скучным стариком, храпящим у камина и вспоминающим о старых временах. Вместо этого я сделал тебя равным лордам и королям».
«Все лорды и короли, которых я встречал, — сказал Альф, — были либо несчастными, либо полными засранцами, либо и теми, и другими. К черту все это».
«Может быть, я сохранил тебя, — сказал меч, — для этого последнего задания».
«Хорошая концовка. На большее и надеяться не приходится».
Подошел Джон. Серлис и Селемос оставили часть своего снаряжения, и Джон запихнул по крайней мере две трети его в свой рюкзак, вместе с большей частью багажа Альфа и Пердии. Но он был крупным парнем из Малладейла и, казалось, не чувствовал тяжести своего груза. Он вытер лицо и выдавил улыбку. «Готовы идти?»
«Да», — ответил Альф. Его осенила мысль. «Покажи-ка мне свой меч, парень. Мы сможем потренироваться по дороге».
День за днем на северо-запад. Они покинули Дорогу и отправились через суровую местность между Ущельем Арда и Краунлендом. На крутых каменистых холмах обитали только дикие овцы. Ручьи низвергались со скал белыми водопадами.
Принцесса Лаэрлин шла впереди всех. Альфу требовалась помощь Пердии и молодого Джона, чтобы не отставать. Меч мог бы придать ему сил – после бойни на Перевале Ворона клинок наполнился силой, – но был угрюмым и недосягаемым.
В течение нескольких дней они не видели ни одной живой души. Несколько раз, когда ветер дул с востока, Пердия улавливала запах всадников Железной Руки, но их след терялся среди суровых холмов.
Они обогнули склон горы и спустились в долину. Дно долины было неровным, испещренным кратерами и заросшими обломками. Альф наклонился и вытащил из земли ржавый кусок металла. С него посыпались грязь и осколки пожелтевших костей. «Военный голем», — пробормотал он. «Дорога к морю, ведущая в Некрад, находится в той стороне». Он указал сломанной рукой голема на северо-восток. «Мы остановили здесь одну из армий лорда Боуна. Битва при... какой-то долине. Ты помнишь, Лаэ?»
«Конечно».
«То эльфийское заклинание паралича поразило Гундана, и он застрял со своим топором вот так». Альф поднял ржавую руку голема, как будто она застыла в середине удара. «Блейз пытался произнести противозаклинание, но с того хребта спускались все эти зомби. Сотни этих ублюдков, а Гундан застыл. Тогда Турн подбежал, поднял Гундана и начал размахивать им как оружием. Самая смешная вещь, которую я когда-либо видел».
«И Гундан был доволен, — кивнула Лаэрлин, — потому что вы с ним вели счет убитых врагов, и он посчитал тех и выиграл».
«Хорошие времена, Лаэ».
«Мы были молоды, Альфрик».
Он отбросил руку голема в сторону. Мародеры давно забрали все, что имело ценность.
Альф показал им тайные тропы эльфов, которые провели их высоко над зеленой чашей Ущелья. Летнее солнце освещало далекие башни Ардена. Небо над городом было чистым и неомраченным. Двадцать лет смыли пятно некромиазма.
Они повернули на север, снова следуя по Дороге. Пока они шли, Лаэрлин говорила о необходимости быть осторожными и соблюдать секретность. Если Торун прибегала к отправке зашифрованных сообщений в своих письмах, то, вероятно, за ней наблюдали агенты Эрлкинга, и, следовательно, они должны предполагать, что таких агентов больше, которые следят за другими угрозами. «Наша надежда — в неожиданности. Мой отец должен думать, что единственная причина нашего прихода сюда — уберечь Разрушитель Чар от лап Идмаера. Он не должен знать, что мы охотимся за ним. Не произносите его имени. Не делайте ничего, что могло бы вызвать подозрения».
«Ты говоришь как Берис», — хмыкнул меч.
Через три дня после летнего солнцестояния они прибыли в Дварфхольт.
Сон настиг Скеррис, когда она стояла на вершине Башни Плача.
Это был не ее сон. Он был вызван заклинанием и проник в ее разум. Но он состоял из ее воспоминаний, и поэтому она позволила ему проскользнуть сквозь ее защиту, выпивая его, как ликер, горький и обжигающий. Возможно, было опрометчиво принимать сон-заклинание, но она была уверена в своей силе. С ней не случилось бы ничего плохого, и было приятно прогуляться по воспоминаниям.
Даже горьким.
В воспоминании она стояла на стенах Некрада. Недавнее воспоминание, едва ли сто лет назад. Она могла видеть это самое место с вершины Башни Плача, и, когда заклинание подействовало, она почувствовала себя раздвоенной, находящейся в двух местах. Скеррис столетней давности оглянулась через плечо и увидела свое будущее «я».
Затем утроилась, а потом и больше. Скеррис была на Башне Плача, на стенах Некрада и бежала по первобытному лесу за стенами — и все это одновременно. Она была в ледяной тюрьме, куда Эрлкинг заковал Смерть, и сражалась со смертными детьми Смерти – их горячая кровь стекала по ее копью! – и восседала на троне как богиня, пробуя эту кровь, и на корабле, рассекающем волны, и просыпалась под звездами, когда мир был молод и свеж, и все, что было перед ней...
Все тысячи лет ее жизни предстали перед ней во сне, и на мгновение ей все стало ясно: это был блестящий драгоценный камень времени, каждая грань которого сверкала, каждое мгновение было таким же ярким и совершенным, как и любое другое. Невозможная красота, превосходящая даже ее воображение!
Она знала, что это всего лишь иллюзия. Это маленькое сон-заклинание, это жалкое маленькое колдовство, оно не могло вернуть прошлое. Это была всего лишь иллюзия.
Более того: издевательство!
(В ярости Скеррис — нынешняя Скеррис, королева Некрада — схватилась за перила балкона. Магия Башни Плача защитила ее от заклинания. Бриллиантовая ясность иллюзии превратилась в бледную тень, которую легко было отогнать усилием воли.
Но она не могла заставить себя полностью отбросить ее. Она позволила ослабленному заклинанию овладеть ею и превратить воспоминания в сон наяву, в котором ей пересказывали ее собственную историю).
Скеррис стояла на стенах Некрада и смотрела на землю. Недостатки мира были для нее как песок в глазах. Куда бы она ни смотрела, она видела оскорбление.
В первые дни Скеррис охотилась в тех лесах и знала радость. Она танцевала на холодном берегу, пока дикие волны разбивались о нее. (Эхо удвоения.)
Теперь в ее сердце была пустота, и все — даже кровь агеарат — было пеплом во рту.
Она не могла точно сказать, что именно изменилось. (Бриллиантовая ясность исчезла.) Прошедшие годы согнули и унизили гордые холмы; деревья, которые она любила молодыми, выросли высокими, состарились, повалились, и из их обломков выросли новые молодые побеги, в десятки раз больше. Но, конечно, это были незначительные изменения, лес — зеленое облако, плывущее по холмам. Лес и холмы, море и небо, город и она сама — все это должно быть вечным, бессмертным, неувядающим.
Так как же могло быть иначе? Как это могло быть несовершенным?
Как могло то, что когда-то приносило радость, больше не приносить ее?
Олорос присоединился к Скеррис на вершине стены. Он тоже был одним из последних настоящих Перворожденных, из первого поколения, которое бродило по пустому миру.
Мир был не таким, каким должен быть. (Мир не такой, каким должен быть, шептал сон-заклинание.)
Олорос был Перворожденным. Его присутствие было бальзамом. Она могла смотреть на него, на белые стены восстановленного Некрада и представлять, что это снова первый день города. Они так много значили друг для друга на протяжении многих лет – друзья, соперники, любовники, – и хотя Скеррис не сказала бы, что Олорос ей нравится, он был благословенно постоянен.
Олорос не говорил. Ему и не нужно было. Они знали друг друга так хорошо, что малейший жест или мимолетная мимика говорили о многом.
Постороннему наблюдателю они казались мраморными статуями на вершине белой стены.
Но и после этого город не был совсем в порядке. Несмотря на то, что они восстановили поваленные статуи, сожгли смертные гнезда из палок и грязи, которые оскверняли вечный мрамор, воссоздали украденные сокровища — все было не так, как раньше. Даже Некрад был не таким в глазах Скеррис.
(Почему ты мне это показываешь?)
К западным воротам Некрада приблизился незнакомец.
Это было не подношение, посланное, чтобы утолить красный голод богов. Это не был посланник от племен Диких.
Он был худым и оборванным, израненным многими опасностями. Его плащ волшебника был изодран в клочья и запятнан кровью; его флаконы с драгоценной жидкостью звездного света были разбиты. Он пришел на север с компанией героев, товарищей, которых знал и любил всю свою короткую жизнь. Теперь они все были мертвы. Их тела лежали разбросанные вдоль Дороги за его спиной. Убиты рейнджерами на Побережье Эллса, замерзли насмерть в холмах Ардена, пойманы ограми в Клоуленде.
Полдюжины жертв, и он поклялся, что они не будут напрасными.
Собрав последние силы, он постучал в городские ворота и потребовал, чтобы его впустили.
Ответа не последовало.
Олорос рассмеялся.
Скеррис подняла копье. Смертный был пылинкой, портившей совершенство ворот. Пылинкой, исчезающей в мгновение ока, и все же его существование раздражало ее. Даже если бы она бросила копье и положила конец короткой жизни смертного, она все равно помнила бы, что он был там. Даже если она покончит с ним, это не вернет дни радости. Порождения Смерти теперь были повсюду, распространяясь по земле и загрязняя все вокруг. Не было места, где она могла бы не видеть их дела.
Она заколебалась. (Почему ты показываешь мне это? — спросила Скеррис-из-настоящего).
Скеррис обдумала слова Оракула. В них была мудрость. Подожди всего лишь мгновение, столетие, и все изменится в землях смертных. Войны и бедствия поглотят их, все их труды смоет, как следы на берегу. Смерть найдет этого смертного, бросит она копье или нет. Все смертное было преходящим.
Только Перворожденные вечны, но это была вечность в несовершенстве, и это оскорбляло ее. Смертные изменятся, но они все равно останутся, оскверняя мир. А Эрлкинг все еще был бы там, в Эвервуде, с плодом лотоса в руке, предлагая сдаться, успокоиться и забыть те светлые дни прошлого. Он избавил бы ее от дискомфорта, связанного с песком, ослепив ее. Этого она не потерпит.
Но другие могли бы, если его не уничтожить.
(Всегда такая сердитая, милая сестра. Всегда такая отчаявшаяся.)
Олорос произнес.
Скеррис опустила копье.
Она подобрала другое оружие.
И так смертный, которому предстояло стать Лордом Боуном, вошел в город Некрад.
Сон-заклинание начал исчезать, но Скеррис призвала силу Некрада и овладела магией. С помощью своей могущественной силы она наложила на нее свой собственный символ, клеймя ее светом Белого Оленя, и таким образом взяла его под свой контроль. Теперь это был ее сон — и в этом сне она снова стояла на стенах Некрада, даже когда в реальности находилась на Башне Плача. Удвоившись во времени, она наблюдала за эхом своего прежнего «я».
Она обратила заклинание против того, кто его произнес—
И снова у ворот Некрада появился нищий.
Другой нищий. Это был маленький старичок в тунике из грубой ткани. Его босые ноги были в грязи, а сам он был худым и согбенным от долгого труда. Он мог бы быть одним из миллионов человеческих крестьян, которые проживали свою жизнь поденок, оставаясь незамеченными Скеррис, одной из миллиона жужжащих мух.
Но он был эльфом.
«Твоя атака не удалась, о Скеррис. Теперь посмотри, чего это стоило!» Он взмахнул своими тонкими руками, указывая на огромный город позади нее. «Ты позволила лорду Боуну погубить вас всех. Ты позволила Америт и всему нашему роду унизить себя. Вы, которые так гордо клялись, что не будете служить мне, оказались рабами смертного ребенка. Вы позволили ему осквернить мои творения, позволили ему превратить наши памятники и мемориалы в литейные цеха и чаны».
И снова это удвоение – Скеррис-из- настоящего с ужасом осознавала, глядя остекленевшими глазами с Башни Плача, раны, нанесенные некогда совершенному городу и его некогда совершенным жителям. (Он был совершенным, не так ли, в первые дни? Это сомнение, сказала она себе, было частью сна, еще одним ядом, влитым в ее разум врагом).
Он продолжал хриплым голосом, обращаясь к ней. «И что это тебе дало? Стоило ли все это, чтобы выйти из тупика между Колдовством и Лесом?»
Скеррис метнула в него свои слова, словно копья. «Победа за мной. Я снова отвоевала Некрад у смертных. Город снова наш и в безопасности. Клятва Америт выполнена! А что с твоими землями? Все твои проклятые царства смертных разрушены! Твои приспешники разгромлены! Деревья сожжены! Эвервуд уничтожен! Ахедраи вернулись домой. Ты король никого и ничего!»
Он рассмеялся, и она возненавидела его за это. Она не смеялась уже много веков. «Это ты и другие эльфы провозгласили меня королем! Я никогда не хотел титула. Только глупец желает власти ради самой власти. Важно то, что ты делаешь с властью. И скажи мне, о Скеррис, чего ты достигла с твоей новообретенной властью?» В его глазах заиграли веселые искорки. «Америт больше нет. Большинство других представителей нашего поколения ушли. И, как ты с таким торжеством заявляешь, я побежден, я король без королевства. Мои сыновья мертвы, мои рыцари разгромлены, мои Заступники исчезли, а моя последняя живая дочь поклялась, что убьет меня, если я когда-нибудь снова потревожу земли смертных». Эрлкинг пожал плечами. «Я потерял счет королевствам смертных, которые возвысил только для того, чтобы они пали. Я снова и снова менял тактику в нашей игре. Я уже не тот, кем был, когда впервые пробудился и увидел звезды. Но остальные из вас, о Скеррис, ничему не научились. Вы знаете себя только в противостоянии со мной. Клятва Америт — фу! Обещание бросить мне вызов. Что ж, ты успешно бросила мне вызов. Я нищий у ворот». Он снова раскинул руки. «Победа за тобой! Что ты будешь с ней делать? Как ты будешь жить, Богиня Битв, если больше не будет сражений? Какое будущее ты можешь построить, если боишься любых перемен?»
«Я покажу тебе! Возвращайся в Некрад!» — крикнула Скеррис. В ее голосе было больше неуверенности и отчаяния, чем она ожидала. Это приводило в бешенство – она была живой богиней, Богиней Битв, Королевой Некрада. В разговоре с любым смертным существом она могла быть величественной, ужасной и непостижимой, как гроза, но Эрлкинг знал ее, когда она была молода, в первые дни. Когда она говорила с ним, покров тысяч и тысяч лет спадал, и она становилась уязвимой.
«Вернись домой, в Некрад!» — снова воскликнула она. «Все эльфы должны вернуться в Первый Город. Я так приказала». Она с силой ударила древком копья по стене, пытаясь придать жесту величавость, а не капризность.
Ей это не удалось.
«Приказала, да?» — усмехнулся Эрлкинг. «Победа погубила тебя, королева Некрада. Ты никогда не была предназначена для правления. У тебя нет для этого характера». Он положил руку на бронзовые ворота. «Если я вернусь, сестра моя, ты снова провозгласишь меня королем? Ты отдашь мне башню и всю ее магию?»
Скеррис покачала головой. «Ты говоришь, что не хочешь власти».
«Я сказал, что только глупец стремится к власти ради нее самой. Я стремлюсь к власти ради самосохранения. У меня есть враги. Победа погубила тебя, но я не смею ждать твоего падения». Он оглянулся через плечо, посмотрев на земли снов.
Скеррис выглянула из ворот и увидела бескрайний лес.
Скеррис-из-настоящего выглянула из Башни Плача и увидела разрушенные земли Кладбища, пустошь, созданную Боуном.
И обе они на мгновение увидели летящего ворона. Тень смерти лежала на земле, даже на самих стенах Некрада.
«У меня есть враги, — снова сказал Эрлкинг, — и у меня есть слуги. В моей руке оружие. Ты помогла его выковать, чтобы победить меня, но оно станет твоей гибелью». Он рассмеялся. «Ты должна была нанести удар, когда у тебя была возможность. Даже вечность не может вместить все, что могло бы быть!»
Сон закончился.
Скеррис-из-настоящего стала единственной Скеррис, и почувствовала себя странно опустошенной, странно хрупкой, как будто призраки воспоминаний, вызванные заклинанием, были более реальными, чем она сама, как будто она была всего лишь эхом. Она на мгновение задержалась на балконе, высоко над улицами Некрада. Ей удалось отвоевать город у смертных, но все равно что-то было не так. Все изменения были как песок в глазах, и она не могла на них смотреть.
Жажда крови грызла ее. Кровь смертных могла бы восстановить ее, привязать к настоящему миру, к реальности и современности всего этого. Но она игнорировала эту жажду. В Некраде не осталось смертных, и она не пощадила бы ни одного рыцаря ужаса, если бы тот отправился на охоту в лес.
Она повернулась и вошла в башню. На столе в кабинете лежала игровая доска. Ее квадраты были яркими, как солнце, и темными, как пустота между звездами. Их разделяли серебряные линии, а более тонкие узоры обозначали символы и созвездия. Игровые фишки были живыми фигурками из серебра, амулетами из магических камней и драгоценными камнями большой ценности. Кортилион сделал ее давным-давно.
Скеррис собрала большую кучу игровых фигур, две полные ладони, и разложила их на средние квадраты.
Ее одолевали сомнения, вызванные сном Эрлкинга. Правильно ли она поступила? Ее звезда обещала победу в битве, но существуют разные виды победы. Снова и снова она сметала своих врагов с поля боя, но все равно чувствовала себя побежденной. Она была воином, созданным для того, чтобы владеть копьем, вести армию, что совершенно не подходило для этого конфликта.
Ей хотелось, чтобы здесь была Америт, или Олорос, или кто-нибудь другой из умных. Но у нее был только ее советник. Она огляделась по сторонам. Черты его лица были скрыты в тени плаща с капюшоном. Глаза вращались вокруг головы, уставившись на нее.
«Эрлкинг сделал свой ход. Он снова посылает армии смертных на север, чтобы начать войну против Некрада. Что ты предвидишь?»
Пауза волшебника.
Из его рукава появилась бестелесная рука. Она проплыла над игровым полем и подняла горсть фишек. Девять штук. Некоторые из них выпали из его пальцев и приземлились в центре огромной кучи.
Рука оттащила несколько оставшихся фигур в сторону, на малозаметную клетку.
«Что ты видишь?» — спросила Скеррис.
Звезды над моделью Некрада отличались от тех, что светили над настоящим городом. На севере ярче всего сияло созвездие Белого Оленя. На юге господствовали другие звезды. Селемос поискал глазами Рогатого Змея и обнаружил его низко над восточным горизонтом. Скоро его поглотит рассвет.
Селемос не знал, как обстоят дела на самом деле. Он не знал, имели ли все его воплощения одну и ту же звезду, как они имели одну и ту же душу. Что для него значили предыдущие воплощения? Его первое воплощение жило, когда мир был молод, до того, как Смерть была связана, и первые люди ходили по лесам. Другое было лесным эльфом. Даже если на каком-то существенном уровне все они были Селемосом, каким был Селемос в таких разных обстоятельствах? Неужели они тоже смотрели на ночное небо и задавались вопросами?
Если другие живые эльфы когда-либо и испытывали подобные сомнения, то они давным-давно забыли о них, их личности были надежно защищены столетиями или тысячелетиями их нынешних воплощений. А если мертвые эльфы, чьи призраки бродили по Некраду, и помнили, кем они были при жизни, то мало что об этом рассказывали. Не в первый раз Селемос чувствовал себя единственным представителем какого-то другого вида, его мысли и настроения были так непохожи на мысли и настроения других эльфов. Великая пропасть времени отделяла его от сородичей.
Но впервые он не чувствовал себя одиноким.
Хотя он путешествовал с этими смертными спутниками совсем недолго, между ними установился дух товарищества. Они стали товарищами по дороге, сблизившись благодаря общим испытаниям и триумфам. Когда Селемос покинул Некрад, он мечтал найти героя древности, легендарного Ламмергейра, и заручиться его помощью в свержении Скеррис.
Теперь он позволил себе новую мечту — что он вернется в Некрад с этими новыми героями, и они спасут его мир.
Он наблюдал, как Серлис поднялась и перешагнула через огромную кучу храпящего Джона. Тихо она подошла к месту, где стоял на страже Разрушитель Чар. Демонический свет от драгоценного камня в рукояти меча очерчивал ее силуэт на фоне темного неба. Ее пальцы коснулись потертой рукояти, обтянутой драконьей кожей, лезвия, украшенного рунами, крестовины из витого дерева.
На мгновение в ее глазах вспыхнул тот же демонический свет, когда Разрушитель Чар поделился с ней своим зрением. Она увидела, что Селемос наблюдает за ней, и быстро отдернула руку.
«Я не собиралась его брать, — сказала она. «Я просто хочу знать».
«Тогда попробуй».
Она вытащила меч из земли. Он был легким и идеально сбалансированным в ее руке.
«Это было бы так приятно. Железная Рука преследует этот меч по всему Саммерсвеллу, он является краеугольным камнем всех его планов и замыслов, единственной вещью, которую он действительно хочет. И я бы пронзила им ему сердце».
«Да, - сказал меч, - я с радостью отниму его жизнь. Его жизнь и многие другие. Возьми меня, и твое имя никогда не будет забыто».
«Я бы убила их всех», - прошептала она. «Не знаю, смогла бы я когда-нибудь остановиться».
Альф зашевелился, но не проснулся.
«Я думаю, — тихо сказал Селемос, — что Ламмергейр отдаст тебе меч, когда придет его время. Ты лучшая из учеников его школы. Ты неукротимая».
«Я думала, что это будешь ты», — сказала она. «Ты хорошо владеешь мечом. У тебя лучшая история, со всеми твоими разговорами о том, чтобы творить добро. И ты бы вернул его в Некрад, а я не думаю, что Альф когда-либо действительно уходил оттуда». Серлис протянула меч рукоятью вперед к Селемосу. «И он чувствует вину за то, что случилось, когда ты был ребенком».
Селемос не сделал ни одного движения, чтобы взять Разрушитель Чар. «Я видел, куда может завести меня жажда. Некоронованный Король предупреждал меня».
«Разве ты не хочешь узнать, — спросила Серлис, — позволит ли он тебе владеть им?»
«Я знаю истории. Он позволит мне, если я буду служить ему, и откажет мне, если я буду ему противиться».
«О, я не так разборчив в своей жажде, как ты, вампирский отпрыск», — рассмеялся меч. «Нет никого, кого я не убил бы, если бы у меня был подходящий владетель. Возьми меня, и ты никогда не будешь нуждаться в крови».
«Вечность слишком длинна для этого», — ответил Селемос.
Она воткнула Разрушитель Чар обратно в землю. «Думаешь, мы их еще увидим?»
«Не знаю. Надеюсь, что да, но не могу предположить, что они найдут в Дварфхольте». Он повернулся, чтобы вернуться в их лагерь. «Давайте отправляться. Мне легче путешествовать в темноте. Я разбужу друга Джона».
Серлис остановила его. «Кто-то должен остаться, — сказала она, — чтобы продолжить дело».
Они двинулись вдоль побережья, избегая главной дороги и разведчиков Железной Руки. Они пробирались по тропам на вершинах утесов и каменистым берегам, с левой стороны от них простирался длинный рукав залива, а за ним вдали виднелись холмы Ардена. Они проходили мимо деревень и усадеб. В некоторых местах их встречали подозрительные взгляды или ополченцы, размахивающие копьями и палками. «Мы не разбойники», — протестовала Серлис. В других их приветствовали и встречали как завоевателей. «Тост за лорда Железную Руку», — воскликнул один пьяный фермер, протягивая Серлис кубок с вином.
Они не стали задерживаться там.
По мере приближения к столице они встречали многих выживших в битве. Скрывающиеся дезертиры, спасающиеся в одиночку; небольшие группы товарищей, часто несущих на себе раненого или умирающего друга; рыцари Саммерсвелла, с постыдно свернутыми знаменами, с их домашней стражей, марширующей рядами позади. Над всеми ними висело чувство ярости и разочарования, грозовая туча неудовлетворенной кровожадности. Лорды сдались и вырвали победу из рук своей собственной армии, и это был трусливый выбор, о котором будут помнить многие поколения.
Победители тоже были потрясены. С тех пор, как армия Железной Руки вышла из Авоса под командованием сэра Беркхофа, ходили слухи, что их Железная Рука скоро получит меч Ламмергейра. Некоторые утверждали, что он нашел его в Невервуде, другие — что он выкопал меч из могилы в Эрсфеле. Некоторые говорили, что сам Ламмергейр вернулся из Серых Земель, чтобы отдать меч Железной Руке, или что Железная Рука был сыном Ламмергейра, или что Заступники принесли меч для искупления мира. Однако все рассказы сходились в том, что как только лорд Железная Рука получит Разрушитель Чар, победа будет обеспечена.
Затем, к своему ужасу, они увидели, как на поле боя появился Ламмергейр, демон, вызванный темной магией, и в его руке был черный меч. Никто не знал, сколько он убил на Перевале Ворона. Несмотря на то, что в конце концов Железная Рука одержал победу, она казалась пустой и случайной. Какое значение имела сила оружия, когда исход битвы решался за много миль от поля боя? Какое значение имело мужество перед лицом магии? Потрясенные, с пошатнувшейся верой, войска Железной Руки шли на столицу, жаждущие подтверждения или забвения, или и того, и другого. Теперь улицы были переполнены солдатами. В каждой таверне и пивной, в каждом борделе и банкетном зале, на каждом углу и в каждом переулке они праздновали. Огни горящих особняков освещали ночь; мародеры открыто бродили по улицам. Несколько офицеров с обеих сторон тщетно пытались поддерживать порядок.
В этом хаосе Селемос и Серлис легко проникли в город. Еще двое выживших в битве остались незамеченными, хотя один из них скрывал лицо под шлемом, а другая, несмотря на невыносимую городскую жару, накинула плащ поверх доспехов.
Генералы Железной Руки захватили гостиницу «У Фонтанов». В центре событий был мрачнолицый дварф, принимавший посетителей из Королевской Крепости и отдающий приказы. Железной Руки не было видно. Ходили слухи, что он находится в соборе, в Королевской Крепости, что он смертельно ранен в битве, что он собирается казнить всех, кто сражался под знаменем лордов на Перевале Ворона, что он скоро будет коронован королем Саммерсвелла в соборе. На каждом углу слышались разные истории.
Селемос находил это опьяняющим. Такая неопределенность была для него странной. Бессмертные эльфы Некрада менялись так медленно и были так предсказуемы в своих поступках. Они были подобны льду, медленно сходящему с ледника, их убеждения менялись лишь на долю секунды каждое столетие, пока какая-нибудь великая внешняя сила не разрушала их. Эти смертные были как лесной пожар, как водоворот возможностей. Миллион потенциальных вариантов будущего кружился по улицам столицы.
«Черт, — вздохнула Серлис, — этот город слишком большой. Она может быть где угодно».
«Он маленький по сравнению с Некрадом, — заметил Селемос, — но гораздо более хаотичный. Попробуем в Колледже Чародейства? Там Пердия рассталась с леди Форстер».
«Они, должно быть, перевезли ее. Она где-то под охраной». Серлис выругалась. «Вот почему я хотела, чтобы она пошла с нами. Она могла бы выследить Ольву. Но я не знаю этот город».
«Я тоже. Пойдем со мной».
В Некраде он был обитателем крыш. Шпили смертной столицы были не такими высокими, здания из скрипучего дерева и крошащегося кирпича, а не из древнего порфира и мрамора, но все равно было открытием взобраться на них и посмотреть на город с высоты. Рядом с трактиром стоял особняк богатого лорда, и Селемос уже нашел способ забраться на самую высокую крышу. Серлис оказалась столь же ловкой альпинисткой, и они поднялись вместе.
Сверху узкие улочки представляли собой хаос переулков и многоквартирных домов, над которыми возвышались несколько больших зданий, словно деревья, тянущиеся к солнцу. Приземистые зубчатые башенки Королевской Крепости вырисовывались на горизонте, а поближе к ним возвышались изящные небесные шпили собора, словно поддерживаемые невидимыми Заступниками, а за всем этим виднелась гавань со всеми ее многочисленными кораблями.
На этой земле не было тени некромиазма, и свет резал глаза, но Серлис ахнула от великолепия открывшегося зрелища. Она откинула плащ, и морской ветер развевал ее волосы. Солнечный свет отсвечивал на полированных доспехах рыцаря ужаса. Селемос преклонил колени в тени горгульи и наблюдал, как она наслаждается видом. Гаргулья была добавлена недавно, но была старше особняка, который украшала, и остального города вокруг. Мародеры украли ее из Некрада, когда эльфийский город был захвачен, и перевезли через море в Саммерсвелл в качестве трофея для какого-то смертного. Селемоса позабавила встреча с другим изгнанником из Некрада, который прятался на виду у смертных, наблюдая за ними с крыш.
«Вот это зрелище!» Серлис указала на зеленый участок земли на другом конце города. «Это Поле Славы. О нем рассказывают во многих историях. В середине лета там устраивают турнир Верховных Лордов — или проводили в другие годы. Альф почти выиграл его за год до войны, только они не хотели, чтобы приз достался простолюдину, и в конце шесть рыцарей объединились против него. А вот и Аллея Плачущего Лорда. Лорд Бессимер стоял там, ожидая новостей с севера». Она указала на небольшую церковь. «Церковь Исповеди. Колодец Харна. Я слышала рассказы обо всех этих местах. И надеялась, что однажды увижу их сама».
«Теперь ты их увидела».
Отец Селемоса, Андириэль, был рыцарем ужаса. На спине червя он парил над землями смертных и в своих рассказах говорил о них с презрением. Жалкое лоскутное одеяло из маленьких ферм, деревень, которые он сравнивал с логовищами животных, уродливые замки, сидящие на вершинах холмов. Особенно он насмехался над городами смертных.
Андириэль перестал рассказывать подобные истории, когда Селемос был маленьким. Он не мог вспомнить почему. Смирился ли тот с оккупацией? Изменила ли его смерть Селемоса и его воскрешение благодаря крови Ламмергейра?
Когда Селемос сам летел на юг, он пролетал над Эллспортом. Портовый город был перестроен по крайней мере дважды, разграбленный во время войны лорда Боуна и Неповиновения, и все же смертные восстановили в нем больше, чем эльфы в Некраде. Раны от различных осад все еще оставались шрамами на вечном городе. Эльфы-колдуны предпочитали жить среди поврежденных остатков прошлого, а не смотреть в будущее.
Что он сказал в Эрсфеле, когда пытался объяснить свое стремительное бегство?
Мои мысли обратились к тебе,
Серлис простояла еще несколько мгновений, прежде чем ее лицо омрачилось. «Это пустая трата гребаного времени. Это ни на йоту не приближает нас к поискам Ольвы».
«Представь, каким будет этот город через столетие, если он выживет», — задумчиво произнес Селемос. «Или через тысячу лет, или больше. Может быть, они воздвигнут памятники и твоим деяниям тоже».
Серлис закатила глаза. «Попробуем разведать в Королевской Крепости».
Но на улице путь был менее ясным. Широкие прямые улицы столицы были забиты толпами людей, и существовал риск, что они встретят врага, который их узнает. Поэтому они попытались найти путь через задворки и переулки, быстро заблудились и оказались на какой-то площади, которую ни один из них не знал. Запах моря и зловоние доков подсказали им, что они находятся недалеко от гавани. На площади стояла яркая палатка с флагом красного оленя, а перед ней толпились воины, толкаясь и пытаясь выстроиться в нечто похожее на очередь. Большинство воинов прибыли с Перевала Ворона, но были среди них и горожане, и нетерпеливые дети.
«В Некрад!» — крикнул один из них. «Король Железная Рука отправляется в Некрад, чтобы спасти мир, и мы плывем с ним!»
«И он платит серебром!» — воскликнул другой, поднимая монету.
«Он направляется прямиком в Некрад?» — прошептала Серлис. «Без меча?»
«Железная Рука знает, что штурм магического города без Разрушителя Чар — акт отчаяния. Значит, он все еще надеется, что Альфрик придет к нему с мечом, а из этого следует, что он намерен забрать леди Ольву с собой на север».
Серлис выругалась себе под нос. «Вниз, к докам. Мы проберемся на борт любого корабля, на который сможем».
Ольву заперли в тюремной башне. Тюрьма была достаточно уютной — в маленьком камине горел огонь, на столе рядом с маленьким табуретом стояла горячая еда, а кровать была лучше, чем та, на которой она спала в последнее время. Но это все равно была тюрьма.
Ее тело тоже было тюрьмой. Ожерелье из плюща впивалось в ее плоть.
Ожерелье из плюща, как у Бора. Давным-давно это было наказание для тех, кто бросал вызов Эрлкингу. Ожерелье свело Бора с ума, сломало его страхом божественного возмездия.
Теперь маленькие острые усики блуждали по складкам ее шеи, нащупывая вены под тонкой кожей.
Глаза капитана Абрана выпучились, он мучительно задыхался, когда другое ожерелье душило его. «Что будет?» — спросил ее Маэдос. «Он должен жить или умереть?» И она выбрала смерть для Абрана, несмотря на его мольбы. Она была неспособна увидеть в милосердии хоть каплю мудрости.
Теперь, без всякого милосердия и злобы, ожерелье из плюща схватило ее. Она чувствовала, как его магия касается ее разума. Чувствовала, как он сгибается и затягивается, когда она начинала черпать силу земли. Каждое заклинание, которое она пыталась произнести, умирало, задушенное в ее душе. Она была прикована к этому изможденному, все еще израненному телу. Ольва долго сидела на кровати, растирала свою болящую ногу и ждала.
За зарешеченным окном на улицах распадались две армии.
Побежденная, деморализованная, ненадолго объединенная армия лордов распалась, и теперь цвет плаща человека снова значил все. Крики обвинений в трусости на поле боя, провинциальные пьяные песни с острым подтекстом —
И армия Железной Руки тоже разваливалась. Он собрал этих бедных ублюдков как собирают опавшие листья. Без корней и без лорда, отчаянные и лишенные всего, набранные грабежами и поджогами. Если тебе некуда идти, ты присоединялся к Железной Руке. Что еще можно делать? Их головы были забиты рассказами о священном крестовом походе против города зла – и вот, внезапно, они оказались в городе чудес, городе, которым правили тираны. Возьмите какого-нибудь голодающего мальчишку из Риверленда, который никогда не уходил дальше пяти миль от своей деревни, вложите ему в руку нож и ведите его по Дороге неделями — думаете, он будет знать разницу между Некрадом и Столицей?
Когда наступил вечер, Ольва была очень рада, что находилась в запертой башне, окруженной стражниками.
Ближе к вечеру следующего дня перед башней собрались разноцветные птицы. Лорды и священники, герольды и знатные люди столицы, все следовали за Железной Рукой. Это напомнило Ольве о ее первых днях в качестве Вдовствующей королевы Некрада, когда она внезапно оказалась в центре интриг, а Тредей и другие придворные кружили вокруг нее.
Железная Рука поднялся к ней в одиночестве. Он тяжело дышал, взбираясь по винтовой лестнице. Стук его ладони о стену, когда он цеплялся за веревочные перила, становился все громче и громче, пока он не оказался в комнате с ней.
Это был первый раз, когда Ольва по-настоящему увидела его. Она встречала его младшего брата в Некраде много лет назад, но не могла вспомнить лицо Данвельда, только неясный силуэт рядом с Эрдис. Леди Эрдис Ольва помнила очень хорошо, такую добрую и остроумную, но в мужчине, стоявшем перед ней, она не увидела почти ничего от матери.
Она мельком встречала его в Невервуде, но тогда на ней была лисья шкура, а он был похож на железную башню и пах потом и сталью. А в Колледже он казался сущим кошмаром.
Серлис описывала его как чудовище, жестокого и безжалостного великана с железными руками. Но Ольве он напомнил Альфа тем, как устало опустился на табуретку, только чтобы обнаружить, что она слишком мала для его огромного тела. Он снова неуклюже встал и прислонился к камину. Мужчина выглядел изможденным, его глаза были налиты кровью, и, поднимаясь, он издал стон.
«Что бы сказала твоя мать, — спросила Ольва, — если бы была сейчас здесь? Все, чего она хотела для тебя, — это чтобы ты исцелился. Удар от Разрушителя Чар отнял у тебя руку и чуть не убил. Если у тебя есть хоть капля здравого смысла, ты не захочешь иметь ничего общего с этой проклятой штукой, никогда больше».
«Если бы моя мать была здесь, — сказал Идмаер, — я с радостью последовал ее совету. Но она мертва, и я должен поступать так, как считаю нужным».
Он закрыл глаза. «Ламмергейр бежал с Перевала Ворона после битвы в компании принцессы Лаэрлин. Куда они направились?»
«Откуда мне знать?»
«Ты послала к нему другого Перевертыша. Ты знаешь, что у твоего брата на уме».
«Как тебе скажет Магистр Колледжа, я провела большую часть прошлой недели в постели. Я понятия не имею, что у Альфа на уме».
«Он встал на сторону лордов против меня. Убил сэра Беркхофа, который был моей правой рукой в течение пятнадцати лет. Он убил еще бесчисленное количество людей на Перевале Ворона».
«Ты выступил против Ламмергейра», — ответила Ольва, пожимая плечами. «У моего брата был меч, а у твоих парней — нет».
«Я не хотел выступать против твоего брата. Я хочу только то, что необходимо. Меч. Корабли». Он махнул железной рукой в сторону доков. «Мы захватили корабли, — сказал он, - все до единого. Мы отплываем в Некрад, как только они будут готовы. Настоящий враг находится на севере, как и всегда. Я думал, что Ламмергейр поймет». Идмаер потер пальцем магический камень, закрепленный на тыльной стороне ладони. «Я провел всю ночь в соборе, молясь о заступничестве».
«Заступников больше нет».
«Нет».
«И в любом случае это была эльфийская ложь».
«Так утверждают некоторые».
«О чем ты молился?»
Он долго молчал. Наконец сказал: «Я молился за своих последователей. Им нужно было увидеть, как я молюсь, как разрываю свой плащ и всю ночь лежу перед Граалем. Многие из них все еще верны. Но в основном я молился за себя».
«Скажи мне, Ольва Форстер, у тебя когда-нибудь было откровение?»
«У меня бывали сны. Видения, которые я не всегда могу объяснить. Ради всего святого, я отправилась в Серые Земли».
«Тогда ты понимаешь. Уверенность, которая приходит с откровением? Осознание того, что сами звезды благословляют твои поступки, что пророчество освящает все, что ты делаешь? О, когда мир светел и волшебен, а ты идешь рядом с героями! Радость от этого! Когда я был молод, меня называли Чудо-рыцарем».
«Я помню. Твоя мать приходила ко мне за советом, потому что боялась, что ты сошел с ума. Вот что я ей сказала: что ты заблудился и ослеп, но все еще можешь найти дорогу назад. Эта уверенность, это чувство, что тебе показали нечто совершенное... Простой ответ – он не надолго. До тех пор, пока он не сталкивается с миром. А все остальное – эльфийская ложь, как я и сказала».
«Не только эльфийская. Мы лжем сами себе. Мы поем песни, чтобы очаровать свою жизнь, в надежде вернуть те моменты волшебства». Идмаер покачал своей лохматой головой так, как это делал Альф, что потрясло Ольву, словно собака, пытающаяся стряхнуть воду с ушей. «Я пробился через колдовскую темницу и убил Мантикору. Въехал в столицу во главе своей армии и сделал то, чего никто не делал со времен Харна. Лорды — правда, под угрозой меча — провозгласили меня королем Саммерсвелла».
«Прости, что не кланяюсь».
Раздался громкий смех. «Я не кланялся тебе, когда ты была королевой, так что мы квиты. В любом случае, это ничего не значит. В этом нет никакой силы». Он подошел к окну. «Я провел утро, торгуясь с толстыми купцами и лавочниками, чтобы получить как можно больше провианта для кораблей, потому что, если я позволю своим последователям задержаться здесь, они станут беспокойными и начнут грабить и убивать. И тогда мне придется либо позволить этому случиться, либо встать на сторону лордов и сражаться с собственными людьми, а я не хочу этого». Он прислонился головой к железным прутьям. «Это уже начинается. Радость победы проходит, и все, что остается, - это горечь, мелочная ненависть и неоплаченные счета от поставщиков».
«Ты также прости меня, если я не буду проявлять сочувствия. Это ты собрал армию. Эти мародеры и убийцы — скольких из них ты заставил присоединиться к твоему крестовому походу?»
«Я никого не заставлял, — возразил Идмаер, — я только вдохновил их».
«Но ответственность все равно лежит на тебе. Когда люди смотрят на тебя с восхищением, ты должен быть достойным этого. Ужасно быть втянутым в след героя».
Это попало в цель. Железная Рука вздрогнул. «У меня есть своя миссия, и я не могу отступить. Я пошел бы один, если бы никто не последовал за мной».
«В Некрад?»
«Да». Он закрыл глаза. «Мне приснился сон, как и Пейру Паладину. Я не знаю, принесли ли его Заступники или он родился из лихорадки моего собственного мозга. Я видел Некрад — Некрад, каким он был в первые дни, до появления Лорда Боуна, до всего. Некрад безупречный. И из него поднялась великая тьма. Она распространилась из города: миазм, ужасное облако, которое затмило все и уничтожило мир. Это нужно остановить. Мир нужно спасти. Ничто другое не имеет значения».
«Видение», — повторила Ольва. «Уловка».
«Пророчество», — настаивал Идмаер. «Из всего, что я видел в своей жизни, это было самым правдивым. Оно придало смысл всему остальному. Я страдал, леди Форстер. Я был искалечен и осиротел, над мной издевались и лишили наследства, изгнали и загнали в канаву — и все же я здесь, король Саммерсвелла и капитан могучей армии. Во всем этом должно быть какое-то предназначение».
«Я бы назвала это необоснованным предположением», — возразила Ольва. «Вещи обретают форму только после. Пророчества и видения интерпретируются задним числом. А твои страдания — я не буду их отрицать, но они не обязательно что-то значат». Она ковыляя подошла к табурету. «Я много думаю о своих братьях».
«Где Ламмергейр? Где меч?»
«Не Альф. Двое других. Майкл и Гарм. Никто их не помнит, кроме меня и Альфа. Они умерли молодыми. Они отправились по Дороге, как и Альф, но он стал героем легенды, а они умерли. И Альф сказал бы тебе, что между ними тремя не было большой разницы. Альф попал в хорошую компанию, а они — нет». Ольва фыркнула. «Если бы Майкл остался жив, а Альф умер, то они бы пели песни о Майкле».
«Ты что, хочешь сказать, что миром правит случай? Что нет никаких божественных сил, определяющих нашу судьбу? Ты же знаешь, что это не так».
«Не только случай. Но эти силы не божественны». Шуршание перьев на крыше храма. «Они могущественны, как и ты, но нет высшей судьбы, нет плана, нет ничего, что придавало бы всему смысл. Нет освященных ответов, только выбор. У тебя есть выбор сейчас, молодой Идмаер, поскольку колесо снова подняло тебя на вершину. Ты отправишь эту армию на север, как и планировал, и начнешь войну с эльфами. Подумай о том, что есть у Скеррис — все зло Некрада. Каменные драконы, которые сожгли Диких, и Ватлинги — я встретила новых в Малладейле, и они показались очень мощными. И кто знает, что еще? Ты погубишь много людей — и все из-за одного сна?»
«Или, — произнес Идмаер, — я спасу мир, как было показано в видении. И гораздо приятнее идти в ярких видениях легенд, чем при тусклом дневном свете».
Он встал и помрачнел. Он снова стал Железной Рукой, имя висело на нем подобно тяжелому плащу. «Где Ламмергейр? Куда он увез Разрушитель Чар?»
«Как я уже сказала, ты видел его последним».
«Он бежал с поля битвы с принцессой Лаэрлин. Куда они ушли?»
«Понятия не имею».
Одним шагом он пересек комнату и прижал Ольву к стене. Железная рука подняла ее с пола. «Куда они могли уйти?»
«Я сказала им, — задыхаясь, прошептала она, — уйти… далеко. Унести… меч подальше».
Он отпустил ее.
«Прости меня», — сказал он. «Это было недостойно меня». Он помог Ольве опуститься на кровать. «Жаль, что ты так поступила. Мой путь ясен — я должен остановить надвигающуюся тьму. Ты была права, когда говорила об опасности Некрада. С мечом я мог бы защитить своих последователей от злого волшебства и огня Каменных Драконов. Без него многие погибнут. Но мы все равно должны идти. Я молюсь, чтобы меч пришел ко мне вовремя».
Она слышала, как он говорил в тот вечер. Он собрал свою армию на главной площади и обратился к ним, его голос эхом разносился по улицам. Не было никаких сомнений, никаких вопросов о судьбе. Он говорил о надвигающейся тьме и судьбе мира. Говорил о сокровищах Некрада и о богатстве, которое принесет победа. Говорил об эльфах и людях, смертных и бессмертных, и о том, как когда-то земли принадлежали только Перворожденным, но теперь настало время Второрожденных вступить в права наследования.
Ольве показалось, что она слышала эту речь раньше, давным-давно, во сне. Несомненно, Смерть говорила то же самое своим последователям в первые дни.
Толпа ревела, очарованная его словами. И за каждого человека, павшего на Перевале Ворона, за каждого, кто погиб в грязи или был расчленен безжалостным Ламмергейром, двое записывались в поход Железной Руки на Некрад, чтобы спасти мир, как их отцы и деды в дни Девятерых.
В глубокой ночи ее вывели из камеры. Она боялась, что ее отвезут в Королевскую Крепость, где свежий ряд отрубленных голов украшал ворота — тьма не могла скрыть ее от слепого неодобрения лорда Вонда, — но ее провели мимо крепости к докам, где флагманский корабль Железной Руки ждал рядом со ста другими. Они подняли Ольву на борт.
Когда корабль отчалил от берегов Саммерсвелла, Ольва оглянулась и увидела свет в самой верхней башне Колледжа Чародейства, и понадеялась, что Элдвин выжил и сдержит свое слово. Она подумала о далеком Эрсфеле и понадеялась, что сделала достаточно, чтобы залечить ущерб, нанесенный Железной Рукой ее дому. Подумала о Пердии и понадеялась, что научила девочку достаточно, чтобы та овладела силой земли. Подумала о Дервине и понадеялась, что тот обрел покой.
Это было тяжело - не знать конца истории и понимать, что она никогда его не узнает. Еще столько всего она хотела сделать, столько всего осталось недоделанным и без внимания. Но ветер и прилив были безжалостны.
На север. На север, в Некрад, к тьме.
Когда Саммерсвелл остался позади, она позволила себе подумать об Альфе и надеялась, что он не наделает глупостей.
Еще несколько дней назад флагманский корабль принадлежал лорду Эллса, и его герб был поспешно удален из большой столовой, где Железная Рука и его командиры собирались на совещания. Некоторые из них служили Идмаеру в течение многих лет и сражались под его знаменем во многих провинциях. Другие еще несколько дней назад сражались против него на службе у лордов.
Чудо-рыцарь сидел во главе стола. Присутствовали также Эрнала из Диких и группа других рыцарей с причудливыми гербами.
И Ольва Форстер.
«Что я здесь делаю?» — спросила Ольва, не утруждая себя понижением голоса.
«Из уважения к памяти моей матери», — раздраженно ответил Железная Рука. Он наклонился и прошептал: «Не думай, что я забыл все, что ты сделала. Наша опасность родилась из твоей глупости. Это ты вернула древнего врага на место его силы! Было время, когда я с радостью убил бы тебя и оставил тело воронам. Но теперь я стал мудрее».
«Сними с меня этот ошейник, — сказала она, — и мы посмотрим, кто из нас стал мудрее».
«Моя жена Эрнала — из племени Диких, и они мудрее нас обоих. Она научила меня опасаться перевертышей, потому что они не боятся смерти, как обычные люди». Он откинулся на спинку кресла. «Мне еще многое предстоит сделать, прежде чем я закончу».
Железная Рука обратился к собравшимся капитанам.
«Друзья мои, сэр Беркхоф пал в бою. Победа на Перевале Ворона принадлежит ему, а не мне — если бы он не сражался так доблестно против Лордов, то исход сражения был бы предрешен еще до того, как мы достигли конца Прямой Дороги. Его имя никогда не будет забыто».
Он кивнул дварфу, сидящему в конце стола. «Толос — ты наш осадный мастер. Ты сломал стены Илавентура. Теперь перед тобой стоит более серьезная задача — стены Некрада. Я назначаю тебя своим заместителем».
Дварф поднялся и неуклюже поклонился, держась за стол, пока корабль качался и кренился. Под бородой он выглядел явно зеленоватым, и это было не только из-за волнения. «Почему бы тебе не утопить и меня? Да, я думал о том, как осадить Некрад. За всю историю города он дважды падал под натиском извне. В последний раз его захватили Дикие, но это не поможет — тогда стены были в плохом состоянии, а гарнизон неполный. Сомневаюсь, что нам так же повезет».
«Наше предприятие благословлено», — сказала женщина в плаще паладина, и Толос поморщился.
«Ты все время это повторяешь. Дай мне знать, когда благословение забьет хоть один гвоздь или перебросит ногу через парапет. Тела и камни — это мое дело, и оно обещает быть кровавым».
«Граф, простите меня, но дед короля Идмаера взял город, когда лорд Боун был на пике своего могущества, — сказал другой рыцарь, — с помощью Девяти».
«Совершенно верно, и это мой образец для этой работы. Девятеро проникли в Некрад через Ямы, прошли через лабиринт и оказались внутри города. Мои саперы сделают то же самое». Толос разложил на столе кучу бумаг, и Ольва ахнула, увидев сложные диаграммы и карты Ям. Она узнала руку, которая их нарисовала, узнала аккуратный, сжатый почерк, который украшал каждую иллюстрацию.
«Это работа Торун! Как ты ее достал?»
«Чудо-рыцарь, — ответил Толос, — творит чудеса».
«Наше начинание благословлено», — прогрохотал Железный Рука, и в его голосе не было и следа сомнений, которые он проявлял в тюремной башне.
«Не настолько благословлено», — заметил Толос. «Ты сказал, что присоединишься к нам, когда получишь Разрушитель Чар. Без этого меча, милорд... ну, это чертовски большая проблема».
«Девятеро не имели Разрушителя Чар, когда вошли в Некрад», — заметила паладин.
«Я тоже слышал эти песни, миледи. Ламмергейр убил Акрайста и захватил Разрушитель Чар после того, как они проникли внутрь. Очень многие погибли, добираясь до них, и в последующие дни». Толос потянул себя за бороду. «Да, без меча, который защищал бы нас, другого пути нет. Проникнем через Ямы, а затем подорвем стены снизу. У нас есть более точные карты Ям, чем у них, но им уже двадцать лет. Только Аз знает, какие злодеяния приготовили для нас эльфы-колдуны».
«Леди Ольва, — сказал Железный Рука, — у вас есть какие-нибудь соображения?»
«Почему у меня?»
«Вы были королевой Некрада, — мягко сказал он, — и знаете о защите города гораздо больше любого другого смертного. Возможно, вы знаете что-то, что пригодится этому совету».
«И я должна поделиться этим с вами?»
«Если вы решите предпочесть наши жизни жизням эльфов-колдунов».
«Я не уверена, что хочу этого».
«У нас только одна жизнь. Они вернутся».
«И что вы сделали с этой единственной жизнью, а? Я видела, что осталось после того, как вы прошли через Малладейл». Некоторые из недавно завербованных рыцарей почувствовали себя неловко, но Железную Руку не беспокоило упоминание о резне, совершенной от его имени.
«Не больше, чем ты, Вдовствующая королева, когда поддержала Неповиновение. Ты послала черный меч на юг; я отнесу его на север».
Толос снова поморщился.
«Разрушитель Чар будет у нас, когда мы доберемся до Некрада, друг мой».
«Если нет, то...» — начал дварф, но Железная Рука его перебил.
«Назад дороги нет. Для нас либо все, либо ничего».
Ольве позволили поковылять по палубе, чтобы посмотреть на закат и подышать свежим воздухом. Идмаер последовал за ней.
Она слышала, как где-то внизу стонал от боли ребенок, и это разрывало ей сердце.
«Кто это?»
«Мой сын Турн. Он был ранен на Перевале Ворона. У него сломана спина. Движение корабля причиняет ему боль. Я... Я знаю, что в Некраде есть целительная магия, которая может спасти его. Я видел это во сне. Завоевание Некрада исцелит его».
«Есть целительная магия, которую я могу применить здесь и сейчас. Сними этот ошейник. Я не буду пытаться сбежать».
«Вдовствующая королева, даже если бы я мог снять этот ошейник, никакая клятва не убедила бы меня. Но у меня нет такой власти. Я не могу его снять. Ни один смертный не может». Он фыркнул. «Разрушитель Чар может. Так что молись, чтобы он тебя освободил».
Юный Турн снова закричал, когда большая волна ударила в борт корабля.
«Послушай же его!» — воскликнула Ольва.
«Ламмергейр однажды взял Ильдорэ в плен, а потом освободил ее», — заметил Железная Рука. Он облокотился на палубу, глядя на огни многочисленных кораблей, разбросанных по темному морю, словно привязанные к земле звезды.
«Да, он так и сделал. И она после этого не пыталась сбежать. Она пошла с ним к Бавдуину. Там она спасла ему жизнь».
«Мой отец погиб при отступлении с Бавдуина. Как и многие другие. В тот день Ламмергейр потерпел неудачу».
«Что, потому что он был милосерден?»
«Потому что он был предан. Дружба всегда была его слабостью. При Бавдуине, в Ардене, в Авосе он потерпел поражение, потому что не осмелился нанести удар тем, кого считал друзьями. Он никогда не видел более великой цели. А я могу. Спасение мира стоит любых жертв. Я не потерплю неудачу».
«Милорд!» — раздался крик сверху. «Враги! Враги с севера!»
Небо кишело дредвормами.
Призраки нашли Селемоса в темноте.
Селемос не был уверен, что духи действительно были здесь. Некрад кишел призраками, духами умерших эльфов, населявшими город в ожидании шанса на возрождение. Они скапливались в темных углах и прятались под камнями, чтобы укрыться от света. Они были настолько хрупкими, что даже звездный свет обжигал их.
Живые эльфы могли видеть их только как мимолетные тени. По легендам, Америт могла разговаривать с ними, но никто другой не владел искусством вызывать нехраев. Селемос видел их однажды, когда лежал умирающим на улице перед Домом Рогатого Змея.
Теперь, в скрипучей темноте трюма, он снова увидел их, или ему показалось, что увидел.
Он угасал. Он не пробовал крови уже несколько дней. Жажда давно перешла границы простой боли. В нем была пустота, грызущая его, как червь, пожирающая его плоть. Призраки тянули его, холодные пальцы тени тянули его душу, пока его тело истощалось. Они приглашали его присоединиться к ним.
Он пробился сквозь толпу духов.
В этом трюме хранилось оружие для осады. Разборные катапульты, сложенные лестницы, бесконечные мотки веревок. Никто не спустится сюда, пока они не высадятся на берег, а до этого оставалось еще несколько дней, а дни при этом растущем голоде казались веками. В ящиках и мешках не было никакой пищи для смертных, поэтому в трюме не было даже крыс.
Только Селемос и призраки.
Все должно было быть не так. Он представлял, что они помчатся в столицу и обнаружат Ольву Форстер в каком-нибудь опасном подземелье. Представлял, как они будут сражаться бок о бок с Серлис, мечи будут сверкать на солнце, когда они спасут Вдовствующую королеву из лап Железной Руки.
Но они прибыли слишком поздно. Поэтому пробрались на борт этого качающегося грузового судна, груженного оружием для осады Некрада. Серлис могла смешаться с командой — за последние несколько дней так много людей подписались на крестовый поход Железной Руки, что поток отчаявшихся, амбициозных или вдохновленных людей устремился на борт любого корабля, который мог отвезти их на север.
Она сказала ему спрятаться в трюме и пообещала, что вернется за ним.
Это было несколько дней назад. Казалось, что прошли века.
Он прижался ухом к деревянной стене и подслушивал разговоры экипажа, приглушенные голоса сливались друг с другом, накладывались.
Истории, рассказанные смертными, описывали Некрад, который ему был почти знаком. Воспоминания о его нормальной жизни – за несколько лет до того, как он стал вампиром — были для него теперь так же реальны, как и мир бодрствования, когда он угасал, и он не мог сказать, бродил ли он по Вольностям во сне или в безумии. Он знал Некрад, когда знамена Лиги развевались под миазмом, когда Девятеро правили улицами. Для него это был город не странных ужасов и легендарных богатств, а многолюдный, грязный, шумный, волнующий и родной.
Теперь это была темница, из которой он сбежал. Большинство людей видели в нем монстра, но он нашел друзей, и они скоро вернутся за ним. И тогда, и тогда, и тогда — каким–то образом, благодаря повороту судьбы, удаче героя, какой-то последней отчаянной авантюре - они спасут положение, спасут город, освободят эльфов-колдунов. Темный лорд падет и и все будет хорошо.
Через некоторое время Селемос обнаружил, что больше не понимает человеческую речь. Он не слышал слов, только влажное хлюпанье языков, биение пульса в горле, красную кровь, бурлящую в течение коротких дней их жизни, соленую и глубокую, как океан вокруг. Эти смертные были частью мира, жили и умирали так, как он никогда не смог бы.
Он жаждал украсть немного этой жизни.
Для него — холодная вечность. История без конца.
Неуклюжие шаги смертного, шарящегося у двери. Бессмысленное хрюканье зверя и запах горячей крови. Вампир преследовал свою жертву в темноте, его переполняло желание жить. Жизнь этой смертной скоро угаснет, что бы он ни делал, но он мог пить ее и терпеть!
Она была закована в броню, но жажда придавала ему сил. Быстрая, но он будет быстрее.
Призраки выли на него, призывая его прыгнуть, ударить и пролить кровь смертной. Они разделили бы с ним пир жизни, лакая горячую кровь и становясь на мгновение немного более реальными, на мгновение избавляясь от мучений мира призраков. Для смертных ушей их крики были бы не громче дуновения ветра, но для полуисчезнувшего Селемоса это была какофония.
Здесь, в темноте, никто никогда не узнает, что он сделал. Они были на корабле, полном врагов, в темном и широком море. Он мог напиться досыта, чего не делал уже несколько месяцев. Да ведь он мог бы и дальше совершать великие дела – он убил бы Железную Руку, спас жизнь Ольве Форстер и еще сотне, тысяче, десяти тысячам! Сколько героических поступков потребуется, чтобы уравновесить чашу весов?
С огромным усилием он нашел слова, человеческие слова, неловкие и гортанные.
«Не подходи», – прорычал он.
Но вместо этого смертная сняла свою броню, кусок за куском, отстегнула латную рукавицу и наручи, сняла перчатку. Ее обнаженная рука казалась ему светящейся, мерцающей, как мрамор Некрада в свете звезд древности. Кровь и жизнь текли по венам под кожей ее запястья, ее сердцебиение гремело в его голове. Нервничая, она протянула к нему руку. Затем взяла свой кинжал и сделала неглубокий надрез.
Подношение.
Пока он пил, ее жизнь текла сквозь него, наполняя. Призраки исчезли из его поля зрения, когда он вернулся в мир смертных, на физический план. Боль его жажды утихла, уступив место другому желанию. Еще больше ее доспехов упало, его ловкие пальцы дергали ремни и пряжки, пока она притягивала его к себе.
Смертная и эльф, сплетенные в темноте.
После этого они лежали, слушая шум волн.
«Я не знаю, хотела ли этого», - прошептала Серлис.
«Нет?»
«У меня закружилась голова». Она посмотрела на свою перевязанную руку и засмеялась. «Это как быть пьяной».
Селемос поцеловал ее в шею. «Если бы я знал, что ты этого хочешь, я бы пришел к тебе раньше».
«Я не знала. А когда все остальные были рядом, это было бы...» Она покачала головой. «Странно».
«Вряд ли странно искать утешения у друга».
«Тогда неловко. Старая вдова Форстер на нас глазела».
«Она была и девушкой, и матерью. Ничто из того, что мы только что сделали, не удивило бы ее».
«Наверное, нет». Серлис пошарила в темноте в поисках своей одежды. «Но...»
«Друг Джон?»
«Да».
«Он сказал мне позаботиться о тебе».
«Это определенно не то, что он имел в виду».
«Нет?»
Она тихо выругалась. «Я знаю, что он ко мне чувствует. Я не слепая. Но он думает, что жизнь похожа на сказки, и что, если он будет храбрым и верным, то спасет меня, и в конце мы будем жить долго и счастливо вместе. Он не хочет ничего больше, чем вернуться домой, в Эрсфель. Немного денег, немного покоя, немного смеха — и этого ему достаточно. Но мне нет».
«А чего хочешь ты?»
Серлис зажгла свечу. Пламя танцевало, пока корабль качался на волнах. Света едва хватало девушке, чтобы собрать разбросанные одежды и части доспехов, но для Селемоса он казался очень ярким. Если там действительно были призраки, а не просто плод его воображения, вызванный голодом, то они исчезли.
«Я хочу, чтобы Железная Рука поплатился за то, что сделал с Эрсфелем. А потом...» Она начала застегивать доспехи. «Когда Ильдорэ пришла в Эрсфель, это было похоже на проблеск волшебного мира, яркого и великолепного. Я хочу этот мир. Я хочу замок, королевство, большую золотую корону и волшебный меч. И дракона, если он еще остался. Я бы хотела увидеть дракона».
«И все же ты оставила Джона, чтобы он забрал меч, если Альфрик падет».
«Да, оставила, и что? Это тебе стоит беспокоиться, если Джон ревнивый тип».
Селемосу понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что она имеет в виду. Такие мысли были странными для эльфов. Бессмертие было слишком долгим для брака, и всякая любовь была мимолетной — или эпизодической. Его собственные родители, по меркам Некрада, были долгоживущей парой, прожившей вместе пятьсот лет, но даже это было коротким увлечением на фоне вечности.
«Я не хочу причинять ему страдания».
Серлис вздохнула. «У него доброе сердце. Но это не все. Сложи все благие намерения на одну чашу весов, а действия, стоящие того, чтобы их совершить, - на другую, и баланс будет на грани». Она потеребила лодыжку.
«Он купил тебе подарок. Гребень для волос».
Она вытащила свой гребень из волос и подняла его. Тот был сделан из эльфийского серебра, выкованного в Некраде давным-давно. В нем была тревожная красота работы эльфов-колдунов, как в доспехах Ильдорэ, сложных до невообразимости. Кузнец, изготовивший этот гребень, оттачивал свое мастерство веками, находя вызов только в постоянно растущей сложности и тонкости. На первый взгляд гребень был серебряным, но по металлу пробегали почти невидимые переливчатые оттенки. Изящные узоры из эльфийских букв обрывались внезапно, потому что гребень давно был сломан пополам. Селемос предположил, что его растоптали, когда смертные завоевали Некрад. Или, возможно, намеренно сломали – там были остатки гнезда, в котором когда-то покоился драгоценный камень. Затем его выбросили, чтобы какой-нибудь охотник за трофеями подобрал его. Когда он был молод, в Некраде велась оживленная торговля сокровищами. Зачарованные камни и магические реликвии стоили дороже всего, но был спрос и на более мелкие трофеи и сувениры, оставшиеся от древнего мира.
«Моя мама купила это на ярмарке в Хайфилде, когда была в моем возрасте». Серлис провела пальцем по излому, который с годами стал гладким. «Она отдала это мне. Я часто задавалась вопросом, что случилось с другой половиной. Я представляла, что она упала в Яму, и какое-то ужасное чудовище ее охраняет. Что надпись раскроет какой-то секрет, когда будет завершена. Что она была тайно зачарована. Несомненно, Джон купил для меня что-то красивое и золотое. Но мне всегда нравилось это, потому что оно странное и сломанное».
«Я сказал ему, что меч доставил бы тебе больше удовольствия».
«Какая-то эльфийка-колдунья носила это, когда пал Некрад. Готова поспорить, что в тот момент ей было бы лучше иметь оружие, а не гребень». Она задумалась. «Все эти годы, пока он был у меня, я никогда не задумывалась о том, кому он принадлежал. Мы считали эльфов-колдунов монстрами, и некоторые из них, конечно, таковыми и были. Но монстры есть и среди нас, смертных». Серлис прижала палец к излому. «Уверена, она была напугана. Дворец взорвался, армии лорда Брачана прорвали ворота, все заклинания Боуна были разрушены. Башни и шпили Некрада рушились, когда дварфы долбили их осадными машинами. Могучий трон-гора над бездонными Ямами низвергнут с грохотом. Машина горя и завоеваний была разрушена, и наша надежда возродилась. Но для них это, должно быть, было как конец света».
«Не для эльфов», — возразил Селемос. «Для нас будет только один конец, в конце времен. Даже когда работа десяти тысяч лет была разбита вдребезги, она знала, что история должна продолжаться. История продолжается, хотя рассказчик меняется. Но мы никогда не знаем, будет ли следующая глава радостной или печальной. Скеррис пишет о времени жестокости, серую и страшную главу, где эльфы прячутся, а вся радость угасает. Железная Рука намерен полностью вычеркнуть нас из истории, обречь на существование в мире призраков, пока все не будет закончено».
«Или мы напишем другую следующую главу». Серлис откинула волосы назад и закрепила их гребнем. «Такую, в которой будет место для красивых, мирных вещей. Но смертным дается только одна глава, так что...» Она взяла нож Ильдорэ и засунула его за пояс, затем наклонилась и поцеловала Селемоса. «Через три дня мы достигнем берегов Некрада. Тогда сможем добраться до вдовы Форстер. Мы переправим ее в безопасное место. А потом... потом я не знаю. Остановим Железную Руку. Спасем, что сможем. Просто выживем, может быть, до тех пор, пока Альф не придет».
Она взяла свечу и повернулась к двери.
«Оставь свет, пожалуйста».
На ее губах заиграла ухмылка. «Вампир, который боится темноты?»
«Смертная, которая, я не сомневаюсь, непобедима».
Она поставила свечу. «Спрячь свет. Ни у кого из команды нет причин заходить сюда, но если они решат, что что—то не так...»
Внезапно корабль задрожал, сильно накренившись на одну сторону. На палубе выше разбилось стекло, и сквозь щели в досках пола пробился зловещий свет. Крики тревоги, топот бегущих ног.
Жуткий визг летящих дредвормов.
«На нас напали!»
Они выбежали на качающуюся палубу. Волны разбивались о борт, обдавая ледяной водой поручни. Рядом пылал зеленый огонь, поднимая столбы пара, когда вода обмывала его, но не гас. Колдовское пламя Некрада горело ярко.
Купол густых облаков закрывал звезды и луну; единственным источником света были лампы кораблей. Над ними кружили дредвормы, летя так низко, что казалось, будто небо падает. На них сидели всадники — не эльфы-колдуны, а ватлинги, покрытые белым мехом, похожие на Веселого.
Серлис приготовила лук и выпустила стрелу, когда почувствовала ветер от дредвормов на своем лице. Выстрел прошел мимо. Она выругалась и сорвала повязку с руки. По запястью потекла кровь.
Селемос подбежал к поручням. Большинство дредвормов собрались в стаю на севере, вокруг флагмана Железной Руки, как чайки, пикирующие и клюющие умирающего кита. Вдалеке вспыхнул неземной свет — алхимические бомбы или пламя Светлого меча, он не мог сказать. Другие корабли поспешили на защиту флагмана, и дредвормы разделились, чтобы атаковать их.
«Они окружили нас!» — крикнул Селемос. «Направляйтесь к тому свету!»
Кто-то, должно быть, услышал его, потому что их корабль медленно развернулся, матросы потянули за канаты, паруса заскрипели.
«Слишком темно! Скажи мне, куда, черт возьми, целиться!»
Он схватил Серлис за плечи и развернул ее в нужном направлении. Она выпустила стрелу в темноту. Червь рухнул, стрела аккуратно пронзила его череп. Существо свалилось, сложив крылья, и море поглотило его. Селемос наблюдал, как всадник-ватлинг отчаянно пытается освободиться от умирающего червя, но волны накрыли его, и они оба исчезли. Образовалось пятно слизи, разлагающиеся остатки мертвого дредворма, с более белыми прожилками, отмечающими могилу ватлинга.
Где эльфы? Он не видел ни одного из своих сородичей среди всех всадников червей, только существ из чанов Скеррис. Неужели ни один из них не выступил на защиту Некрада?
Один за другим, с мучительной медлительностью, корабли флота Железной Руки сближались. Крюки соединяли корабли в огромный деревянный остров, ощетинившийся лучниками. Алхимические бомбы освещали ночь, зеленоватые языки пламени, словно танцующие призраки, вились вокруг мачт, но все больше и больше стрел находили свои цели. Морская пена из мертвых червей распространялась все дальше и дальше, отвратительная серо-белая пена, облеплявшая наветренные борта кораблей. Битва повернулась в пользу Железной Руки, хотя горящие корпуса дюжины кораблей говорили о ее цене.
Их корабль теперь был одним из отставших, одним из немногих, которые все еще не были защищены собравшимися лучниками. Подобно хищным падальщикам, оставшиеся дредвормы набросились на эти изолированные суда. Их запас алхимических бомб иссяк, и они низко пикировали, сбивая моряков в черные воды или поднимая их в небо, чтобы сбросить в качестве живых бомб. Тела разбивались о палубы, падающие трупы ломали такелаж. Один за другим, отставшие корабли ломались, сгорали или достигали безопасности лучников Железной Руки.
Пока не стало казаться, что остался только их корабль, совсем один под небом, кишащим червями.
Теперь горело достаточно кораблей, чтобы испускать адский свет, который отражался от низких облаков кровавым эхом некромиазма.
Достаточно света для Серлис.
Даже если бы сама Берис стояла поперек этой качающейся палубы, если бы могучие мускулы Турна натягивали тетиву, если бы Лаэрлин держала в руках страшный лук Мортус вместо нее, они не смогли бы добиться большего успеха. В тот момент она была непобедима. Черви падали вокруг нее, один за другим.
Ватлинги тоже увидели ее. Рогатый капитан – точь–в-точь как Веселый, рожденный из того же чана — указал на их корабль своим пламенным мечом, и полдюжины всадников червей собрались вокруг него, поднимаясь в строю и кружась за кормой, чтобы мачты и такелаж защищали их. Наконец-то! Шанс для Селемоса проявить свою доблесть! Он вытащил меч и бросился к Серлис. Спина к спине они будут сражаться со всеми врагами!
Ее кровь бурлила в его венах. В этот момент он чувствовал себя странно и живо, не совсем эльфом или смертным, но чем-то средним между ними. Он наблюдал за далеким языком пламени меча ватлинга, который кружил, делал виражи, готовясь к атаке. Он приготовил свой меч, напрягаясь в ожидании момента, когда бросится вперед, отрубит голову ведущему червю...
Все ближе и ближе.
Они почти догнали флотилию Железной Руки. Позади себя он слышал ободряющие крики, как будто крики и молитвы могли подтолкнуть корабль вперед и сократить разрыв, привести их под защиту других лучников. Еще один червь рухнул — не благодаря Серлис, а благодаря удачной стреле с флагмана. Внезапно небо впереди прояснилось, между ними и безопасностью не было дредвормов. Единственные враги были позади них.
«Позади!» — прошептал он.
Но Серлис не обернулась. Ее взгляд был прикован к другой цели.
Железную Руку было видно среди матросов на релинге.
Она натянула лук.
Как падающие звезды полетели дредвормы, а пламенный меч был как мчащийся метеор. Селемос прыгнул вперед, нанося удары мечом по внезапно возникшей стене крыльев, которая поглотила их.
Их было слишком много. Они сражались с ужасающей яростью, хотя и понимали, что битва наверняка проиграна. Не обращая внимания на его меч, на свою короткую и хрупкую жизнь, они бросались на него. Когти рвали его доспехи. Крылья и хвосты били его, а затем корабль качнулся под ним, и он упал. Меч скользнул по палубе и исчез. На него приземлился червь без всадника, и вес монстра лишил его дыхания. Голова изогнулась, чтобы схватить его, и скрежещущими псевдозубами разорвать ему живот.
«Помоги!» — крикнул он.
Серлис развернулась и выпустила стрелу. Еще одна идеальная стрела, предназначенная для Железной Руки, попала прямо в центр черепа червя. Существо рухнуло на палубу, шипя и булькая, корчась в предсмертной агонии, откинув свою жертву к мачте. Зрители взорвались воплями одобрения, и голос Железной Руки был самым громким среди них.
Серлис потянулась к колчану и обнаружила, что тот пуст.
Вдруг появился еще один червь, прямо над ним. На нем восседал капитан ватлингов с пламенным мечом. Дредворм схватил Селемоса когтями за плечи и шею и поднял в воздух. Он поднимался все выше, работая крыльями, пока не поймал горячий воздух от горящих кораблей, после чего взмыл ввысь, оставив флот далеко позади.
«Все Перворожденные, — провозгласил Ватлинг, — должны вернуться в Некрад».
Рассвет и Остров Рассвета. Потрепанный флот проплыл мимо него, не останавливаясь. Ольва стояла у поручней, глядя на практически бесплодную скалу. Когда-то на склонах Кайрад Нала рос волшебный лес. Теперь и лес, и гора исчезли, уничтоженные магией Блейза.
«Теперь там все в дерьме». Дварф Толос подошел и встал рядом с ней. «Ид попросил меня присмотреть за вами. Вы же не собираетесь бросаться за борт или что-то в этом роде, да? Пожалуйста, не делайте этого. Я плаваю как наковальня». Он улыбнулся, но в руке у него был острый нож.
«В последний раз, когда я была здесь, сэр Дварф, то тоже была пленницей. Но мои похитители в конце концов были съедены морскими змеями».
Толос склонил голову набок. Его ухо было перевязано. «Прошлой ночью один из этих летучих ублюдков, пролетая мимо, откусил мне кусок уха. Держу пари, что в морских змей было легче попасть».
«В Некраде вы найдете и похуже».
«В этом я не сомневаюсь. Без меча вашего брата, леди, будет трудно взять город эльфов».
«Скажите, вы разделяете видения Железной Руки?»
Толос усмехнулся. «Восход тьмы, конец света и все такое? Нет. Я оставляю видения тем, у кого есть к ним склонность».
«Так повернитесь! Какую власть имеет над вами Железная Рука?»
«Леди, он мой друг».
Еще один напряженный день, еще одна бессонная ночь. Один из кораблей, поврежденных во время атаки дредвормов, развалился на части в бурном море. Скрежет его деревянных конструкций, уступающих под натиском волн, напоминал предсмертные стоны раненого зверя. Команда бросилась в воду и поплыла, спасая свои жизни. Неистовые волны захлестывали их, и с каждой новой волной все меньше бледных лиц появлялось на поверхности черной воды, борясь за жизнь.
Железная Рука приказал своей команде спуститься на веревках, чтобы спасти выживших. Он сам возглавил эту операцию, обвязав веревку вокруг талии и прыгнув в море. Он плыл, сражаясь, прокладывая себе путь сквозь волны, чтобы добраться до тонущих моряков. В ту ночь он спас больше, чем кто-либо другой. Он бросал их на палубу, а затем снова прыгал за борт. Даже когда не оставалось никакой надежды найти еще кого-нибудь из выживших, он возвращался обратно, пока Эрнала не остановила его.
Одной из спасенных им была мокрая, полуутонувшая крыса с черными волосами, прилипшими к лицу, как водоросли. Железная Рука не остановился, чтобы посмотреть, кого спас, но Ольва узнала ее.
Серлис! Ее сердце забилось при виде знакомого лица.
Но Толос был поблизости и наблюдал за ней, поэтому она скрыла свою радость.
Они опасались нового нападения, пока ковыляли на север. Толос расставил лучников вдоль поручней, отправил зорких часовых наверх, следить за появлением новых дредвормов.
Нападения не последовало. День за днем они приближались к Некраду. Ольва высматривала на северном горизонте зеленое облако, но небо впереди было ясным, голубым и не тронутым некромиазмом.
Этот город преследовал ее долгие годы. Сначала это было всего лишь название из сказок, ужасный синоним тьмы на севере. Затем Дервин отправился в путь, и кошмары начались, когда она последовала за ним. Сны о существах, которые там обитали, об эльфах-вампирах и извивающихся порождениях Ям. Сны о блуждании по бесконечному мраморному лабиринту под зеленым небом.
После того как она познакомилась с городом, он стал преследовать ее более тонко. Мысли о сожалении нападали на нее в моменты бодрствования. Она могла ухаживать за своим садом в Эрсфеле или гулять по лесу, и вдруг вновь переживать какой-то разговор со Скеррис, Тредеем или лордом Бессимером. Или вспоминала о тех, кого оставила. Она бежала из Некрада на крыльях бури, когда Скеррис и ее последователи подняли восстание и захватили город. В бывшем районе Гарнизона еще жили смертные, и Ольва не знала, что с ними стало. Немногим, таким как Торун, удалось сбежать, но судьба остальных была скрыта в миазме. Ольва вывела своего сына из обреченного города, но очень многие остались там. Она помнила, как над городом сверкали молнии Блейза, а потом наступила тишина.
Ночные кошмары были легче. Момент, когда страх превращался в реальную опасность, был облегчением; когда монстры, которых ты так долго боялся, действительно появлялись у твоей двери, ты мог действовать, мог что-то с ними сделать. Ничего нельзя было поделать с ее прошлыми поступками, с тем, что вызывало сожаление. Все, что оставалось, — это жить с этим.
Они не осмелились войти в гавань города. Ее охраняли Каменные Драконы, и эти колоссальные статуи могли превратить весь их флот в пепел. Вместо этого они последовали тем же курсом, что и Девятеро, давным-давно, когда Берис украла флагманский корабль Лорда Боуна, а Альф заручился помощью эльфов с Острова Рассвета. Они высадились в месте под названием Бухта Братства, немного севернее Некрада.
Корабли выгрузили пассажиров. Сотни людей толпились на берегу внизу. У некоторых были поручения — добыть дрова, лесоматериалы для ремонта, пресную воду. Она слышала, как дварф Толос орал приказы, пытаясь поддерживать порядок. Другие разжигали костры и бездельничали или бесцельно бродили. Группа растерянных искателей приключений отправилась в сторону города. Толос загнал их обратно в лагерь, но кто-то, должно быть, проскользнул мимо, какой-то нетерпеливый дурак, потенциальный вор или герой, опьяненный рассказами о сказочных богатствах.
Северо-восточный Каменный Дракон изрыгнул пламя. У несчастной души даже не было времени закричать.
«Никто, — прорычал Толос, — не сделает ни шага в сторону этого города без моего разрешения».
«Где Железная Рука?» — спросил один из рыцарей Саммерсвелла.
«На своем корабле!» — Толос указал на флагман, стоящий на якоре в бухте. «Он присоединится к нам, когда мы будем готовы штурмовать город, но до этого предстоит многое сделать! Хотите добычу и славу? Хотите спасти мир? Тогда начинайте копать!»
Факелы осветили сумерки и озарили мрачную местность между Бухтой Братства и городскими стенами. Низкие дюны у берега сменялись ландшафтом из выжженных кратеров и всасывающей грязи. Некрад мерцал за грязью, как мираж, его нетронутые зачарованные стены казались немыслимыми рядом с отвратительной пустошью Кладбища.
Когда Ольва впервые пришла сюда, Кладбище кишело беспокойными мертвецами. Некромиазм пробуждал к жизни все трупы, которых касался, и зомби бродили по полям за пределами города. Некоторые из них были свежими — трупами торговцев или искателей приключений, которые пришли в город в поисках удачи, или людей из Диких, которые слишком близко подошли к Санкции. Однако подавляющее большинство мертвецов были останками экспедиционных войск лорда Брачана участвовавшего в войне против лорда Боуна, которая произошла сорок лет назад.
После драконьего огня на выжженной земле ничего не шевельнулось. Сорок лет - достаточный срок, чтобы сгнить даже самому выносливому зомби. Когда оборванная армия Железной Руки копошилась в грязи, они выглядели как свежий набор рекрутов для армии мертвых.
Ольве казалось, что она единственная осталась без дела. Она наблюдала, как люди Железной Руки выгружали с кораблей припасы, а затем собирали деревянные башни и осадные машины. В тени вечного каменного города вырос город-однодневка из палаток. Они вырыли траншеи в грязи, чтобы можно было передвигаться незаметно. Солдаты шли на север по илистым отмелям, к далекому гребню дамбы. Был конец лета, но ночи на Кладбище были холодными, и им требовались дрова и лесоматериалы. Для наблюдения за Некрадом были выставлены часовые. Несколько дредвормов кружили над городом, но пока не было ни вылазок, ни монстров, выползающих из ворот.
И никаких признаков эльфов-колдунов.
Ошейник из плюща, сдавливавший горло, постоянно напоминал ей, что она пленница, приманка для брата, но в безумной суете осады все остальные, казалось, забыли об этом. Охранники присматривали за ней, но она могла свободно бродить по лагерю. Ольва искала Серлис, придумывая поводы, чтобы пройти мимо госпитальных палаток, прислушиваясь к разговорам с акцентом Малладейла, наблюдая за тренировкой лучников. Она задавалась вопросом, не оказался ли кто-нибудь из остальных в армии Железной Руки.
Если бы Альф последовал за ней, она бы надрала ему уши.
Дварф Толос часто гулял с ней. Сначала он расспрашивал ее о защите Некрада, но, когда она не дала никаких ответов, он стал жаловаться ей, обращаясь как к своему исповеднику.
«Чего они ждут?» — бормотал Толос. «Я думал, что они нападут на нас, как только мы высадимся. Но мы здесь уже пять дней, и ничего не происходит».
«Эльфы терпеливы».
«У вас были проблемы с продовольствием, когда вы были королевой. Посмотрим, насколько они будут терпеливы, когда мы заморим их голодом».
«Ваша армия умрет с голоду задолго до того, как эльфы начнут голодать. Во всем этом великом городе не может быть больше двух тысяч живых эльфов».
«Но много живых ватлингов».
«Один ватлинг однажды сказал мне, что его народ может выжить, питаясь дождевой водой и мхом».
«Задница Аза». Толос пнул грязь. «Мы съели половину того, что привезли из Саммерсвелла. Сородичи Эрналы должны привезти еще еды, но их пока нет».
«По моему опыту, — сказала Ольва, — дварфы — разумный народ».
«Низкий центр тяжести. Это держит нас на земле». Толос усмехнулся, что отнюдь не обнадеживало. «Продолжайте».
Ольва тщательно подбирала слова. Она сглотнула, чтобы справиться с постоянным давлением ожерелья из плюща.
«Без Разрушителя Чар у вас нет возможности противостоять огню Каменных Драконов, не говоря уже о других ужасах, которые подготовила Скеррис. Я сказала брату, чтобы он держал меч подальше отсюда».
Толос почесал нос. «Ид считает, что Ламмергейр не относится к разумным людям. Что он скорее склонен бросаться в отчаянные спасательные операции в последнюю минуту».
«Я уже много лет не являюсь прекрасной девой, нуждающейся в спасении. Я сказала Альфу держаться подальше. Он не придет. У Железной Руки не будет Разрушителя Чар».
«И к чему вы клоните?»
«У вас нет сил, чтобы взять Некрад. Безумие Железной Руки завело вас так далеко, но этого недостаточно для победы. Что должна сделать какая-нибудь разумная душа, так это сказать «хватит» и отплыть обратно на юг, пока вы все здесь не умерли с голоду».
Толос погладил бороду. «Спасибо за совет, Вдовствующая королева».
В тот же день после полудня они начали разбирать корабли - вытащили пустые суда на черный каменистый берег и рубили их топорами и молотками. Только флагманский корабль Железной Руки остался на якоре в бухте.
Отступление по морю теперь было невозможно.
«Сохраните все дерево!» — крикнул Толос. «Нам понадобится хорошая древесина для осадных башен и укрепления туннелей. Остальное пойдет на дрова».
Он поймал взгляд Ольвы и пожал плечами.
Она проснулась, испуганная, сбитая с толку, в панике. Это был не потолок ее спальни, не ее кровать. Освещение было неправильным, воздух пахнул чем-то холодным. Где она? Чья старая и болезненная кожа на ней? Она пыталась прийти в себя, воспоминания и чувства то появлялись, то исчезали.
Рука зажала ей рот.
«Это я!» Шепот, фигура, склонившаяся над ней в темноте. «Я, Серлис! Не кричи!»
Ольва оттолкнула руку. «Скорее укушу тебя».
«Есть еще охранники? Ты в наручниках?» Руки Серлис ощупали запястья и лодыжки Ольвы.
«Альф с тобой?»
«Только я. Альф ушел...»
«Я знаю, куда я его послала. Лучше не будем об этом говорить».
«Остальные пошли с ним, кроме Селемоса. Он был со мной. Мы спрятались на одном из кораблей...»
«Я видела тебя! Железная Рука вытащил тебя из воды. Но где Селемос?»
«Ватлинги забрали его. Не знаю, куда. Назад в Некрад, думаю».
Ольва кивнула и вознесла молитву всем силам, которые могли ее услышать, чтобы они защитили Джона и Пердию. Ей было больно отправлять Пердию прочь — и она не могла себе представить, как вернется домой в Эрсфель и встретится с Томадом, если не приведет ему сына.
«Думала, тебя запрут в тюремной камере, — сказала Серлис. «Я пришла тебя спасти».
«Очень любезно с твоей стороны». Ольва села. За пределами маленькой палатки лагерь был таким тихим и спокойным, как только можно было надеяться. Люди кашляли и ворчали во сне или тихо разговаривали у костра. Никто не поднимал тревогу. «И как ты собираешься это сделать?»
«Я думала, что ты будешь связана», — выдохнула Серлис. «Но ты не связана! Итак, ты превращаешься в птицу или...»
Ольва взяла руку Серлис и прижала к своей шее. «Чувствуешь это? Оно душит меня, когда я пытаюсь использовать магию».
«Может я ее перережу?»
«Если бы это помогло, дитя, я бы уже сделала это. Попробуешь перерезать, и это меня задушит. Я просила Пердию сказать тебе, чтобы ты не приходила за мной. Это безумие — пробираться тайком в самую гущу армии».
«Ты сделала то же самое для Альфа».
«Да, ну, за Альфом нужно присматривать. А я могу позаботиться о себе сама». Ольва погладила руку девушки, и ее сердце защемило от чувства, которому она не смогла дать названия. Конечно, это была гордость и благодарность, но все это смешалось с тошнотворным стыдом.
«У палатки стоят часовые», — прошептала Серлис. «Если ты не можешь менять облик, то никогда не пройдешь мимо них. Мне придется убить их».
Ольва схватила Серлис за руку, чтобы удержать ее. «Должен быть другой способ». Ее осенила мысль. «Ты ожидала, что я сменю облик и улечу. А как ты собиралась сбежать после?»
«Я поклялась, — тихо сказала она, — убить Железную Руку. Я никуда не уйду, пока не выполню свою клятву».
Снаружи заплясал свет факелов. Послышался звук приближающихся шагов, хлюпанье грязи под сапогами. Серлис оглядела маленькую пустую палатку, но спрятаться было негде, а пришельцы были прямо у входа. Она уже собиралась достать нож, чтобы пробиться наружу. Ольва схватила ее за руку и потянула вниз.
«Сиди и улыбайся. Позволь мне говорить».
Полог палатки откинулся, открывая взору Толоса в окружении стражников. Он хмуро посмотрел на Серлис.
«А это кто?»
Серлис высвободила руку из хватки Ольвы и встала, нависая над дварфом. На ее лице появилось выражение надменного презрения.
««Родственница», говорит она. Фу! Я едва помню это место. Я безкорневая. Дорога — мой дом. Я сражалась в армии лордов на Перевале Ворона, и мы бы победили вашу банду, если бы лорды не обделались от страха».
«Женщина мне по сердцу», — сказал Толос. Он гневно посмотрел на часовых. «Кто был на страже? Как эта женщина прошла мимо вас?»
«Милорд», — пролепетал стражник. «Я наблюдал весь вечер, клянусь. У нее, должно быть, была магия».
«Нет, просто ты был дерьмовым часовым».
«Серлис!» — предостерегла Ольва. Девушка проигнорировала ее.
«Я спряталась и ждала, пока ты не вернулся к костру, чтобы согреться, а потом вошла. Это было легко. Если она важная пленница, тебе следует лучше ее охранять. И зачем вы ее вообще держите? Она ничтожество».
Она была Вдовствующей королевой Некрада, — пояснил Толос, — и сестрой Ламмергейра».
«К черту Ламмергейра», — громко сказала Серлис. «Как я уже говорила, я была на Перевале Ворона. Я видела, как он сбежал, когда битва еще не закончилась. Он трус. У него нет ничего, кроме волшебного меча».
«Я знаю тебя», — воскликнул Толос. «Ты была лучницей! Той, которую Идмаер вытащил из воды?»
Серлис кивнула. «Где лорд Железная Рука? Я хочу... лично поблагодарить его за то, что он спас меня».
«У него свои дела. Пока он не может, я здесь главный». Толос погладил бороду и оценивающе посмотрел на Серлис. «Скрытная, быстрая, хорошо стреляешь из лука. Готов поспорить, ты умеешь и с ножом обращаться. Скажи, у тебя есть опыт боя в туннелях?»
«Больше, чем у большинства».
Толос усмехнулся. «У меня для тебя есть задание — если у тебя хватит смелости».
«Если награда будет достойная».
«Когда мы захватим Некрад, сокровищ хватит на всех».
Серлис откинула плащ, чтобы показать эльфийские доспехи, которые были на ней. «Я уже получила магию из Некрада. Теперь думаю о чем-то другом. О землях и титуле, может быть». Она улыбнулась, словно ее осенила мысль. «Я хочу быть кем-то. Хочу быть посвященной в рыцари самим королем Железной Рукой».
«Сделай то, что мне нужно, — хмыкнул Толос, — и сможешь назвать свою награду».
Осада Некрада Железной Рукой началась на следующий день.
Желанное тепло солнца разогнало туман, который просачивался из грязи, и выжгло некромиазм, пока от него не осталась лишь тонкая зеленая пленка над городом. Ольве открывался обзор на все. Она видела одинокий корабль Железной Руки в бухте и лагерь его армии на берегу. Видела колонны солдат, ползущих как муравьи по траншеям, несущих лестницы и волочащих осадные машины.
Ощущала загадочную тишину за стенами ужасающего города. Он казался заброшенным, его бесчисленные окна были пусты. Единственным признаком жизни было несколько кружащих над городом дредвормов. На стенах не было воинов, но Ольва помнила арсенал, который она заставила Блейза построить двадцать лет назад. Некрад не был похож на другие города.
Ольва наблюдала за сражением с вершины кучи шлака, не в силах вмешаться. Безмолвный свидетель повторяющихся ошибок истории.
Она знала, что многие — очень многие — осаждали этот город до нее. Когда она была Вдовствующей королевой, эльфы-колдуны рассказывали ей истории о Крестовом походе Освещенном Свечами против демонов, когда волна немыслимых ужасов обрушилась на эти мраморные стены, и Некрад устоял. Все силы тьмы не смогли взять Некрад до рассвета, не тогда, когда его охраняли эльфийские герои. Америт с ее яркими глазами. Скеррис с ее копьем, подобным молнии. Галарин Древнейшие-Дни. Эрлкинг, мастер-ремесленник. В Некраде было множество памятников этим героям древности.
Они выстояли.
Каменные Драконы извергли пламя. Рев их печей сотряс шлаковую кучу, поднимая в воздух удушливую пыль. Воздух задрожал, когда волна жара от пламени обрушилась на них; грязевые отмели взорвались облаками пара. Но Толос хорошо подготовился — траншеи защитили его солдат от самых сильных взрывов. На поле битвы раздались крики радости и боевые кличи, заглушая крики немногих несчастных, пострадавших от взрывов.
Тысячи лет назад сама Смерть — возможно, на этом самом месте — командовала боевыми отрядами первых людей в их первобытной войне против эльфов. В той битве были и другие герои, но их имена и подвиги были утрачены в Серых Землях. Только Смерть помнила, только Смерть выстояла. Это была ее великая победа, потому что эльфы сдали Некрад, не желая сражаться с ней.
Это было ее великое поражение, потому что ее смертные последователи устали от бесконечной бойни и решили заключить мир, вместо того чтобы продолжать ее войну против эльфов. Они бросили ее на пороге города.
Но в этом и была ловушка. Потому что, когда среди смертных появились жадные, амбициозные лорды, не было историй, которые предупреждали бы их о том, что не стоит входить в город чудес.
На грязи Кладбища пророс урожай мангонелей. Недостроенные осадные машины выглядели как неуклюжие пугала. Они напомнили Ольве боевых големов, ржавеющих на полях Побережья Эллса.
Мангонели были собраны вне досягаемости драконьего дыхания. На таком расстоянии они не могли нанести большого урона стенам Некрада, поэтому Толос зарядил их более легкими снарядами. Оружием из Некрада, обращенным против города, который их породил. Ольва смотрела, как они швыряются ужасами, к созданию которых она приложила руку.
Заклятые черепа щелкали, летя по воздуху. Стеклянные флаконы разбивались о зубцы крепостной стены, вызывая к жизни недолговечные порождения Ям, которые крушили, опустошали и ревели, даже когда снова превращались в слизь. Облака газа и ядовитых испарений окрашивали далекие стены — затем, когда артиллеристы нащупали дальность, снаряды посыпались на улицы Некрада.
Множество осад. Стены тоже хранили воспоминания об этом — иногда в виде изображений, высеченных в камне, иногда в виде шрамов. Вернувшиеся эльфы-колдуны изгнали смертных узурпаторов из своего города. Эта куча шлака — ее камни когда-то, возможно, были частью какого-то замка смертных. Все Кладбище когда-то было внешним городом, построенным смертными, пока победоносные эльфы-колдуны не превратили его в пепел. Колесо фортуны вращалось снова и снова, поднимая героев и низвергая монстров, стирая и тех, и других в пыль.
Даже за свою короткую жизнь Ольва пережила несколько нападений на Некрад. Она не была здесь во время осады лорда Брачана — сорок лет назад она рыдала над телом Галвина, — но слышала песни. Доблестные рыцари мчались по грязи только для того, чтобы быть уничтоженными Каменными Драконами. Отчаянное мужество, отчаянная выносливость, немыслимые страдания — и, в конце концов, поразительная, невозможная победа. Девятеро проникли в Некрад и убили лорда Боуна, и мир изменился навсегда.
Только этого не произошло.
Менее чем через два десятилетия после этой невозможной, потрясающей историю победы, произошла еще одна осада, другая армия с воем ворвалась на стены. О, лица защитников изменились — вместо эльфов-колдунов стены охраняли смертные и дварфы - солдаты Лиги, — но осада была все той же. Снова герои и монстры, снова командиры с мрачными лицами говорили о планах сражений, о механизмах и хитростях, о необходимых жертвах и грядущей славе.
Они говорили о своих успехах, даже когда их последователи гибли в покрытой пеплом грязи.
Северные ворота города открылись.
Монстры хлынули наружу бесформенным потоком мышц, протоплазмы и зубов. Отбросы бесконечных подземных Ям, концентрат кошмаров, смешанных и взращенных в чанах для размножения. Откормленные сырой магией, но с пристрастием к плоти смертных.
На таком расстоянии старые глаза Ольвы могли различить лишь немногие детали, и это было к счастью.
Но она могла почувствовать их запах на ветру, как зловоние раздавленных ос. Слышала их рев, этих существ, рожденных для какого-то другого мира, булькающий и скорбный, как у выброшенных на берег китов, тонущих в воздухе.
И она могла представить себе эту бойню.
Щупальца и псевдоконечности метались. Далеко в грязи черные точки взлетали в небо или рассыпались красным дождем.
Было время, когда такие герои, как Альф, сражались с монстрами из Ям. Требовалось особое мужество, чтобы встретиться лицом к лицу с таким чудовищем, как эти отродья. Требовалось редкое качество, чтобы противопоставить смертную силу и сталь чудовищной силе.
«Копья! Копья!» Голос Толоса эхом разнесся по илистой равнине.
Первая атака была отбита. Мертвые лежали разбросанные по грязи, раненые звали на помощь. В голову Ольвы невольно пришли заклинания исцеления, и в ответ ожерелье из плюща сдавило ей горло, превратив в беспомощного свидетеля.
Среди павших двигались упокоители с длинными копьями. На дальнем конце поля боя ватлинги-сборщики костей из Некрада искали полуцелые трупы для чанов для размножения. В глубине Кладбища не было птиц, не было падальщиков. Когда упокоители закончили, когда Ватлинги отступили за стены, все стало ужасно, неестественно тихо, словно время остановилось, и у Ольвы мелькнула ужасная мысль, что она наблюдает не только за нынешней осадой, но и за всеми ними во времени. То же поле боя, те же стены, те же ошибки. Те же бесконечные страдания.
В тот вечер она заметила Серлис. Далеко за Кладбищем, прямо на краю выжженной драконьим огнем пустыни, саперы Толоса копали глубоко в грязи и пробивали камень. Легендарные Ямы Некрада простирались за пределы городских стен. Там, внизу, Лорд Боун породил свои легионы и создал некромиазм, который скрывал его город от глаз небес. Там, внизу, обитали монстры.
Девятеро впервые проникли в Некрад через эти туннели.
После войны Альф держал Ямы под контролем. Он всегда верил, что Ямы в некотором смысле живые, что они растут из города подобно каменным отросткам, корням, стремящимся к силе земли. Альф проник в Ямы глубже, чем любой из ныне живущих смертных, но даже он не знал всех подземных залов.
Альф выжил там, где погибли многие другие. Но он никогда не спускался вниз один. Ему помогали друзья, особенно Лат, перевертыш, черпавший извращенную силу земли, окружавшую их со всех сторон. У него был и меч, Разрушитель Чар. И все же это едва не убило его.
Вниз, всегда вниз, навстречу невообразимым опасностям.
Теперь полдюжины искателей приключений, закованных в доспехи, как крабы, нагруженные фонарями, факелами и десятифутовыми шестами, брели ко входу в подземелье. Среди них была Серлис. Ольва увидела ее издалека, пока она карабкалась в Ямы, как когда-то карабкалась по берегу реки в Эрсфеле. Играя с другими детьми в рыцарей и подземелья, воспроизводя полузабытые обрывки историй.
Потом она исчезла.
Дредворм летел быстро. Селемос висел в когтях чудовища. Внизу черное море, вверху черное небо, звезды заслонены прогнившими бархатными крыльями. Позади них небо было окрашено в красный цвет — за островом Рассвета наступал рассвет.
Что-то пролетело мимо него — стальной шлем. Он исчез из виду, растворившись в темноте внизу. Селемос поднял глаза и увидел лицо всадника-ватлинга, сидящего верхом на спине червя.
«Этот червь ранен», — крикнул он, перекрывая вой ветра. «Он не выдержит солнечного света». Он погладил место, где из его уродливого черепа торчали рудиментарные рога.
«Тогда спусти меня!» Берег Клоуленда был недалеко. «Приземлись на берегу!»
«Скеррис приказала вернуть всех эльфов в Некрад». Ватлинг отстегнул меч, поднял его, как бы отдавая честь, а затем бросил. Море поглотило его.
«Что ты делаешь?» — крикнул Селемос.
«Он не выдержит веса нас обоих». Ватлинг подполз ближе и прижал свою покрытую белым мехом руку к черепу червя. В его ладони мерцал магический камень. «Я заставил его лететь прямо в город. Он не будет подчиняться никаким другим приказам. Даже приказам эльфийского лорда».
«Прикажи ему приземлиться! Прикажи ему приземлиться, и мы оба останемся живы!»
Осторожно Ватлинг высвободился из ремней и пряжек, которые удерживали его в седле. Он пополз вниз по боку дредворма, цепляясь длинными бледными пальцами за его шкуру, используя крылья и когти как опоры для рук. Он спускался вниз, пока не смог повиснуть напротив Селемоса.
«Ваша жизнь бесконечна, господин. Вы драгоценны. Во всем мире всего восемь тысяч эльфов, но Ватлингов можно создать бесчисленное множество. Скеррис создала нас для силы, а не для долголетия. Моя жизнь длится всего несколько лет. Это мое место и моя цель». Он помолчал. «Я удовлетворен тем, что именно мне удалось выполнить поставленную перед нами задачу Сто из нас отправились на ваши поиски, но именно я нашел вас. В конце концов, это приятно».
Он разжал руки и исчез в темноте.
Червь полетел дальше, теперь уже быстрее, освободившись от груза. Селемос сопротивлялся, но червь был предан своей цели и не собирался сдаваться или сворачивать с пути. Над побережьем Клоуленда, над пустошами Кладбища. Внизу мелькали руины, опрокинутые камни и сломанные колонны, торчащие из черной грязи, как кости.
А затем: Некрад.
Полет над белыми утесами стен, мимо огненного сияния стражей, затем над вечным городом. Дворцы и башни, храмы и особняки, все белые, как отбеленные кости, мелькали в мгновение ока. По сравнению с первым городом, все творения смертных были грубыми и банальными. Тысячи лет эльфы трудились, чтобы усовершенствовать этот памятник своему собственному совершенству. Каждая поверхность была покрыта рунами, барельефами или инкрустирована эльфийским серебром - или, если это было более уместно, оставлена гладкой. Статуи запечатлевали нетленную красоту эльфов, как зеркала из камня. На внутренних стенах была начертана история всех их деяний с момента первого рассвета Некрада, и Селемосу показалось, что все его путешествие были лишь сном. Как будто он украл этого дредворма, облетел один раз вокруг центрального шпиля Башни Плача, а затем снова приземлился. Эрсфель, скрытая долина, Краунленд, даже Невервуд — все они, казалось, таяли в его сознании, не в силах соперничать с необъятной прочностью вечного города.
Червь приземлился на большом дворе. Он грустно опустил голову на разбитую мраморную плиту, затем растекся вокруг нее, оседая и превращаясь в лед и слизь с усталым вздохом.
Селемос откатился от останков и встал.
Он знал, где находится. Дом Рогатого Змея, резиденция его клана. Когда-то здесь восседала Америт — не то чтобы Селемос помнил Америт, ведь первый предводитель эльфов-колдунов, легендарный Оракул Лорда Боуна, погибла, когда он был еще ребенком. Но у него были другие воспоминания об этом месте.
Например, он умер на улице перед этим домом.
Он пересек квадратный двор, на который смотрели сотни пустых окон. Ворота были закрыты. Он постучал по ним, но они не открылись.
Из боковой двери вышли трое ватлингов. Двое из них были нового типа, рогатые воины Скеррис, такие, как Веселый, как тот, что пожертвовал собой ради Селемоса. Третий был старого типа, маленький и бледный, как слизень.
«Лучше пойдемте с нами, милорд, — сказал один из них, — ради вашей же безопасности».
Воины были вооружены топорами. Они привели его в комнату на верхних этажах Дома Рогатого Змея, и, хотя она была прекраснее зала любого лорда или принца в Саммерсвелле, все же оставалась тюрьмой.
«Скеррис приказала привести меня сюда, — потребовал он от ватлингов, — так где же она?»
Они не ответили ему.
Шли дни.
Долгое время он не видел ни Скеррис, ни какого-либо другого эльфа.
Рыцари ужаса патрулировали небо, но среди них не было эльфов — только ватлинги парили в небесах. Несколько раз он замечал эльфийские лица в зарешеченных окнах отдаленных зданий, и всегда на него смотрели красные глаза.
Раньше Вольности были полны жизни — людьми и эльфами, дварфами, ватлингами, ограми. И чужаками, отбросами чанов лорда Боуна или пришельцами из дальних стран, привлеченными на службу темному лорду, а затем брошенными, как морские существа, оставленные отступающими волнами. Теперь — только тишина, да несколько крадущихся по улицам ватлингов. Правление Скеррис превратило Некрад в могилу. Где были его родственники?
Некромиазм поредел. Его зеленое сияние больше не освещало небо. Днем город заливал тусклый свет, бледными лучами пробиваясь сквозь разрывы в облаках. Ночью в темноте что-то двигалось, сутулясь и скользя по тихим улицам. Отродья Ям рыскали, и Селемос задавался вопросом, не все ли Ямы внизу пусты. Неужели город перевернули вверх дном? Неужели все эльфы ушли вниз, а поверхность осталась Ямам? Он представлял, как гонится за своими родственниками по бесконечному лабиринту, другие эльфы всегда недосягаемы, всегда впереди него, когда он преследует их по извилистым проходам.
Каждый день трое Ватлингов приносили ему еду и питье, но не кровь, и его жажда не могла быть утолена. Еда была пеплом во рту, вино безвкусным. Каждый раз все происходило точно по одной и той же схеме. Один — увенчанный рогами, чье имя, как он узнал, было Восторг, открывал дверь и стоял на страже с топором наготове. Второй рогатый ватлинг скрывался в коридоре за дверью.
Другой Ватлинг, меньший ростом и постарше, входил с едой для Селемоса. Он всегда приносил ее на серебряном подносе, украшенном изображением охоты на оленей в диком лесу. Ватлинг служил с преданностью священника, ритуально ставя хрустальный бокал Селемоса точно в назначенное место, а отполированные приборы, словно реликвии, складывал в благоговейной тишине.
«Как тебя зовут, друг?» — спросил Селемос в первый день.
«Это неважно», — прошептал Ватлинг, и Селемос не смог понять, был ли это уклончивый ответ или действительно имя. Ватлинги, которых он знал, те, кто появился на свет до того, как Скеррис взяла под свой контроль чаны, выбирали себе имена из окружающего мира. Ватлинг взглянул на Селемоса, затем добавил флакон с целебным напитком к предложениям на подносе.
«Почему наш город такой тихий, друг?»
Неважный нахмурился из-за прерывания своего ритуала.
«Это город Перворожденных, милорд, а не ватлингов. Мы не можем претендовать на Некрад».
«Но на улицах я вижу только ватлингов».
«Не твое дело, — прорычал рогатый Восторг из дверного проема, — говорить об этом».
Неважный вздрогнул, его бледная кожа покрылась рябью от страха. Селемос схватил ватлинга за руку, его пальцы погрузились во влажную псевдоплоть.
«Пожалуйста, где мои родственники?»
«Скеррис держит...» — начал Неважный, но Восторг прервал его.
«Они на празднике, — прорычал он, — празднуют доброту Скеррис. А мы наблюдаем за ними и охраняем их в соответствии с мудростью Скеррис».
«А где она?»
«Она наблюдает с Башни Плача».
Поэтому, Селемос тоже наблюдал, как мог. Его тюремная камера находилась в самом сердце старых Вольностей, ближе к западной стене города, чем к восточной. Если он прижимался головой к решетке, то мог разглядеть небольшую часть восточного горизонта. Крепость смертных, которая когда-то охраняла Гарнизон, цитадель, воздвигнутая Лукаром Вондом еще до рождения Селемоса, была снесена. На ее месте стояло чуждое сооружение из металла и кости, огромный чан для размножения. Белесый дым вырывался из вентиляционных отверстий, еще больше закрывая ему обзор.
Он не мог видеть, но мог слышать. Мог представлять.
Немногие оставшиеся в живых дредвормы кричат, как чайки, а затем в тревоге устремляются на восток.
Дыхание Каменных драконов сотрясает землю и внутренности. Облака на востоке озаряются отраженным светом кострища. Запах сажи и серы, разносящийся по улицам, и запах жареного мяса.
Затем, сначала нечастый, но становящийся все более регулярным, словно стук дождя, переходящий в ливень, свист и грохот летящих камней. Не только камней — еще и щелкающих заклятых черепов, запечатанных в бутылках отродий Ям, ведьминского огня.
Осада Железной Руки началась.
Некромиазм продолжал рассеиваться. Днем солнце освещало Некрад, окрашивая мрамор в красный цвет. Даже клубы дыма и пыли, поднимающиеся с восточной стороны, не могли затмить яркий свет. Призраки города убегали в темные Ямы внизу, в поисках убежища. Ночью миазматического свечения все еще было достаточно, чтобы скрыть большинство звезд. Белый Олень был хорошо виден, но обзор из окна комнаты Селемоса был слишком узким, чтобы он мог разглядеть какие-либо другие предзнаменования на небе. Улицы давали о себе знать с большей готовностью – он видел, как рогатые ватлинги гнали отродья Ям на битву, видел, как они несли охапки зачарованного оружия. Отправляясь на войну, они пели гимны, восхваляющие Скеррис.
Он видел, как некоторые возвращались, таща трупы своих павших товарищей к чанам для размножения. Ватлинги росли на костях умерших. Они пели те же гимны, когда тащили своих товарищей домой.
На второй день он увидел, как с поля боя притаскивают человеческие трупы. Обожженные драконами, кислотой, уничтоженные магией - все они были почти неузнаваемы. И все же он смотрел на них, когда их проносили мимо, не в силах отвести взгляд. Ему думалось, что он должен стать свидетелем, если кто-то из его друзей погиб.
Эта мысль не давала ему покоя. Каждый раз, когда каменные драконы ревели, он представлял себе, как Серлис или Ольва поглощаются пламенем. Представлял себе Джона, заблудившегося в дикой местности, представлял себе большого серого волка со стрелой в боку, глаза Пердии, смотрящие с морды зверя. Ему было невыносимо находиться в безопасности этой башни, пока его друзья подвергались опасности. Ватлинги, которые приносили ему еду и питье, казались ему намеренным оскорблением. Он должен был быть там, вместе с другими.
И в то же время казалось, что каждый брошенный камень и каждый отдаленный взрыв причиняли ему боль. Некрад был в осаде, и, несмотря ни на что, он любил этот город так же сильно, как Джон любил Эрсфель. Это был его дом, и он всегда будет его домом, как бы далеко он ни уехал. Город был запечатлен в его костях.
Он поймал себя на том, что молится, чтобы какой-нибудь снаряд промахнулся и попал в его тюрьму, и ему было все равно, разнесет ли он дверь или раздавит его. Все, что угодно, было лучше заключения.
И, словно в ответ, горизонт на востоке вспыхнул белым, а затем разразился огненно-красным штормом. Посыпался град камней, некоторые крошечные, некоторые размером с кулак. Селемос подбежал к зарешеченному окну, пытаясь увидеть источник катаклизма, но по улицам пронесся горячий порыв ветра, скребя по углам, словно линнорм из жгучей пыли, а острые камни были его когтями.
Мощный гул, похожий на рев дракона, раздавался все громче и громче. Даже древний дом, в котором он находился, содрогался и стонал. Облако пыли поднялось с востока, заслонив небо. Сколько людей погибло в этом взрыве? Погиб ли кто-нибудь из его друзей?
И даже если они выжили, сколько еще шансов у них осталось? Смертная жизнь была настолько хрупкой, что это потрясало его — осознавать, что она закончится, так просто, и больше ничего не будет. Как, должно быть, ужасно переживать часть какой-то великой истории, а затем быть оборванным перед самым концом! Никогда не знать, принесут ли все твои деяния и жертвы пользу или вред, никогда не знать о судьбе своих друзей, о том, каким будет мир в будущем. Если уж на то пошло, то как же это, должно быть, сбивает с толку —словно войти в середине истории, когда рассказчик находится на полуслове. Внезапно вся энергия и хаос земной жизни, которые так завораживали его, теперь показались слепой паникой, отчаянной борьбой за достижение чего–то – чего угодно - за те несколько лет, что были им отпущены.
Но, казалось, даже сотрясающий землю катаклизм не мог нарушить установленный порядок службы. В назначенный час, как всегда, Восторг открыл дверь, и Ватлинг Неважный вошел, неся серебряный поднос с едой, которую Селемос не хотел. Перед заключенным поставили угощение, хрустальный кубок наполнили вином, а стражники наблюдали за происходящим от двери.
Но было одно отклонение от прежнего порядка — Восторг стоял на страже снаружи один.
«Где твой спутник?» — спросил Селемос.
«Он служит Скеррис», — проворчал Восторг.
«Его послали к северным воротам, — пояснил Неважный, - и он погиб в бою». Ватлинг вытер край кубка тканью.
«Наша цель — служить», — сказал Восторг.
«Я слышал истории о том, что лорд Боун создал нас, чтобы кормить эльфов-вампиров, но наши жизненные соки не смогли заменить некую сущность в крови смертных, и поэтому нас сочли неудачей». Неважный кивнул головой, словно извиняясь перед Селемосом за то, что был не более аппетитен, чем еда на тарелке. «Мы не достигли своей цели».
«Возможно, такие, как ты», — проворчал Восторг.
Неважный подошел к двери и через мгновение вернулся, неся сверток с одеждой. Он аккуратно разложил ее на кровати. Эльфийское одеяние древнего покроя, сотканное из мерцающей белой ткани, подходящее для принца. Пыль от взрывов снаружи испортила совершенство ткани; Неважный промокнул ее салфеткой. Удовлетворившись, он повернулся и оценил нынешнюю несочетающуюся одежду Ceлемоса — леггинсы и тунику, одолженные у Джона, испачканный в бою гамбезон, добытый у одного из налетчиков Железной Руки в Эрсфеле, новые сапоги, купленные в столице. Шлем, который он носил, чтобы скрыть свои эльфийские черты от смертных.
«Вам нужна помощь в переодевании, милорд?»
Он вонял потом, солью и рыбой, ихором дредворма и кровью мантикоры, грязью с крыш столицы и смрадом подземелий.
«Зачем мне переодеваться?»
Восторг стукнул обухом топора об пол. «Это приказ Скеррис».
«Мне она не приказывает».
«Она приказала нам охранять вас, милорд, — проворчал Восторг, — потому что все Перворожденные должны вернуться в Некрад. Но она не запретила нам причинять вам вред, если это необходимо. В самом деле, ваш призрак может быть гораздо менее обременительным, чем ваше живое воплощение».
«Она приказала нам одеть его в эльфийскую одежду, — заметил Неважный, — а мы вряд ли сможем это сделать, если ты изрубишь его на куски этим топором». Он повернулся к Селемосу.
«Я позабочусь о вашем имуществе». Ватлинг поднял шлем. Он осмотрел его в течение нескольких секунд, явно не впечатленный мастерством смертных, а затем начал полировать. «Но я бы посоветовал вам, милорд, подчиниться. Только глупец бросает вызов богине».
«Или герой».
«Мудрый Ватлинг, который разбирается в таких вещах, — произнес Неважный, — однажды сказал мне, что между ними нет разницы».
Более дюжины капитанов и дворян толпились вокруг палатки Толоса. Если бы среди них было больше безкорневых и низкородных, их можно было бы назвать разъяренной толпой, но поскольку у них было много титулов и гербов, на данный момент они представляли собой делегацию.
«Где, — прорычал сэр Кентон из Краунленда, — Железная Рука»?
«Я следовал за ним с Аршота, — проворчал воин, худой и с холодным взглядом, — и он никогда меня не подводил. Но он должен показаться».
«Он... послушайте, он…»
Со своего места на краю площадки Ольва слышала дварфа, но видеть его могли только те, кто стоял в первом ряду. Чертыхаясь, Толос вскарабкался на бочку и встал там, покачиваясь из стороны в сторону. Он поднял руки, и делегация замолчала.
«Он рядом! Вы можете увидеть его корабль в гавани!»
«Пока мы умираем на берегу!»
«Вы думали, что это будет легко?» — выплюнул Толос. «Вы думали, что Некрад будет взят за один день?»
Мимо Ольвы протиснулся рыцарь. Это был один из атарлингов Железной Руки, член ближайшего окружения, который был с ним с самого начала. «Толос, — сказал он серьезно, — Идмаер поклялся нам, что к этому времени он уже захватит Разрушитель Чар. Он сказал, что видел это. Сказал, что это судьба».
Толос поморщился, и Ольва поняла, что он принял критику старого товарища близко к сердцу. Дварф выпрямился и указал на город. «Да, и что еще видел Чудо-рыцарь в своих видениях? Наступающую тьму и конец гребаного мира! Вот почему мы здесь!»
«Я здесь ради добычи», — пробормотал один из капитанов наемников.
«Будьте вы все прокляты!» — крикнул Толос. «Ваши отцы и деды сражались с Некрадом и победили. Дварфы тысячи гребаных лет сражались с эльфами-колдунами. А вы прибегаете ко мне в слезах при первом же виде монстров? Жалкие».
«Человек не может бороться с магией», — пробормотал наемник, и многие поддержали его.
«Шесть рыцарей из моего дома, — провозгласил сэр Кентон, - погибли в пламени Каменного Дракона. Мой дед погиб точно так же, во время осады Брачана. Некрад никогда не был взят одной только осадой. Это безумие».
«Все под контролем, ясно?» — ответил Толос. «Этот дракон скоро превратится в руины. Вы увидите. Вы увидите. Дайте мне день».
Этого было достаточно для делегации, по крайней мере на тот момент. Они разошлись в разные стороны, возвращаясь к своим кострам. Остатки первоначальной армии Железной Руки расположились здесь, ближе всего к бухте. Новые рекруты, которые записались в столице, собрались на юге и разделились по лордам и провинциям. Группа воинов Диких, родичей Эрналы, также присоединилась к осаждающим войскам. Они тоже держались особняком, разбив лагерь на дюнах над бухтой. В армии снова произошел раскол.
Дварф вздохнул, увидев Ольву. «Полагаю, Ламмергейр не пришел вас спасать?»
«Если бы пришел, я бы не стояла здесь».
«Верно».
«Я была бы там, лечила раненых. Тот солдат прав — это безумие. Сколько жизней еще потратит Железная Рука?»
«Сколько погибло при Неповиновении?» — пробормотал дварф. «Или в осаде Брачана. Ты глуп, пока не победишь, а потом поэты назовут это мужеством. Вы — пленница. Нечего мне читать нотации. Что вам вообще нужно?»
«Серлис. Моя родственница. Есть о ней какие-нибудь известия?»
Толос провел ее в свою палатку. Полдюжины рыцарей и искателей приключений столпились вокруг Серлис. Она сидела, сгорбившись, у костра и дрожала, рассказывая свою историю. Ее доспехи рыцаря ужаса были покрыты слизью и запекшейся кровью из Ям, а левая рука, бедро и рана на боку были перевязаны свежими бинтами. Если она и заметила появление Ольвы, то не подала виду.
«После этого... еще один зал, — говорила она, — стены из голубого камня и шахта или колодец посередине. Там были призраки, но они были... светящимися. Они не убегали от наших факелов, как остальные. Я видела магические камни высоко на стенах, но не могла до них дотянуться».
Один из искателей приключений перебирал карты Ям, карты, которые Торун нарисовала много лет назад, водя по ним пальцем.
«Этого не может быть!» — возразил он. «Ты описываешь Колодец Святых, а он находится в полумиле к югу. Ты, должно быть, ошибаешься».
Серлис проигнорировал его. «Отродье Ям напало на нас слева. Оно было похоже на... мохнатого червя с паучьими лапками по всему телу. Оно было на потолке. Схватило Джеррика. Оторвало ему голову».
«Линнорм», — сказал другой искатель приключений.
«Я ударила его ножом прямо в горло, и он начал биться. Думаю, он столкнул сэра Каллума в колодец — я его больше не видела. Не знаю, что случилось с Парином. На него капала зеленая слизь, и он просто... растворился. Так что нас осталось только двое, и сэр Паллус бредил, ему мерещилось всякое. Нам пришлось повернуть назад».
«Где сэр Паллус?» — спросил один из лейтенантов Толоса.
Серлис указала на другой коридор на карте. «Где-то там он начал кричать, что я эльф-колдун и что он убьет меня. Я побежала. Он погнался за мной. Но там ждали еще линнормы». Она пожала плечами.
Толос склонился над картой. «Покажи мне, как далеко они продвинулись». Разговор перешел на обсуждение взрывчатки, подрывных работ и осадной техники. Ольва проскользнула мимо компании приключенцев и опустилась на колени рядом с Серлис.
«Ты в порядке, дитя?»
Серлис кивнула. Ее зрачки были как булавочные уколы, и она выглядела лихорадочно возбужденной под слоем запекшейся крови. «Альф хорошо меня научил. Продолжать. Завершить задание». Она повысила голос, прерывая совет Толоса. «Где Железная Рука?»
«Не беспокойся об этом». Толос покачал головой. «Хорошо. Попробуем еще раз. Келвар, ты ведешь новую группу по тому же пути. Просто иди как можно прямее, и окажешься под Каменным Драконом. Согласно карте, там должны быть магические столбы, раскаленные, как в кузнице. Найди их...»
«Проходы меняются», — сказала Серлис. «Эти карты ни черта не стоят. Но когда тот линнорм убил Джеррика — в коридоре, из которого он вышел, воздух был отвратительный. Было так жарко, что становилось больно. Отправь меня вниз еще раз, и я найду этого дракона».
«Тогда ты с Келваром», — сказал Толос. «Мне нужно, чтобы вы уничтожили этого дракона, и как можно быстрее. Пока эта тварь изрыгает на нас огонь, мы не сможем как следует взяться за стены».
«Я хочу быть посвященной в рыцари, — напомнила ему Серлис, - Железной Рукой».
«Просто убей этого гребаного дракона».
Авантюристы ушли, чтобы подготовиться. Серлис хромая пошла за ними, оставив Ольву и Толоса одних в палатке.
«Где Железная Рука?»
«У постели своего сына. Он не отходит от ребенка». Дварф начал сворачивать карты, не глядя на Ольву. «Но он не задержится надолго».
«Я могла бы помочь».
«Найди мне путь в Некрад, это поможет. Принеси мне черный меч, это поможет». Он повернулся и ушел. Его небрежность привела Ольву в бешенство. Она чувствовала себя пренебрегаемой, багажом, который тащили по всему миру, а потом признали бесполезным. Это напоминало ей о первых днях в Некраде, когда ей нечего было делать, кроме как сидеть и беспокоиться. Ей казалось, что она умаляется, что все, чего она добивалась в своей жизни, исчезает. Она больше не была Ведьмой из Эрсфеля — и пока носила это проклятое ожерелье из плюща, больше не была Перевертышем. Селемос называл ее Вдовствующей королевой, но его не было, и она давно отказалась от этого титула. Какое-то время они относились к ней как к важной заложнице, но было ясно, что Толос, по крайней мере, оставил всякую надежду на то, что Альф появится с Разрушителем Чар, так что пристальное наблюдение за ней больше не имело значения. Еще один сброшенный облик.
Что скрывалось за всем этим? Испуганная мать? Двадцать лет назад она ковыляла по Дороге, преследуя Дервина, полная решимости защитить его от всего мира. Теперь она беспокоилась о Серлис. Абсурдно, но, учитывая все опасности, которые ее окружали, от жестоких мужчин до отродий Ям и от любой темной магии, которая витала в городе, ее мысли обратились к матери Серлис, Квенне, в Эрсфеле. Она представила, как Квенна стучит в дверь ее дома.
Была еще одна роль, которую она играла — плачущая скорбящая, держащая на руках тело Галвина. Она молилась, чтобы ей не пришлось возвращаться к этому.
Она бродила по лагерю, ища место, где могла бы пригодиться. Никто за ней не следил. Если кто-то и видел ее, то не узнавал в ней сестру Ламмергейра, Ведьму из Эрсфеля или королеву Некрада, а видел только старую бродяжку, лагерную прихлебательницу.
Она могла сбежать. Никто не остановил бы ее. Но на востоке находилось море, а на западе — опасные земли Кладбища. На юге располагалась дорога, ведущая вдоль побережья, через Дварфхольт и к Ущелью, к Ардену, а затем обратно через столицу, мимо Олбери-Кросс и дальше, дальше, пока она не дошла бы до Эрсфеля в его маленькой долине, и земля не приветствовала бы ее дома. Или на север, на север, к Дикому Лесу, к Даэрох Налу и холму, где Лат учил ее. Если бы не ожерелье из плюща, она, возможно, рискнула бы. Но она была заперта в этой старой коже и не смела уйти.
Спешно собранные припасы из Некрада были сложены на берегу, как будто все склады и кладовые Саммерсвелла были выброшены штормом на берег. Ольва нашла себе там занятие: распаковывала мешки с овощами, ходила за пресной водой. Она терпеть не могла бездельничать.
Флагманский корабль Железной Руки оставался на якоре у берега, последний из флота. Она смотрела на него, чистя заплесневелые морковь и пастернак, а кожура плавала по черному морю, как утонувшие тела.
«Ты думаешь, ты первый, кто потерял ребенка?» — обратилась она к далекому кораблю. «Вот что приносит война. Все твои поиски и пророчества, твои видения и амбиции, все твои грандиозные рассказы, - они упускают такие моменты». Она жестко обработала еще одну морковь, нанося по ней удары с бессильной яростью. «Или приукрашивают их. О, они расскажут прекрасную историю о смерти твоего сына. Как он сражался с Ламмергейром на Перевале Ворона, да? Они будут петь о нем песни, воздвигать памятники. Мученик, который вдохновит других». Она указала ножом на лагерь. «Каждый из них — чей-то ребенок. Эльфы тоже. Всегда найдется какая-нибудь мать, рыдающая над телом, какой-нибудь отец, стоящий беспомощно. Или ужас сделает их такими жестокими, что они станут зверями, в которых не останется ни капли сострадания. И я знаю, что так устроен мир. Знаю, что всем нам суждено страдать и умирать. Я живу этим, я чувствую это».
Ожерелье из плюща затянулось, когда она вспомнила свое посвящение под Даэрох Налом, как прикоснулась к силе земли, почувствовала цикл смертности, жизнь и смерть, перетекающие друг в друга. «Ах, дай мне договорить», - пробормотала она.
Она направила нож на корабль Железной Руки. «Альф всегда говорил, что он не лучше и не достойнее других. Что он пережил приключения, потому что ему повезло, потому что Девятеро помогли ему. Он был честен в том, что значит быть героем. Я бы хотела...»
Гром заглушил ее слова.
Бушующий огненный шар осветил небо над Некрадом. Ольва помчалась по дюнам, ее журавлиная нога увязала в черном песке, пока она не добралась до вершины и не увидела...
Каменный дракон разбился.
Каменный дракон умирал.
Дюжина статуй охраняла стены, извергая пламя. Это пламя победило Диких, когда те в последний раз атаковали город, победило лорда Брачана, когда он осаждал город во время войны с лордом Боуном. Драконы делали Некрад неприступным.
Теперь один из них умирал. Первый взрыв разворотил статуе брюхо, разлив лаву по грязи. Сквозь облака зловонного пара Ольва могла видеть, как сломанный дракон корчится, вторичные взрывы разбрасывают обломки высокими дугами, которые с плеском падают в бухту позади нее. Волны жара захлестнули лагерь. Каменный дракон снова содрогнулся, еще один внутренний взрыв, и еще, пока...—
«Я же вам, блядь, говорил!» — закричал Толос.
Взметнулся столб пламени, и на мгновение вспыхнул катаклизм.
Дракон умер, и в своем разрушении обрушил большую часть стен Некрада. Белые стены, украшенные изображениями древних подвигов эльфов, разлетелись на куски и рухнули. За ними пламя осветило Санкцию, и горящие куски статуи дракона дождем посыпались на город.
«Железная Рука!» — закричали солдаты. «Железная Рука! Чудо от Чудо-рыцаря!»
Агония Каменного Дракона вызвала волны на глинистых равнинах, создав ландшафт из полукруглых хребтов и оврагов. Верхний слой запекшейся грязи ломался под ногами Ольвы, когда она бежала ко входу в Ямы. Ей пришлось перелезать через остатки траншей, вырытых саперами Толоса. Взрыв частично разрушил их, оставив лишь неглубокие шрамы на ландшафте. Она шла по ним, пока не дошла до края большой шахты, которую они выкопали, ямы, ведущей в Ямы. Стены более глубокого котлована были укреплены брусьями, снятыми с кораблей, и хотя западная стена шахты опасно прогибалась, она устояла. Внизу из входа в подземелье хлестала горячая, пузырящаяся грязь.
Другие солдаты пробегали мимо нее, спускаясь вниз и вглядываясь в темноту Ям. Они кричали имя Серлис и имена других искателей приключений, которые ушли с ней. Их крики эхом разносились по лабиринту. Ответа не было. Никто из них не осмеливался войти в подземелье.
Медленно, чувствуя, что ее старые конечности болят от усилий, Ольва спустилась к ним. Горячая грязь обмывала ее ноги, обжигая журавлиную. Она вглядывалась в темноту, ощущая знакомую вонь Ям. Дервин умер там, внизу. Там обитали ужасы.
«Дайте мне огонь», - прохрипела она.
Один шаг, потом другой, и еще один, в темноту.
Но вскоре она нашла Серлис. Та лежала посреди прохода, почти в пределах видимости от входа. Она лежала, как труп для погребения, с кинжалом на груди. Ее доспехи рыцаря ужаса были покрыты сажей, грязью и кровью, и разорваны множеством ударов, но она была — что казалось невозможным — жива.
Вокруг нее в грязи виднелись отпечатки ног. Ее принесли сюда.
Ольва наклонилась и понюхала дыхание Серлис.
Целебное снадобье.
Серлис цеплялась за Ольву, когда они возвращались через Кладбище. Она едва осознавала, что происходит вокруг, настолько измученная, что не могла стоять на ногах, но в то же время настолько охваченная боевым безумием, что вздрагивала от каждого звука, каждого движения. Она крепко сжала рукоять своего зачарованного кинжала и не хотела ее выпускать. Лезвие было обожжено. Ольва догадалась, что им был пронзен какой-то жизненно важный орган Каменного Дракона.
«Все в порядке, — прошептала Ольва, — теперь ты в безопасности». Утешительная ложь, но что еще она могла сказать? Серлис непонимающе посмотрела на нее. Губы молодой воительницы шевелились, но она не издала ни звука.
Воспоминание: много лет назад Альф и Остальные Девятеро прибыли в Эрсфель, чтобы найти убежище. Серлис двигалась так же, как и они, словно была мешком с битым стеклом, острым, твердым и хрупким одновременно. Настолько потрясенные тем, что они видели и делали, что забыли, как жить в мире, не наполненном ужасами.
«Они все мертвы», - пробормотала она. «Некоторые снова восстали. Я должна была... Я должна была. Я должна была».
Ольва осторожно потянула за пальцы Серлис, разжимая их, высвобождая кинжал из ее мертвой хватки. Ее руки были перепачканы кровью. «Я сохраню его для тебя», — прошептала она, засунув лезвие за пояс. «А теперь пойдем. Тебе нужно поспать, поесть. И принять ванну».
Они побрели обратно к лагерю.
Первые часовые увидели Серлис сквозь дым и приветствовали ее. «Убийца Драконов!» — закричали они.
Серлис уткнулась лицом в плечо Ольвы.
Толос поспешил обнять Серлис, похлопать ее по спине.
«Ей нужен отдых, Толос», — сказала Ольва, но ее слова заглушили радостные крики, раздавшиеся с удвоенной силой, когда вся армия закричала как один. «Убийца Драконов!» Они принесли воду, чтобы смыть с нее грязь, вино, чтобы отпраздновать ее победу, и если бы у них остались целебные настойки, они бы их тоже принесли. Как бы то ни было, когда колени Серлис подогнулись, толпа подняла ее на плечи и пронесла вдоль края Кладбища.
«Убийца Драконов!» — восклицали они.
Выражение замешательства и ужаса на лице Серлис исчезло, сменившись безумной торжествующей улыбкой. «Скажи Альфу...» — крикнула она, но ликующая толпа унесла ее прочь.
Толос повернулся, чтобы посмотреть на дымящуюся дыру, которую она пробила в обороне Некрада. «Теперь, — воскликнул он, — теперь мы сделаем все как положено!» Это была не просто дыра в стенах – там были и другие бреши, заваленные обломками, и другие слабые места, оставшиеся после других осад. Но с гибелью Каменного Дракона появился широкий участок поля Кладбища, который был в безопасности от пламени. Дварф мог выслать вперед свои осадные машины, катапульты и длинные лестницы. Они могли наступать и продолжать осаду, как если бы Некрад был обычным городом. Он потер руки.
«К черту твоего брата и его меч. Дайте мне еще дюжину таких туннельных бойцов, как эта, и я разорву этот город».
Крики «Убийца Драконов» раздавались по всему лагерю. Сегодня вечером они будут петь о ней песни.
«Те, кого ты послал с ней, — тихо сказала Ольва, — мертвы».
«Да, знаю. Но она вернулась, и это удача». Толос кивнул в сторону грязевой равнины, где поднимался столб черного дыма. «Я попрошу Ида посвятить ее в рыцари, как она просила, и все увидят ее славу и забудут обо всем остальном. Они будут рваться первыми пройти через ту брешь».
Ольва повернулась и захромала обратно к Яме.
Ватлинги трудились в грязи, собирая останки павших. Старые ватлинги, а не рогатые воины. Те, кого она считала кроткой и отвратительной прислугой, когда была королевой Некрада.
Они подняли на нее глаза, их полусформированные лица были нечитаемы.
«Я Ольва Форстер», — представилась она. «Я была... я — Вдовствующая королева».
Веселый помнил ее. Они тоже. Легкая дрожь удивления пробежала по их прозрачной коже. Они молчали. Она сглотнула и потянула за ожерелье из плюща, которое так настойчиво стягивало ей горло. Если она не могла призвать силу земли, то могла призвать храбрость.
«Мне нужно поговорить с... с тем, кто спас Серлис. С тем, кто вас возглавляет. Я хорошо знала Тредея, но это было давно. Можете ли вы привести меня...»
Они поманили ее к себе. Затем повели ее вниз.
Ватлинги были разновидностью отродий Ям. Эти подземелья были их домом. Они молча вели ее через лабиринт, прижимая к себе влажными конечностями, когда торопили ее мимо притаившихся монстров. Помогали ей перебираться через еще горячие обломки, вели ее вокруг обрушенных туннелей.
Иногда попадался неестественный, зловещий свет, исходящий от магического камня или зарослей люминесцентных грибов, но большую часть пути она проходила в темноте. Ее руки касались резных стен, капающей слизи, ржавого металла. Однажды они прошли мимо большой железной двери, недавно установленной, чтобы перекрыть боковой коридор, и Ольва мельком увидела эмблему Белого Оленя. Из-за двери доносились приглушенные голоса, но ватлинги поспешно протащили ее мимо этого портала, прижимая мокрые руки к ее рту, чтобы она не издавала ни звука.
Теперь они, должно быть, находились под городом. Где-то там, на много уровней выше, были улицы Некрада. Они должны были находиться под Санкцией.
Дальше, через бесконечный лабиринт, бесконечную тьму. Здесь внизу могло быть что угодно, и ей пришла в голову дикая мысль, что она может встретить здесь Альфа — не Альфа, каким она видела его в последний раз, уставшего старика, а Альфрика Ламмергейра, находящегося в долгом бдении. Она бы хотела увидеть его еще раз.
Ватлинги втолкнули ее в другую дверь и закрыли ее за ней. Страх пронзил ее грудь – неужели она сменила одних похитителей на других?
Она оказалась в комнате, освещенной парой ламп. Там было еще три двери, а в центре комнаты —
Медная ванна.
Она сделала несколько неуверенных шагов вперед. Ванна была наполнена до краев беловатым полупрозрачным желе. Это было похоже на псевдоплоть ватлингов, но недифференцированную - ни костей, ни органов, ни вен, ни артерий. Субстанция без формы. И все же она была безошибочно знакомой.
«Тредей?» — позвала она.
В ванне образовались пузырьки, взбаламутив жидкую массу. В слизи образовались пустоты, очертания легких, намек на дыхательные пути. На поверхности выросла сферическая ложноножка, извиваясь при своем инопланетном рождении, встряхивая черты лица на поверхности, как собака, отряхивающаяся от воды.
Намек на глаза. Детский рисунок рта. Но голос был тот же.
«Ольва Форстер. Не думал, что снова тебя увижу». С огромным усилием он изобразил подобие улыбки. «Прости, что не встаю».
Она опустилась на колени у ванны. Если бы у Тредея была рука, она бы ее сжала. Вместо этого Ольва осторожно погрузила пальцы в слизь.
«Я думала, ты давно умер», — призналась она. «Как ты до сих пор жив?»
«Потому что... как и твой благородный брат... я обладаю определенным глупым упрямством». Тредею пришлось приложить немало усилий, чтобы произнести это длинное предложение. «Я терплю, потому что моя работа еще не закончена». Слизь сжала ее пальцы. «Ты... отчасти... ответственна за это, Вдовствующая королева».
«Скеррис».
К ее удивлению, признание своих прошлых ошибок принесло ей облегчение. Те дни были такими странными — ее побег в журавлиной шкуре, посвящение в силу земли под руководством Лата, отчаянные попытки спасти Дервина — что она почти не задумывалась о последствиях своих действий для Некрада. А потом она вернулась в Эрсфель, и воспоминания о Некраде стали похожи на полузабытый сон.
«Скеррис, действительно. Ты отдала наш город в руки... недостойного правителя».
«А я была лучше?»
Вся ванна закачалась, временные органы Тредея потеряли всякую четкость, когда он рухнул от смеха. С огромным усилием он взял себя в руки.
«Не намного. Но ты, Вдовствующая королева... обладала тем достоинством, что тобой было легко манипулировать. Большую часть времени ты слушала. А Скеррис — нет».
Он приподнялся в ванне, но его плечи и конечности выдержали лишь мгновение.
«Мы, ватлинги... ах, мы всегда жили в тени трона. Мы никогда не правили сами. Мы были созданы, чтобы служить, но нашли лазейки. Места, где мы могли быть самими собой... и формировать свою судьбу. Некрадом правили Девятеро, затем Совет. Затем ты и твой сын. Но при каждом из них мы, ватлинги, процветали все больше». Он сделал паузу. «У меня был молескиновый дублет».
«Я помню. Ты выглядел очень хорошо».
«Хм». Он вернулся к прежней теме. «А теперь Скеррис».
«Я встретила ее новых ватлингов».
«Я презираю их!» — выплюнул Тредей с такой яростью, какой Ольва никогда не видела от него. «Одураченные, очарованные идиоты. Они не причина, по которой я так долго терпел. Почему я ждал... подобной встречи».
У него открылись глаза, которые, хотя и были незрячими, встретились с ее взглядом.
«Я надеялся, что это будет Ламмергейр или какой-нибудь другой чемпион, потому что мне нужен герой. Скеррис готовится произнести заклинание, над которым долго работала. Мечта о прошлом, которое снова станет настоящим. Она намерена вернуть старые времена, воссоздать Некрад таким, каким он был вначале. В ее планах нет места для нас, ватлингов. Нам едва ли сто лет, а она хочет вернуться на тысячи лет назад. Это уничтожит нас. Я прошу тебя спасти мой народ».
«Альф далеко, — призналась Ольва, — он выполняет другое задание. И у него с собой меч».
«О, если у него есть другое задание, мы не можем его прерывать!» — с горьким сарказмом пробормотал он. «О чем я только думал, предполагая, что судьба моего народа имеет какое-то значение...»
«Что я могу сделать, Тредей?» Она провела слизистыми пальцами по ожерелью из плюща. «Ты можешь разорвать этот ошейник?»
«Нет».
«Был один вампир, мальчик по имени Селемос. Он пришел к Альфу...»
«Скеррис похитила его. Он потерян для тебя».
«Блейз... Блейз еще жив? Селемос сказал, что он принес весть от Блейза».
«Это загадка, на которую я не могу ответить. Я знаю многое, Вдовствующая королева, даже в моем нынешнем ослабленном состоянии. Я слышу множество шепотков. Знаю, что в Башне Плача обитает тот, кого может видеть только Скеррис. Если это мастер Блейз, то он тоже потерян для тебя, поскольку я подозреваю, что именно он является архитектором заклинания Скеррис. Из Башни Плача не придет никакой помощи». По ванне прошла волна. «Я пытался».
«Тогда что же нам делать?»
«Вдовствующая королева, у тебя есть армия у ворот Некрада».
«Это не моя армия. Я их пленница».
«Знаю. Я все еще слышу шепот. Это армия Идмаера Железной Руки. Чудо-рыцаря. Его правление в Некраде будет для нас не лучше, чем правление Скеррис. Он намерен уничтожить зло в городе». Наполовину сформировавшаяся рука слегка взметнулась над поверхностью слизи. «Без сомнения, он сочтет нас злом. Неважно, избавится ли от нас Скеррис как от неудобного пятна своим заклинанием или же Железная Рука перебьет нас и разобьет чаны, пока его люди грабят город. Мы исчезнем».
«Идмаер служит Эрлкингу. Альф отправился убить его. Еще есть шанс».
«Есть. Но не от Альфрика». Фигура Тредея начала таять, его лицо искажаться. Теперь он говорил быстрее. «Заклинание Скеррис заберет всю магию города. Другие Каменные Драконы не смогут дышать. Защитные заклинания исчезнут. Все, что будет защищать Некрад, — это физические укрепления, и мои Ватлинги смогут открыть ворота. Только на короткое время, но достаточно надолго, чтобы ты снова захватила город. Войди, убей эльфов, останови Скеррис, и колесо снова повернется».
«Как я узнаю, когда она произнесет заклинание?»
Тредей пробормотал что-то невнятное. «Это будет не… незаметно. Она воспользуется всей магией города. Ты узнаешь». С огромным усилием он протянул что-то похожее на руку и схватил ее за запястье. «Этого не должно быть... на троне не может быть Железной Руки. Кто-то другой. Кто-то, кто может слушать».
Последнее слово затерялось, когда Тредей погрузился в ванну.
Дверь за ее спиной открылась. Ватлинги вернулись.
«Мы должны идти, Вдовствующая королева», — сказал один из них. Другой настойчиво зашептал ей на ухо, говоря о сигналах и воротах, о знаменах, которые должны быть подняты, когда дело будет сделано, о передвижениях армий.
Он взял кинжал Ильдорэ с пояса Ольвы и вложил его ей в руку.
Затем она вернулась через лабиринт.
Вернулась, чтобы появиться, растерянно моргая, на Кладбище.
Солдаты Толоса нашли ее, идущую по илистой равнине. Они подбежали к ней с огромным облегчением, напомнив ей не столько тюремщиков, поймавших сбежавшего заключенного, сколько потерявшихся детей, которые только что нашли свою мать.
«Тебе нельзя бродить! Где ты была?» — спросил один.
«Слава Заступникам, мы нашли тебя вовремя», — сказал другой. «Король Железная Рука требует твоего присутствия».
Она почувствовала тяжесть кинжала, спрятанного в рукаве.
На следующий вечер Восторг отсутствовал. Рогатый ушел на войну, отправился к стенам, и остался только Неважный — и этот Ватлинг даже не попытался помешать побегу Селемоса. Тот оттолкнул Неважного и выскочил за дверь. Он пробежал через заброшенный Дом Рогатого Змея, перемахнул через арочное окно на наклонную крышу. Черепица, похожая на чешую, скользила у него под ногами, но он снова был в Некраде, снова свободен.
На мгновение он забыл о жажде, забыл о войне, забыл обо всем, кроме странной красоты своего города в лучах заката. Он никогда не видел Некрад таким: красный свет струился над шпилями, Вольности были как цветущая роза из камня.
Затем затрубили рога.
Улицы начали шевелиться. Ватлинги и другие отродья Ям вылезали из дверей и переулков. Старшие Ватлинги, подобные Неважному, поднимали свои влажные руки, говорили влажными, булькающими голосами, но не предпринимали никаких усилий, чтобы остановить его. Новое поколение, однако, преследовало его с энтузиазмом.
Так же поступали и отродья Ям.
Как одно целое, разношерстное воинство вышло из своих логовищ среди дворцов и храмов. Они смотрели на него, пока он бежал, одни одним глазом, другие множеством, третьи внутренностями, чувствующими тепло, или щупальцами, чувствующими вибрацию, - всем, что могла извергнуть плодовитая псевдоплоть чанов. Человечество, как гласили запретные сказания, было остатками из котла Эрлкинга в древние времена, а в Ямах Лорд Боун создал еще сотню таких котлов. Дикая толпа бесформенных тварей устремилась по улицам в погоню, рыча, воя, улюлюкая и булькая, некоторые давились собственными уродливыми глотками, другие набрасывались на более легкую добычу и разрывали своих соплеменников на куски.
Селемос бежал, а кошмар преследовал его по пятам.
Узкий переулок. Более крупные монстры не могли преследовать его там. В детстве он тысячу раз бегал по этому переулку. Теперь его плечи стали шире, а выкованные смертными доспехи скрежетали по камню. Но он все равно опередил их.
На площадь, вверх по лестнице Гиббилина, затем нырнув через дверной проем во дворец Галарина Древнейшие-Дни, перепрыгнув через драконообразное отродье Ямы, дремлющее в прогнившем великолепии бального зала, вверх по другой лестнице, затем на крышу, перепрыгнув обратно через переулок, проскользнув через окно чердака. Все тайные пути города были ему известны.
Внизу стая отродий Ям распалась, монстры в замешательстве разбегались в разные стороны, пока их добыча ускользала.
Селемос влез в окно – и снова оказался в спальне своего детства. Он остановился на мгновение, чтобы отдышаться и впитать воспоминания, затем спустился по винтовой лестнице в дом внизу.
Дом его родителей был пуст. На штукатурке фрески на лестнице виднелись свежие выбоины. Следы от топора, которых не было, когда Ceлемос бежал из Некрада. Зал для аудиенций внизу превратился в казармы. Запах рогатых ватлингов наполнял комнату, одеяла и постельное белье были разбросаны по полу. Доспехи его отца - рыцаря ужаса, разобранные на части.
Среди снаряжения ватлингов он нашел меч.
Где же эльфы? Все Перворожденные должны были вернуться в Некрад: эльфы-колдуны, лесные эльфы и даже бестелесные призраки, ожидающие перевоплощения. Все они вернулись в первый город. За исключением горстки эльфов в Эвесленде, за исключением принцессы Лаэрлин и Эрлкинга, все эльфы, должно быть, находятся в Некраде. Где же они? Почему Селемос и другие вампиры были заключены в тюрьму отдельно от них?
Отродья Ям шипели и рычали, подражая этим крикам.
Если все существа из Ям были на улицах и во дворцах Некрада, то кто же был внизу?
Теперь он шел медленнее, осторожнее, пробираясь через Вольности. В этой части города было всего несколько входов в Ямы, поэтому Селемос направился на северо-восток. Справа от себя он мог видеть возвышающийся шпиль Башни Плача, а за ним, под темнеющим небом, в восточной части города полыхали пожары. Отдаленный грохот камней, обрушивающихся на стены, свидетельствовал о продолжении осады.
И затем—
Он побежал дальше. Впереди была широкая улица, одна из главных артерий города. Когда-то здесь стояла стена Санкции, преграждая путь. Теперь единственным следом от стены были несколько куч щебня, поросших сорняками — еще одно новшество в Некраде. Селемос бросился бежать по открытому пространству, опасаясь, что охотники в любой момент могут его заметить. Но он нырнул в благословенное укрытие теней и помчался по тихим улицам, а крики ватлингов стихли у него за спиной.
Вниз, значит. Он нашел лестницу, ведущую вниз, в Ямы. Когда Лига отбила Некрад у Лорда Боуна, она запечатали большинство проходов в Ямы. Ламмергейр провел более десяти лет, ползая по подземельям, рубя и кося бесконечные волны порождений Ям.
Лестница заканчивалась стальной дверью. Она была новой, блестящей и сверкающей, и на ней был изображен символ Белого Оленя. Знак Скеррис.
Он застучал в дверь.
«Это Селемос, сын Элитадил и Андириэля! Я вернулся домой!»
Ответили эльфийские голоса.
«Что происходит? Мы слышим гром, рев драконов! Наш город подвергся нападению? Выпусти нас!»
На двери не было ни замка, ни ручки. Она была запечатана магией. Селемос потянул за край, царапая ногтями металл, но не смог сдвинуть ее с места.
«Смертные ведут войну со Скеррис!» — объявил он. «Но послушайте — у меня есть друзья среди них! Ламмергейр снова получил Разрушитель Чар, и он поможет нам! Принцесса Лаэрлин с ним! Помощь уже в пути!»
«Выпусти нас, — кричали они, — Скеррис заключила нас в тюрьму!»
«Я не могу открыть ее!» — крикнул он. «Я найду другой способ».
Он обернулся — и на вершине лестницы увидел рогатые фигуры, очерченные на фоне последних отблесков заката. Охотники нашли его. Рычание отродий Ям сотрясало лестничную клетку.
«Все Перворожденные, — произнес один из рогатых Ватлингов, — должны вернуться в Некрад».
«Я здесь! — воскликнул Селемос, размахивая мечом. «Младший из Перворожденных! Придите и возьмите меня, если хотите расстаться со своими жизнями!»
Ватлинги рассмеялись — а потом внезапно замолчали. Они отступили от верха лестницы, склонив рогатые головы и отвернув глаза. Отродья Ям заскулили и съежились.
Селемос вскарабкался на верх лестницы и посмотрел на Башню Плача.
Из своего гнезда на вершине башни Скеррис спустилась к нему на крыльях магии. Тысячи магических камней сверкали на ее одеянии; ее копье потрескивало, обладая силой, способной сокрушить горы. Она была королевой Некрада и носила серебряную корону с рогами.
Она спикировала, как хищная птица, схватила его за воротник, встряхнула, как наглого щенка, а затем взмыла обратно в воздух. Невидимые крылья понесли их высоко над Некрадом. Ее хватка была железной. Чем выше они летели, тем больше город под ними превращался в хаос огня и разрушений. На мгновение он мельком увидел восточную стену, увидел широкую брешь, пробитую в ней гибелью Каменного Дракона.
Завесы едкого дыма окутали их, тоненькие струйки растворяющегося некромиазма. Три дредворма — возможно, последние из оставшихся, он не видел их уже несколько дней — пролетели мимо, визжа от испуга при виде этих воздушных нарушителей. Солнечный свет прожигал дыры в их крыльях.
Они взмыли ввысь, словно волшебники. Он мельком увидел гавань, восточную бухту и, сквозь просвет в дыму, бесчисленные знамена армии смертных.
Теперь он был выше, над дымом, под ярким солнечным светом. Таким ярким, что было больно, он обжигал его бледную кожу, жгуче воздействуя на красные глаза. Он попытался отвернуться, но Скеррис изменила хватку. Она схватила его за голову и повернула, заставляя смотреть на заходящее солнце. Ее пальцы принудительно открыли его веки.
«Ты видишь?» — спросила Скеррис. Ее голос был столь же полным боли. Она тоже была вампиром. «Ты видишь, как все пошло наперекосяк?»
Селемос, который по натуре был словоохотлив, мог только кричать.
Она развернула его по кругу, чтобы он имел полный обзор.
Когти Скеррис впились ему в глаза, и он увидел.
Солнце, садящееся над Дварфхольтом, бесконечное серо-коричневое Кладбище, ползущее к далекому Дикому Лесу, армия смертных, а за ними, далеко за морем, руины острова Рассвета, разрушенного магией. Юг, и Саммерсвелл, и гниющий Невервуд.
«Ты видишь, что в этой истории все пошло наперекосяк?» — снова спросила она, почти умоляя его понять.
Они спустились к самой высокой точке Некрада. Башня Плача была похожа на руку, протянутую из города, чтобы поймать их. Они приземлились на самом верхнем балконе. Скеррис отпустила Селемоса, и он рухнул на пол. С помощью слова силы она превратила часть перил в стального змея. Тот обвился вокруг запястья Селемоса, приковав его к месту.
«Я не буду служить тебе! Освободи меня или убей!»
«Ты сам себя не знаешь. Когда-то у тебя было другое имя. Адиорно — так звали тебя под первыми звездами. Если бы ты жил, то со временем бы вспомнил об этом, но это воплощение было прервано злом смертных. Как и я, ты запятнан смертностью. Их кровь загрязняет нас. Но мы тоже найдем дорогу домой. Для Перворожденных нет конца».
Она скользнула к разбитой двери, ведущей в башню. В окне отражался Некрад. Она остановилась и оглянулась на прикованного юного вампира.
«Здесь достаточно силы, чтобы исцелить горести мира. Чтобы отменить все истории, которые пошли наперекосяк, и исправить ошибки прошлого. В древние времена не было смертных, которые беспокоили бы нас, или ссор, которые разделяли бы нас. Мы не думали о конце, потому что его не было, была только бесконечная и неувядающая радость. Мы вернем этот мир снова, навсегда, и мы никогда не устанем от него».
«Я не помню древние времена. Эта радость не моя. Все, о чем ты говоришь, для меня ничего не значит. Позволь мне вернуться к моим друзьям».
Она открыла дверь. Внутри Селемос увидел кабинет волшебника, заставленный таинственными фолиантами. Большой стол, украшенный резными лицами демонов. На столе лежала игровая доска, а все фишки на ней были разбросаны и опрокинуты.
За столом сидела фигура в капюшоне.
«Ламмергейр потерпел неудачу», — сказала она. «Задание провалено».
Стражники поспешили отвести Ольву к морю. Она хромала так быстро, как только могла, и крепко сжимала кинжал, спрятанный в рукаве, чтобы тот не выскользнул.
На берегу собралась толпа солдат, таких грязных и перепачканных сажей, что Ольва не могла сказать, прошли ли они под знаменами Железной Руки весь путь от Эвесленда или присоединились в последний момент в Саммерсвелле. «Железная Рука!» — кричали они. «Железная Рука!»
Затем – кольцо часовых с пиками, похожее на решето, за которым стояла меньшая толпа, состоящая из офицеров и капитанов. Там был Толос с серьезным лицом, с шлемом под мышкой. Остальные рыцари-атарлинги Железной Руки, которых было совсем немного. Здесь были и дворяне из Саммерсвелла. Среди Диких стояла жена Идмаера, Эрнала. На ней была маска, вырезанная в виде птицы и украшенная черными перьями.
И там, накинув капюшон на голову, чтобы защититься от холодного ветра, опираясь на копье, стояла Серлис. Ольва подошла и встала рядом с ней.
«Что такое?»
«Понятия не имею», — прошептала Серлис. «Но посмотри».
С флагмана Железной Руки отплыла лодка. Она медленно поплыла по серым водам залива. Гребец был только один, массивные плечи выдавали его личность, даже если солнце не отражалось от отполированной руки, держащей меч. В маленькой весельной лодке не было других пассажиров, но у ног Железной Руки лежал завернутый в ткань сверток.
Ольва покачнулась, ожерелье из плюща внезапно сдавило ей горло. Серлис схватила Ольву за рукав, чтобы поддержать ее. «Ты в порядке?»
«Да, да. Это просто… все».
Лодка подходила все ближе, Железная Рука продолжал заниматься своим делом.
«Они собираются снова атаковать город», — прошептала Серлис. «Просочиться через эту брешь». Она вытерла нос. «Я пойду с ними. Если попаду внутрь, может быть, смогу найти Селемоса».
Ольва вспомнила, как работала в лазарете, когда Дикие осаждали Некрад. Вспомнила солдат Лиги, как ей приходилось ограничивать использование целебной магии. Она думала обо всех смертях, которые видела, быстрых и медленных. По крайней мере, в случае с медленными, с постепенным угасанием, болезнями, серой ползучей старостью, у тебя был шанс примириться, сказать то, что нужно было сказать. Привести все в порядок, может быть. Жить на грани серого. А быстрые смерти всегда казались ей ошибками. Как будто предупреждение или другой выбор могли бы многое спасти.
Однажды на Дороге, в Фоссвуде, был мальчик. Один из слуг Люльфа Мартенса. Она убила его по ошибке. Она не думала о нем много лет, но сейчас, когда серый дождь окутывал мрачный берег, а лодка приближалась, она вспомнила о нем.
Но ведь здесь у нее был выбор, не так ли? Она подумала о шахматной доске Дервина с разными фигурами по углам. Птичий череп, раковина улитки, железная башня, Скеррис во всей своей красе. Все было важно, все было взаимосвязано. Она подумала об уничтоженных эльфийских лесах, которые видела в Невервуде, о разрушенном Остров Рассвета, который мельком увидела с палубы корабля Железной Руки. Огонь пронесся по лесу, уничтожив древние деревья, но вокруг них прорастали новые саженцы, родившиеся из разбросанных семян. Невозможно было предсказать, какие из них приживутся, какие из зарытых семян дадут жизнь будущему.
Железная Рука достиг берега. Он выбрался из лодки, волны плескались о его поножи, и вытащил суденышко на берег. Затем наклонился, чтобы поднять завернутый в ткань сверток в своих руках.
Ольва потянулась за кинжалом в рукаве, но остановилась, когда поняла, что находится в этом тканевом свертке.
Обнимая тело сына, Идмаер обратился к толпе.
«Мои капитаны», — сказал он, но его голос дрогнул. «Мои друзья...»
Эрнала оставила Диких и поспешила к мужу. Она сняла маску ворона и прошептала что-то Железной Руке. Он начал снова, его речь прерывалась. Рыцари неловко переминались с ноги на ногу; восторженные крики толпы стихли.
«Мои капитаны. Я не был с вами на Перевале Ворона. Я не мог быть с вами. Сэр Беркхоф привел вас туда. Я направил... я послал все силы, которые мог, и он одержал победу, хотя цена была горькой. Вы все знаете эту цену! Вы все заплатили эту цену! На Перевале Ворона теперь бесчисленное множество могил! Но мы выстояли. Мы знали победы и поражения, и понимаем, что между ними никогда не бывает четкой границы. Ни одна победа не бывает бескровной. Никакая победа никогда не бывает...»
Железная Рука замолчал, глядя на собравшуюся армию. Ветер трепал саван, обернутый вокруг свертка в его руках. Он поправил хватку, его живая рука сжала железную перчатку, и это, казалось, вдохновило его. Он выпрямился, и его голос загремел.
«Сегодня мы нанесли врагу сокрушительный удар! Мы захватили побережье, прорвали стены Некрада! Путь впереди свободен! Город падет, и город будет разрушен! Из Некрада больше не будет исходить зло. Мы сразим Владычицу Тьмы и эльфов-колдунов, и все горе покинет эту землю. Наши дети...» Он сжал железный кулак. «Ваши дети увидят лучший мир. Заступники вернутся, когда пятно Некрада будет смыто. Когда это произойдет, вы будете прославлены как герои.
«Предстоящая битва будет тяжелой. Вас ждут новые ужасы… - он взглядом выделил Ольву из толпы. - ...и я не смогу защитить вас от них. Все, что я могу обещать, — это то, что буду рядом с вами, буду сражаться рядом с вами! Я буду первым, кто прорвет брешь, первым, кто столкнется со злом Некрада!» Лицо Идмаера помрачнело, и он поднял голову, чтобы взглянуть на далекий город, на Башню Плача. «Я уничтожу их! Зло будет уничтожено навсегда! Я буду проливать кровь вместе с вами. Буду страдать вместе с вами. У меня не осталось ничего, кроме дела! Мне нечего сдерживать, нечего терять! Из ничего мы возьмем все!»
Возгласы снова раздались, и он поднял железную руку, чтобы их утихомирить.
«Я похоронил своего друга на Перевале Ворона и пошел дальше. Здесь, на берегу, который мы завоевали, я похороню своего ребенка».
Он передал сверток Эрнале, которая едва не споткнулась под его весом. Из толпы вышли два священника, клирики Заступников. Один нес украшенный драгоценными камнями грааль, наполненный водой. Другой нес черный меч — тот был похож на Разрушитель Чар, явно созданный по образцу меча Альфа, но был короче, легче и подходил для более маленькой фигуры.
Эрнала и священники начали идти по берегу к скалистому мысу. Там их ждал погребальный костер из плавника. По обычаю Диких, тело подлежало сожжению. Железная Рука положил туда труп Турна.
Где-то позади нестройные голоса запели гимн, который Ольва не слышала уже много лет, - молитву Заступникам.
Когда они приблизились к узкому выступу мыса, толпа превратилась в очередь, и люди один за другим проходили мимо Железной Руки, шепча слова соболезнования, обещания служить, клятвы мести, соревнуясь в том, чтобы доказать, что и они готовы пожертвовать всем, чтобы миссия была выполнена, чтобы Некрад был уничтожен. Железная Рука мог бы быть статуей. Выражение сочувствия отражалось на его суровом лице и уходило незамеченным.
Ольва сглотнула, почувствовав, как ожерелье из плюща давит на горло.
Она побрела к Железной Руке, волоча ногу по гальке бесплодного берега. Перед ней в очереди было только трое. Теперь двое. Серлис была прямо перед ней.
Ольва потянулась за кинжалом, но ее рукав оказался пуст.
Все произошло так быстро.
В один момент Серлис стояла там, склонив голову под капюшоном, и Идмаер возвышался над ней, как железная гора, а в следующий момент он отшатнулся, схватившись за бок, из раны хлынула кровь, а она двигаясь с изящной грацией змеи, бросилась вперед, с кинжалом в руке, как с клыком. Она ударила снова, но на этот раз железная рука перехватила удар. Даже сейчас, когда его кровь хлестала на черный песок, он обладал чудовищной силой — обе ее руки оказались в тисках, и он приподнял девушку так, чтобы видеть ее лицо.
«Ты!» — прорычал он. «Ты была с Ламмергейром в Эрсфеле!»
Рыцари бросились вперед, оттолкнув Ольву в своем стремлении схватить Серлис. В мгновение ока вокруг нее собралась дюжина мужчин. Они вырвали кинжал Ильдорэ из ее руки и приставили мечи к горлу.
«Стойте», - приказал Идмаер.
«Милорд, - пролепетал Толос в замешательстве, - это та, кто сразила Каменного Дракона, та, о которой я рассказывал...»
«Нет, это справедливо. Это судьба», — сказал он им, и его голос звучал тяжело. «Испытание веры. Назад, все!»
Они отпустили Серлис и отступили назад. Толос взял кинжал Ильдорэ. «У нас не осталось целебного снадобья, сир, — сказал он, — а вы ранены. Прошу вас, отдохните».
Идмаер проигнорировал дварфа. Его внимание было приковано к Серлис.
«Он тренировал тебя, не так ли? Я вижу в тебе Ламмергейра».
«Чтобы убивать таких чудовищ, как ты!»
«Я не чудовище».
«Сколько людей ты убил, чтобы добраться сюда?»
«Очень много. Я не могу сосчитать тех, кого убил собственноручно, так как же не могу сосчитать тех, кого убили по моему приказу или от моего имени? Мое знамя - красное. Но я отвергаю обвинение в том, что я чудовище». Его рука коснулась поленьев для погребального костра. «Все делается во имя высшей цели».
«Альф рассказал нам о твоих глупостях. Он говорит, что пророчества ни черта не стоят».
«Ответ циника. Во всем этом должна быть цель, иначе мы всего лишь звери. Ламмергейр следовал за своими снами в свое время, как и я в свое. Темная волна, изливающаяся из Некрада, захлестывает землю. После этого ничего не остается».
«Я тебе не верю».
Взгляд Железной Руки метнулся к Ольве. «Леди Форстер тоже это видела».
Она не могла это отрицать. Смерть показала ей тьму, поднимающуюся в Некраде, и она не могла отрицать это видение. Но видения и пророчества были настолько простыми и ясными, что могли ослепить от более сложных истин мира. Они были лишь частью истории.
«Я видела это», — призналась она. «Но видеть — не значит понимать».
«Тогда испытание. Испытание боем».
Толос выступил вперед, неловко вставая между ними. Он оглянулся на Эрналу.
«Ид — именно сегодня? Не будь гребанным идиотом. Позволь мне разобраться с этим».
«Мой сын не отправится в Серые Земли один», — прорычал Идмаер. «Священник! Принеси мне тот меч».
Меч уже лежал рядом с телом Турна на погребальном костре. Священник взобрался на него, чтобы забрать его.
«Это был мой меч, когда я был мальчиком», — проворчал Железная Рука. «Когда эльфийка-колдунья отрубила мне руку, я все еще держал этот меч. Когда мой сын Турн сражался с Ламмергейром, он держал этот меч. Это хорошее лезвие». Он бросил его в сторону Серлис. «Подними его. Сразись со мной».
«С чего вдруг?» — прошипела она.
«Я сражаюсь за выживание нашего народа. Сражаюсь против источника всего зла в мире. Я веду ту же самую битву против тьмы, что и Девятеро, и Харн, и все герои историй и песен. Темный лорд на севере и отчаянная гонка со временем — и ты все еще называешь меня чудовищем? Однажды я убил этим мечом огра. Сразись со мной!»
Почти с неохотой он вытащил Светлый меч. Верный своему имени, тот сверкнул, как внезапное пламя. Серлис откатилась в сторону и схватила черный меч. О, в нем была сила! В рукояти были магические камни, два рубина, похожие на красные глаза. Она нанесла удар по Железной Руке, и тот пошатнулся от тройного удара. По его боку текла кровь.
«Хорошо! Хорошо!» — крикнул он. «Убей меня, если сможешь! Если я неправ, если мое дело несправедливо, если все это просто ложь, то судьба одарит тебя победой! Если я поступал неправильно, убей меня!»
Ожерелье из плюща заперло Ольву в ее старой коже. Она могла только стоять и смотреть на этот ужасный танец.
Но многие из этих путей обрывались внезапно.
Серлис попятилась, и Железная Рука погнался за ней, безжалостный, как голем. Но она не собиралась убегать. Она повела его вдоль мыса, где разбивающиеся о скалы волны делали их скользкими, танцуя среди водорослей и лужиц, образованных приливом. Вспугнутые чайки взлетели, их крылья были темными на фоне заката, и на мгновение она подумала о Смерти, которая была где-то далеко-далеко. Талис нашла свой путь, в то время как все остальные вернулись к старым привычкам.
На другом берегу нелепая похоронная процессия была немыми свидетелями битвы. Ольва на мгновение встретилась взглядом с Эрналой и молча попросила ее вмешаться. Дикая покачала головой.
Серлис многому научилась у Альфа. От него она научилась сражаться с противником, который был больше, сильнее и лучше вооружен. Всю свою жизнь Альф сражался с монстрами, а Железная Рука был настоящим монстром, закованным в железо гигантом со сверкающим мечом. Серлис кружила вокруг него, делая ложные выпады и прощупывая его защиту, вынуждая реагировать. Она была легко вооружена, молода и проворна. Железную Руку замедляла рана и усталость, вес на нем был почти невыносимым. Если бы ей удалось затянуть бой, измотать Железную Руку, у нее был бы шанс. Но там, где Альф, возможно, колебался, прежде чем нанести удар, Железная Рука был свиреп. Одна ошибка, одно неверное движение — и Светлый Меч пронзит плоть, кости и эльфийскую кольчугу, а ее жизнь растечется по воде.
Она сражалась, используя все приемы, которым научил ее Альф.
Но все было тщетно.
Серлис поскользнулась, споткнулась, и этого мгновения было достаточно, чтобы Железная Рука приблизился. Он схватил ее меч — на железной ладони появились три ярких пореза — и вырвал его из ее рук.
«Все это я сделал ради будущего! Ради таких неблагодарных сопляков, как ты! Все, что я потерял! Все, чем я пожертвовал! Отцом и матерью! Домом и честью! Моими друзьями! Моим сыном!»
Он занес Светлый меч, чтобы сразить ее.
Тень промелькнула перед глазами Ольвы, солнце внезапно померкло, вокруг похолодало. Закат внезапно сменился звездной ночью. Море исчезло, воды внезапно исчезли, оставив голое, усыпанное песком ложе, уходящее вдаль, пока не исчезало в тумане. Все стало серым.
Ее первая мысль была о том, что прошел Заступник. Так говорили, когда кто-то внезапно умирал. Внезапная тишина.
Потом она подумала:
Вокруг нее внезапно возникло серое пространство. Она уже бывала на этой границе раньше.
Но она была не одна. Там были Серлис и Идмаер Железная Рука, стоящий над ней. И Эрнала Дикая, и священники, и все рыцари и слуги, сопровождавшие их, – но только не дварф Толос. Все люди, которых она видела, были с ней после смерти, но не дварф.
Клубящийся туман заглушал звуки, но она могла различить отдаленные крики смятения и тревоги, доносившиеся с берега. Все выжившие с флота, все рыцари и наемники, солдаты и моряки, священнослужители, воры–авантюристы и истинно верующие - все они тоже были здесь.
Все они в Серых Землях.
Где-то высоко в небе пронзительно закричала черная птица.
Один из рыцарей Железной Руки спотыкаясь, спустился немного вниз по склону и пропал – он пересек какой-то невидимый порог и скрылся из поля зрения Ольвы, уходя в неизвестную бездну.
Когда-то Ольва нашла путь к краю этого склона и вернула душу Дервина. Она вернула Пейра и лорда Боуна. Теперь она была первой в великом похоронном шествии человечества.
Угроза Эрлкинга. Заклинание Эрлкинга разрушено.
Железная Рука, пошатываясь, поднимался по скалам к своей семье. Каждый шаг стоил ему дорого, его ноги проваливались в камень. Серый туман струился из каждого следа. Он карабкался вверх, преодолевая бесконечность, пока не добрался до Эрналы – и завернутого в саван трупа Турна.
Железная Рука разорвал саван и заглянул в глаза своему сыну.
Мертвый мальчик сел. Железная Рука обнял его, оба мертвы, как и другие.
«Что происходит?» Серлис уже стояла перед Ольвой, трясла и кричала ей в лицо, с расширенными от ужаса глазами. «Что это? Это заклинание?»
Как она могла объяснить конец света? Какие слова существовали в языке эльфов или зверей для этого? Как сказать молодой Серлис, что ее жизнь закончилась? Что вся ее сила и решимость бесполезны против равнодушной пустоты? Что их судьба была решена в далекой-предалекой битве, о которой они даже не подозревали, пока она не была проиграна?
Не было слов. Это был конец истории.
После остается только тишина.
В каждой битве есть момент прозрения. Обычно он дается только проигравшему. Но у меня есть привилегия разделить его, ощутить вкус, питаясь жизненной силой побежденного. Я наслаждаюсь этим моментом.
(Кстати, простите за вторжение. Редко бывает так тихо, что я могу вставить хоть слово без того, чтобы мне не велели заткнуться).
Этот момент начинается с шока, ужаса, замешательства, когда они изо всех сил пытаются понять, что все кончено, что их конец близок. Им вонзили в жизненно важные органы четыре фута демонической стали, или их только что порубили на куски, взорвали, превратили в кашу, обезглавили - в общем, убили одним из бесчисленных способов, которыми я могу убивать.
Но затем, в этот момент, все становится ясным. Они понимают, что все кончено, история закончилась, их судьба предрешена. Что больше не будет никакого «далее»...
(Да, да, Серые Земли и все такое. Я видел послесловие к существованию. Если вы очень особенный, если у вас под рукой есть великий чародей, способный воскресить вас, вы можете на время вернуться с того порога. Оставим эти исключения в стороне).
В этот момент, зная, что дальше ничего не будет, они оглядываются назад. Они думают: «Это все? Это все, что я получил? Что все это значило? Хорошо ли я поступал? Правильно ли я поступал? В этот момент они видят книгу своих дней, и мне позволено заглядывать им через плечо.
То же происходит даже с эльфами. Вы бы не подумали об этом — в конце концов, как они бесконечно подчеркивают, они не могут умереть по-настоящему. Они переходят в мир призраков и снова возвращаются. Но все же у них есть момент понимания, что эта глава закончилась, что в этой части истории больше ничего нет. Возможно, их долгая жизнь дает им более глубокое понимание формы истории. Я в этом сомневаюсь. Эльфы — это напыщенные многотомные эпопеи. Гномы — это скучные, герметичные истории, изобилующие сносками. Детские каракули у отродий Ям, горячие голодные рассказы у зверей (всегда в настоящем времени, а я не люблю рассказы, написанные в настоящем времени).
И, конечно, мрачные, убогие жизни смертных. По большей части, это не более чем короткие рассказы.
За свою жизнь я стал настоящим критиком.
На полях сражений от Некрада до Эвервуда я широко известен.
Знаю, что мой кругозор ограничен. Я не знаю мирных историй и счастливых концов. Все рассказы, которые я читаю, заканчиваются насильственной смертью. Вы не можете винить меня за то, что я пристрастился к этому.
За долгие годы, пока я ржавел в дереве, я подумывал о том, чтобы самому рассказать историю. У меня не было аудитории. Не было пера. Я пытался декламировать стихи незаинтересованным белкам, но они убегали. Меч, по-моему, не создан для рассказывания историй. Перо не сильнее (если ты осмелишься застонать, читатель, я обязательно тебя прочитаю), но меч имеет другое предназначение. Это мои сородичи подрезают перо, закалывают теленка для пергамента, изливают горячее вдохновение на страницы.
Есть одна история, которую могу рассказать только я, но пока не сейчас.
Не совсем сейчас.
И есть одна, которую я хотел бы прочитать: историю моего создателя.
Я знаю основные черты его истории. Волшебник-отступник, который бросил вызов правлению Эрлкинга. Он отправляется в Некрад, учится у эльфов-колдунов, становится темным лордом. Он создает некромиазм, превращает город в жуткий арсенал. Когда его смертная жизнь подходит к концу, он сохраняет себя с помощью некромантии и переименовывает себя в Лорда Боуна. (Неоригинальность или ирония? Именно эти вопросы, а не споры о морали, мучают меня.)
Он начинает завоевательную войну против своей бывшей родины в Саммерсвелле.
Попутно он создает меня.
Создал ли он меня, чтобы убить Эрлкинга? Это правда, я идеальное оружие для убийства магов. Я прорезаю иллюзии, разрушаю заклинания, пробиваю все препятствия. Я питаюсь жизнью смертных, а когда-то Эрлкинг был тайным правителем всех смертных Саммерсвелла. Долгое, долгое время я верил, что это было мое предназначение.
Но было ли это моим единственным предназначением? Зачем давать мне сознание? Зачем давать мне это демоническое око, чтобы видеть, этот голос, чтобы говорить? Был ли я для него лишь орудием?
Я не знаю. И никогда не узнаю.
Альф убил моего первого владельца и взял меня в качестве трофея. Я был тогда молод, если разумный меч может быть молодым. Я бросил ему вызов. Я заставил его бороться со мной, использовать меня как дубинку, а не как совершенное оружие, которым я являюсь. Он разбил тайный сосуд под дворцом моего хозяина. Большой взрыв, много огня, падающие обломки, много беготни и прыжков через зияющие пропасти и спасение в самый последний момент. Я всегда считал такие вещи бессмыслицей.
Но если бы я лучше служил Альфрику в тот день, то, возможно, он использовал бы меня, чтобы убить лорда Боуна напрямую, и я бы понял замысел своего создателя.
Был ли мой создатель сумасшедшим? Сожалел ли он о том, кем стал? Верил ли он в тот момент, что поступает правильно, или уже давно отказался от всяких притязаний на мораль? Правы ли песни, называя его темным лордом и никем более?
Я — меч. Я разрубаю возможности. Я приношу моменты ясности, когда больше ничего не остается.
Но я не могу рассечь себя.
«Это мерзость», — заявил меч. «Преступление против всякого здравого смысла. Вытащи меня, владетель, и давай уничтожим эту вещь».
Статуя Гундана высотой сорок футов стояла посреди широкого двора. Под мышкой он держал шлем, открыв мудрое и доброе лицо. Другая его рука покоилась на рукояти могучего топора. На плечи был накинут синий плащ, вышитый символами давно распущенной Лиги. У его ног лежали сокровища, символизирующие шесть высоких ремесел — кирка и долото, молоток и перо, книга и урна — означающие, что Гундан объединил все аспекты достоинств дварфов.
«Гундан Примиритель, — прочитала Лаэрлин надпись на постаменте, — приносящий мир».
«Он даже не похож на него», — пробормотал Альф.
Лаэрлин пришлось вытянуть шею, чтобы рассмотреть черты лица дварфа. «Справедливости ради, мы никогда не видели его в таком ракурсе».
Ворота Дварфхольта, закрытые для путешественников из Саммерсвелла более десяти лет, открылись при упоминании имени Ламмергейра. Дварфы-часовые, лица которых были скрыты за покрытыми эмалью шлемами, сопроводили их внутрь и велели подождать генерала, который случайно оказался поблизости, осматривая южные укрепления. Лица стражников были скрыты, но их голоса выдавали благоговейный трепет при виде Ламмергейра и принцессы Лаэрлин. Имя Альфа никогда не было запятнано в Дварфхольте, а Лаэрлин не ступала на землю дварфов с тех пор, как Девятеро спасли положение на Мосту Карака. Старые распри между лесными эльфами и дварфами были великодушно забыты.
Они снова стали героями, как в старые добрые времена.
«Позвольте мне говорить», — сказала Лаэрлин, обращаясь к Альфу и мечу.
Генерал Гамлинг был знаком Альфу; один из многочисленных двоюродных братьев Гундана, он некоторое время замещал его в совете Некрада, когда тот еще существовал. Последние двадцать лет были очень, очень добры к нему; если его борода и стала немного седее, то в одежде стало гораздо больше золота и драгоценностей.
И магических камней тоже. В экспериментальных целях Альф на мгновение снял руку с рукояти Разрушителя Чар, и Гамлинг стал еще величественнее и красивее. Когда Альф снова коснулся меча, иллюзия исчезла.
«Приветствую, Ламмергейр», — сказал Гамлинг. «Приветствую тебя, Лаэрлин из Девяти». Он едва взглянул на Джона и Пердию. «Мы думали, что вы, герои, покинули этот мир. Мне доставляет радость видеть, что вы еще живы».
Если в нем и была радость, то она хорошо скрывалась.
«Вы всегда желанные гости в Дварфхольте. Если бы предупредили заранее, шесть мастеров гильдий встретили бы вас у входа».
«Мы спешим, — пояснила Лаэрлин, — и не могли предупредить. Более того, до недавнего времени мы даже не знали, что окажемся на этой дороге».
«Вижу, беспорядки в землях Саммерсвелла не утихли. Каждый месяц мы слышим о свержении одного претендента на трон и восхождении другого. Это печально, что такой хаос охватил твою родину, сэр Ламмергейр». Печаль Гамлинга была столь же хорошо скрыта. «Пока на юге не установится хоть какая-то стабильность, наши двери должны оставаться закрытыми». Он кивнул Лаэрлин. «Я также выражаю вам свои соболезнования в связи с тяжелым положением в вашем королевстве».
Самодовольство Гамлинга было слишком велико, чтобы его скрыть. Альф никогда не любил этого дварфа.
«Заткнись», - пробормотал Альф. Он обнаружил, что самодовольство Гамлинга теперь раздражало его меньше. Это было глупо и мелочно, но, как и любое другое оскорбление, не стоило того, чтобы разрубать его пополам.
«Это было королевство моего отца, а его больше нет», — сказала Лаэрлин. Она на мгновение замолчала, изучая реакцию Гамлинга. «Сэр Альфрик и я — всего лишь два уставших искателя приключений, отправляющихся в последнее путешествие. Мы направляемся в Некрад и просим разрешения пройти через Дварфхольт».
«Какие дела у вас в Некраде? Их ворота также закрыты, и они не примут вас так же радушно, как я».
«Я хочу снова увидеть это место. Это давний дом моего народа, даже если они выбрали путь, по которому я не пойду. Для сэра Альфрика это воспоминание о славе, которая теперь поблекла, и он очень хочет в последний раз увидеть его снова».
Гамлинг фыркнул. «Конечно, вы можете пройти».
«Спасибо, генерал», — ответила Лаэрлин, низко поклонившись. Она оглянулась на Альфа. «Поблагодари генерала, Альфрик».
«Да, да, спасибо».
Небрежно, как будто она только что вспомнила об этом, Лаэрлин спросила: «О, еще один вопрос. Мы много лет не слышали о Торун. Она еще жива?»
«Да, жива. Ее отец, мастер-кузнец Торук, погиб в Некраде, но она выжила». Гамлинг внезапно насторожился. «Вы, наверное, проголодались. Опять же, если бы вы предупредили нас заранее, мы бы устроили пир в вашу честь. А так я могу предложить вам только скудную трапезу». В комнату вбежали слуги с тарелками свежеиспеченного хлеба, ломтями жареного мяса, свежими ягодами и выдержанным сыром.
Если это была скудная трапеза, то в землях дварфов действительно наступили хорошие времена.
«Наша северная граница никогда не была так безопасна», — похвастался Гамлинг. «Мы боялись, что когда эльфы-колдуны отвоюют Некрад, мы снова столкнемся с нападением со стороны ужасного города. В конце концов, мы были западным щитом от тьмы, в то время как остров Рассвета защищал от нападения с моря. Но из Ям не выползло никаких новых ужасов. Наши разведчики дежурят на краю Кладбища, и, хотя видели странные вещи, они не сообщают об угрозе со стороны Некрада».
«Какие странные вещи?» — спросил Альф. Разве Селемос не упоминал, что Некрад изменился? Он жалел, что не поговорил с парнем подольше, прежде чем тот убежал спасать Ольву, — но не так сильно, как жалел, что Ольвы сейчас здесь нет.
«Это Некрад», — пренебрежительно ответил Гамлинг. «Кто знает, что происходит за теми стенами? Главное, чтобы они нас не беспокоили». Он высосал костный мозг из бедренной кости. «Они некоторое время беспокоили выживших в ваших Новых провинциях. Я до конца своих дней буду благодарен судьбе за то, что дварфы не могут утолить жажду вампиров».
«Что случилось с жителями Атара?» — спросил Альф.
«Они бежали на север, в Дикие земли. Что с ними стало, я не могу сказать». Гамлинг фыркнул. «Мы сожалеем о потере наших владений на севере — золотые прииски возле Бавдуина стали особенно тяжелым ударом, потому что были делом рук моего кузена. Но у нас дома достаточно работы, и в эти мирные дни мы процветаем».
«Приятно знать, что хоть кто-то это делает», — пробормотал Альф.
«Если бы ваши лорды не враждовали постоянно, то, возможно, вы, люди, жили бы так же!» — сказал Гамлинг. Казалось, он обиделся на слова Альфа. «Вы разорвали свою страну на части, и говорят, что ты приложил к этому руку, Ламмергейр, хотя я не знаю, насколько правдивы эти слухи. Мы за это время восстановили Мост Карака и залы Донна, а также возвели новые здания гильдий. Мы были трудолюбивы. Те, кто растрачивают урожай своих лет, только сожалеют об этом».
«Вы упомянули о Торун», — встряла Пердия. «Где она?»
«Кто это, Ламмергейр?»
«Ученица моей сестры», — ответил Альф. «Так же как Торун была ученицей Блейза».
Теперь настала очередь Гамлинга выглядеть опечаленным.
«Сила дварфов, — произнес он, — заключается в порядке. У всех есть свое место. Но всегда есть небольшая группа тех, кто, э-э, несовершенен. Неподходящих для своей цели. Их отправляют в дом уединения, где они могут исцелиться. Мне сказали, что ее отправили туда». Он покачал головой. «Посторонним не разрешается навещать их».
«Гундан тоже никогда не знал своего места, — пробормотал Альф, — а вы воздвигли ему статуи».
«Мой двоюродный брат Гундан, — возразил Гамлинг, — был исключением. Он заработал свою славу на Дороге и в Некраде — и поэтому мы будем помогать вам». Он поднялся, стряхнул крошки с бороды, и поднял Крошитель.
«Мы ищем...», — начал Альф, но меч закричал в его голове.
«Можно мне подержать Крошитель?», — спросил Альф. «В память о старых временах».
Гамлинг поколебался, затем с благоговением положил топор на стол. Альф мог видеть старое топорище, которое он и Торун принесли из Некрада вместо тела Гундана — его земные останки были превращены в пепел на Бавдуине — но оно было практически скрыто под плетением из серебра и золота, под инкрустациями из камней, похожих на кораллы. Клинок топора тоже был слишком большим и тупым, настолько позолоченным и украшенным, что был бесполезен как оружие, если только вы не хотели убить кого-то, смертельно оскорбив его чувство вкуса. Руны говорили о власти, положении и статусе. Церемониальное оружие, не предназначенное для практического использования, его назначение было забыто.
«Можешь забрать его», — вздохнул Альф. «Я буду помнить Гундана по-своему».
Он убрал Разрушитель Чар со стола.
А Смерть пообещала ему:
Гамлинг ушел, сопровождаемый шквалом украдчивых взглядов, жестов и мимики. У всех был секрет, который они хотели раскрыть, — кроме Джона, — и все знали, — опять же, кроме Джона, — что могут быть шпионы, которые подслушивают. Лаэрлин подала знак соблюдать тишину, а Пердия покачивалась, словно ей нужно было в туалет или превратиться в волка, переполненная каким-то невысказанным откровением.
По крайней мере, меч мог говорить свободно в пустотах черепа Альфа.
Внезапно, его осенила мысль, и он положил Разрушитель Чар обратно на стол. Он взял Лаэрлин за руку и прижал ее к лезвию. Сначала она отшатнулась, но затем поняла мудрость идеи Альфа и приложила два пальца к черному металлу. Пердия коснулась острия меча.
В его мыслях зазвучал голос Лаэрлин. Это напомнило ему о серебряных колокольчиках, напомнило солнечный свет, сверкающий и преломляющийся сквозь ветви деревьев после дождя. Преломление, должно быть, было одной из ее мыслей, так как Альф был уверен, что не знал этого слова.
Путь перевертышей был чертовски трудным. Если ты не знаешь, кто ты есть, если не цепляешься за эту искру самости, тебя сметет. Лат держался, пока у него были Девятеро, но когда Девятеро распались, то же самое случилось и с Латом. Он спросил себя, что было в Пердии, какую самость она могла хранить через все перемены дома и сердца.
И снова пожалел, что Ольвы нет рядом — если не ради него, то ради Пердии.
Клинок указывал прямо на молодого перевертыша.
Они отпустили меч и увидели, что Джон методично заворачивает остатки еды и убирает их в рюкзаки. Альф задался вопросом, как долго длилось общение с мечом.
«Впереди еще долгий путь, — пояснил Джон, краснея, — а я проголодался».
«Мы должны идти тихо, — предупредила Лаэрлин, — и избегать ненужного внимания».
Вместо этого были трубы и герольды, и поэты-дварфы со сказаниями о Девяти, и остановки в цитаделях дварфов, чтобы главы гильдий в причудливых шляпах могли пожать руку Альфу и поприветствовать Ламмергейра. В конце концов, он все еще был человеком, убившим вождя Пожирателей мозга, и это было так давно, что целое поколение детей дварфов выросло на рассказах о битве за Мост Карака, когда Девятеро в одиночку выстояли против целой армии.
К счастью, в рассказах речь шла о молодом рыцаре из Малладейла, высоком и широкоплечем, а не о сгорбленном старике, поэтому Альф мог переложить большую часть поклонения на молодого Джона.
Мост Карака, однако, навеял воспоминания. В последний раз, когда Альф проезжал через город, тот был похож на гробницу. Верхние уровни были заброшены, а нижние — заражены ядом Некрада. Но, как хвастался Гамлинг, дварфы нашли способ очистить воздух и удалить яд, и Мост Карака снова стал пригодным для жизни.
«Это мы сделали, - прошептал он Лаэ, - мы, Девятеро», и она рассмеялась и ответила, «они сделали это, но они живы благодаря нам».
И они пробирались по оживленным бульварам под горой, заполненным молодыми и энергичными дварфами – и не только дварфами.
К своему удивлению, Альф увидел нескольких Диких, торгующихся о цене мехов. Они были высокими, призраки Турна, вышедшие из глухого леса. В тот же момент они тоже увидели его, и их лица помрачнели. Ламмергейр был для них многим: он был другом Турна и был рядом, когда Турн умер. Он был героем, освободившим их от тирании ложных богов, и захватчиком, обратившим на них огонь Каменных Драконов. Он был человеком, изгнавшим Смерть, когда Смерть была покровителем Диких.
Истории о Ламмергейре, рассказываемые в Диком Лесу, отличались от историй, рассказываемых в Саммерсвелле.
Но Пердия шагнула вперед и произнесла приветствие на языке Диких, которому ее научила Ольва, и на суровых лицах появились улыбки. Оказалось, что один из Диких также был перевертышем, обученным самим Лесным Старцем, и он был удивлен, обнаружив еще одного владеющего силой земли среди дикого и жестокого народа Саммерсвелла.
В тот вечер они ужинали с Дикими, отказавшись от банкетных залов в пользу дешевой таверны. «Последний раз, когда я был в таверне дварфов... а, черт с ним».
После еды они обменялись историями, как было принято у Диких. Те принесли новости с севера и предупредили, что странные ватлинги патрулируют окраины Кладбища, но пока ни один смертный не приближается к Некраду, ужасная Скеррис сдерживает свой гнев. Некоторые племена снова начали оставлять подношения, но эти Дикие презирали такие обычаи.
Пердия рассказала историю о Рыцаре Роз, а Джон, после долгих уговоров, продекламировал отрывок из «Песни Алар Королевы Воронов», краснея от стыда во время откровенных мест. Дикие рассказали о Лесном Старце, как называли Лата в последние дни его жизни, и другие старые-престарые истории.
Когда все замолчали, Альф поведал историю, которую ему когда-то, давным-давно, рассказала сама Смерть. Он рассказал это не совсем так, как она, а в своей собственной манере.
Он огляделся в поисках Лаэрлин, но ее не было. Извинившись, он, спотыкаясь, вышел из таверны, опираясь на меч, чтобы удержать равновесие после слишком большого количества дварфского эля. Найти ее было несложно — в конце концов, она была известной героиней и эльфийкой, принцессой поразительной лучезарной красоты, а также на два фута выше среднего жителя Моста Карака. Ему сказали, что она поднялась наверх, и он последовал за ней по винтовой лестнице, которая вела на горный склон под звездами.
Она была одна, но у Альфа сложилось впечатление, что он прервал ее разговор.
«Все в порядке, Лаэ?»
«Я хотела посмотреть на звезды».
«Какая из них твоя?»
«Я не помню. Спроси мое первое воплощение».
«Внизу рассказывают истории о Лате. И о Турне».
«Я часто задавалась вопросом, — задумчиво произнесла эльфийская принцесса, — кто из вас останется в живых последним. Из моих смертных друзей. Я снова и снова представляла в уме вашу смерть».
«Ты знала, что я останусь последним?»
«Я была уверена, что это будет Блейз. Он всегда цеплялся за жизнь изо всех сил. Или Лат, из-за своей молодости. Ты, Альфрик Ламмергейр, слишком часто бросался со скалы».
«Я сохранил ему жизнь», — сказал меч, и на этот раз его вступление не показалось неуместным.
«Я помню это по-другому», — пробормотал Альф. Он зевнул. «Интересно, как там Ольва и дети».
«Над Заливом Слез бушуют штормы, — произнесла Лаэрлин, — и в высоких ветрах парят дредвормы. Они плывут на север с Железной Рукой».
«Глаза эльфов зорки, — заметил меч, — но не настолько».
«Это правда», — согласилась Лаэрлин со спокойной улыбкой. «Morthus lae-necras l’unthuul amortha».
«Никаких гребаных пророчеств», — нахмурился Альф.
«На этот раз нет. Скоро мы снова встретимся с моим отцом, и я не знаю, что будет».
«Я убью его, — подал голос меч, - и достигну цели, в которой мне так долго отказывали».
«Мы прогоним его, Лаэ, и тогда все будет кончено. Мы остановим Эрлкинга, а это остановит Железную Руку, и тогда Ольва и все остальные будут в безопасности. А потом останется только пройти через Кладбище до Некрада, и мы увидим, о чем говорил Блейз».
«Это никогда не закончится, Альф. Но мы сделаем свою часть работы».
Перевертыш из Диких рассказал Пердии о необычных потоках силы земли среди гор северного Дварфхольта, в землях, куда редко кто ходил. Альф давно там не бывал.
Они попрощались с сопровождающими Гамлинга, проводивших их с показной церемонностью, на северной стороне Моста Карака, а затем, как только те скрылись из виду, повернули назад по козьей тропе. Они карабкались по горам, оставив дорогу, и Альф все больше опирался на Джона.
«Это тянется слишком долго», — пробормотал Альф. «Железная Рука уже должен быть в Некраде».
Они блуждали несколько дней. Их вела Пердия, прислушиваясь к скрытому языку земли. Она приняла облик волка и вынюхала его. Невидимая сила земли бурлила вокруг них, текла, как погребенные под горами реки, и ниспадала невидимыми водопадами в долины. Сила земли была магией жизни-в-смерти и смерти-в-жизни, бесконечным циклом — и снова и снова вела их в места, где царила смерть. Старые поля сражений, где дварфы сражались с эльфами-колдунами Некрада в забытых войнах. Разрушенные крепости, настолько выветренные постоянными ветрами, что Альф не мог догадаться, кто поднял эти камни давным-давно — дварфы, эльфы или смертные. Окраины Клоуленда, где обитали огры. Бесплодные горные склоны.
Бесплодные и чертовски крутые склоны. Альф не мог отдышаться.
«Неужели ты не можешь придать мне сил?» — пробормотал он, обращаясь к мечу.
«Дредворм?»
Так что именно юный Джон, а не дредворм, практически дотащил его до вершины холма. Лаэ, конечно, была неутомима, вечно молода и способна не отставать от детей, но Альф чувствовал себя гораздо ближе к смерти, чем к жизни.
«Мы отдохнем здесь», — сказала Лаэ. Пердия зарычала, как бы говоря, что устал только один из них. В ее глазах был голодный блеск, который забеспокоил бы Альфа, если бы у него остались силы для беспокойства. Но все, что он мог сделать, — это лечь на спину и смотреть на серое небо.
Там кружила одинокая птица.
«Эй, Джон. Это ворон?»
Джон взглянул вверх.
«Слишком большая для ворона. Я никогда не видел такой птицы».
«Горный гриф, — ответила Лаэрлин, — улетел далеко от дома».
Джон улыбнулся. «Хорошее предзнаменование, да?»
«Они питаются падалью, парень. Это разновидность стервятника». Альф застонал и встал, используя меч как костыль. «Ладно, ладно. Вперед».
Они подошли к краю утеса, с которого открывался вид на скрытую долину, и перед ними раскинулся-
«Это... это Некрад?» — спросил Джон, сбитый с толку.
«Нет, но очень похоже», — нахмурился Альф. Не город, а символ, высеченный в камне. Похожий на игрушечную модель Элдвина Форстера, но гораздо больше — и гораздо мощнее. Стен не было, только несколько башен, построенных дварфами, но улицы были такими же, мощеные магистрали рисовали по дну долины глифы. С помощью меча Альф мог ощутить силу символа. Он чувствовал, как потоки силы земли закручиваются вокруг него спиралью, втягиваются в его водоворот, словно в какое-то огромное вращающееся колесо, чтобы быть очищенными и преобразованными.
Тонкие струйки зеленого пара клубились над долиной. Этот ложный Некрад источал свои ложные миазмы, скрывавшие его от посторонних глаз.
В центре долины стоял древний храм. Несмотря на то, что был полдень, в многочисленных окнах сиял звездный свет, как когда-то в Башне Плача. Из величественных дверей храма появилась процессия дварфских жрецов и направилась по подобию города навстречу путешественникам.
«Это ловушка, да?» — спросил Альф.
«Безусловно», — ответил Разрушитель Чар.
«Мы могли бы заметить это с воздуха, знаешь ли. Если бы ты вызвал червя».
«Заткнись, владетель», — произнес меч, наполняя его силой, достаточной, чтобы разрушить мир.
Альф не знал, чего он ожидал увидеть в секретной крепости дварфов посреди копии Некрада, но точно не блины.
«Ешьте, ешьте», - настаивали жрецы. «У вас было долгое паломничество».
«Мы не паломники», — возразила Пердия. «Мы не разделяем вашей веры. Мы ищем Торун».
«Мы служим Азу, — ответили они, — а Аз известен под многими именами. Ешьте, и мы приведем Торун».
Жрецы удалились, оставив их вчетвером в комнате. Толстые гобелены на стенах защищали от горного холода, а в камине весело горел огонь. От блюд с едой поднимался пар. Альф потянулся за буханкой хлеба.
«Будь начеку, владетель», — сказал меч. «Здесь есть сила и опасность. Я чувствую это. Я разрушу это».
«Лаэ?» — позвал Альф. Принцесса стояла у окна, глядя вниз на улицы этого необычного города. Она вздрогнула, как будто испугавшись, и улыбнулась.
«Давай поедим, Альф». Она села, скрестив ноги, на низкую дварфскую скамью, и на мгновение пятьдесят лет исчезли, и они снова стали путешественниками на Дороге.
Позже он будет гадать о том, как много она знала тогда, и о том последнем разговоре на холме накануне вечером.
Торун была одета в темную мантию с капюшоном, украшенную мистическими символами, и Альф с трудом сдержал смех. Дварфийка выглядела как миниатюрная копия Блейза, за исключением парящих глаз и множества бестелесных рук, которые волшебник использовал для своих самых ярких заклинаний. Прошло двадцать с лишним лет с тех пор, как он видел Торун в последний раз — с тех пор, как поднял ее на спину дредворма и отправил обратно в Некрад, — но, насколько Альф мог судить, она не изменилась.
Но, с другой стороны, он никогда не понимал Торун.
«Сэр Альфрик!» — пискнула она. «У вас снова есть меч!»
«Да».
«Принцесса Лаэрлин». Дварфийка поклонилась. «Вы выглядите старше. Я думала, эльфы не стареют».
«Это был долгий путь».
«В нашу последнюю встречу вы заставили меня прокатиться верхом на драконе». Она оглянулась на Альфа. «И я упала с Башни Плача, когда была ученицей Блейза. Есть ли здесь еще кто-нибудь из Девяти, кто мог бы затащить меня на опасную высоту?»
«Лат мог бы», — сказал Альф. «Но он мертв».
Альфа осенила мысль. «Торун, ты знала Блейза не хуже нас».
«Вовсе нет, совсем нет. Вы были Девяткой, а я...»
«Ты была его ученицей. Единственной, кого он взял по собственному желанию, а не по настоянию Колледжа».
«Ты знала его, — сказала Лаэрлин, - в то время, когда мы все отдалились друг от друга. И ты была там в самом конце, когда Некрад был захвачен Скеррис. Ты знаешь, что с ним стало?»
«Я... я не была там», — запнулась Торун. «Я только...» Она глубоко вздохнула, а затем указала на Джона и Пердию. «Подождите минутку. Я совсем не знаю этих людей».
«Пердия. Она — перевертыш. Ученица Ольвы».
Торун снова поклонилась. «Вам очень повезло».
«А это Джон. Полагаю, он мой оруженосец».
Джон удивленно оторвал взгляд от своих блинчиков, затем быстро кивнул.
«Ученица Ольвы, — сказала Торун, — но не Ольва». Ее лицо исказилось от печали, поплыв, как при начале оползня, но затем она снова взяла себя в руки.
«Она послала нас сюда», — заверил Альф. «Она сказала, что ты оставила секретное сообщение...»
Торун вздрогнула. «Возможно, будет лучше, если я расскажу всю свою историю, от начала до конца. И тогда мы сможем решить, что делать дальше».
«На самом деле, — начала Торун, расхаживая по комнате, — я сама играю лишь небольшую роль в этой истории. Чтобы начать с самого начала, я должна вернуться к самым ранним дням существования дварфов. Мы не Перворожденные и не случайный побочный эффект связывания Смерти, как вы, люди. В наших легендах говорится, что мы были созданы великаном Азом на заре времен, созданы как слуги и строители — и эти рассказы правдивы. Ватлинги лорда Боуна были сделаны в подражание нам».
«Дварфов выращивают в чанах?» — перебил ее Альф. «Но... я встречал твоего отца».
Даже Лаэрлин была удивлена.
«Седьмая гильдия, — продолжила Торун, — это врачи. Одним из их умений является получение семян от мужчин и женщин-дварфов и смешивание их в чанах. У нас есть родители, но мы растем, а не рождаемся, и нас разделяют на большие группы. Это мы держим в секрете даже от наших друзей».
«Все его чертовы кузены», — пробормотал Альф.)
«Что-то в этом процессе означает, что дварфы не могут использовать магию. На протяжении многих веков самым близким к магии, что мы могли себе позволить, было создание алхимических соединений и сплавов со сверхъестественными свойствами, таких как проклятый металл, который мы использовали против эльфов-колдунов. Но в наших душах нет магии. Мы не можем призывать звезды, как эльфы, и не можем владеть силой земли.
(Пердия зашевелилась. Тень волка упала на нее.)
«Я была на Мосту Карака, когда армии лорда Боуна атаковали. Видела, как Девятеро сдерживали реку тьмы, поднимавшуюся из Некрада. Видела, как Блейз творил чудеса своей магией, и жаждала делать то же самое.
Я путешествовала по Саммерсвеллу в поисках магии, которую могла бы использовать, но ничего не нашла. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было глупое стремление — в мире существует порядок. Перворожденные — самые возвышенные, самые благословенные, а за ними идут второрожденные. Мы, дварфы, — лишь придаток. Но тогда я была молода и глупа.
(Огонь потускнел. Голос Торун звучал так, словно доносился откуда-то издалека. Альфу стало не по себе, и он оглянулся на своих спутников, но все, казалось, были погружены в свои мысли.)
«Наконец я прибыла на Остров Рассвета. Принц Маэдос привел меня в башню ученого, и там я нашла мудрость. И цель. Инструмент, подходящий для своего предназначения. Мудрый и добрый древний эльф посоветовал мне отправиться в Некрад, и там я обрела магию, подходящую для дварфа.
Я стала ученицей Блейза, и хотя он не мог научить меня владеть заклинаниями, я многое узнала о форме и структуре Некрада. Вы слишком молоды, чтобы помнить, принцесса, строительство Первого города. Великое дело эльфов до рассвета! Они вложили столько своей силы в создание этого места. Источник магии, неподвластный переменчивым небесам!
(
«Ты никогда не понимал, Ламмергейр, ползая по Ямам, где ты находился. Как древоточец, который слепо грызет корни и никогда не видит цветущего великолепия дерева! Немногие обладают искусством разбираться в хитросплетениях Некрада. Город — это живое существо. Он выстоял, несмотря на тысячелетия запустения, несмотря на резню смертных! Древнее творение гигантов!
Блейз — он, возможно, понимал. Для смертного он был весьма впечатляющим. Лорд Боун тоже. Оба они — умные существа. Скеррис — ах, она была великолепна в первые дни. Несравненная воительница в те первые дни зарождения мира, когда все чудеса были еще свежи и их только предстояло открыть.
Но ей не хватает видения долгого дня и грядущего вечера».
(
«Торун — я имею в виду, ты предупредила Ольву об Эрлкинге», — медленно сказал Альф. «Ты позвала нас сюда».
«Она позвала», — черты лица Торун исказились в улыбке, которая нелепо смотрелась на ее лице. «Еще одна хитрая штучка - передавать сообщения тайком от меня. Если бы я знал, то прикончил бы ее. Но теперь ты здесь, Ламмергейр, и мы можем возобновить разговор, который так грубо прервал твой меч».
«Покажись», — сказал Альф.
«Думаю, нет», — ответил Эрлкинг устами Торун. «Я ослаблен после того, что ты со мной сделал. Я больше не подойду к этому мечу».
«Я не буду служить тебе».
«Я и не прошу тебя об этом. На этот раз я не могу предложить тебе корону — только общего врага. Скеррис в своем безумии навлекла на Некрад страшную опасность. Я выступаю против нее с теми немногими инструментами и оружием, которые ты мне оставил».
«Идмаер».
«Идмаер, да. Эти заблудшие дварфы, разрушенные остатки церкви. Я бы использовал и своих рейнджеров, если бы моя дочь их не распустила». Рука Торун протянулась, чтобы погладить неподвижное лицо Лаэрлин. «Какие разочарования, все мои дети. Но неважно. Идмаер будет достаточно полезен, чтобы остановить Скеррис и спасти меня — и твой мир тоже. Но только если меч пойдет с ним на войну».
«Это мой меч», — хрипло произнес Альф.
«А это мой город, — резко ответил Эрлкинг, — которым злоупотребляет Скеррис. Ее нужно остановить. Неважно, чья рука будет владеть Разрушителем Чар — твоя или Идмаера. Но сражаться со мной здесь, Ламмергейр, бесполезно. Возможно, ты сможешь уничтожить меня, возможно, я одолею тебя, но ни тот, ни другой исход не остановит Скеррис. Мы должны отложить в сторону наши разногласия, если хотим что-то спасти».
«Идмаер — твой инструмент», — сказал Альф. «Скажи ему, чтобы он повернул назад. Скажи ему, чтобы он не атаковал Некрад».
«Да, он — инструмент, который я создал. Всю его жизнь я формировал его. Поэтому я знаю, что если скажу ему повернуть назад, это сломает его. Вы, смертные... вы разочаровываете. В совокупности вы приносите перемены, каждое поколение восстает против предыдущего. Но ваши собственные жизни так устроены, что моральные устои и убеждения отливаются из железа, когда вы молоды, и после этого вы меняетесь только под воздействием большой силы». Торун покачала головой. «Он не повернет назад».
«А... а после? Если я помогу тебе и Идмаеру, если я остановлю Скеррис. Если я не убью тебя на хрен. Что тогда?»
«Что тогда?» — рассмеялся Эрлкинг. «Да ты же смертный. Ты умрешь, Ламмергейр. В Некраде или через двадцать лет после этого для тебя ничего не останется. Когда-то я предлагал сделать тебя королем, но в этом отношении ты больше бесполезен. У тебя нет наследников, нет наследия. Но я позабочусь о том, чтобы тебя помнили. Твою сестру пощадят, сколько бы времени ей ни осталось. Эльфы — ах, мои любимые кузены и дети!» Торун взяла безвольную руку Лаэрлин. «Я их накажу. Я найду новые способы научить их благодарности. А потом? Потом будет то же, что и раньше, смертный. То же, что и всегда. Неужели ты думал, что появится добрый король, который исправит все несправедливости? Я навсегда останусь тайным правителем, скрывающимся за десятью тысячами масок. Но мир будет существовать и после тебя, смертный, и это единственный триумф, который у тебя остался».
На лице Торун появилась жуткая улыбка. «Ты вернешь все на свои места. На что еще может надеяться герой? Тебе нужно только вызвать дредворма, и через несколько часов ты будешь на поле битвы. Еще есть время спасти всех».
«Ты ошибаешься, Эрлкинг, — сказал Разрушитель Чар, — насчет того, кого ты должен убедить. Я отказываюсь служить. Я отказываюсь сдаваться. Я был создан, чтобы уничтожить тебя. Возможно, рука Альфрика владеет мной-»
И Альф почувствовал вкус металла. Его язык, его горло двигались помимо его воли.
«—но именно я убью тебя».
Эрлкинг прокричал через Торун: «Инструменты должны знать свое место. И ты обнаружишь, что его рука не так способна убить меня, как ты надеешься. Вспомни, что я сказал в Эвервуде — я создал людей с помощью заклинания, и если я погибну, это заклинание разрушится».
«Да будет так», — произнес Разрушитель Чар.
Альф встал, пленник в собственном теле. Меч потащил его вперед. «Покажись, Эрлкинг!» — крикнул он, и его рубиновый глаз яростно запылал. «Или мне срезать все твои маски?»
Торун стояла перед ним неподвижно, улыбка Эрлкинга по-прежнему не вязалась с ее дварфскими чертами. Вокруг Альфа его товарищи были столь же застывшими — Джон уставился в пространство, Пердия сгорбилась, сжав руки в кулаки, борясь с силой земли. Лаэрлин застыла, как мрамор. Заклинания Эрлкинга держали всех их в плену. Альф обнаружил, что поднимает клинок, чтобы вонзить его в грудь Торун. Он боролся с приказом меча.
Меч крутанулся в его руке. Взрыв контрмагии пронесся по комнате. Все снова смогли двигаться и говорить. Посыпался шквал вопросов.
«Что происходит? Это было как сон...»
«Оно там, преследует меня. Я не хочу...»
«Мастер Альфрик! Мастер Альфрик! Я думаю, вы не поняли, но это говорила не я, а он…»
Лаэрлин прервала всех. «Альфрик. Нам нужно действовать быстро. Торун, где мой отец?»
«Внизу», — ответила дварфийка. «Я покажу вам! Но там монстры…»
«Ох, слава богу», — пробормотал Альф. С подземельем, полным монстров, он мог справиться.
Они спустились в темные подземелья храма. Крутые лестницы, ведущие в каменные туннели высотой с дварфский рост, тянулись прямо под улицами лже-Некрада. Искусственная Яма, лишь малая часть настоящего лабиринта, но достаточно глубокая, чтобы уловить потоки силы земли. На перекрестках росли магические камни, крошечные, как почки ранней весной.
Альф шел впереди. Рядом с ним Лаэрлин держала в руках яркую лампу, освещая им путь. Джон и Пердия несли мечи, сделанные дварфами, и магические камни, найденные Торун.
Альф поднял меч и предложил его Лаэрлин. Она покачала головой.
«Мы, кто нашел себя, владея оружием, не спешим его откладывать. Мне следовало отдать Мортус задолго до того, как я это сделала. Это ослепило меня и не давало видеть других пути. Мы узнаем эти истины слишком поздно».
«Сейчас у тебя нет оружия».
Она улыбнулась. «О, Альфрик. Ты никогда не был самым умным».
Они пришли к углублению в самом сердце гор.
Как и предупреждала Торун, там обитали монстры.
Во время войны лорд Боун пришил призрак Акрайста к израненному телу эльфа, чтобы капитан рейфов не мог погибнуть или увянуть, сколько бы ран ни получил. Позже принц Маэдос приковал призрак Акрайста к Дервину. Духи Пейра, самой Смерти, были привязаны к смертным носителям подобным образом. Духи, прикованные к живым телам.
Теперь в темноте под храмом их ждало множество ужасов. Вампиры не могли питаться ватлингами или дварфами, поэтому Эрлкинг утолял свою жажду другими жертвами. Некоторые из них были Дикими, некоторые — выходцами из Саммерсвелла, из деревень Ардена или Новых провинций, но все они были похожи друг на друга в смерти. Бледные и сморщенные, их жизни были украдены, чтобы продлить вечность Эрлкинга. Все они были мертвы, но все еще двигались. Смертные тела, оживленные темной некромантией.
Но это был не весь ужас.
Ибр Эрлкинг приковал к каждому мертвому смертному эльфийского призрака. Он вытаскивал призраков из мира духов и привязывал их не к живым деревьям, а к гниющему мясу. Если раньше его заклинания создавали ангельских заступников, то теперь он мог созвать только существ из самой гнусной бездны. Призраки эльфов стонали и молили об освобождении; столетия мучений в мире призраков, ожидающих перевоплощения, были предпочтительнее такой участи. Но заклинания удерживали их — и наделяли мертвые тела эльфийской быстротой.
Армия акрайстов охраняла логово Эрлкинга. Когда герои вошли в зал, рыцари-призраки как один обнажили мечи.
Джон из Эрсфеля поднял свой меч, выкованный дварфами, так, как научил его Ламмергейр. А рядом с ним Пердия надела волчью шкуру, как показала ей Ольва, и земля вокруг них наполнилась силой.
Альф, помня о своем больном колене, осторожно спустился на пол пещеры, прежде чем вытащить Разрушитель Чар.
«Ну что ж, вперед».
Ему пришлось довериться мечу. Без него они были бы мертвы.
Возможно, в молодости он был почти равен Акрайсту. Альф никогда не сражался с рыцарем-призраком один на один — даже девятеро на одного было непростой задачей. А после у него появился Разрушитель Чар, и это изменило все.
Рыцари-призраки ринулись в атаку, размахивая мечами, но тут же были отброшены взрывом силы. Альф вступил в схватку, и меч подхватил его. Это придало силу его старым конечностям, а скорость сравнялась с эльфийской. Это давало разрушительную силу каждому удару, так что даже скользящее попадание превращало мертвую плоть в кашу, а кости - в крошево. Магические камни трескались, заклинания рассыпались в прах в присутствии Разрушителя Чар. Джон и Пердия внесли свой вклад, прикрывая ему спину, крепкий щит и быстрые челюсти защищали его от опасности, но он возглавил атаку.
Как Гундан и Лат много лет назад. Умные сказали им, что нужно сделать, и они сделали это, даже если это казалось невозможным. Удержать оборону на Мосту Карака. Найти путь через Ямы. Остановить Лорда Боуна.
Убить Эрлкинга.
Они прорубали себе путь через пещеру, каждый шаг давался с трудом. Ошметки мертвой плоти разлетались в темноту. Призраки тащили свои марионетки-трупы вперед, игнорируя раны, которые десятикратно убили бы смертного. Даже полное расчленение трупа не могло уничтожить рыцаря-призрака — призрак оставался среди разрушенных останков своего хозяина. Только разрушение связующих заклинаний могло освободить их, и Разрушитель Чар был обязан это сделать.
Вперед. Вперед.
Об этом не будут петь песни. Если бы сэр Руэл из Эвесленда был волшебным образом перенесен на это поле битвы, его слова превратились бы в свинец на языке. Это было ужасно, жестоко, отчаянно — и страшно тихо. Эльфийские призраки не могли говорить, даже шептать. У мертвецов не было дыхания – мертвые челюсти могли раскрываться, имитируя крик или боевой клич, но они делали это в жуткой тишине. Единственными звуками были рычание волка, стоны Джона от напряжения — и ликующая песня меча.
Ибо там, скорчившись в углу пещеры, находился Эрлкинг. Он был более иссохшим, чем любой из мертвецов, охранявших его. Существо вне времени, ему было несчетное количество веков. В отличие от других эльфов, он никогда не увядал. Напротив, он окаменел с течением времени, цепляясь за жизнь, независимо от того, насколько уродливым и болезненным стало его древнее тело. Красные глаза, покрытые катарактой, и сломанные клыки.
Тем не менее, заклинания Эрлкинга были безмерно сильны. Он являлся первым и величайшим из волшебников. В прошлые века он составить карту свойств звезд, закодировал их власть в рунах и символах. А когда обнаружил силу земли, магию, которой не могли владеть эльфы, он начертил на камне символы, чтобы направить ее, превратив Некрад в орудие колдовства.
Здесь, в темноте под горой, он мог использовать только подобие Некрада, но этого было достаточно, чтобы питать заклинания разрушения и чародейства. По приказу Эрлкинга врата пустоты распахнулись и извергли демонов. Тени стали твердыми и набросились на Альфа; камни проросли каменными конечностями и пошатываясь побрели к нему. Его атаковали ледяные и огненные стрелы.
Разрушитель Чар уничтожил их всех.
Но в конце концов, это меч нуждался в Альфе.
Каждое отраженное заклинание стоило ему части его силы. На других полях сражений он мог питаться жизненной энергией своих жертв — жидкой кашей отродий Ям, горячей кровью зверей, обильным угощением убитых смертных. Но рыцари-призраки не давали ему ничего. Из человеческих трупов уже была высосана вся жизнь, призраков эльфов нельзя было разрубить, и Разрушителю Чар стоило больших усилий снять заклинания, которые связывали их вместе.
С каждым ударом меч становился слабее.
С каждым шагом он становился тяжелее.
А нужно было сделать так много шагов, прежде чем он мог поразить Эрлкинга.
Альф терпел. Он продолжал идти.
Меч теперь был свинцовым бременем. Его старые конечности болели, но он снова обрел ритм боя. Он сражался с монстрами в подземелье вместе со своими друзьями, и все в мире было в порядке.
Спустись, сказали ему, и убей Эрлкинга. Сделай невозможное.
Альф шагнул вперед и обезоружил одного врага, зомби, разбив его гнилые пальцы на куски. Элегантно, как кирпич, изящно, как огр, но эффективно.
Он опустил меч, разрубив пополам следующего бедного мертвого ублюдка, прикованного к бедному мертвому эльфу. Человеческое лицо было слишком гнилым, чтобы что-то сказать, но он мог поклясться, что призрак выглядел благодарным за освобождение. Он парировал удар другого рыцаря-призрака, затем шагнул вперед, поймал его и перекинул противника через бедро (
И вдруг не стало никакого «
Перед ним остался только Эрлкинг и меч в его руке.
Зрение меча исчезло. Альф мог видеть только при свете лампы Лаэ.
Голос меча был так слаб, что он едва смог его расслышать.
Вот что увидел Джон: каскад отрывочных, несвязных и резких образов в свете бешено раскачивающейся лампы Лаэрлин. Свет показал ему мертвецов, их белые как кость зубы, молочно-белые глаза, мечи. Затем внезапная тьма, подземный мир, поглотивший его целиком. Потом снова свет, но сцена полностью изменилась, мертвецы были прямо над ним, тянулись к нему. Разрушитель Чар разнес их, и он увидел серый бок волка — а затем снова тьма.
Свет и тьма, свет и тьма, и он не знал, что хуже. Вслепую он рубил и отталкивал, нанося удары мечом по всему, что попадалось под руку. Сколько длилась битва, он не знал. Может быть, каждая вспышка света, сменяющаяся тьмой, была днем и ночью, и в этом случае... ну, очень долго. Но Альф велел ему сражаться, поэтому он продолжал махать мечом, вкладывая всю свою силу в каждый удар.
Мертвая рука вцепилась ему в ногу, и Джон упал. Еще несколько человек поползли по нему, терзая его. Вспышка света, и прямо перед его лицом оказался череп. Тьма, зловонное дыхание волка, и череп исчез. Брызги горячей, мокрой слюны осыпали его.
Он знал эти истории. «Песнь Девяти» и другие. Он слушал рассказчиков у Дженни Селклот много вечеров. Была земля из сказок, с эльфами, монстрами и магией, и была земля, где главное - это погода, и как выкопать канаву до того, как пойдут дожди, и сколько поросят переживут зиму. Не то чтобы он не верил в правдивость сказок — может быть, где-то там и были эльфы и герои, или, во всяком случае, когда-то были, — но ему нравились эти истории из-за того, что он испытывал, слушая их. Он никогда не будет сражаться с нежитью в подземельях, как Ламмергейр, но Ламмергейр никогда не уклонялся от своего долга, как и Джон. Он представлял, что грязь в канаве — это орда зомби, а его лопата — черный меч Разрушитель Чар.
Песни научили его и другим вещам. Когда все казалось безнадежным, когда казалось, что потеряна всякая надежда, нужно было продолжать идти вперед. В последний момент появлялись друзья, чтобы спасти ситуацию. Лат сидел в тюрьме в Некраде, и они спасли его. Ламмергейр, Гундан и Турн на берегу, а Берис прибывает на украденном военном корабле из флота лорда Боуна.
Он надеялся, что, когда в следующий раз вспыхнет свет, он увидит стрелу, пролетающую над его плечом, или кинжал Ильдорэ, сверкающий в темноте. Или рыцаря в шлеме, который бросится сражаться рядом с ним. Если песни чему-то его и научили, так это тому, что друзья будут рядом.
Но лампа качнулась, и их там не было. Вместо этого он увидел великана, высокого и ужасного, с глазами, похожими на звезды. Гораздо большего, чем мог поместиться в пещере или в мире.
Великан наклонился. С бесконечной нежностью он поднял маленького Джона.
Вот что увидела Пердия: ничего, потому что ее глаза не принадлежали ей.
Сила Земли текла по этим пещерам, как кровь по венам. Волк преследовал ее в ее собственной коже. Он поймал ее, проглотил, и вдруг это была уже не ее кожа, не ее тело. Волк протиснулся сквозь нее, превратив ее рот в свою пасть, заставив ее волосы струиться по спине и становиться его шерстью, его когти пробивались под ее ногтями, его глаза прорывались сквозь ее глаза, и что осталось от нее?
Пердия была всего лишь кожей, которую носил волк.
Теперь волк неистовствовал, хватая и раздирая, сминая челюстями мертвые кости.
Лишенная контроля над собственным телом, собственными чувствами, то, что осталось от Пердии, всплыло в памяти.
Ее отец, перед тем как уйти, сказал ей, что мир должен быть безопасным и упорядоченным. Когда-то в Краунленде были добрые лорды, которые устанавливали законы, и добрые рыцари, которые вершили правосудие, и священники в святилищах, а над ними всеми — святые Заступники. Старое зло на севере было побеждено, и теперь в мире было только добро. Человечество будет процветать и превратит мир в сад. Он повел ее посмотреть, как строят новый собор в Илавентуре, колонны которого устремлены в небо, как крыша для всего мира. От этого зрелища ее душа воспарила, и в тот момент она захотела стать жрицей, частью этой величественной архитектуры цивилизации.
После его ухода, в период Анархии, она усвоила более суровые уроки. Ее дядя продал книги — нужно было ремонтировать оборудование мельницы. Заброшенный, недостроенный собор рухнул, а камни были использованы для строительства городских стен. Мир больше не был безопасным и упорядоченным, как и она сама. Анархия приближалась все ближе и ближе, пока у дверей мельницы не появились люди с мечами.
Волк нашел ее в Хейхерсте. Вкус крови во рту, который больше не принадлежал ей.
А Ольва? Мудрая, добрая Ольва — сказала ей, что это естественно, эти потрясения, эта смена кожи. Что порядок, который почитала Пердия, был лишь эльфийской ложью, что повсюду царили коррупция и насилие. Будь волком, убеждала ее Ольва, и используй дар силы земли.
На долгом пути на юг Ольва рассказала Пердии о своих днях в качестве Вдовствующей королевы. О том, как она боролась за безопасность Дервина, за Дервина и мечты о справедливости и порядке. Но и это обернулось горьким разочарованием, гниль проникла внутрь. Действуй понемногу, убеждала ее Ольва. Не стремись к небесам с первого шага. Почувствуй землю, которую знаешь, и стань ее частью, как волк. Забудь о шпилях собора и посмотри на деревья, сбрасывающие свою кору с каждым сезоном.
Этот совет показался Пердии горьким, хотя в глубине души она знала, что это правда. Мы просто звери. Без высшей цели, просто звери.
Теперь она потеряла свою кожу, у нее украли кости. У волка были мышцы и сухожилия, морда и зубы, и звериный облик, который ворвался в драку. Сущность Пердии плыла, словно во сне, и в этом сне она шла с отцом по маршруту паломников. Ее отец ушел так давно, что она не могла вспомнить его лицо, поэтому представляла его с лицом Элдвина Форстера, который говорил о соборах разума, пока человек с мечом не заставил его замолчать.
В Эвервуде есть исцеление, говорил ее отец, но она пошла в Эвервуд и обнаружила, что он прогнил и разрушен.
В соборе есть Заступники, говорил ее отец, ангельские духи, наблюдающие за человечеством, направляющие его мудростью и добротой, но она пошла в собор и обнаружила, что он пуст.
Теперь, во сне, она шла, и мужчина, который был с ней, больше не имел забытого лица ее отца или заимствованных черт Элдвина Форстера, но был старше, мудрее, с глазами, сверкающими мягким весельем. У него было лицо статуи из собора, гигантского короля, увенчанного зеленой короной.
Он наклонился и осторожно поднял ее. Было так утешительно знать, что такой добрый бог наблюдает за миром, что в конце концов все будет хорошо.
Вот, что увидел Альф, только на самом деле нет, потому что знал этот трюк и сразу распознал его как иллюзию: зал совета в Некраде.
Зал совета в Некраде, и все Девятеро были там.
Даже Пейр, который никогда не бывал в этой комнате. Он умер до этого, потому что это было сорок лет назад, и все они были снова молоды.
«Сядь, Альфрик», — сказал Турн.
Вместо этого он обнаружил, что сидит в зале совета. Он чувствовал прохладу мраморного стола и тяжесть богато украшенного кресла. Все пропитано зловонием некромиазма. Он скучал по этой вони.
«Убирайся из моих мыслей!»
«Пожалуйста. Это гораздо более цивилизованный способ общения», — сказала лже-Берис.
«Садись, Альфрик», — попросила Лаэрлин. Конечно, она совсем не изменилась, но, о, как же приятно было снова видеть ее в компании Девятерых. Посмотреть через стол и увидеть Лаэ рядом с Ян, рядом с Турном – они все снова были вместе, и, хотя он знал, что все это иллюзия, все ложь, это было так правильно. Снова быть среди своих друзей, снова быть частью Девятки.… ему пришлось приложить немало усилий, чтобы не улыбнуться.
«Нам многое нужно обсудить», — добавил Турн. Турн, когда он был молод, в те светлые дни победы. Как они его приветствовали! Освободитель Диких, убийца богов. Намек на улыбку, когда они разрушали храмы эльфов-коллунов. «Судьба мира зависит от Некрада, и ты держишь ключ от моего города».
«Покажись», — потребовал Альф. «Или прекрати это издевательство». Он повысил голос. «Разрушитель Чар! Где ты, черт возьми?»
«О, все еще в твоей руке», — произнес Блейз. Блейз, каким он был раньше, каким Альф его помнил. Худой, неуклюжий, с водянистыми глазами, моргающими под капюшоном. «Но у него нет сил сопротивляться мне».
«А ты, парень, — сказал Гундан, тыча Альфа локтем в ребра, - превратился в фарш. Поверь мне, ты лежишь и истекаешь кровью. Все это — милосердие». Гундан, снова полный жизни. Как же он скучал по этому дварфу.
«Милосердие, да?» Альф снова попытался встать, попытался заставить свои конечности двигаться, но смог только откинуться на спинку стула, как делал в молодости. Скучные заседания совета Альф тогда слушал вполуха. Теперь, наконец, он был внимателен. Может, с опозданием на сорок лет, но краем глаза он заметил, как Лаэрлин сделала жест «доверься мне».
«Воистину, это милосердие», — сказал Пейр. «Для нас обоих. Знаешь, я когда-то думал, что у нас не может быть ничего общего. Ты — тупое животное, с толстыми конечностями и черепом. Я — Архитектор Мира, отец бесчисленных цивилизаций. Но теперь я вижу, что у нас есть одна общая черта — нежелание признавать торжество смерти. И поэтому мы находимся в тупике».
«Неужели?»
«Ты говоришь так, — подала голос Ян, — будто имеешь хоть малейшее представление о том, что происходит. Как будто выражение малейшего сомнения достаточно, чтобы уравновесить чашу весов. Ты для меня ничто».
«Но я все еще нужен тебе».
«Мне нужен меч».
«Для чего именно? Чтобы отдать его в руки Идмаера, чтобы он мог править, пока ты стоишь за троном?»
Иллюзия Пейра заговорила. «Если бы восстановление моего правления в Саммерсвелле было всем, что беспокоило меня, я бы позволил вашей земле зарасти сорняками еще на три поколения». Пока он говорил, на его теле вспыхнуло зеленое пламя, превратив его в столб огня. Он продолжал говорить, не обращая внимания на свою обжигающую плоть. «Еще столетие или около того анархии, и вы, смертные, будете молить о строгой руке, которая вас приструнит. Нет. Я действую поспешно, потому что Скеррис нужно остановить». Все, что осталось от Пейра, — это взрыв, который убил его много лет назад, ревущее пекло, поглотившее лорда Боуна. Только пепел и разбитая броня — вот все, что нам оставалось похоронить.
Лат продолжил разговор, и с каждым словом он становился все более чудовищным, юное лицо превращалось в звериную морду. «Скеррис готовится произнести заклинание. Магия, которая, как я думал, была ей не под силу».
«Тьма, которую видела Ян». Альф посмотрел на фальшивую Ян, иллюзию Ян. Теперь он мог видеть сквозь нее. Она исчезала, как и раньше. Однако иллюзия не могла точно воспроизвести ее лицо. Что-то было не так с уголками рта.
«Знаки становятся яснее», — сказал Эрлкинг через Лата. Мальчик-перевертыш был теперь неузнаваем, его тело раздувалось и деформировалось, превращаясь в ужасное существо из Некрада. Шипы мантикоры прорастали вдоль его позвоночника, изодранные крылья летучей мыши, клыки заглушали его слова. Только руки оставались человеческими. «Не тьма. Первая тьма. Тьма под звездами. Она хочет повернуть колесо вспять, стереть всю историю».
«Она может это сделать?»
На столе появился кубок, наполненный пурпурной жидкостью. Яд Диких. Турн обычно смазывал им свои стрелы. Человеческие руки Лата схватили кубок и поднесли его ко рту. Перевертыш забился в конвульсиях, и Альф в ужасе закрыл глаза. Но все это было иллюзией, и закрытие глаз ничего не дало. Он все еще видел, как его друг бьется о стену зала совета, из его губ вырывается пурпурная пена, а конечности дергаются.
Турн продолжил разговор. «Только растратив всю силу Некрада. Она растратит магию моего города, пытаясь вернуть дни, которые давно канули в лету». Раздался ужасный влажный треск, когда топор Гундана пронзил позвоночник Турна. Иллюзия Турна дернулась, но продолжала говорить, даже когда рухнула на стол. «Хотя это и безумие, она может нанести мне ужасный ущерб».
«Я — сумма моего опыта, кульминация всего, что я поглотил», — продолжила Берис. «Я поглотил цивилизации, смертный». Она постучала себя по лбу. «В отличие от других эльфов, я не устал от жизни. Так много нужно понять, так много нужно принять, стать кем-то еще. У меня будет все это. Я буду двигаться только вперед, к еще большему успеху. Я стану больше, чем был. Я не вернусь назад». Ее тело сморщилось, одежда и плоть отслаивались. Ее позвоночник превратился в деревянный кол, пронзивший голову. Но она все еще говорила. «И тебе не следует. Я всегда предлагал тебе только будущее, Альфрик. Когда мы виделись в последний раз, этим будущим могла быть жизнь короля. Теперь твой оставшийся срок измеряется днями, и все, что я могу предложить, это следующее: тебя будут помнить».
За окном зала Совета затрепетали крылья. Снаружи на крышу села черная птица. Смерть слушала — и когда Альф взглянул на птицу, иллюзия зала Совета исчезла, совсем чуть-чуть. Он осознал, что лежит, распростершись на земле, и все еще сжимает в руке меч.
Горячее дыхание волка коснулось его горла.
Пердия оказалась в соборе, преклонив колени перед Эрлкингом. Его лицо было очень старым и очень добрым. Он поставил деревянную чашу Грааля на землю между ними и наполнил ее водой из серебряного кувшина. Она могла видеть свое лицо в танцующей воде, ее отражение мерцало от девушки до волка.
«Я могу смыть это пятно, дитя мое», — сказал Эрлкинг. «Могу заступиться за тебя и изменить твою судьбу».
«Пожалуйста, — взмолилась Пердия, — я никогда не хотела этой силы».
Птица затрепетала за окном собора, стала биться о витражи и отчаянно долбить их. Пердия испуганно подняла глаза, но Эрлкинг нежно взял ее за голову и заставил снова посмотреть на воды чаши Грааля.
В Граале она увидела мужчину с мечом.
Гнев заклокотал в горле волка.
«Нас будут помнить, парень». Гундан толкнул Альфа локтем в ребра. «Деяния Девяти, песни Девяти. Если мы не остановим Скеррис, она все уничтожит. Все будет напрасным». Над Гунданом сгустилась грозовая туча. Альф знал, что следующим будет удар молнии. Это снова было на берегу озера Бавдуина, где погиб Гундан. Смерть поразит их обоих молнией, и меч спасет Альфа.
«У тебя есть этот проклятый меч, Альф?» — настаивал Гундан. «Меч, который мы дали тебе. Мы доверили его тебе, да? Мы спасли мир. Теперь ты можешь спасти нас. Спаси нашу историю».
Грянул гром, и Гундан превратился в пыль, развеянную ветром, и их осталось только трое.
Все остальные были мертвы. Мертвы, но еще не забыты.
Альф. Лаэрлин. Блейз.
«Было бы проще, Альфрик, — сказал волшебник, — если бы ты отдал меч Идмаеру несколько недель назад. Было бы проще, если бы ты просто умер, смертный. Но я больше не могу рисковать и медлить. Быстрее всего будет, если ты отнесешь меч Железной Руке».
Альф не смел смотреть ни на Лаэрлин, ни на черную птицу Смерти у окна. Здесь действовали силы, недоступные его пониманию, но он знал свою роль — продолжать двигаться вперед, подниматься и идти все глубже в темноту. Быть щитом для умных.
«Безвыходное положение, не так ли? Я с Разрушителем Чар, а ты с…»
«С твоими товарищами», — сказал Блейз. «Я тоже поймал их в ловушку иллюзий. Ты победил моих стражей, но я всегда нахожу новые средства. Может, заставить зверя вырвать тебе горло?»
«Почему же ты этого еще не сделал?»
«Потому что, тупица, тогда у меня не хватит времени остановить Скеррис! Ты что, ни капли не слушал?»
«Такие вещи, — произнес Альф, — всегда были выше моего понимания».
«Ну же, Альф», — прозвучал в ухе голос Ян, и это действительно была Ян. «Убей этого ублюдка».
Джон вернулся в Эрсфель, и это было то, чего он всегда хотел. Он прошел по тропинке мимо дома вдовы к дому своего отца, и Томад приветствовал его и не спросил, где он был. На следующий день была работа, и на следующий, и на следующий. Год шел своим чередом, иней на склонах холмов уступил место весенним цветам на берегу реки, прохладная тень деревьев защищала от палящего летнего солнца, а потом снова наступила осень, и нужно было собирать урожай, а это была гора работы, но зато в долгие вечера было больше времени, чтобы ходить к Дженни Селклот и слушать рассказы у камина.
Серлис тоже каким-то образом оказалась там, и на ней был гребень, который он купил для нее. Она отложила в сторону доспехи рыцаря ужаса, свое оружие, все мечты о героизме и никогда не уезжала в Некрад. В тот рождественский день они перепрыгнули через костер, держась за руки, и весной вдова обвенчала их.
Годы текли все быстрее и быстрее, и все они были почти одинаковыми. Занятые и счастливые, полные детей, работы и забот о жизни. Иногда по вечерам кто-нибудь из мальчиков просил Джона рассказать историю о его приключениях, о том, как он путешествовал по Дороге с эльфом-вампиром, человеком, меняющим облик, и говорящим мечом, и о том, насколько абсурдным все это было. Мимолетный приступ безумия, который ничего не дал, - краткое отступление от честной, обычной жизни. Джон смеялся над этим вместе с остальными и говорил себе, что он нисколько не скучает по этому.
А потом, однажды вечером, у Дженни Селклот появилась новая сказительница. Маленькая, похожая на мышку женщина с добрым лицом. Она называла себя Ян из Аршота. И она спела «Песню о Девяти», которую Джон никогда раньше не слышал. В этой песне Альфрик Ламмергейр оказался в страшной опасности, потому что был заколдован злым волшебником, и у его волшебного меча не хватало силы разрушить чары. Только самопожертвование одного из спутников Альфрика могло спасти героя.
Джону пришло в голову, что это очень похоже на его собственное приключение.
И что он делал во время этого приключения? Он следовал за Серлис и Селемосом, носил вещи и несколько раз взмахнул мечом. В основном он стоял в стороне, растерянный, пока другие совершали героические поступки. Осознание собственной роли в происходящем легло на него тяжким бременем, но у него были крепкие плечи жителя Малладейла. Он мог вынести этот груз.
Он никогда не вернется домой.
Он моргнул, и пивная Дженни Селклот исчезла из его поля зрения. Старая Дженни растаяла, как призрак, и его жена Серлис тоже, и их дети, и все остальные.
В пещере царила кромешная тьма, но он все равно мог разглядеть меч в еще более глубокой тьме. Он, спотыкаясь, направился к нему.
Вот что увидела Лаэрлин: яркий магический символ, горящий в ее уме. Она ухватилась за него. Это наследие от отца, которое она сохранит.
Он слишком хорошо ее воспитал. Каждый из детей Эрлкинга был создан для определенной цели. Маэдос, старший, был принцем-воином. Его называли Щит Рассвета, он защищал Саммерсвелл от зла Некрада. Но его крепость на Острове Рассвета была также оружием, ножом у горла Некрада. Постоянным напоминанием эльфам-колдунам о том, что Эрлкинг ни простил, ни забыл их неповиновение его власти. Другие братья и сестры были созданы, чтобы быть советниками, учеными или шпионами. В своей паранойе Эрлкинг доверял только тому, что создал сам.
Лаэрлин, младшая из детей Эрлкинга, должна была быть очаровательной принцессой, доброй, мудрой и красивой. Смертные влюблялись в нее, посвящали ей свою жизнь. Они воздвигали ей святилища, пели ей песни, этому воплощению света и милосердия, этому фальшивому драгоценному камню, сверкающему на ладони мошенника. Она была прекрасным развлечением. Но поняла это только потом.
Они любили ее, и она любила их в ответ.
Лаэрлин не взяла с собой на эту битву никакого оружия. Она не произносила заклинаний. И из-за этого Эрлкинг не стал ловить ее в свои сети иллюзий. Он околдовал Джона и Пердию и измотал контрмагию Разрушителя Чар, пока меч не стал слишком слаб, чтобы защищать Альфа, но она была свободна действовать.
Альф застыл, захваченный заклинанием, с мечом, готовым поразить Эрлкинга. Острие меча было очень острым.
Слева от нее Джон, спотыкаясь, двинулся вперед. Ян освободила его от заклинания отца, ровно настолько, чтобы он мог увидеть, что нужно сделать. Последний подарок от одного члена Девяти другому. Он погибнет, Альф нанесет удар, и они победят. Задание будет выполнено.
Но дар смерти не должен достаться недостойному.
О, она могла бы остаться в стороне. Позволить смертному ребенку принести себя в жертву. Она могла бы жить еще тысячи лет, до конца света. В ее прошлом были яркие и прекрасные дни, которые, словно драгоценные камни, рассыпались по ее воспоминаниям, но их могло быть еще так много впереди. Драконий запас радости. Было трудно отказаться от этого в пользу человека, чей жизненный путь был так краток, что в нем могло быть всего несколько ярких дней.
Но пусть он сам найдет эти дни, сказала она себе.
Она проскочила мимо медленно идущего Джона.
Вот что увидел Альф.
Он увидел все очень ясно. В тот момент зрение меча вернулось, прогоняя тьму. Меч рассек все иллюзии, все обманы, оставив только правду.
Кровь Лаэрлин омыла руки Альфа.
Она напоролась на клинок, и Разрушитель Чар жадно поглотил ее жизнь. Меч пел от силы, насыщаясь.
«Лаэ», — прошептал он, ломаясь.
«Все в порядке, Альфрик, — произнесла она через меч, — я разговаривала с Ян. Она сказала, что ты несешь надежду мира. Теперь закончи это».
Она закрыла глаза. Ее обмякшее тело соскользнуло с меча.
Мертва.
Лаэ.
Вот что увидел меч, когда его демоническое око снова открылось: Эрлкинг, его добыча, его цель. У короля не осталось защиты, не осталось магии, а Разрушитель Чар снова обрел силу. Небольшую, но достаточную. Смерть одного эльфа заплатит за убийство другого.
В тот момент меч и его владетель объединились в единой мысли и нанесли точный удар.
И последние заклинания Эрлкинга были разрушены.
Вот что увидела Торун: конец света.
Древное тело Эрлкинга рассыпалось в прах, оставив после себя только черный клинок. Его призрак с воем улетел в пустоту.
Волк сделал выпад на долю секунды позже, чем следовало. Он сбил Альфа с ног, отбросив его в сторону. Горячее дыхание на его руке, сжимающей меч, и затем шок от боли, когда клыки вонзились в плоть. Боль вырвала клинок из его руки — и тут появился Джон, борясь со зверем, оттаскивая его от него.
Альф пополз к Лаэрлин. Что-то было не так с его рукой, с его пальцами, но все, о чем он мог думать, — это добраться до Лаэ. Она отдала себя Разрушителю Чар, убила себя, придав мечу силу, необходимую для разрушения последней иллюзии. Он обнял ее, прижал руку к ее груди, как будто обладал целебным прикосновением Пейра, как будто мог сдержать поток эльфийской крови. Она хлестала, замедлилась, снова хлынула, но уже медленнее. Лаэ еще не была мертва, но он нанес достаточно ран Разрушителем Чар, чтобы распознать смертельную.
О, черт, он убил ее, убил своей глупостью и медлительностью, если бы только он был быстрее, если бы только...
«Сэр Альф?» Джон стоял там, растерянно моргая, глупый парень Томада, мальчики из Малладейла тупые, как свиньи. «Что-то не так. Все становится серым».
Постепенно смысл сказанного дошел до его сознания. Он выронил меч, и магический свет Лаэ исчез. В пещере должно было быть темно, но вместо этого было серо и туманно, а пол пещеры уходил под уклон, в темноту. Торун исчезала, удаляясь, как будто падая в небо. А Пердия — волк с воем бросился прочь, и Альф увидел отдаленный лес на бескрайнем сером склоне холма.
Серые Земли.
Они все были мертвы. Он знал это с тяжелой уверенностью в животе.
Однако все его боли и страдания таяли, что было приятно. Умирание было похоже на долгий, приносящий удовлетворение глоток целебного напитка, выпиваемый залпом. Он посмотрел на свою руку, державшую меч, и увидел, что три пальца у него начисто откушены.
Он не был совсем уверен, что теперь делать. Он выполнил свою часть, он убил. Он был хорош в убийствах.
Очевидно, настолько хорош, что убил всех. По крайней мере, никто не мог наорать на него за то, что он облажался. Ольва, ах, как было бы здорово увидеть ее снова. Она могла бы гоняться за ним по кухне с деревянной ложкой и называть идиотом за то, что он уничтожил весь человеческий род.
«Ну да ладно», — пробормотал он и прижался лбом ко лбу Лаэ. Она уже начинала исчезать — или это он исчезал? Эльфы и смертные после смерти отправлялись в разные места, мир призраков отличался от Серых Земель - вроде бы? Блейз однажды объяснял ему это, но он не совсем понял, да и какая разница? Он был мертв, Лаэ мертва, и история закончилась.
Он ужасно устал.
Он держал ее, пока тело Лаэ не исчезло из виду, затем встал и сделал шаг вниз по склону, и еще один, и еще. Каждый следующий был легче предыдущего. Молодой Джон не последовал за ним, а стоял на месте, ошеломленный и растерянный.
«Я не хочу уходить», — тихо сказал он.
«Твоя семья внизу, — хотел сказать Альф, — все внизу». Но он не мог найти слов. Он попытался сделать шаг назад по склону, но если спуск был таким же легким, как, ну, спуск с холма, то подъем обратно был огромным напряжением, как будто на него давила целая гора. Вместо этого он протянул руку парню. «Я пойду первым», — сказал он, но Джон покачал головой.
Затем он услышал другой голос.
Голос Разрушителя Чар звучал, словно доносился издалека.
«Владетель, — кричал он, — подними меня».
Меч лежал на склоне, вне досягаемости Альфа.
«Он ближе к тебе, — указал Альф, — бери его ты».
Джон покачал головой. «Он зовет тебя».
Альф сделал шаг вверх по склону, потом еще один и еще один. Первый шаг отнял у него все оставшиеся силы. Второй сломал его окончательно, как будто вес невидимой горы в мгновение ока раздавил все его кости в порошок. А третий — ну, кто-то, должно быть, подтолкнул его, потому что у него не было никакой надежды сделать это самостоятельно. Он пошарил в серой траве, проросшей на полу пещеры, вытянув длинную руку, пока ладонь, в которой он держал щит, не обхватила знакомую рукоять.
Жизнь хлынула в него, а это означало боль. Все его раны напомнили о себе, и он застонал, когда мертвый вес тела Лаэ согнул его старую спину. Серость исчезла, и он снова оказался в пещере, освещенной резким светом меча. О, ужасающая ясность этого зрелища! Он мог видеть лицо Лаэ, шрамы их общей жизни не портили ее совершенную красоту, а подчеркивали ее, история, написанная на коже. Он мог видеть ужасную рану, кровь, которая залила его руки черным цветом. Джон и Пердия, лежащие рядом, с трудом дышащие. Он опустил тело Лаэ, чтобы оно лежало рядом с ними. Люди дергались и хныкали, погружаясь в Серые Земли. Призрак Лаэ мелькал на краю поля зрения, как будто ее тень уходила от тела.
Он был жив, а все остальные умирали. Спасение мира лежало на нем, и он понятия не имел, что делать.
«Я обещал защищать тебя, владетель!» — сказал меч. «Заклинание разрушено, но я сохраню тебя!»
«Ах, какой в этом смысл?» — пробормотал Альф.
Но он не отпускал.
Торун выскочила из темноты и наткнулась на ногу Альфа. «Символ заклинания!» — крикнула она.
«Что?»
«Заклинания эльфов управляются символами, и если у тебя есть символ, ты можешь удержать заклинание, и, о боже, они все умирают! Все до единого!» Она наклонилась и провела рукой перед невидящим лицом Пердии. «Мы должны спасти их! Если я смогу разгадать символ Эрлкинга, то смогу спасти их всех. Блейз научил меня этому, я должна это сделать». Торун упала на колени и принялась лихорадочно выцарапывать символы на окровавленном грязном полу пещеры.
Затем он тоже упал на колени рядом с Лаэ и прижал свои изуродованные пальцы к ее губам.
«Она еще не совсем мертва, — молился он, — и она знает знаки своего отца. Она знает. Она знала».
Дважды до этого умирающие эльфы пили из источника Альфрика Ламмергейра. Первым был Селемос, когда он неуклюже пытался искупить свою вину. Второй была сама Америт, в другой темной пещере под крепостью. В Даэрох Нале Смерть вынудила Альфа предложить Америт шанс сохранить свое существование в рамках какого-то извращенного испытания. Оба эльфа отчаянно пили, цепляясь за жизнь.
«Давай, Лаэ». Он принудительно открыл ей губы.
Она выпила, но только глоток.
Ее глаза открылись, и в глубине зеленого цвета появился слабый красный оттенок. Она глубоко вздохнула, выгибая спину в объятиях Альфа, как будто вдыхая свой призрак обратно в дом своего тела. Становясь вампиром.
Затем мягко оттолкнула его руку.
«Мне нужно только это мгновение», — прошептала она.
«Тебе нужно больше, Лаэ». Ее раны были слишком серьезны. Капли крови, которую она приняла, было недостаточно, чтобы исцелить ее.
«Нет. Я должна остаться на границе. Нет времени объяснять. Этот момент — подарок судьбы, Альфрик».
«Лаэ». Он едва мог говорить. «Я убил твоего отца, и теперь все умирают».
Она улыбнулась. «Не все. Не сегодня. Прощай, мой друг». Она закрыла глаза, собирая все оставшиеся у нее силы и самообладание для последнего усилия. Альф склонил голову и заплакал, охваченный эмоциями. Печалью, но и облегчением, и триумфом, и гордостью, потому что Лаэрлин обязательно исправит все несправедливости мира. Целая жизнь, полная любви и дружбы, прошла в этот момент. Появился магический символ, и Альф не мог понять, был ли он на ее лбу или горел в мозгу, потому что она снова исчезала, а символ был таким ярким, сияя ярче любой звезды.
Затем она пробормотала: «Альф, не мог бы ты убрать меч, разрушающий заклинания, подальше от моего заклинания?»
«Прости», — пробормотал он, отодвигаясь.
Когда он снова поднял глаза, ее уже не было.
После этого Джон и Пердия сидели, скорчившись, на полу пещеры, бледные и дрожащие, но живые. Они перевязали изувеченную руку Альфа. Дварфы-слуги и жрецы из храма наверху, теперь освобожденные от чар Эрлкинга, в замешательстве топтались на месте. Их мир изменился в одно мгновение. Альф пожалел их. Песни и рассказы готовили к кризису, к великому и ужасному противостоянию. В песнях было множество героев, которые пожертвовали собой, чтобы спасти положение, и рассказов о великих и благородных смертях.
Но не было руководства для пустых часов, которые наступали после, для тишины после шума. Песни, которые говорили о поиске любви, никогда не говорили о том, как ее сохранить, песни о войне никогда не говорили о том, как поддерживать мир после этого или хоронить мертвых. Альф был уверен, что со временем события этого дня станут легендой. Как могло быть иначе? Все человечество почти погибло, но в последний момент было спасено благодаря заступничеству богини. Ее будут почитать. В дальних странах за морями, за Диким Лесом или пустынями запада, будут прославлять имя Лаэрлин из Девяти. А поскольку никто не знал точно, что произошло, сказители заполнят пробелы яркими мифами. Назовут ее, может быть, «Сказкой о Леди Звезд» или «Дева-Заступница».
И Альф был абсолютно уверен, что все эти истории закончатся событиями получасовой давности, когда весь мир балансировал на грани, и никто никогда не будет говорить об этом времени, когда он стоял рядом с местом, где умер его друг, молодые люди сидели на полу пещеры, а дварфы сгрудились у арочного входа, один из них все еще сжимал поднос с блинами, и никто не знал, что делать.
«Принесите нам что-нибудь выпить, а?» — попросил он их. «Принесите стулья. Разведите огонь».
«Все потеряно!» — завыл один из них. «Святой Аз мертв!»
«Да, - согласился Альф, - так что мы устроим поминки».
Торун раскрыла тайны магии. Эрлкинг создал человечество с помощью заклинания, и когда он погиб, заклинание начало терять силу. Но! Кто-то другой, кто знал секретный символ, дававший власть над заклинанием, мог поддерживать его вместо первоначального заклинателя, поэтому Лаэ могла заменить своего отца. Она провела двадцать лет в загнивающем Невервуде, раскрывая этот символ, двадцать лет преодолевая ловушку, из-за которой они потерпели поражение в прошлый раз. Она не зря потратила свое время.
Было много разговоров о намерении и энтропии, объектах сосредоточения и связующих рунах. Все выше его понимания. Он никогда не был самым умным.
Альф обнаружил, что плачет, но печаль была лишь одним из притоков реки, которая текла через него.
Когда погиб Пейр, когда Гундан и Турн умерли в бесплодной битве – эти смерти были похожи на удары топора, мир обрушивался на него, пытаясь сломить. Их смерти — даже славное самопожертвование Пейра — были слишком ранними и каким-то образом несправедливыми, их жизни остались незавершенными, как история, прерванная и оставленная недосказанной. У них было так много впереди. Но Лаэ — в этом не было никакого смысла, потому что она была бессмертна, о чем так часто напоминала ему, и предполагалось, что у нее будут бесконечные следующие главы.
Но эта странная жертва, как бы мало он ее ни понимал, стала для нее завершением и триумфом.
Когда Торун наконец остановилась, чтобы перевести дух, Альф глубокомысленно кивнул и сделал вид, что понял ее слова. «Блейз не смог бы объяснить это лучше». Он вздохнул. «Она не вернется, да? Как обычно делают эльфы?»
«Она застряла на пороге мира призраков. Теперь она — символ. Пока она терпит, заклинание, которое создало вас, людей, в безопасности».
«А дварфы? Эрлкинг создал и вас тоже».
«Другой порядок бытия. Не все мы зависим от одного и того же заклинания». Она потерла ногой пол, где нарисовала свои символы. «Эрлкинг решил сделать себя краеугольным камнем. Это не обязательно должно было быть так».
«Он был таким жестоким, — сказала Пердия, — и эгоистичным. Как кто-то мог быть таким могущественным, умным, видеть так много, и при этом оставаться...»
«Настоящим засранцем?»
«Злым. В своей иллюзии... он мучил меня. Он пытался заставить меня потерять контроль. Потерять себя в звере. Я почти это сделала». Она задрожала. «Как он мог быть таким злым, таким лживым, а Лаэрлин, рожденная от него, такой хорошей?»
«Да, его сын Маэдос тоже был настоящим засранцем». Альф покачал головой. «А Лаэ, ну, люди говорят, что она иногда делала плохой выбор». Все обвинения, которые Берис шептала в адрес Лаэрлин, прокрались в его сознание, нежелательные мысли, угрожая запятнать память о его друге. «В конце концов она доказала их неправоту».
«Но как?» — снова спросила Пердия. Альф посмотрел на девушку и впервые увидел в ней ужас. Ее переживания в Серых Землях или в иллюзиях Эрлкинга глубоко запечатлелись в ее душе. Альф не мог догадаться, что она видела, и не знал, что означало то, что она была волком даже в царстве смерти. Ольва знала бы, что это значит и что нужно сказать. Или Лаэ — Лаэ была мудрой и терпеливой. Даже святой. Не на раскрашенных иконах, статуях и пустых граалях, не как дочь Эрлкинга, а эльфийски прекрасной и благословенной.
«Она спасла меня», — сказал Джон.
«Она спасла всех нас, парень».
«Не только это. В конце, там, я подумал, что единственный способ, которым могу помочь — я не великий воин, не умею менять обличье или что-то в этом роде. Я мог бы пожертвовать собой вместо нее. И собирался это сделать». Он встретил красный взгляд демонического глаза. «Почему она это сделала?»
«Она... она была Лаэ», — произнес Альф, не находя лучших слов.
К его удивлению, ответил меч.
«Она была одной из Девяти. Это и есть ответ на все твои загадки. Как ей удалось избежать отчаяния? Как ей удалось остаться верной себе, несмотря на требования, предъявляемые к ней, и обстоятельства? Как она могла рискнуть всем, чтобы спасти одного смертного от его собственного невежества? Она была одной из Девяти, и они брали лучшее друг у друга. Как и Лат, она носила много лиц на протяжении своей жизни. Она обладала мужеством Гундана, хитростью Берис, духом Турна, мудростью Ян Благочестивой, мастерством Блейза. Тошнотворной надеждой Пейра, глупым упорством Ламмергейра». Меч задрожал от отвращения. «О, как бы я хотел, чтобы у меня был ответ получше! Признать, что в дружбе есть какая-то добродетель, что есть узы, которые даже я не могу разорвать — я ненавижу подобные сантименты. Стенания безвольных поэтов, разглагольствующих о силе любви и надежде добродетели. Мне все равно, кого я убью. Я убивал возлюбленных. Я разбивал надежды. Я был создан, чтобы разрушать иллюзии и чары. Только одна рука может владеть мной, поэтому мысль о товариществе для меня анафема. Но я не могу отрицать его силу. Девятеро выступили против Лорда Боуна и победили. Девятеро победили Некрад. Дружба снова и снова останавливала руку моего владетеля, пока даже я не потерпел поражение.
Лаэрлин из Эвервуда... для меня было честью лишить ее жизни в конце».
Альф поднял меч с земли и положил его себе на колени.
«Да, — сказал он, — все так».
Шум волн доносился до Ольвы, как тихое дыхание, и постепенно она осознала, что не умерла.
Больше не умерла.
Она подняла голову с мокрого прибрежного камня. Все вокруг нее зашевелились, возвращаясь к жизни. Она видела, как Толос в панике бегал туда-сюда. Эрнала сидела, сгорбившись на скале, напряженная, как кошка, готовая к прыжку. Вдоль всего берега люди поднимались с того места, где упали.
Кто-то нервно рассмеялся, словно подыгрывая какой-то шутке, в которую они не были посвящены.
Не все поднялись. Не все выжили. Рядом лежал труп молодого рыцаря, его глаза смотрели на Ольву. Его душа потерялась где-то внизу, на сером склоне холма.
С хрипом Серлис вернулась в сознание. Каким-то образом она перешла от смерти к борьбе за одно мгновение. Она схватила меч и обернулась, ища своего врага.
Железная Рука поднялся на погребальный костер Турна в Серых Землях, и он появился там же в живом мире. Он стоял на коленях, обнимая своего сына, нежно покачивая его тело.
Его губы шевелились, произнося слова «вернись».
Все вокруг него возвращались к жизни, вырываясь из царства Смерти, но не Турн. Эрнала положила руку на бычью шею мужа, утешая его. Мальчик был мертв слишком долго, ушел слишком далеко. Он задержался на пороге достаточно долго, чтобы увидеться с ними в последний раз.
Серлис вскарабкалась на скалы с мечом в руке, намереваясь закончить поединок. Ольва поймала ее и потянула назад, обе женщины поскользнулись на скользком от моря камне, и что-то упало с шеи Ольвы. Ветер подхватил его и понес прочь по камням.
Эрлкинг умер. Его заклинания были разрушены. Его величайшее заклинание, которое связывало Смерть и создавало людей, было восстановлено, но все менее сильные заклинания, не связанные выгравированными символами или другими техниками постоянства, были разрушены.
Ошейник из плюща, который когда-то связывал короля Раека, теперь был разорван.
Сила Земли пронзила ее, придав сил. Серлис попыталась вырваться, но хватка Ольвы была железной.
«Отпусти меня! Я могу убить его!»
На другом берегу, давным-давно, другой человек умолял Ольву пощадить его. Она помнила, как Маэдос насмехался над ней, стоя в стороне и заставляя ее выбирать. «Я ничтожество», — протестовала она, но он все равно заставил ее сделать выбор. И из страха она воздала капитану Абрану по заслугам.
Но все было не так просто. Тредей знал это. Он говорил ей об этом много раз. Может быть, Железный Рука и заслуживал смерти, но его жизнь была связана со столькими вещами, со столькими нитями судьбы. Воспоминание о шахматной доске Дервина со всеми ее различными символами. Череп птицы, ракушка улитки, железная башня, Скеррис во всей своей красе. Все было важно, все было связано. Что-то новое прорастало вокруг них, рождаясь из разбросанных семян.
Справедливость здесь ни при чем. Все, что ты могла сделать, - это укрыть зеленые побеги. Все, что ты могла, - это надеяться, и, может быть, тебе повезет.
«Помоги мне подняться». Серлис помогла ей взобраться, журавлиная ступня скользила по камням. Когда они приблизились, Ольва призвала силу земли, силу жизни и смерти и точку равновесия между ними.
Ей пришли на ум слова, которым научил ее Лат, заклинание исцеления.
«Идмаер, — позвала она, — я могу его исцелить».
Железная Рука поднял глаза. Слезы блестели в его бороде. Он поднял металлическую руку, чтобы вытереть их, и Ольва увидела, что рука была безжизненной и неподвижной. Она тоже была делом рук Эрлкинга. «Ничего не осталось», — произнес он. «Все было напрасно».
«Муж, — сказала Эрнала, — позволь Старице работать». Она указала на Ольву и крикнула слово на языке Диких. Это было слово, которое они использовали для Лата, Лесного Старца. Родственники Эрналы бросились вперед. Их было шестеро, все высокие и суровые, с лицами, татуированными по обычаю Диких. Они увели Железную Руку от погребального костра его сына. Тот не сопротивлялся. Дикие расставили свои копья по кругу вокруг гроба.
«Серлис, — сказала Ольва, — не носи туда свой меч».
С меча все еще капала кровь Железной Руки. Сам Железная Рука находился всего в нескольких футах от них.
«Отпусти его», — рявкнула Ольва, вкладывая в свои слова немного силы. Меч с грохотом упал на камень. Серлис перевела дух, затем помогла Ольве преодолеть последние несколько футов через кольцо копий вокруг погребального ложа.
Там лежал молодой Турн.
Он был холодный, его конечности окоченели. Тело было покрыто синяками, живот вздулся. Удар Разрушителя Чар сломал что-то внутри него. Они убрали кровь, которую он пролил, но Ольва за свою жизнь видела достаточно трупов, чтобы почувствовать ее запах. Мальчик был мертв, но еще мгновение назад его дух был здесь. Он еще не ушел в Серые Земли. Если бы она прищурилась, то могла почти представить его призрак там, на краю мира.
Ольва закрыла глаза, представляя себе Галвина, лежащего на полу кухни много лет назад, убитого Разрушителем Чар. Ольва из настоящего могла бы спасти его, если бы только могла пересечь эти сорок лет.
Она была там, когда Блейз привел Дервина обратно. Она слышала отголоски воскрешения Смерти в Даэрох Нале. Она могла это сделать. Силы земли здесь было бы недостаточно. Море, небо и узкая полоска берега, все пустое и безжизненное. Недостаточно.
Но неподалеку находились Ямы и магия города.
Ольва подняла левую руку и потянулась к городу, которым когда-то правила. Некрад ответил с готовностью, и испорченная магия подчинилась ее воле. Она отфильтровала ее, оставив за собой заражение города — на ее старой коже расцветут новые ведьмины метки — и позволила силе пройти через нее в мальчика. Она сняла с него форму, распустила его кожу сухожилие за сухожилием. Никто не смог бы выжить, но в этом и заключалось преимущество работы с мертвыми. И когда с него содрали кожу, и он стал бесформенным, превратившись в бурлящую массу крови, костей и потенциала, протекающую через ее руки, она взяла его кожу и одела призрак в его новую форму.
Его глаза открылись, и он задохнулся в попытке вдохнуть.
Мальчик сделал несколько неуверенных шагов к кругу копий, к своим ожидающим родителям, прежде чем Ольва остановила его. Она пригвоздила Идмаера Железную Руку своим взглядом. «Твой сын...» Голос Ольвы звучал странно в ее ушах, и все вздрогнули, услышав его, даже Серлис. Магия всегда имела свою цену.
«Твой сын принадлежит мне, Идмаер Железная Рука. Я выкупила его жизнь ценой пролитой тобой крови. Теперь я возвращаю его тебе, но не отказываюсь от своих прав».
Железная Рука глянул на нее, с ввалившимися глазами, безмерно измученный. Именно Эрнала кивнула, Эрнала переступила порог из копий и забрала своего сына обратно в мир живых.
Ольва смотрела, как они уходят по каменистому берегу. Эрнала вела Турна за руку, накинув плащ поверх погребального савана. Идмаер следовал за ними, как никогда далекий от короля, смятение, горе, радость и гнев боролись в нем — эмоции, слишком сильные даже для его могучего телосложения.
Охранники нервно приблизились. Серлис подняла меч, который ей дал Железный Рука, но в воздухе не было и намека на насилие. Теперь никто не знал, в чем их роль. Солдаты толпились вокруг, явно надеясь, что Толос или какой-нибудь другой командир прибудет и возьмет командование на себя, но никто не появился. Через несколько минут Ольва прошла мимо них, и никто не осмелился остановить Ведьму из Эрсфеля.
Толпа на берегу начала рассеиваться. Оставшиеся в живых карабкались по камням, чтобы разобрать погребальный костер и собрать драгоценные дрова. Чудеса чудесами, но на Кладбище будет холодная ночь.
«Я могла бы убить его», — прошептала Серлис. «Это было бы справедливо».
«Но это не положило бы этому конец. Возможно, это был бы конец для нас, но не более того». Она фыркнула. «Хочешь, чтобы ребенок научился чему-то, заставь его навести порядок в том, что он натворил».
Серлис помогла Ольве вернуться в лагерь. У девушки была тысяча вопросов, тысяча возражений, но Ольва не могла обращать на них внимания. В любом случае, сейчас это не имело значения. Что сделано, то сделано.
Они, прихрамывая, побрели по лагерю. Все изменилось — все видели Серые Земли, все столкнулись со смертью — и все же обычная жизнь уже возвращалась, или то, что считалось обычной жизнью во время осады. Солдаты были заняты тем, что носили воду, собирали дрова, ухаживали за своим снаряжением. Молодой оруженосец, бледный и измученный пережитым, опустился на колени, чтобы снять поножи со своего лорда, который сидел на табурете с таким же отстраненным выражением лица. Скоро большинство из них забудут о том, что произошло. Они похоронят сверхъестественное под повседневностью, и Ольва не могла их винить. Все равно нужно было носить воду, собирать дрова, чинить снаряжение. Жизнь продолжалась, даже в тени немыслимого. Они надели на мир привычную оболочку, чтобы придать ему форму.
У Ольвы кружилась голова. Рана в боку ужасно болела, как будто шип мантикоры снова впивался в ее плоть. Она ухватилась за руку Серлис, чтобы не упасть.
«Мы почти у твоей палатки», — сказала Серлис. «Обопрись на меня. Еще немного. Потом сможешь отдохнуть».
«Альф... если он еще жив, то будет на пути сюда. У нас нет времени на отдых. Только не в такое время, как сейчас». Ситуация все еще менялась. Ольва впилась ногтями в руку Серлис. «Отведи меня в шатер командиров».
Собравшиеся командиры были возбуждены. Некоторые испуганы, некоторые в ярости. В них чувствовалась опасная неуверенность, ощущение, что больше нельзя доверять ничему, даже небесам. Железная Рука сплотил эту армию одной лишь силой воли, и теперь она разваливалась на части.
«Ладно, ладно», — кричал Толос, перекрывая шум. «Послушайте меня! И садитесь, черт возьми!» Дварф затерялся в лесу более высоких людей.
«Что это было на берегу, дварф?» — крикнул кто-то в глубине шатра.
«А чего вы ожидали от человека, которого называют Чудо-рыцарем? Его сын воскрес из мертвых, а вы все немного вздремнули на пляже». Дварф постучал костяшками пальцев по столу. «Это ничего не меняет. Осады не прекращаются только потому, что...» Он замолчал, подбирая слово, которое бы охватило все, что только что произошло. Но не нашел его. «Просто, потому что».
Он увидел, как вошли Ольва и Серлис, и поманил их к себе. Один из рыцарей вскочил со стула и предложил его Ольве. Толос наклонился и прошептал: «Насколько я понимаю, ты все еще пленница. Если попытаешься совершить какое-нибудь колдовство, то на твоей шее окажется не маленькая ветка плюща, а мой топор».
«А как же Убийца Драконов?» — возразил один из рыцарей. «Она пыталась убить короля Идмаера!»
Толос потянул себя за бороду, в панике оглядываясь по комнате. Затем он решился: «Половина этой гребаной армии пыталась убить его на Перевале Ворона! Черт, я сам не раз пытался пырнуть Идмаера ножом. Когда кто-то говорит тебе, что ты должен разрушить стены Илавентура за неделю, это чертовски раздражает. И, как ты проницательно заметил, она убила Каменного Дракона. Нам нужны такие бойцы, как она».
«Я даю тебе слово, — прохрипела Ольва, — что она будет соблюдать мир».
Серлис на мгновение нахмурилась, затем кивнула.
«Я не хочу, чтобы она соблюдала чертов мир. Там целый город эльфов-колдунов, которых нужно убить. Я хочу, чтобы она продолжала насилие».
«У меня есть друг в Некраде, — пояснила Серлис, — его взяли в плен эльфы-колдуны. Я собираюсь его найти».
«Девушка, мне плевать, почему ты здесь». Он взглянул на других рыцарей. «И это касается всех вас, пока вы сражаетесь».
Сэр Кентон вскочил на ноги и повернулся к собравшимся командирам. Он обратился к ним, а не к Толосу. «Мы пришли, потому что Железная Рука пообещал сокровища, а мы все еще сидим на этом берегу и смотрим, как наши пехотинцы умирают в грязи. Мы пришли, потому что Железная Рука сказал, что мы нужны для борьбы с эльфами-колдунами, но за все эти годы я не видел ни одного эльфа, ни колдуна, ни лесного. Мы пришли, потому что Железная Рука сказал, что наше мужество искупит грехи наших отцов, и святые Заступники вернутся. Мы пришли, потому что Железная Рука говорил о надвигающейся тьме...»
«Ты серьезно жалуешься, что они используют против нас недостаточно апокалиптической магии?»
«- и наступила тьма, и я увидел на лице короля ужас и скорбь, а не мужество! Ты и Железная Рука сожгли корабли- «
«Разломали их на дрова», - пробормотал Толос.
«— и оставили нас здесь, на этом проклятом берегу! И что теперь?» Кентон обернулся к Толосу. «Ты обещал нам, что Железная Рука поведет нас, когда придет время. Ты сказал, что его сын умирает. Все в Саммерсвелле хоронили своих родственников во время Анархии, сэр Дварф. Сколько еще нам ждать, теперь, когда его сын снова здоров — еще одно благословение для Чудо-рыцаря!» Он усмехнулся.
«В той стене есть хорошая большая дыра», — прорычал Толос. «Но из-за того, что мы остановились на похороны и... и все такое, у них было время укрепить брешь. Это все еще лучший способ проникнуть внутрь, как только мы пробьем их укрепления...»
Его слова были заглушены протестами рыцарей.
«И сколько времени это займет?»
«У нас нет еды...»
«Все мертвы...»
«Новый лидер!» — крикнул Кентон. «Нам нужен новый лидер!»
«Убийца Драконов! Мы последуем за Убийцей Драконов!» — раздался голос сзади, и другие подхватили этот крик. «Убийца Драконов! Убийца Драконов!» Хор криков прокатился по Кладбищу и отразился эхом от далеких стен Некрада.
Серлис поднялась, и на мгновение Ольва увидела, как на нее обрушивается покров легенды. Прекрасная воительница, тайно обученная величайшим рыцарем прошлой эпохи, поднявшаяся из неизвестности, чтобы возглавить этот крестовый поход... легенды писались сами собой. Оглядев палатку, Ольва увидела, как разгорается преданность, горячая вера в Убийцу Драконов, которая имела мало общего с женщиной, стоящей перед ними.
Все могло пойти наперекосяк. Двадцать лет назад они провозгласили ее сына Дервина Некоронованным Королем Некрада, и он поднялся на вершину славы. Они так старались, чтобы эта история стала реальностью. Ради этой истории она отправила Альфа на войну в Саммерсвелл, ради нее она дала волю Скеррис. И все пошло прахом. Они жили на пепелище этой несостоявшейся истории.
К ее чести, Серлис знала об этом. Она видела, что Ламмергейр сделал с Альфом. Поэтому покачала головой. «Я боец. Я не знаю- «
Ольва встала и положила узловатую руку на плечо Серлис. «Врата города откроются перед ней». Она вложила в свой голос всю пророческую величественность, на которую была способна, и собравшиеся рыцари были должным образом впечатлены. «Врата Некрада откроются для Убийцы Драконов, — нараспев произнесла она, — и путь к Скеррис станет ясным».
«И когда произойдет это чудо?» — спросил Толос.
«Я не могу сказать».
«Что ж, — сказал Толос, — до тех пор мы будем поступать по-моему».
Ольва вышла из шатра на прохладный вечерний воздух. За ее спиной все еще кричали «Убийца Драконов» и все еще ликовали. Вся неопределенность превратилась в дело.
Колесо вращается. Еще одна попытка повторить старую историю.
Она оглядела небо, солнце, краснеющее за мраморными шпилями, в поисках дредворма. Истинная битва произошла где-то там, с Эрлкингом.
Из тени выступила огромная фигура.
«Леди Форстер».
«Как мальчик?»
«Довольно хорошо. По крайней мере, физически. Без шрамов. Он сбит с толку, как и все мы. Испуган. Но, по его словам, достаточно хорошо, чтобы потребовать повторного поединка с твоим братом». Идмаер улыбнулся. «В последний раз спрашиваю тебя — где Ламмергейр?»
«Я спрашивала себя, куда пропал Альф, большую часть своей жизни».
«Я думал, мы враги. Почему ты спасла моего сына?»
«Потому что он всего лишь ребенок. Потому что я не смогла спасти других. Ах, потому что это залечивает раны мира. Всю мою жизнь, Идмаер, были раны. Девятеро на время соединили все воедино, а потом все снова разделилось. Мы против эльфов-колдунов. Мятежники против лоялистов. Потом анархия. Кто-то должен... встать на защиту весны, может быть? Я не настолько глупа, чтобы думать, что это навсегда все исправит, что заключение мира с тобой или уничтожение Скеррис и Эрлкинга исправят мир. Это никогда не закончится. Но твой мальчик заслуживает шанса вырасти в мире, по крайней мере, на некоторое время». Она посмотрела на Железную Руку, пытаясь увидеть в лице его мать. «Потому что я не чудовище, Идмаер».
«Дикие заявляют, что ты, должно быть, Лесная Старица, если уж на то пошло. Преемница Лата».
«Да, ну ладно». Ольва прихрамывая, подошла к незажженному костру и произнесла слово силы. Вспыхнуло зеленое пламя. Король Саммерсвелла, военачальник, покоривший половину земель, Чудо-рыцарь притащил камень, чтобы она могла сесть.
«Я слышал, они провозгласили твою внучку Убийцей Драконов».
«Она не моя внучка», - фыркнула Ольва.
«Нет?» Идмаер нахмурил свои массивные брови. «Тогда откуда...?»
«Откуда? Послушайте его. Откуда!» Ольва закатила глаза. «Она не является близкой родственницей кого-либо из известных людей, хотя я не сомневаюсь, что ее мать раздвинула бы ноги перед проезжающим мимо рыцарем, если бы у нее была такая возможность. Альф научил ее сражаться, но она не является нашей близкой родственницей. Она никому не известна».
«Убийца Драконов!» — раздались крики.
Идмаер растопырил пальцы своей железной руки на колене. Заколдованные пальцы больше не двигались сами по себе, поэтому он с усилием согнул их левой рукой. «Я сын графа. Внук лорда Илавентура. Я родился в замке моего отца и должен был воспитываться во дворце моего деда, как и мой брат до меня. Когда я был ранен, аббатиса Стаффа помолилась за меня, и Заступники спустились с небес, чтобы исцелить меня. Я родился, чтобы властвовать, и затем получил цель — использовать свою власть».
«Я слышала эту историю».
«Я больше не вижу этого. Когда меня впервые вернули, я увидел яркое и сверкающее видение. Увидел, как тьма поднимается в Некраде, и подумал, что мое предназначение — помешать этому. Это поглотило меня. Вело меня. Теперь... этого нет». Он прислушался к крикам «Убийца Драконов», доносившимся до него. «Я чувствую облегчение».
«Правда?» Ольва изучала мужчину. «Твоя мать однажды пришла ко мне. Она сказала, что боится, что ты потерян. Я ответила ей, что со временем ты исцелишься. Это заняло гораздо больше времени, чем я думала, но рана больше не гноится. Ты больше не орудие Эрлкинга».
«Спасибо». Он медленно выпрямился и сторону шатра. «Я дам Убийце Драконов свое благословение и уйду. Отправлюсь на север с Эрналой и Турном в земли моего отца, и там...»
«Ты, черт возьми, не пойдешь», — возразила Ольва. «Ты все еще тот, кто повел целую кучу людей по Дороге, через море и Кладбище. Ты начал это, Идмаер, сын Эрдис, и ты поможешь это закончить. Серлис нужно нечто большее, чем твое благословение. Она ничего не смыслит ни в осаде, ни в логистике, ни в юриспруденции, ни в чем подобном. Ей нужна твоя помощь».
Ольва схватила металлическую руку и обхватила ею рукоять Светлого меча. Она заставила металлические пальцы сомкнуться. «И ты все еще можешь сражаться. Потому что, Идмаер Железная Рука, я не чудовище, но могу им стать, если понадобится».
Она оставила угрозу невысказанной. Он был сыном Эрдис. Он поймет то, что не было сказано.
Рано утром Толос приказал подтянуть свои осадные машины ближе к городским стенам. Другие Каменные Драконы не могли поразить их там, но в Некраде было и другое оружие.
Извергающиеся из северных ворот, перелезающие через стены, поднимающиеся из Ям, по которым они пришли, - второе полчище отродий. Кавалькада монстров, среди которых не было двух одинаковых. Бескрылые драконы, чьи грудные клетки раскрывались, чтобы извергнуть поток кислоты. Существа из металла, соединенного с плотью. Упыри. Мегеры. Рогатые гиганты, настолько огромные, что каждая их конечность имела отдельную голову ватлинга, управляющую ее движениями, головы были похожи на бородавки на их плечах. Они орали друг другу – левой ногой, правой ногой, рукой-молотом, – вступая в бой.
Поток монстров казался бесконечным. Это было похоже на очищение, как будто Некрад наконец изверг все свои ужасы, вывернул свои подземные внутренности наизнанку и избавился от всех жутких монстров, порожденных Ямами. Ольва задалась вопросом, пуст ли теперь город, этот лабиринт из белого, как кость, мрамора, жутковатого зеленого порфира и черной яшмы, безмолвный, за исключением шелеста призраков. Все ужасы были теперь с ними, на илистых равнинах. Но ворота захлопнулись, как только прошли остатки орды.
Отродья Ям были встречены сверкающей сталью. Светлый меч горел белым пламенем, и заимствованный меч Серлис зазвенел в ответ по всему полю битвы. «Убийца Драконов!» — кричали они, и даже Идмаер Железная Рука присоединился к их восторженным возгласам.
В последующие годы о той битве будут петь песни. Они будут рассказывать о подвигах Убийцы Драконов в тот день, о том, как Дикие удерживали дамбу, о нападении Проклятых. Как Турн Младший взял в руки огромный лук Диких и сразил одного из этих чудовищных великанов, конечность за конечностью и голову за головой. О том, как Саммерсвелл противостоял ужасам Некрада и защищал осадные башни, когда они ползли все ближе к древним стенам.
В песнях будет рассказано — все песни расскажут о сцене, которая позже вошла в легенду, — о том, как король Идмаер Железная Рука посвятил Серлис Убийцу Драконов в рыцари перед стенами Некрада.
В лучшем случае, в песнях будет упоминаться бойня лишь вскользь.
Днем ранее вся армия Железной Руки остановилась, чтобы почтить память его сына. Если бы такие же почести были оказаны всем тем, кто пал до полудня в тот день, их бдение продолжалось бы до конца Йоля того года, а сражение произошло через несколько дней после середины лета.
Ольва взяла на себя лечение, или то, что считалось лечением. Заклинания исцеления Колледжа Чародейства не действовали уже много лет. Последние запасы восстанавливающих исцеляющих настоек, сохраненных со времен Неповиновения, были использованы на Перевале Ворона. Все, что осталось, - это бинты, пилы для костей и ее магия.
Бесконечное множество выращенных в чанах монстров, сплошь с зубами, когтями и жалами.
Бесконечный поток солдат, истекающих кровью и искалеченных. Их приносили к ее столу, с раздутой от яда плотью, венами, по которым текла расплавленная свинцовая жидкость, и легкими, заполненными слизью. Они умирали от зла, порожденного Скеррис, и Ольва не могла забыть, что именно она дала Скеррис эту силу.
Она не могла исцелить их всех, но пыталась. Снова и снова она призывала темную силу Некрада, чтобы подпитывать свои исцеляющие заклинания.
Затем энергия иссякла. Потоки искаженной силы земли исчезли.
Они перенаправились на более важное дело.
Пока Железная Рука и Серлис Убийца Драконов сражались, Толос продвигал свои лестницы и осадные башни. К полудню первый атакующий — сэр Кентон из Краунленда получил эту честь — взобрался по лестнице и ступил на стену Некрада. Рогатые ватлинги набросились на него, но он сдерживал их достаточно долго, чтобы еще один смертный смог взобраться наверх, затем еще и еще. Они захватили парапет.
Сэр Кентон не был ученым. Ему не пришло в голову, что бесчисленные столетия назад эльфийские воины стояли на этом самом месте и смотрели на армию Смерти в первой войне против смертных. Он не думал, что каждый шаг по этому пути охватывает королевства и империи, гораздо более древние и долговечные, чем Саммерсвелл, что каждый шаг пересекает исторические пропасти, которые были широки даже для нестареющих эльфов. Его единственной мыслью была перспектива добычи и меч, который он сжимал в руке.
Еще несколько лестниц достигли вершины, и древняя Башня Чаек пала перед смертными захватчиками. От подножия башни широкая улица под названием Путь Харадрума изгибалась через сердце города, через старую Санкцию, прямо к величественной центральной площади вокруг Башни Плача. Сэр Кентон спустился по лестнице внутри башни и вышел на улицу, где поразился увиденному.
Возможно, он даже вспомнил стихи из «Песни Девяти».
Затем тень упала на сэра Кентона, и все воспоминания о песне стерлись из его головы. Все воспоминания были стерты из его памяти, все подобие речи. Он выронил меч и завыл по–волчьи, а затем — внезапно испугавшись темноты — побежал на четвереньках в переулок, и больше его никто не видел.
Другие солдаты на парапете выше тоже уронили свое оружие. Некоторые в ужасе прыгали со стен или пытались спуститься вниз, как обезьяны. Они царапали металлические панцири, которые их сковывали, рычали и ворчали друг на друга. Наступающая тьма превратила их в зверей.
А она все еще поднималась из Башни Плача, столб тьмы, призрачное дерево. Оно становилось все выше и выше, заслоняя небо. Его ветви простирались за пределы стен, и везде, где они касались смертных, те теряли рассудок и превращались в зверей. Одна ветвь длиной в милю, тень которой с ужасающей быстротой извивалась по Кладбищу, дотянулась до больницы, где трудилась Ольва.
Она взлетела. В другие дни ей легче всего давался облик журавля, элегантного и ширококрылого, обитателя открытого неба. Но тогда взлетела Ольва-ворон, вестник Смерти, падальщик. Короткий, отчаянный полет, словно черная стрела, пронесшаяся над полем боя, чтобы приземлиться среди драконьих руин, где собрались герои.
«Теперь», — прокаркал ворон. «К воротам».
Альф вызвал дредворма. Самого маленького, потрепанного, самого болезненного червя, которого он когда-либо видел или на которого когда-либо садился, но тот выдержал его вес. Альф полетел на восток.
Позади него Дварфхольт становился все меньше. Торун сказала, что свяжется с Гамлингом и соберет армию дварфов. Теперь, когда Эрлкинг был мертв, она могла действовать свободно. Скоро к ним выдвинется целая армия дварфов, они будут маршировать по дороге через Мост Карака, все с магическими камнями дварфской работы и другими чудесами. Ему бы хотелось на это посмотреть.
За ним летел Пердия. Альф велел Джону и Пердии остаться с Торун, а сам один полетел в Некрад. Джон бродил вокруг, моргая и едва слыша, что ему говорят. Альф помнил, что чувствовал то же самое после смерти Пейра, после того, как они убили Лорда Боуна, когда он, спотыкаясь, бродил по улицам Некрада, словно попал в эпицентр грозы, которую никто, кроме него, не мог ни видеть, ни слышать.
А Пердия — после того, как ее вырвало пальцами Альфа, вытерла рот, отряхнула одежду и занялась лечением их ран. Она не смотрела Альфу в глаза, но когда он приказал ей остаться, покачала головой. Вместо этого она поднялась по склону холма, раскинула руки и превратилась в очень большую ворону. Достаточно большую, чтобы нести Джона.
Перевертыши. Альф никогда не поймет их. Это было как возвращение Лата.
Он не плакал. В нем не осталось горя. Большая часть горя была связана с тем, что могло бы произойти, с тем, что оставалось невыполненным. У него осталось очень мало дел, и Лаэрлин дала ему время, чтобы их выполнить. Она подарила каждому из них жизнь.
Он хотел, чтобы Гундан был здесь и видел это. Но, с другой стороны, у Гундана была та большая статуя.
Сквозь просвет между холмами на севере Альф разглядел опушку Дикого Леса.
Неужели он действительно слышал голос Ян, призывавший его нанести удар? Ольва говорила, что молодой Дервин говорил о перемещении сил. То же самое говорила Смерть. И Ян тоже, много лет назад в Долине. Сны и предзнаменования, пророчества и силы, и Ян была вовлечена во все это. Альф этого не понимал, но его подбадривала мысль о том, что есть кто-то, кому он доверяет заботу о будущем.
Все они были храбрыми друзьями. Он не плакал, но ветер с Клоуленда иногда был чертовски пыльным.
Храбрые друзья, и остался только один.
Дредворм летел быстро через ночь Кладбища.
Меч в ножнах казался тяжелым. Он впивался в бедро сильнее, чем обычно. Альф списал это на маленького дредворма. Это жалкое существо было едва ли половины того размера, каким должно было быть, — остатки магии лорда Боуна. Он поправил Разрушитель Чар.
«Что мне теперь делать?»
«А?»
«Для чего я нужен теперь? Я был создан, чтобы убить Эрлкинга. Это было мое предназначение. Я был оружием своего создателя, и вкусил душу своего врага. Он мертв, насколько может быть мертв бессмертный. Теперь что мне делать?»
«А, да». Альф задумался над вопросом.
«Я слышал твои мысли. Твои элегии о Девяти».
«Что такое элегия?» — пробормотал Альф.
«Ты не говоришь мне не лезть в твои мысли?»
«Нет. Я рад, что могу поделиться некоторыми». Альф поерзал в костлявом седле. «Некрад. Это сейчас наша главная забота. Эрлкинг только и говорил, что о заклинаниях Скеррис. Возможно, большая часть этого была ложью, но Блейз призвал нас. Поэтому мы пойдем к нему и...»
«Я не это имею в виду. Я выполнил свою миссию. Я оружие без войны. Я не такой, как ты, владетель. Меня тяготят твои надоедливые сомнения, твое нытье о былых временах, твоя жалкая дружба...»
«Лжец!» — фыркнул Альф. «Ты чертов лжец, вот кто ты. То, как ты говорил о Лаэ прошлой ночью... И как ты прыгнул мне в руки в Невервуде, когда я назвал тебя своим другом. Тебе нужна компания, а не просто рука, которая будет держать тебя».
«Ложь».
Внизу мелькало Кладбище. Дредворм был маленьким, но чертовски быстрым. Пердия с трудом поспевала за его стремительным полетом. Скоро Некрад будет виден.
«Я скажу тебе еще кое-что», — сказал Альф. «Я называл тебя оружием зла».
«Я таковым и являюсь», — ответил меч, выкованный демоном.
«Я знаю твою жажду крови. Я чувствовал ее. Использовал ее. Ты чертовски хорош в убийствах. Но я не видел в тебе ничего, чего бы не было во мне. До того, как я стал владеть тобой, я не был чужд убийств. Да, благодаря тебе я стал лучше справляться с этим, так что мог винить тебя. Мог говорить себе, что должен быть хорошим, потому что ты зло». Альф покачал головой. «Но все никогда не бывает так просто. Нельзя так четко разделять. Все, что ты можешь сделать, — это пытаться, а когда облажаешься, исправлять свои ошибки».
«Ты не ответил на мой вопрос», — заметил Разрушитель Чар. «Для чего я нужен сейчас?»
«Спроси кого-нибудь поумнее».
Впереди облака рассеялись, и Альф увидел Некрад.
Гигантское дерево тени выросло из сердца города. Его сотворило заклинание, и даже без помощи зрения меча Альф мог сказать, что оно питается магией Некрада. Оно уходило корнями во тьму, его щупальца-корни погружались в бесконечные пропасти внизу. Титанический ствол возвышался, могучее любой башни или крепости, которую Альф мог себе представить. Его ветви простирались над землей. Звезды висели там, как плоды, и это были первые звезды — ведь тень черного дерева была первой ночью перед рассветом.
Потрясающее произведение магического искусства.
«Хотя, — признался Альф Разрушителю Чар, — у меня есть несколько предложений».
Они нырнули в сторону города.
Селемос висел над пропастью вечности и наблюдал, как заклинание обретает силу. Башня Плача завыла, стены задрожали. Нити тени и звездного света протянулись от основания башни, скользя по мощеной площади. Они исследовали местность, пока не обнаружили шрам к северу от башни, расселину, где когда-то стоял дворец лорда Боуна. Щупальца скользнули в эту трещину в городе, проникли в Ямы и присосались к магии Некрада.
Башня задрожала. Столб тьмы - нет, ствол! – поднялся. Церемос больше не мог видеть Башню Плача, только мерцающие тени от заклинания, окутавшего ее. Окно кабинета превратилось в колеблющееся светлое пятно под поверхностью. Балкон выступал, последний кусочек башни, не поглощенный заклинанием.
Пряди света, как семена на ветру, танцевали над крышами. Они мерцали над дворцами и статуями, над фронтонами и барельефами, над тысячелетними памятниками. Истории меняются по мере того, как их рассказывают, живые забывают, даже бессмертные эльфы превращаются в призраков и теряют все воспоминания в воющей пустоте. Но камень Некрада живуч, камень Некрада помнит.
Заклинание подействовало на город.
И дерево росло. Ветви тени распростерлись по загрязненному копотью небу, отражая улицы внизу. Листья этого неземного дерева магии были темны, как ночное небо. И вот! Ветви принесли плоды, тысячи звезд вспыхнули существуя. Сначала одна, потом еще несколько, потом буря звезд, небесное воинство, марширующее по небесам.
«Ты не знаешь себя», — подала голос Скеррис. «Но узнаешь».
Одна из ветвей вспыхнула тьмой. Она с треском пронеслась по небу, как перевернутая молния, на мгновение став гораздо более плотной и реальной, чем остальная часть призрачного дерева-тени, магия заклинания на мгновение сосредоточилась в одном месте. Она коснулась города. Темный огонь лизнул шпиль, затем, танцуя, исчез. Другая ветвь вспыхнула, на мгновение соединив землю и небо, а затем отскочила назад. Еще одна, еще одна.
Еще одна, рядом с Домом Рогатого Змея.
Галарин Древнейшие-Дни, Эмлис Арун. Последние вампиры.
«Наш путь сложнее. Мы должны сдерживать зверей, пока заклинание не будет полностью сформировано», — сказала Скеррис. «Но я впервые увижу тебя снова, Адиорно».
«Я не...» — запротестовал Селемос, но затем заклинание охватило его.
Заклинание рассказало ему историю, рассказало ее так хорошо и глубоко, что она проникла в его мозг и сформировала все, о чем он думал, рассказало ее так правдиво, что существо, которое когда-то называлось Селемосом, больше не могло сказать, что можно назвать душой, а что - историей.
До конца света он будет нести эту историю.
Какая это была история! История о богах и монстрах, о новом мире, полном волшебства и тайн, о глубоких подземельях и свирепых драконах. Воинстве Перворожденных, их копьях, сверкающих в звездной ночи, восемь тысяч свечей, их знаменах, когда они сражались с демонами тьмы! Были даны клятвы, проиграны и выиграны сражения, совершены отчаянные и славные поступки. Все было возможно, когда мир был молод, и в первые рассветы все было новым и удивительным. Тогда напали демоны и другие ужасы тьмы, и эльфы построили крепость с каменными стенами, бастион света.
Первый город.
Некрад.
Он висел над Некрадом и видел город в двух ракурсах. С одной стороны, это были руины, заваленные обломками, небо, затянутое дымом, город, загрязненный железными чанами, литейными цехами и прочим чудовищным наследием лорда Боуна. Призраки — эльфийские духи — крались среди обломков былой славы. Он видел пролом в восточной стене и все другие раны, нанесенные историей.
Он также увидел город таким, каким тот был в сказках, таким, каким он должен был быть. Мечта об зачарованном королевстве, цитадели Перворожденных. Он видел его таким, каким его видела история, и каким делала его магия. Те фигуры на улицах — как он мог принять их за призраков? Там были молодой Маэдос, веселый Олорос и сама Америт, все живые! Он страстно желал присоединиться к ним.
Сказка была гораздо очаровательнее, гораздо прекраснее. Она являлась такой простой, такой правдивой, что не могла не быть реальной. Конечно, в сердце мира был город, обитель богов и героев. Конечно, они были яркими и бессмертными, отправляясь сражаться с чудовищами. Конечно, тогда, в первые дни, они все были друзьями.
Сказка Скеррис была очень милой и очень ядовитой.
Ностальгия - самый смертоносный из ядов. Как паразит, она черпает свою силу из того же источника, что и хозяин. Герой противостоит искушению и соблазну власти. Герой не поддается страху и твердо противостоит злу, потому что черпает силу в сказках, которые слышал в юности, в мечте о более простых и светлых временах. Меч героя рассекает темную паутину сложностей, преодолевает все махинации и непредвиденные обстоятельства истории и на мгновение являет светлую истину.
Когда-то все было лучше, и станет лучше снова, когда враг будет повержен.
Когда задание будет выполнено, наступит счастливый конец.
Он боролся с чарами.
Собрав всю свою волю, он боролся с ними.
Селемос вызвал в памяти ту металлическую дверь в Ямах. Он снова слышал голоса своих сородичей, запертых в этой тюрьме за то, что они бросили вызов Скеррис, за то, что отвергли ее. Он тоже отвергнет ее. Ему пришлось схватиться за металлическую балюстраду, чтобы бороться с заклятием.
Он черпал силы в воспоминаниях о своих смертных друзьях. Горячая кровь Пердии, крепкого Джона, яркой Серлис — он испробовал их все. Все они, его друзья, были частью его самого, и это придавало ему неистовую силу смертных. Их жизни сверкали, как метеориты в ночи. Если все, что имело значение, - это сейчас, эти несколько мгновений, то ему нужна была только эта сила.
Он встретил Некоронованного Короля, и ему было показано будущее. Истерзанная Душа предсказал ему гибель и пообещал, что судьба не предопределена. При наличии удачи и мужества судьбу можно предотвратить.
Он нашел Ламмергейра. Он отправился в отчаянное путешествие, пересек море и пустыню, и нашел Альфрика Ламмергейра из Девяти. Спас его из плена, увидел, как Разрушитель Чар вернулся к жизни. Альфрик Ламмергейр наведет порядок в мире, и он цеплялся за эту мысль, как за щит.
Он принес клятву Ольве Форстер. Преклонил перед ней колени и пообещал служить ей. Эта клятва поддерживала его. Прежде всего, герой выдерживал испытания, несмотря на непреодолимые препятствия.
Но человек не может бороться с магией.
Чары обрушились на него вместе с тяжестью всего города.
Адиорно рванул кандалы, которыми был прикован к перилам.
«Пришло время, мой друг», — сказала Скеррис. Она вышла из дерева.
«Нам предстоит сражение, мой друг, прежде чем мы сможем радоваться». Скеррис ударила серебряным мечом по кандалам, разбив их, а затем протянула ему клинок.
«Какое сражение?» — спросил Адиорно. Воспоминания о тысячелетней войне наполнили его жилы, как ртуть, и он с нетерпением взял меч.
Скеррис указала копьем на северные ворота.
Имя ватлинга было не Неважный. Прошло немногим более столетия с тех пор, как первый ватлинг вылез из чанов лорда Боуна, и за это короткое время у них было мало возможностей для создания собственной культуры. Ватлинги называли себя в честь того времени, когда их сцеживали, или в честь того, что они видели в те ранние моменты, когда их мозг застывал, а знания, полученные из чана, обрушивались на зарождающийся разум подобно лавине, но какое имя взял этот ватлинг, забыто.
Так что называйте его Неважным, потому что именно так его помнят в легендах.
В тот день Неважный отправился служить на северные ворота Некрада. Не для того, чтобы сражаться – старые ватлинги были, в любом смысле этого слова, мягкотелыми. Им не было места на поле битвы и даже на парапете. Сражаться были призваны Ватлинги с рогами, любимцы Скеррис. Такие, как Неважный, годились только для того, чтобы приносить и уносить, трудиться на ремонте или обслуживать катапульты, которые метали заклятые черепа в поле Кладбища, ухаживать за пластинами для вызова демонов.
Служба на северных воротах не была задачей Неважного. Он был хранителем Дома Змея. Но даже новые ватлинги мало обращали внимания на старых. Таков был Некрад — невообразимое, ослепительное величие первого города захватывало душу. Во времена оккупации — до того, как Девятеро создали безопасную зону Гарнизона — была эпидемия так называемого некрадского безумия. Это было своеобразное заблуждение: какой-нибудь пехотинец или лагерный последователь, какое-нибудь ничтожество, не имеющее никакого значения, заблудившись, бродило по улицам, а потом его находили разглагольствующим о том, что он избранный, герой, предсказанный король, нуждающийся в золотом троне. Шпили притягивали взгляд к небу, к звездам над головой; бесконечные дворцы и храмы, каждый из которых был величественнее предыдущего, хранили память о подвигах героев. Конечно, любой, кто шел по этим улицам, тоже должен был быть героем, принцем, богом? Конечно, ничего не имело значения, кроме этого города?
Несомненно, этому способствовало то, что Некрад был обителью хрупких призраков. По углам толпились призраки, а ватлинги — ну, чем были старые ватлинги, как не пленкой из лягушачьей икры, размазанной по каркасу из несочетающихся костей? Их можно было игнорировать так же легко, как призраков.
Поэтому рогатые ватлинги не обратили внимания на Неважного, когда он вошел в северный барбакан. Северные ворота были защищены слабо; все сражения происходили на восточной стене, где люди сразили Каменного Дракона.
Рогатые ватлинги не боялись. Скеррис с самого начала избавила их от страха. А если низшие существа и боялись, то какое это имело значение? Они были вымирающим народом, пережитком прежних дней. Все чаны для размножения были переоборудованы для выращивания новой породы в соответствии с волей Богини.
Действительно, Богиня была в небесах в то утро. Иногда ее было трудно разглядеть из-за дыма от горящих башен, но рогатые ватлинги видели ее. Они обменивались воспоминаниями о ней, как охотники за реликвиями когда-то обменивались магическими камнями и вплетали их в свои истории. Если люди прорвутся через восточную стену, то Скеррис обязательно присоединится к сражению и сразит их! Будет богатый урожай костей, и из этой бойни родятся новые рогатые Ватлинги. Слава Скеррис!
Слава Скеррис — эти слова не имели никакого значения для Неважного. Он бормотал их, поднимаясь по лестнице в комнату стража ворот.
Комната стража ворот находилась почти на самом верху семиэтажного барбакана. Это было большое помещение; узкие щелевидные окна на задней и боковых стенах выходили во все стороны. Северная стена представляла собой неприступный каменный блок, построенный так, чтобы выдержать любое нападение. Напротив нее стоял трон из витого серебра, украшенный магическими камнями. Это было кресло стража ворот. Серебряные цепи тянулись от стула к полу под ним. Страж ворот мог по своей воле открыть массивные ворота четырьмя уровнями ниже или направить огонь каменных драконов, окружавших барбакан. Для глаз стража северная стена была прозрачна, как отполированный кристалл.
Кресло было сделано для изящной фигуры эльфа-колдуна, но на нем сидел ватлинг. С костями огра и рогами он выглядел на нем неуместно.
Неважный оглядел помещение. Шесть рогатых. Еще двое принадлежали к старому виду. Шансы невелики, даже если остальные ватлинги прятали ножи в своих одеждах.
«Смотрите, братья! - прогрохотал Ястребиный Полет у юго-восточного окна, — они добрались до парапета!» Другие ватлинги толпились вокруг него, вглядываясь в далекую восточную стену. По ней двигались крошечные точки, и Неважному было невозможно определить на таком расстоянии, были ли это люди или ватлинги. Ватлинги были существами города, его улиц и залов — их глаза не были созданы для дальнозоркости.
«Скеррис уничтожит их», — воскликнул Радостный, командир барбакана. Он поднялся с кресла стража ворот и прошел через комнату, с рычанием оттолкнув Неважного.
По барбакану пробежал трепет, весь город задрожал. Неважный почувствовал, как мягкая гелевая оболочка его псевдоплоти танцует в такт меняющимся течениям города. Рогатые ватлинги с их густой шерстью и закаленной в боях кожей не почувствовали этого вовсе.
Он подошел к трону стража ворот.
«Братья! Начинается!» — крикнул другой Ватлинг, и орава поспешила к юго-западному окну. Неважный оглянулся через плечо и мельком увидел тьму, поднимающуюся над Некрадом. Он не обратил на это внимания.
Вместо этого он занял трон, его бледные пальцы сжали подлокотники так сильно, что серебряные украшения в стиле барокко вонзились в псевдоплоть, словно шипы. Его зрение расширилось, когда магия вступила в силу, и северная стена стала прозрачной для него.
Группа оборванных людей устремилась к воротам. Они бежали, не колеблясь, навстречу вызванной тьме, бросая вызов всей мощи Скеррис. Все они, без сомнения, были героями.
В тот момент он понял, что они никогда не услышат о нем. Что он даже не будет упомянут в их легендах.
Он мог встать. Отказаться от трона и уйти. Остальные ватлинги все еще толпились у окон и не видели, как он сел в кресло стража ворот. Он мог уйти.
Вместо этого он произнес слово команды.
«Что это за предательство?» — взревел Радостный, а затем захрипел, умирая, когда в его покрытое шерстью горло вонзился нож ватлинга. Неважный закрыл глаза и ухватился за трон, магия текла через него, он был единым целым с городом. Ворота вздрогнули и со скрежетом начали открываться.
За его спиной умирали другие ватлинги. Затем когтистые руки схватили его, пытаясь оторвать от трона. Он держался, даже когда они нанесли ему удары топорами. Он запятнал трон своей жизненной жидкостью, лоскуты его псевдоплоти цеплялись за него, как лохмотья, держась достаточно долго —
Ворота открылись.
«Привратная башня!» — проревел Толос. Он отпустил ее и помчался к арке. Из темноты вынырнул рогатый ватлинг. Толос сразил его и ватлинга, стоявшего позади. «Держите ворота! — крикнул он, — или они закроют их за нами!» Солдаты проталкивались мимо Ольвы. Из-за стен доносились крики, топот людей, шлепающих по густой грязи, когда все больше и больше солдат армии Железной Руки бежали к открытым воротам или видели, что их товарищи покидают осаду, и присоединялись к ним в безумном порыве. Армия теряла порядок, превращаясь в толпу.
Волшебное дерево над Некрадом содрогнулось. Из него выросла новая ветвь, похожая на вытянутую руку великана, пальцы которой скользили по облакам. Она пронеслась над северным подходом, над дамбой и полем битвы. Там, где ее тень касалась земли, люди менялись. Заклинание мгновенно лишало их разума, превращая в рычащих животных, бегающих на четвереньках.
Ольва бросилась в сторону, вжимаясь в арку, когда тень пронеслась мимо. Ее край задел ее, и на мгновение она снова стала журавлем, летящим над дикой просторной лесной чащей, бесконечным зеленым пологом, изрезанным серебром прудов и рек, птицей, летящей вечно, без страха и сомнений, без мыслей о прошлом или будущем. Зверь был приветливой бездной — было бы так спокойно, так легко бросить все свои заботы и обязанности в эту пасть. Никогда не знать беспокойства, вины или последствий, всегда жить настоящим.
Тень прошла. Заклинание двинулось дальше, устремившись на восток, к лагерю. На другом конце города она увидела еще больше ветвей, уходящих вдаль, затемняя южное небо. Могло ли это заклинание достичь другого берега моря и охватить Саммерсвелл своей тенью? Она подумала о Дервине на Великой Топи, представила, как он видит эти мрачные ветви, нависающие над ним. Если заклинание лишает смертных разума и памяти, показывая, что в глубине души они всего лишь дикие звери, что это сделает с тем, кто держит в цепях темного лорда?
Разрушитель Чар был далеко, но существуют и другие способы разрушить заклинания.
Ольва догнала отряд Убийцы Драконов на большой площади. Серлис прислонилась к стене у подножия гигантской статуи эльфа, хватая ртом воздух. Каменное лицо с совершенным спокойствием наблюдало за кровавой бойней. Они прорубили себе путь сквозь толпу защитников. Трупы рогатых ватлингов лежали повсюду, растворяясь в ту же кашу, что и колоссальные туши забитых отродий Ям. Смертные солдаты тоже пали здесь, изрубленные, расцарапанные когтями или разрубленные на части с такой силой, что выглядели такими же уродливыми, как ватлинги после смерти.
Четыре улицы расходились от четырех углов площади.
«Куда идти?» — спросила Серлис. Некрад играл с пространством, и Ольва была единственной из компании, кто раньше ходил по этим извилистым улицам.
«Дайте мне минутку».
«У нас мало времени, Старица», — произнес один из Диких. Один из братьев Эрналы.
Она, прихрамывая, пересекла площадь, чтобы сориентироваться. Безмятежная статуя, дворцы вокруг — все это было Ольве знакомо. Она бывала здесь раньше, целую жизнь назад. Там, посреди площади, был вход в Ямы. Колодец шириной пятнадцать футов. Она и Альф спустились туда в поисках Дервина. Вниз, в темноту.
Теперь колодец был запечатан. Ворота, выкованные дварфами, которые Альф разбил Разрушителем Чар были заменены кругом из какого-то серебристого металла, испещренным астрологическими рунами, как будто великан уронил серебряную монету.
Кромка этой великанской монеты дрожала. Призраки скопились там, втискивая свои призрачные тела в узкую щель между дверью и краем колодца. Призраки не выносили солнечного света, но в Некраде были гораздо лучшие места для укрытия, чем середина широкого двора. Почувствовав ее присутствие, призраки выползли из укрытия, один за другим поднимаясь и маня ее, безмолвно взывая к ней — а затем сгорали на солнечном свете, исчезая в небытие.
Они звали ее сюда. Ольва опустилась на колени и постучала по металлической пломбе.
Откуда-то снизу донеслись эльфийские голоса, зовущие на помощь.
«Мы должны открыть это!»
«Нет времени», — прорычал Дикий. Он оглядел окружающие здания, глаза его были полны ужаса. «Небо темнеет».
Железная Рука взглянул на Серлис. Она быстро кивнула. «Открой».
Он отложил Светлый меч, наклонился и сжал не реагирующие, бесчувственные пальцы своей металлической руки, просунув их в крошечную щель. Потревоженные призраки пролетали мимо него. С огромным усилием, напрягая все мышцы и сухожилия своего массивного тела, он сдвинул пломбу на дюйм в сторону — этого было достаточно, чтобы он смог крепче ухватиться за металлическую дверь, и чтобы другие руки могли присоединиться к нему в этом деле.
Металл заскрежетал по камню — и тут же подуло зловонным воздухом. Оставшиеся призраки с благодарностью скользнули в укрывающую их темноту. Железная Рука с рыком боли оттолкнул пломбу в сторону.
Со дна шахты на них смотрели бледные лица. При виде смертных они испуганно вскрикнули.
«Там внизу эльфы!» — крикнул рыцарь. Он направил на них арбалет, предназначенный для уничтожения эльфов. «Вы колдуны или лесные эльфы?»
«Это не имеет значения». Серлис подскочила к краю шахты и откинула плащ, чтобы они могли ясно видеть ее доспехи в бледном свете солнца. «Я Серлис из Эрсфеля. Меня обучал Альфрик Ламмергейр. Я сражалась бок о бок с эльфами-колдунами и лесными эльфами. Это доспехи Ильдорэ. Это ее кинжал — его мне дала Лаэрлин из Эвервуда. Я друг Селемоса. Он среди вас?»
Высокая эльфийка протолкалась сквозь толпу и посмотрела на Серлис. «Селемос — мой сын. Скеррис прислала весть, что он вернулся в Некрад, но она не позволила мне увидеться с ним».
«Ваш город пал, — сказала Серлис, — а ваша королева сошла с ума. Она высвободила темную магию. Мы собираемся убить ее, чтобы остановить действие заклинания».
Ольва подняла с земли меч. Тот принадлежал одному из павших солдат. Это был старый меч, меч Лиги, один из тысяч, спешно изготовленных для защиты от армии лорда Боуна пятьдесят лет назад. Не богато украшенное, дорогое оружие богатого рыцаря или эльфийского принца. В нем не было магии, с ним не было связано никаких легенд. Заточенная металлическая палка, созданная для убийства. Им можно было пользоваться при завоеваниях и резне, а также при защите домашнего очага. Она передала его Серлис.
Убийца Драконов предложила его эльфам. «Присоединяйтесь к нам».
Элитадил приняла меч.
С эльфами, которые вели их, они почти достигли цели.
Солдаты бежали через лабиринт Санкции. Теперь они были стаей волков, от воинской дисциплины не осталось и следа. Ни боевого порядка, ни арьергарда, ни разведчиков. Только оборванные воины, бегущие по разрушенному городу. Они не знали, открыты ли еще ворота позади. Не знали, продолжается ли осада снаружи или вся армия поддалась чарам безумия. Не знали, осталось ли что-нибудь вообще.
Но они знали, что все может быть уничтожено в мгновение ока. Все Смертные среди них видели Серые Земли. Все бессмертные среди них погибали снова и снова, только чтобы вернуться в мир, разрушенный и изменившийся до неузнаваемости.
Они знали, что уверенности нет, и это было одновременно и ужасом, и надеждой. Темное дерево возвышалось перед ними. Заклинание Скеррис достигало звезд.
Она ждала их в центре города, на большой площади перед Башней Плача. Когда-то здесь стояла крепость лорда Боуна; задолго до этого Эрлкинг творил здесь чудеса. Здесь он связал Смерть. Здесь была ось мира до самого конца света.
Скеррис охраняла полдюжина рыцарей-вампиров. Каждый был облачен в доспехи, выкованные Кортилионом для Крестового похода Освещенного Свечами. Каждый был вооружен зачарованным оружием непревзойденной силы. Из-под шлемов сверкали красные глаза. Пятеро из этих рыцарей были древними, последними из старейшин эльфов-колдунов.
Шестой был молод и знал только имя Адиорно.
«Я должен отметить, — сказал Разрушитель Чар, — что несколько истощен. Все души, которые я поглотил на Перевале Ворона, были израсходованы на заклинания Эрлкинга».
«Мы справимся», — настаивал Альф. Он управлял дредвормом коленями, направляя его по дуге над южной частью Некрада. Внизу промелькнул Гарнизон — Альф на мгновение разглядел свой старый дом — и затем они оказались над восточной частью Кладбища. Он оглядел лагерь внизу, ища знамя Железной Руки, любой признак Ольвы.
Армия Железной Руки распадалась. Несколько рот спешили к северным воротам, но остальные бежали в смятении или... тоже бежали в смятении, но на четвереньках. Или боролись друг с другом в грязи, или прятались от тени дредворма. Они выли и кричали, когда Альф пролетал над ними. Рыцарь из Саммерсвелла поднял голову, и Альф увидел кровь и клочья плоти, падающие из рта мужчины. Он разорвал горло своему оруженосцу голыми зубами.
Звери. Заклинание Скеррис превратило их в зверей.
«Мы могли бы приземлиться, — предложил меч, — и героически освободить этих несчастных от их проклятия».
Альф оглянулся через плечо. Пердия поворачивала на север, пересекая пролом в городских стенах и пикируя к старой Санкции. Ее молодые глаза были острее его. Возможно, она увидела Ольву или кого-то из их друзей с воздуха. Он повернул своего червя, но при этом пролетел над отступающими солдатами и взмахнул Разрушителем Чар.
Но черный меч был достаточным знаменем. Некоторые сплотились и присоединились к своим товарищам в марше к северным воротам.
Заклинание Скеррис содрогнулось. Меч дал Альфрику свое зрение, и он смог увидеть магию. Он мог видеть, как заклинание забирало у Некрада не только силу, но и вдохновение, беря древние деяния, увековеченные в камне, и запечатлевая их в живом мире. Он увидел волну магии, взрыв колдовства из глубин Ям, поднимающийся из Башни Плача, а затем...
Дредворм пронесся по небу. На мгновение Альф увидел все.
Величественную площадь у подножия башни. Скеррис, похожую на темную звезду. Кольцо вампиров, ватлингов, отродий Ям, всех ужасов Некрада, окружающих немногих смертных героев. Он увидел Железную Руку, сражающегося бок о бок с мечницей. Он увидел Ольву, смотрящую вверх, словно она ждала его.
С небес ударила молния забвения.
Разрушитель Чар парировал ее.
Заклинание разбилось вокруг Альфа, осколки магии взрывались вокруг. На него нахлынули воспоминания о временах, которых он никогда не знал, неслыханные истории и забытые легенды. Его захлестнула красная волна – не жажда крови меча, а что-то более древнее, нечто, что исходило из него самого. Он слышал зов смерти, и меч закричал от усилий, защищая его.
Он пролетел мимо башни и вылетел на открытое пространство. Затем развернул дредворма обратно к месту схватки, его крылья яростно бились от напряжения, хвост задевал фасады дворцов на дальней стороне площади.
Скеррис метнула копье. Альф заметил это краем глаза и спрыгнул со спины червя. Он отскочил от мраморной стены, пытаясь ухватиться за что-нибудь. Вверху копье пригвоздило дредворма к фронтону, как отвратительный трофей. Альф ухватился за руку статуи, но у него не хватило сил удержаться, и он снова упал, скатившись по богато украшенному фасаду дворца и приземлился с грохотом, разбивающим кости, на мостовую внизу.
Он лежал и смотрел в небо. Он никогда не видел небо Некрада таким, как сейчас, пересеченным колеблющимися ветвями темного дерева. Казалось, что небеса были хрустальным куполом, и трещины в нем росли.
«Вставай, владетель», — призвал меч. «Мне не хватает сил, чтобы разрушить все чары, но я все еще острее любого другого клинка. Вставай. Убей Скеррис».
Пердия приземлилась неподалеку. Она выпустила Джона из когтей, затем снова сменила обличье, впитывая магию Некрада. Альф увидел, как в водовороте перемен всплыло лицо молодой женщины, и в этот момент ее черты напомнили ему о Талис. Но Пердия приняла не человеческий облик. Ее тело раздулось, и она стала гигантской. Перья выпали, когда у нее выросли крылья летучей мыши. Хвост скорпиона, усеянный сотнями шипов, изогнулся над ее спиной. Ее конечности стали львиными, мускулы перекатывались под золотистой шкурой.
Город сотрясался от каждого массивного шага Мантикоры. Она пошла по двору, бросая вызов Скеррис, как монстр монстру.
Джон преклонил колени рядом с Альфом-
И оруженосец преклонил колени рядом с Ламмергейром и увидел, что сила героя сломлена. Рука об руку они пересекли площадь, но с каждым шагом Ламмергейр спотыкался. Они подошли к дверям Башни Плача, и в тени этого портала Ламмергейр передал меч Разрушитель Чар своему оруженосцу, сказав:
«Я поклялся защищать этот город. Пусть клятвы будут сдержаны, а заклятия разрушены. Отнеси этот меч тому, кто владеет им лучше всех, чтобы он мог сразить темную леди».
Оруженосец обнажил грудь и сказал: «Милорд, говорят, что этот страшный меч может как отнимать жизнь, так и давать ее. Прошу тебя, забери мою недостойную жизнь, чтобы она исцелила твои раны, и тогда ты сможешь вступить в битву обновленным, как Ламмергейр в былые времена».
Но Ламмергейр ответил: «Нет, дитя. Уходи. Это правда, что меч не заботится о том, кого он режет. Поэтому долг того, кто им владеет — обуздать голодный клинок и владеть им с мудростью. Моя мудрость, приобретенная на долгом пути, заключается в следующем: мое время истекло. Возьми меч и не оглядывайся назад».
Оруженосец сделал, как ему было велено, и выбежал из тени Башни Плача.
Вот что он увидел, и я говорю вам правду. К северным воротам Некрада приближались король Железная Рука и Убийца Драконов со своей достойной компанией, усиленной эльфами, которых они освободили из Ям. Когда на них напали ужасные существа Скеррис, Убийца Драконов воскликнула: «Пусть стены будут нашим арьергардом», и они укрылись в одном из величественных дворцов, окружавших площадь.
В этой башне, позже названной Дворцом Песни, была только одна огромная дверь, в шесть раз превышающая рост самого высокого человека, но узкая, так что отродья Ям могли входить в нее только по одному. Убийца Драконов стояла с одной стороны двери, а Король Железная Рука — с другой, и вот! Они зарубили первого неестественного зверя, когда тот вошел, разрубили второго, когда он полз по трупу своего брата, и зарубили третьего, когда он пытался оттолкнуть первых двух. Они построили стену из тел, каждое из которых было злобным титаном из Ямы!
Тогда Скеррис осадила Дворец Песни, ибо она увидела черный меч в руке Убийцы Драконов и подумала, что это Разрушитель Чар, единственный меч, которого она боялась больше всего на свете. Она обладала способностью летать, и на крыльях тени взлетела на самую вершину дворца. По крышам, карабкаясь по стенам, словно пауки, следовали ее вампирские слуги, старейшие из Бесконечных. В течение многих месяцев Скеррис держала их в плену в гнездах по всему городу. Острым и ужасным был их голод, и к этой свирепости она добавила силу прежних дней. Никогда еще более могущественное войско не отправлялось на войну!
В конце концов, сражение развернулось в самом сердце дворца, в узких проходах и на винтовых лестницах. Некромиазм исчез, а кошмарное дерево магии Скеррис затмило весь остаток света, так что сражение шло в полной темноте. Они могли бы с таким же успехом находиться в самой темной темнице, в самой глубокой яме Некрада, когда король Железная Рука и Убийца Драконов скрестили свой яркий и черный мечи с рыцарями-вампирами. И все это время заклятие росло, отбрасывая тень прошлого на Земли Перворожденных.
Оруженосец пришел ко Дворцу Песни и увидел, что дверь заблокирована. Он стал искать другой вход, но заблудился в лабиринте города. Он слышал вокруг себя шум сражения, и знал, что его друзья сражаются и гибнут в дворце наверху, но не знал, как туда попасть. Он завыл в отчаянии, спотыкался о собственные ноги и бегал туда-сюда в замешательстве, пока клинок не заговорил с ним, сказав:
«Залезай».
И он начал карабкаться по дворцу. Он поднимался все выше и выше, как будто башня была мраморной скалой. Взбирался все выше и выше, а холодный ветер рвал его на части. Карабкался все выше и выше, когда малейшая ошибка могла обречь его на гибель.
И когда он висел там, застыв от ужаса, то увидел, что не один. Дитя-вампир, облаченный в доспехи рыцаря ужаса, стоял на узком парапете.
Оруженосец заплакал от облегчения и окликнул его, назвав Селемосом.
Но дитя-вампир был околдован Скеррис и объявил себя Адиорно, потому что это было имя, которое он носил в своей первой жизни. И далее, он сказал, что убьет этого наглого смертного, который вторгся в город эльфов, и выпьет его кровь.
«Нет, нет, — воскликнул оруженосец, — ты — Селемос, мой друг», — но все было тщетно. Вампир не внял его мольбам. Он вырвал черный меч из рук оруженосца и сделал большой глоток, обагрив горловину своих доспехов красной кровью. Затем, оставив оруженосца лежать на парапете, он вошел во Дворец Песни.
Теперь Скеррис сражалась с двумя героями. Король Железная Рука разил ее Светлым Мечом, а Убийца Драконов - черным клинком. Но Скеррис обладала силой десяти тысяч лет и всей мощью Некрада. Раны, которые свалили бы дракона, не беспокоили ее.
Скеррис парировала меч Серлис Убийцы Драконов своим копьем, и меч разлетелся вдребезги.
«Смертные! Фу! Вы просто звери!» — воскликнула она. «Я буду охотиться на вас для развлечения в возрожденном мире!»
С этими словами она вонзила свое копье в бок короля Железной Руки, словно тот был кабаном, загнанным в угол в чаще, и он упал.
Вынув копье, она повернулась к Убийце Драконов и произнесла: «Смертные! Вы ничто по сравнению с Перворожденными! Ничто, кроме короткой истории, которая скоро будет забыта, и рассказчик даже не получит за нее монеты».
Убийца Драконов подняла свой меч — и тогда увидела в тени за Скеррис страшного рыцаря Адиорно, с губами, окрашенными кровью, и настоящим Разрушителем Чар в руке.
«Убей ее, Адиорно, — приказала Скеррис, — и навеки утверди власть Перворожденных над смертными».
«Я хотел бы услышать новые истории», — ответил Селемос, ибо меч освободил его от чар! Он ударил Скеррис сзади. О! Это было, словно небеса раскололись, и с них упали десять тысяч звезд! Все магические камни, охранявшие Скеррис, разбились разом, вся ее магия разлетелась вдребезги, как стекло! И в тот же благословенный момент Убийца Драконов схватила Светлый меч и отсекла голову Скеррис от ее плеч.
Со смертью своего создателя заклинание перестало действовать. Темное дерево согнулось, и ветер с моря унес его прочь. И вот! Закат превратил страшный город в золото! И говорят, что-
Эта история началась не в гостинице. И закончилась она не там.
Тем не менее, старая-престарая женщина, прихрамывая, шла по улице к гостинице, ее журавлиная нога тихо шлепала по брусчатке. Брусчатка! В ее времена такой не было. Эрсфель теперь был большим городом, и через него пролегала Дорога. Все новые Дороги в те дни были вымощены и хорошо охранялись. Правление короля было долгим и мирным.
Гостиница стояла на том же месте, что и пивная Дженни Селклот, но была в десять раз больше. Гостевые комнаты на верхнем этаже, конюшня и светильники, сделанные дварфами! И при их свете она могла разглядеть вывеску над дверью — чернокрылого ламмергеера с мечом в когтях.
Старуха вошла как раз в тот момент, когда бард заканчивал свою историю. «Со смертью своего создателя заклинание перестало действовать. Темное дерево согнулось, и ветер с моря унес его прочь. И вот! Закат превратил страшный город в золото! И говорят, что те, кто видел эту победу, пели на всех языках эльфов, людей и дварфов, ибо знали, что поиски закончились и зло побеждено навсегда».
Это была заезженная и знакомая история, которой было не меньше сорока лет, и которую слушатели явно слышали уже много раз. В потрепанную шляпу барда упало всего несколько монет. Проходя мимо, старуха добавила к кучке старинную монету из Некрада и уселась в затененном углу у камина. Общий зал был переполнен местными жителями, торговцами – в основном дварфами – и, похоже, компанией искателей приключений, собравшихся за большим круглым столом. Эльф, дварф, Дикий, рыцарь из Саммерсвелла. Даже ватлинг с карманами, набитыми таинственными безделушками и амулетами. Город теперь принадлежал им больше, чем кому-либо еще.
Один из искателей приключений был одет в мантию нового Колледжа в Саммерсвелле. Он взглянул на старуху, почувствовав колебание в силе земли, и она приложила палец к губам. Юноша-перевертыш поспешно отвернулся.
Вокруг трактирщика собралась небольшая толпа. Он постарел, подумала Ольва, и облысел. Джон теперь был похож на своего отца, как будто Томад был кожей, которую он надел. Если бы не это, она бы его не узнала — этого Джона с большим брюшком, широкой улыбкой и непринужденной уверенностью за барной стойкой. Некоронованного короля маленького королевства.
Одна из дочерей Джона — или внучек? – прошмыгнула мимо Ольвы, чтобы подбросить дров в огонь. Она не обратила внимания на старуху. Ее внимание было приковано к искателям приключений, и Ольва узнала выражение лица девушки.
«Вы были там, мастер Джон, — говорил дварф, — если верить рассказам».
Джон улыбнулся. «Возможно».
«Как же выжил старый король, если его пронзили копьем?»
«О, в Некраде есть исцеление. Источники целебного напитка». Он ткнул большим пальцем в сторону кладовой. «Я привез домой целые бочки, если кто-то хочет купить зелья».
Группа искателей приключений поспешила присоединиться к толпе у бара.
«А что насчет Разрушителя Чар? Владеет ли им Убийца Драконов?» — спросил один из искателей приключений.
«Ах, ну, я не видел Селемоса или Серлис уже много лет. Но Убийца Драконов по-прежнему является чемпионом короля, поэтому они время от времени проезжают через Малладейл по своим делам. И когда они это делают, то обязательно заходят сюда». Он улыбнулся рыцарю-авантюристу. «Кстати, ты сидишь на ее месте».
Воин вскочил, будто его обожгло огнем. Он смотрел на барный стул с благоговением, которое раньше испытывали к Граалю.
Местные жители засмеялись. «Джон каждый раз проделывает этот трюк!»
«Тоскует по своей утраченной любви», — съязвил другой.
«Да, я любил Серлис», — кивнул Джон. Он поднял бокал. «В молодости мы любим страстно, но не мудро. Этому не суждено было сбыться, и, вероятно, лучше, что так и не случилось. Теперь мы оба это понимаем. Она счастлива, путешествуя с Селемосом, а мое сердце осталось в Эрсфеле».
«Лучше бы так и было», — раздался женский голос из задней комнаты, и местные жители снова рассмеялись.
«Но скажите мне, мастер Джон», — сказал другой дварф. «Что стало с Ламмергейром?» Этот дварф был старше остальных. Для большинства собравшихся подвиги Девяти были древней историей, давно ставшей мифом. Но этот дварф казался достаточно старым, чтобы помнить Мост Карака. Прошло более восьмидесяти лет, но они все еще помнили.
Она наклонилась вперед, чтобы услышать ответ Джона.
Хозяин таверны помрачнел. Он долго не отвечал. Вместо этого он потянулся под барную стойку и достал две полные пригоршни оловянных кружек. Он раздал их, поставив по одной перед каждым членом компании.
«В рассказах вам этого не скажут, но мы больше никогда его не видели. После этого мы вернулись к Башне Плача, но там было пусто. Ни следа Блейза, ни следа Альфрика Ламмергейра».
Он достал бутылку эльфийского вина и откупорил ее. Воздух наполнился слабым запахом лотоса, когда он налил по чуть-чуть в каждую кружку.
«Селемос — он говорит, что они все еще там. Он говорит, что однажды, когда мы будем в них нуждаться, последний из Девяти вернется и присоединится к другим героям в защите королевства. Но он эльф — для него это всего лишь бесконечная история».
Джон поднял свою кружку. «Правда это или нет, я знаю одно: он жил как герой. За Альфрика Ламмергейра!»
«За Ламмергейра!» — хором ответили они.
Джон, наконец, заметил пожилую женщину в темном углу. «Вы не присоединитесь к нашему тосту?»
«Нет, Джон, — сказала Ольва, — но я хочу поговорить с тобой, когда ты закончишь».
Последние гости ушли, и только Джон и Ольва остались сидеть у угасающего огня. Джон как будто изменился, вернувшись к тому мальчику, которым был раньше, заикаясь и боясь Ведьмы из Эрсфеля.
«А она...» — начал он, но отвернулся. «В рассказах о ней все не так, как на самом деле, да?»
«Да, не так».
«Я не был там — я был в Башне Плача, поэтому не видел, — но Серлис сказала мне, что на самом деле Скеррис убила Мантикора. Серлис сражалась с Селемосом, а Железная Рука уже был повержен, и что они все были бы убиты, если бы не Пердия. Она пришла, вся в образе Мантикоры, и убила Скеррис. А в рассказах о ней почти не упоминается».
«Смерть была в ней», - пробормотала Ольва. «И, кстати, это я исцелила Железную Руку, а не твои чертовы зелья, спасибо тебе большое».
Щеки Джона вспыхнули ярче огня.
«Не обращай внимания. Альф бы посчитал это забавным». Ольва фыркнула. «Он никогда не любил запивать спиртное в баре, но если бы ты продавал целебный напиток, то дело могло бы обстоять иначе».
Джон сглотнул. «Вы нашли ее? Серлис сказала... она сказала, что после смерти Скеррис Пердия просто шагнула в тень заклинания. Она позволила забрать у себя память, а затем превратилась в огромного волка и убежала на север. Вы нашли ее?»
Ольва протянула руку к бару и взяла бутылку эльфийского вина. Она понюхала его. Плоды лотоса приносили забвение, и эльфы были не единственными, кто искал облегчения от бремени воспоминаний.
«Да, я нашла ее. Точнее, она нашла меня. В конце концов, сила земли привела ее в Даэрох Нал. Теперь я живу там. Старица из леса. Ко мне присылают детей-перевертышей со всех концов земель, из Саммерсвелла и с севера. Эльфы приводят их ко мне. Странствующие компании. Очень немногие эльфы остаются сейчас в Некраде. Селемос вывел их и показал им мир».
«А что же Пердия?» — тихо спросил Джон.
«Я пыталась сделать для нее то же, что и для Дервина, но... ах. Это ужасно - быть рядом с героем. Они разрушают мир, и от нас зависит, сможем ли мы после этого обрести новую оболочку, чтобы жить в изменившихся условиях. Но герои… они никогда не знают покоя».
Она призвала силу земли. Угасающий огонь разгорелся, пламя стало зловеще зеленым, и внезапный ветер завыл над лесистыми холмами и застучал в окна. Старое лицо Ольвы изменилось, годы сошли с него, и она снова стала молодой, моложе Джона, ее лицо сделалось таким, каким оно было давным-давно, когда Девятеро пришли к двери ее отца посреди ночи.
«Не смерть Скеррис разрушила заклинание, Джон. Заклинание продолжало действовать после того, как Пердия убила ее. Ты привел Альфа и меч в Башню Плача, а потом спустился один. Скажи мне — что на самом деле произошло?»
Джон не мог смотреть ей в глаза. Он отвернулся и уставился в потолок.
«Я не знаю. Они закрыли дверь».
«Ну что ж», — произнесла она.
Когда он оглянулся, Ольвы уже не было, и Джон остался один. Почти.
Джон устало поднялся. Убрал кружки, расставил стулья по местам. Разворошил камин, выгребая последние угли.
Затем посмотрел на потолок.
«Ты расскажешь мне эту историю сейчас?»
Ответа из укрытия под стропилами гостиницы не последовало.
По крайней мере, пока. Не хозяину гостиницы.
Но здесь, в темноте, перед аудиторией призраков и теней... вам я расскажу историю о своем владетеле.
Я десятилетиями скрывался здесь, над общим залом. Должен признать, это было несколько менее эпично, чем то время, которое я провел, погруженный в мертвое древо жизни Эрлкинга, но более занимательно. Если и есть что-то, что отличает вас, людей, от зверей — а я уверяю вас, я исследовал внутренности многих существ и не нашел никаких других отличий — так это то, что вы — рассказчики.
Я подслушал много историй во время своего бдения, поэтому попробую рассказать вам одну.
Она начинается, как вы уже знаете, на большой площади, окружающей Башню Плача. Именно там когда-то стоял дворец лорда Боуна, Девятка привела меня туда, произошло разрушение тайного сосуда, огненная смерть Пейра и лорда Боуна, и так далее, и тому подобное, обо всех героических событиях вы уже знаете. Теперь мой владетель — то, что от него осталось — нес меня по этим источающим звездный свет камням.
Думаю, он собирался срубить волшебное дерево. Взмахнуть мной, как топором дровосека и разрушить заклинание.
Я сказал ему, что это глупый план. Во-первых, это было не настоящее дерево, а лишь иллюзорное проявление заклинания. Во-вторых, под призрачной тенью ствола находился очень твердый камень Башни Плача, и что на мне и так уже было достаточно царапин. И, в-третьих, что самое важное, я был измотан. Мне не хватало силы, чтобы разрушить заклинание такой мощи. Это заклинание черпало магию всего Некрада. Я мог защитить его от него — именно поэтому он не хрюкал в углу, как бабуин, — но не мог полностью нейтрализовать заклинание. Сначала нужно было подкрепиться.
Он спросил, что нам делать, и я ответил ему. Подниматься.
Мы поднимались по лестнице Башни Плача. Шаг за шагом, этаж за этажом. Через окна мы могли видеть битву внизу, и это было чудесное кровавое месиво. Там был, конечно, Светлый меч — кричащее оружие. Даже безвкусное. Тайное Пламя, какое глупое название для оружия, которое светится. Пламя, да, но «тайное»? Если хочешь сохранить что-то в тайне, не заставляй его светиться. Идиотизм.
Но я отвлекся.
А у Серлис, милой неистовой Серлис был другой черный меч, копия меня, которую граф Дуна сделал для своих сыновей. В свое время у меня было множество подражателей (я, конечно, являюсь оригинальным черным мечом, испивающим души, и не хочу слышать об обратном), но должен признаться, что питаю слабость к этому маленькому оружию. Я почувствовал что-то похожее на отцовскую гордость, когда Серлис разделала отродье Ям. Но мой владетель пронес меня мимо окна, и вся эта прекрасная бойня исчезла.
Мы подошли к двери кабинета Блейза и услышали изнутри голос волшебника.
«Сэр Альфрик из Малладейла, рыцарь Саммерсвелла, которого некоторые называют Ламмергейром. Хранитель Разрушителя Чар, ayis turam va’shon, твое имя — ужас для врагов и боевой клич для друзей. Входи, но сначала отложи свой клинок».
Джон побледнел и попятился.
Альф очень медленно усваивал уроки. Их приходилось вдалбливать в его непробиваемый череп бесконечным повторением. Но он научился не откладывать меня. Поэтому держал меня, когда вошел в комнату.
Там, привязанные к креслу серебряными проводами и цепями, лежали останки Блейза.
Блейз пытался избавить моего владетеля от этого последнего ужаса. Возможно, он думал сохранить хоть немного достоинства. Он всегда был самым высокомерным и самым неуверенным из Девяти, поэтому я всегда испытывал к нему искру сочувствия. Крошечную искру сочувствия, заметьте, по сравнению с пылающей ненавистью, которую я испытывал ко всем им, но все же искру.
Блейз предпочел бы, чтобы его старый друг Альф не видел, какой формы потребовало от него выживание. Гниющая плоть, прилипшая к сломанным костям, магические камни, засунутые в зияющую рану в сердце. Капюшон его плаща не мог скрыть изодранный череп лича. Хрипящие машины качали потоки сердечного сока по разрушающимся венам. Скеррис не использовала магию исцеления, чтобы спасти ему жизнь, и не прибегала к заклинаниям воскрешения, чтобы вернуть его из Серых Земель. Он был для нее лишь инструментом, оружием, которое нужно починить, пусть и грубо. Она поставила его на грань смерти — и он был соучастником своего ужасного сохранения. Я видел его руку в усовершенствованиях, в символах, нарисованных на его гниющей плоти. Ужас смерти поглотил его.
Я восхищался мужеством, которое потребовалось ему, чтобы вызвать меня сюда.
«Блейз», — сказал Альф срывающимся голосом. «Что она с тобой сделала?»
О, владетель. Всегда задаешь не те вопросы.
Блейз знал это.
Альф задавал не те вопросы. В конце концов, он и сам рассказал себе неправильную историю. Никогда не следует доверять рассказчику. Каждая история рассказывается с определенной целью, даже если рассказчик не осознает этого. Истории могут быть уроками, моральными примерами, поучительными историями-предостережениями. Они могут оправдать массовое убийство или вдохновить на создание чудес. Но ни одна история не содержит всей правды. Всегда есть выбор, который нужно сделать. О некоторых вещах мы умалчиваем, целые жизни мелькают в перерывах между абзацами. Иногда рассказчик медлит, расточая время на битвы и запекшуюся кровь, на дрожащие пальцы и жаждущие груди влюбленных, на сухие литании королей или проблески поэтической красоты.
Но всегда есть выбор, потому что история не может охватить весь мир. Что игнорируется, а что подчеркивается?
Что оставляется в стороне, а что сокращается?
«Отпусти меня, владетель», — сказал я ему.
Он воткнул меня в пол, хотя рядом был вполне подходящий стол, и отпустил. Иллюзия Блейза обрушилась на него.
Я не знаю, что он увидел. По своей природе я невосприимчив к иллюзиям. Я вижу только физический мир. Вы, смертные, видите истории повсюду. Смотрите на ночное небо и видите узоры в звездах. Смотрите на землю и гадаете, что ждет вас за следующим поворотом. Вы бежите по Дороге в поисках счастья.
Возможно, Альф увидел Блейза Великого Мага во всей его магической красе. Парящие глаза, чрезмерное количество рук, рваные края его плаща, украшенного рунами, — все это было очень впечатляющим. Но, скорее всего, он увидел Блейза таким, каким он был, когда они впервые встретились, когда они были молоды. Альф думал о них всех именно так. Я столько раз проникал в его мысли, что знаю их все.
«Ты должен убить меня, Альфрик», — произнес Блейз.
«Нет!» — крикнул Альф.
Как я уже сказал, он рассказал себе не ту историю. В рассказе Альфа это была история о последнем путешествии, последнем усилии, а потом... ну, у сказок бывают приятные концовки. Задание выполнено, и все живут долго и счастливо. История ползет вперед. В нее просачивается грязь, грязная, бесчестная и бесконечная.
История должна быть оборвана.
«Только моя... гибель разрушит чары, которые она заставила меня наложить».
«Хватит. Не после всего, что ты пережил. Не после Лаэ. Не после всего. Гребаные пророчества. Надежда мира. Я заберу тебя в последнюю очередь. К черту все это». Он освободил Блейза от цепей и проводов, которые привязывали его к трону. «Я вытащу тебя отсюда».
«У меня нет сил, владетель!» — сказал я ему.
«Заткнись!» Он вырывал трубки, внутренности и трубы. Я увидел, что тело Блейза заканчивалось на талии, что рваный плащ развевался пустым, но кто знает, что показывали иллюзии. «Мы возвращаемся домой. Там есть колледж волшебников, и ты можешь стать там магистром. Они у нас в долгу. Я отвезу тебя домой. Если понадобится, я понесу тебя до самого Саммерсвелла».
«Другого пути нет, Альфрик», — произнес Блейз. «Заклинание будет расти вечно, бросая тень на мир. Больше никогда не будет ничего нового».
«Мне все равно». Он поднял скелет Блейза с трона.
Волшебник слабо протестовал, вцепившись костлявыми руками в широкие плечи Альфрика. Тот не слушал Блейза. Он был поглощен состраданием к своему другу. Его единственной мыслью было спасти его, а не мир. Не то задание, которое привело нас сюда. Он не стал бы слушать Блейза.
Он послушал бы меня.
«Есть способ спасти всех, владетель, — сказал я, — хотя он и очень опасен. В самых глубоких подземельях Ям, куда ни один смертный, кроме моего господина, никогда не спускался, охраняемая невообразимыми монстрами и бесчисленными дьявольскими ловушками, есть руна. Краеугольный камень для всего Некрада. Разрушь его, и заклинание закончится».
(Не судите меня. Не смейте осуждать меня.)
«Я не могу себе представить, — продолжал я, — что даже Девятеро во всей их славе смогли бы вовремя добраться до этого краеугольного камня. Это безнадежное занятие».
«Разве не всегда так?» — спросил мой владетель. Он потянулся ко мне.
Он потянулся ко мне, и я...
Никогда не доверяйте рассказчику.
Мы так много вкладываем в наших героев. Мы наполняем их значимостью, делаем их символами и знаменами, легендами. Но они смертны, а значит, могут быть лишь несовершенными сосудами, несовершенными инструментами. Они неизбежно терпят неудачу. Каждая история должна закончиться.
Но когда? Вот в чем вопрос. Лучше ли умереть на пороге славы, как Пейр? Исчезнуть из истории, оставив после себя загадочное отсутствие? Или прожить остаток своих дней, пусть и недолгий? Как найти баланс между жизнью и легендой?
Я сказал Джону, чтобы он спрятал меня. Сказал ему, что у меня теперь новая цель, что он должен скрывать меня, пока я не понадоблюсь. Без сомнения, появится еще один темный лорд. Смертные очень умны. Сейчас по всей стране строят Некрады, неиссякаемые источники магии, чтобы возвестить наступление эры чудес. Один из них, без сомнения, испортится, и понадобятся герои. Появится темный лорд, поднимется тень и отчаянное сопротивление. Несколько героев, ярко сияющих на фоне тьмы.
Тогда я выберу нового владетеля.
Мой прежний владетель – в тот последний момент я рассказал ему историю. Даже когда я забрал его жизнь, даже когда я выпил его душу и использовал эту силу, чтобы уничтожить Блейза, даже когда я сделал то, что он не смог, я рассказал ему историю, которую он хотел услышать. Это нужно было сделать. История должна была одержать верх над человеком. В конце концов, история — это все, что остается.
Так что, если вы будете рассказывать историю об Альфрике Ламмергейре, расскажите о девяти путешественниках, отправляющихся в отчаянную миссию. О девяти друзьях, неожиданных спутниках, объединенных общей опасностью на Дороге. Рассказывайте о том, как они углубляются в подземелья, как обретают силу и целеустремленность, как возвышаются, чтобы принять вызов искания. Рассказывайте не об их конце, а о первом осторожном шаге через порог подземелья, о том, что впереди - бездонная тьма, а рядом - отряд. Расскажите о приключении.
Альфрик и Девятеро, навсегда.
Но я не могу пойти с ними.
В конце концов, я сам выбираю себе имя и цель.
Я — Завершитель Истории.