Яркие одежды, искрящийся смех, мимолетная красота и нескончаемая погоня за сиюминутным удовольствием – каждому из нас знакомо легкомыслие. Осуждаемое и воспеваемое, оно было верным спутником человека от Античности до наших дней. Католическая церковь видела в нем тяжкий грех, отвлекающий от мыслей о спасении, а великие философы – Вольтер, Монтень – божественный дар, спасающий от страха и отчаяния. Наконец, оттенок легкомыслия отличает, пожалуй, каждую икону стиля, которую мы почитаем по сей день, от Твигги до Брижит Бардо.
Погрузившись в галантные празднества XVIII века, вы узнаете, как аристократия возвела легкомыслие в ранг искусства жизни, а живопись Ватто и Фрагонара воспела его чувственную сторону. Почему оно традиционно считалось «женской» чертой и как с ним боролась революционная мораль? Влиятельный историк эмоций и повседневности Сабин Мельхиор-Бонне мастерски показывает, как жажда игры, изящества и кокетства не только пережила войны и революции, но и стала неотъемлемой частью современного мира, где царит культ потребления и сиюминутного удовольствия. Это глубокое исследование о том, как человечество училось балансировать между тщетой бытия и жаждой счастья, – и о том, как отстоять свое личное право на маленькие радости.
В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.
v 1.0
Sabine Melchior-Bonnet
UNE HISTOIRE DE LA FRIVOLITÉ
© Armand Colin 2013, Malakoff ARMAND COLIN is a trademark of DUNOD Editeur – 11, rue Paul Bert – 92240 MALAKOFF
© Жигалова А. В., перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
КоЛибри®
Римская фреска I века. «Марс и Венера». Помпеи, Неаполь
Как у стрекозы из басни, репутация у легкомыслия[1] не очень хорошая. Но как его определить? По своей природе оно многогранно и изменчиво: термин то обозначает легкомысленного и беспечного человека, то напоминает ненужный предмет, бесполезный аксессуар – так в XIX веке называли небольшое изделие из кружева[2], которым дамы украшали свои наряды, а саму работу носили в ридикюлях, чтобы руки всегда были заняты. Легкомыслие почти всегда двойственно и неоднозначно. С его помощью можно на лету поймать минутку удовольствия, но также оно ассоциируется с пустотой, ветреностью и непостоянством. Из-за отсутствия стабильной точки отсчета легче сказать, чем оно не является; серьезность, польза, расчетливый ум не могут с ним соседствовать.
Это слово появилось во французском языке довольно незаметно: латинский термин frivola изначально значил «разбитые глиняные тарелки», то есть посуду, не представляющую ценности. В некоторых древних текстах его значение расширялось до «мелочей» или «недорогих небольших предметов мебели». Заполнять пространство или время мелочами – такова роль пустяков, которые в французском языке и назывались frivolités, а в XVI веке использовали термин frivoleries. Этимологи прослеживают происхождение слова frivola от того же латинского корня, что и friare – «измельчать, дробить». Но само существительное практически не использовалось до зарождения христианства в Римской империи; вместо frivolitas в латыни предпочитали термин levitas (непостоянство, несерьезность) для обозначения того, что мы сейчас называем легкомыслием. Зато другой термин, появившийся в «Дигестах» Юстиниана, стал довольно популярным: frivusculum – мимолетная ссора между супругами, которая была противоположностью divortium (разводу)!
Термин frivole закрепился в латинском языке благодаря христианским авторам, которые так описывали некоторые недостатки души. Однако легкомыслие – не смертный грех; оно лишь отчасти связано с грехами гордыни и лени. Легкомыслие – сама легкость, незаметно, «на цыпочках», проникающая в жизнь человека. Как говорил философ Ален в «Сердечных приключениях» (Les Aventures du cœur), оно похоже на «легкую завесу», отделяющую людские чувства и страсти, чтобы избавить их от тяжести. Кто бы стал его опасаться? В легкомыслии есть что-то игривое, безобидное, даже несерьезное; оно придает остроту повседневной жизни, борясь с унылой серьезностью и скукой. Оно живет моментом, не обременяя себя прошлым и не делая ставку на будущее; отказывается от уроков жизни и воздерживается от любых обязательств; поэтому естественный возраст легкомыслия – это детство без прошлого или старость без будущего. «Я живу в основном легкомыслием, которое приходит на помощь, когда жизнь длинна», – утверждала Колетт в «Вечерней звезде» (1947). Оно дробит течение времени, лишая его длительности.
В противовес идеологии труда легкомыслие превозносит искусство ничего не принимать всерьез. Оно соседствует с изворотливостью или подчиняется капризу и старается ухватить удачную возможность. Но при этом оно не оставляет следов, «подобно шагу в танце, который стирает предыдущий». Маркиз де Сент-Олер, которого цитировал Максим Дюкан («Париж, его органы, отправления и жизнь во второй половине XIX века», 1875), определял его так: «Легкомыслие – это не столько отвращение к серьезным вещам, сколько склонность к развлечениям». Это определение можно перевернуть: тогда легкомыслие надевает личину серьезности и возвышает то, что является лишь пустяком; это образ жизни, который можно также выражать с помощью стиля или эстетики. Наше общество, погрязшее в безудержном консьюмеризме, придумало множество слов для описания homo frivolus – разновидности homo ludens[3], о котором невозможно сказать, хорош он или плох, искренен или лжив. Такой человек довольствуется внешним и легко смеется надо всем: ему нужно порхать, флиртовать, лавировать, уходить от темы.
В период Старого режима легкомысленность была присуща праздным и богатым аристократам. У них была репутация людей, бесконечно наслаждающихся различными видами досуга. А если такой человек решал заняться каким-то делом, то выполнял его по-дилетантски. Труд не поощрял легкомыслие: в деревне тяжелая крестьянская доля не оставляла места расточительству; конечно, во время ритуальных праздников люди могли отдохнуть вместе, но это время было ограничено и регламентировано. Возможности для проявления инициативы и беззаботности совсем не оставалось, или же такой шанс выпадал редко. Труд наполнял всю жизнь рабочего класса, который в XIX веке откроет для себя право на отдых и развлечения, но долгое время будет бояться бесполезно проведенного времени. Ницше скажет, что отдых требует «сверхусилия»: «Чрезмерными усилиями они добиваются для себя лишнего досуга, а потом не знают, что с ним делать, кроме как отсчитывать часы, покуда те не выйдут до конца[4]» («Смешанные мнения и изречения», 1878). Чтобы быть легкомысленным, нужен особый талант!
Церковь, моралисты и философы на протяжении веков комментировали вопрос легкомыслия. Одни осуждали его, потому что легкомысленный человек забывает о предназначении души и необходимости спасения. Философы же реабилитировали его, потому что в конце концов, будь человек легкомысленным или серьезным, ему все равно придется умереть: «К черту серьезные речи, ведь они не спасут меня от смерти», – восклицал Ален, выступая в защиту легкомыслия. Он был адвокатом дьявола! Священнослужители видели в легкомыслии тень Сатаны, соблазнителя, но все признавали, что эта невыносимая легкость бытия – часть человеческой природы. А потому к ней нужно отнестись с определенной снисходительностью – в литературе легкомыслие, на которое авторы смотрели как на желанное искусство жить, часто восхвалялось.
Джованни Беллини. «Обнаженная молодая женщина с зеркалом», 1515 год. Музей истории искусств, Вена
Как веками повторяли моралисты, у женщин в голове ветер; порой они бывают злыми, но чаще всего – беспечными, поверхностными и непоследовательными: они – само воплощение легкомыслия. Существует множество французских пословиц и остроумных высказываний, осуждающих их легкомыслие: «Женщина как птичка-флюгер, который постоянно вертится и меняется», «Женщины непостоянны, и удержать их труднее, чем пойманного угря», «Женский пол непостоянен по своей природе», «Женщина переменчива, а тот, кто ей доверится, глуп», «И поскольку их легкомысленный ум и изменчивые настроения обычно доставляют много хлопот исповедникам, одна из лучших мер предосторожности – воспитание душ мужей», «Своенравный дух», «Женщинам в голову взбредает то одно, то другое», «Женщина – такое животное, которое не бывает ни уверенным, ни постоянным».
Несерьезные, любопытные, переменчивые, кокетливые, тщеславные, игривые, болтливые, непредсказуемые… Эти регулярно повторяющиеся прилагательные – лишь краткий перечень из не самых худших эпитетов в антифеминистском словаре. С периода Средневековья ими пестрели проповеди священников, речи теологов, пословицы и почти все литературные произведения. Однако прилагательное frivole, согласно употреблению в латинском языке, обозначало не столько женское настроение или характер, сколько дамские украшения, эти бесполезные пустышки, которые женщины беспрестанно собирали, повинуясь моде. Но идея укоренилась: женщины суетны и поверхностны, а значит, легкомысленны. Двойные стандарты: мизогинный дискурс умалчивал об изысканном мужском кокетстве, которое было присуще элегантным мужчинам всех эпох, от «миньонов» Генриха III до денди XIX века, включая щеголей века XVIII. Тем не менее в остром средневековом языке нашлось точное слово для описания легкомыслия, характерного для мужчин, – frivoleur. Так называли мужчин, которые болтают чепуху, чтобы ухаживать за дамами («Словарь старофранцузского языка». Dictionnaire de l’ancienne langue française). Да и как тут избежать ассоциации легкомыслия с ветреником![6]
Женщина, любующаяся собой в зеркале, на протяжении веков оставалась символом легкомыслия. Привязаться к красоте, которая длится лишь несколько весен, – что может быть более поверхностным? Женщиной манипулировал дьявол: однажды сказав, что она красива, зеркало может повторять по сто раз, но хозяйка никогда не устанет от этих слов. Смена платья, новый дамский гарнитур, процесс макияжа – все это полностью отвлекало от занятий делами вне дома и делало женщину легкой добычей для всевозможных искушений. В трактате «Книга поучений дочерям», написанном рыцарем де Ла Тур Ландри в XIV веке, который стал очень популярен в следующем столетии, рассказывалось о молодой даме, которая «тратила четверть дня на то, чтобы выйти в свет; все ждали ее, говоря: почему же эта дама никогда к выходу заранее не причесывается и не смотрит в зеркало?» Кокетка, которая прихорашивалась и надевала украшения, не замечала, как летит время, пока дьявол подкарауливал ее душу; туалет, по природе сатанинский, служил приманкой для мужчин. Этот топос средневековой литературы, распространенный по всей Европе, с некоторыми вариациями стал повторяться в XV веке. За зеркалом скрывался дьявол, но порой его заменяло пухлое личико ангелочка. Художник Пизанелло написал даму, держащую в левой руке зеркало, а в это время за ней подглядывал второй персонаж, стоящий за спиной. На изображениях XVI века красавице грозили смерть или песочные часы: легкомысленная девушка не замечала, как утекает время, и ее ждала могила. Этот образ настолько укоренился, что даже в «Капричос» Гойи (1808) осталась старуха, смотрящаяся в зеркало: героиня Hasta la muerte – кокетка до самой смерти.
Любовник и дама. Беззаботность перед стеной сада «Удовольствий любви». Французская иллюстрация, XV век. Иллюстрация к «Роману о Розе» Гильома де Лорриса и Жана де Мёна, Ms. Harley 4425, fol.12v
Легкомысленный нрав пока что не считался «милым грешком», но уже склонял обладательницу ко всевозможным порокам. Кокетство зиждилось на обманчивой внешности: умея манипулировать зрителем, оно пользовалось целым арсеналом приемов, чтобы преобразить лицо, данное женщине Богом, и создать искусственное, а искусство нравиться было также и искусством обмана. Легкомысленная женщина была рабыней новых мод, идущей на поводу своих чувств и воображения, и постепенно скатывалась к лени. Она пренебрегала домашними делами и забывала про время богослужений: «Дама, которая часто смотрится в зеркало, мало прядет». В «Романе о Розе» в начале XIII века Гильом де Лоррис называл ее Беззаботностью[7]; ее роль состояла в том, чтобы ввести любовника в сад любви: «…К забавам я имею склонность. / Свободна от забот весь день, / Но мной не управляет лень. / Трудом досуг не занимаю, / Лишь косы утром заплетаю».
«Праздная женщина редко бывает добродетельной, а праздная девушка легкомысленна», – гласили пословицы. Ленивая, равнодушная к домашнему хозяйству, лицемерная, тщеславная, легкомысленная женщина транжирила деньги и разоряла своего мужа, у которого она требует «чулки, ленты и серьги, расческу и зеркало» («Жалоба человека, который слишком рано женился». La Complainte du trop tôt marié. Пьер Гренгуар, около 1500 года). Ее кокетство было настолько всеобъемлюще, что она даже в церковь носила маленькие зеркала, прикрепленные к поясу! Грехи связаны друг с другом, они звенья одной цепи. На многих гравюрах, например в Германии, похоть и сладострастие неотделимы от кокетства: дьявол неприлично крутится за спиной женщины, стоящей у зеркала, и бросает к ее ногам сундук, полный драгоценностей и денег, что символизировало алчность и тщету земных богатств (иллюстрация в «Книге поучений дочерям»). Наконец, легкомысленная женщина своей беззаботностью открывала дверь для всевозможных бедствий. У библейской Евы, сорвавшей яблоко, существует греческий аналог – знаменитая Пандора, Eva Prima Pandora, которая из любопытства открыла сосуд, выпустив на волю все беды мира. Этот сюжет изображали на многих известных картинах: в частности, около 1550 года Жан Кузен Старший изобразил Пандору, возлежащую среди богатств и опирающуюся на череп.
Менее строгие критики оправдывали женщин тем, что они стали жертвами собственной природы. Острая критика легкомыслия, распространенная среди священнослужителей XIII–XVI веков, переняла медицинскую и философскую традиции, унаследованные со времен Аристотеля и Галена. Женщина считалась несовершенным мужчиной. Ее недостатки обусловлены космологическим порядком, а для темперамента, находящегося под влиянием Луны, характерно преобладание влаги – источника нестабильности, в то время как обилие крови пробуждает «силу вожделения». Непостоянство и вожделение, идущие рука об руку, – вот путь, открытый для появления любого каприза, которые женщине нашептывает ее детская и легкомысленная натура. Франсуа Рабле видел в этой смеси основную суть слабого пола. Он вложил в уста врача Рондибилиса такие слова:
Кристина Пизанская в своем кабинете за работой. Французская иллюстрация, около 1411–1412 годов
«Друг мой! Женскую натуру олицетворяет собою луна – и во всем прочем и, в частности, в том отношении, что женщины таятся, смущаются и притворствуют на глазах и на виду у мужей. А чуть мужья за дверь – пускаются во все тяжкие: веселятся, гуляют, резвятся, сбрасывают с себя личины и обнаруживают подлинное свое лицо <…> Под словом “женщина” я разумею в высшей степени слабый, изменчивый, ветреный, непостоянный и несовершенный пол, и мне невольно кажется, будто природа, не во гнев и не в обиду ей будь сказано, создавая женщину, утратила тот здравый смысл, коим отмечено все ею сотворенное и устроенное[8]» («Гаргантюа и Пантагрюэль», III, 1546).
Мужчина же являлся воплощением постоянства и мудрости. Он контролировал свои желания и темперамент с помощью разума, в то время как женщина была подвержена власти чувств и повиновалась их капризам. Шекспир, мастер в изображении болтушек, описывал женщину с капризным характером так: «Я же, разыгрывая роль прихотливой девушки, был задумчив, женствен, изменчив, капризен, горд, причудлив, сердит, ветрен, непостоянен, то плакал, то улыбался…»[9] («Как вам это понравится», 1599). Эти стереотипы существовали под разными обличьями, и их не подвергали сомнению вплоть до Нового времени. Так что легкомыслие процветало в первую очередь из-за женского пола.
Эта мизогинная риторика, лишавшая слабый пол практически любой интеллектуальной добродетели и разума в целом, сохранялась веками. Она даже превратилась в литературное упражнение, которым успешно развлекались барды. Ядовитые высказывания Жана де Мёна, который около 1275 года закончил «Роман о Розе», начатый Гильомом де Лоррисом, в конце XIII века спровоцировали знаменитую полемику. Изначально ею увлеклись представители духовенства, а позже спорщиками становились и теологи, и миряне. Они в своих памфлетах выступали за или против «дурной женской натуры». Споря с критикой, которую подпитывали фаблио, защитники «слабого пола», поэты «Суда любви», воспевали женскую красоту и любовь, которую пробуждают дамы.
Жан Кузен Старший. «Ева, первая Пандора», около 1538 года. Музей Лувра, Париж
Одна женщина, Кристина Пизанская, при поддержке теолога Жана Жерсона приняла вызов и сделала так, чтобы женский голос услышали повсюду. Кристина потеряла сначала отца (1386), а затем мужа (1389) и взяла на себя обязанности главы семьи, в которой остались ее мать и сын. Ее первое «Послание богу Любви» (1399), в котором она пришла к собранию богов просить справедливости, похоже на небольшой оскорбительный памфлет. Зато ее «Книга о Граде женском», опубликованная в 1405 году, написана в спокойном и сдержанном тоне. Там Кристина отстаивала равенство полов, апеллируя к разуму и теологии. Ироничный подход позволил ей сдержать агрессию с помощью вопроса: мог ли Бог ошибаться, сделав так, чтобы половина его творения оказалась дурна, слаба и непостоянна?
«…как утверждают мужчины, особенно в своих книгах, они все в один голос больше всего упрекают женщин в непостоянстве и переменчивости, нетвердости и легкомыслии, утверждая, что их дух слаб и податлив, как у ребенка, и в них нет никакой твердости. Неужели сами мужчины настолько постоянны, что непостоянство чуждо им, обвиняющим женщин в слабости характера и легкомыслии? <…> Она ответила мне: “Милая подруга, разве ты не слышала, что злой человек хорошо замечает соломинку в глазу другого и не удосуживается обратить внимание на бревно в собственном? Я покажу тебе большую непоследовательность мужчин, которые говорят о непостоянстве женщин <…> они требуют от женщин большей твердости, нежели та, которой обладают сами”»[10] («Книга о Граде женском», гл. 47).
Дама Праведность рассказала о бесчисленных подвигах предприимчивых и мужественных женщин, которые сумели восстановить порядок и защитить свой город. И Кристина перечислила образцы воли и стойкости, назвав, например, Гризельду. И сказала, что в то же время многие мужчины могут быть непостоянными, непоследовательными, легкомысленными и мыслить стереотипами. Что же до кокетства, то на побуждение красиво одеваться влияют «социальное положение и естественная склонность». Например, римлянка Клавдия: «…такая красивая и нарядная женщина не потеряла от этого своего целомудрия»[11].
Неизвестный мастер школы Фонтенбло. «Дама за туалетом». Около 1594 года. Музей изящных искусств, Дижон
В XVI веке спор разгорелся с новой силой, но защитники стали настойчивее. В ответ на женоненавистнические памфлеты многие писатели-мужчины, вдохновляясь христианскими вариантами неоплатонизма и сонетами Петрарки, воспевали красоту, воплощенную в образе «Прекрасной Дамы». Красота стала отражением божественной милости и превратилась в объект поклонения, оправдывая уход за внешностью. И с той поры из этого процесса исчезли ассоциации с дьяволом и грехом. Дама была музой, вдохновительницей, любовницей, «идеальной подругой», появлялась на гербах рядом с аллегориями добродетелей. Она больше не была легкомысленна; если она и прибегала к кокетству, то лишь для того, чтобы пробудить желание; в зеркале она тщательно лепила свой образ, как создают произведение искусства. Во второй половине XVI века картины школы Фонтенбло способствовали иконографической трансформации данной темы. Художники этого течения писали красавиц, глядящих на свое отражение и перебирающих драгоценности. Список добродетелей Дамы был не только антиподом аллегорий грехов; с помощью женской красоты торжествовали более утонченные чувства, галантность, присущая цивилизованному обществу и придворной жизни, а также готовность к любви. Самый читаемый роман того времени, переведенный с испанского на французский (1540), «Амадис Галльский», был своего рода библией по светскому и галантному поведению. В нем перед читателем предстала героиня Ориана – гордая, верная, постоянная и красивая подруга, которая умела вызвать уважение.
Давление на женщин оставалось таким же сильным и в XVII веке, они продолжали расплачиваться за грех Евы. Но картезианство предоставило им новые аргументы и метод защиты, и в то же время несколько редких мужчин-защитников пытались добиться признания равенства полов. Пулен де Ла Барр выступал против закона главенства сильнейшего, закона мужского уклада, поскольку различия с дамами, по его словам, были культурными: обычаи и предрассудки исключили женщин из общественных интересов, и было сделано все, чтобы убедить их в собственной слабости. Однако они могли «сдержанно себя подать», а столкнувшись со страстью, мужчины и женщины реагируют одинаково, будучи пленниками своих чувств:
«Среди всех недостатков непостоянство и изменчивость характера вызывают наибольшее недовольство, однако мужчины подвержены им не меньше. Раз человек смертен, он непостоянен. Мы судим о предметах, любим или ненавидим их, опираясь только на внешний вид, который нам совершенно неподвластен».
Онорио Маринари. «Гипатия Александрийская». 1746 год, Галерея Резиденции, Зальцбург
Что касается физиологических различий, то де Ла Барр считал их не признаком неполноценности, а наоборот: они играли на руку так называемому слабому полу. Ведь мужчины часто ведут себя импульсивно, поступают опрометчиво, играют нечестно; их интеллект ничем не превосходит интеллект женщин, «ум не имеет пола». Женщины часто более восприимчивы, поскольку предметы, даже самые незначительные, легко могут произвести на них впечатление. И эти впечатления влияют на женщин сильнее, так что они куда проницательнее многих мужчин: «…я не вижу в этом устройстве вещей ничего, что противоречило бы здравому смыслу». Но женщины были лишены любой возможности сколотить состояние собственным умом. И дело в том, что воспитание и инфантилизация, ставшие общественными тисками, обрекали их на то, чтобы быть бесполезными!
Женщин обвиняли то в легкомыслии и беспечности, то в педантизме. Но некоторые из них взбунтовались и сами встали на свою защиту, взявшись за перо: они не писали никаких обличительных речей, а вели осторожную борьбу на рапирах с предохранительным наконечником, иногда под прикрытием псевдонима. Женское письмо было маргинальным и вышло на новый, тонкий, разящий уровень, в котором разум соседствует с легкостью, а ирония незаметно подрывает общепринятую риторику. Со стороны философов знамя подняла бывшая монахиня Габриэль Сушон, бросившая вызов запретам. У этой молодой особы, которую отправили в монастырь против воли, а не по велению души, был сильный характер: она сбежала и отправилась в Рим, чтобы получить от папы рескрипт против принудительных обетов; она мужественно отстаивала женское право жить вне рамок, навязанных мужчинами, вне монастыря или брака, и думать самостоятельно. В 1693 году Габриэль опубликовала «Трактат о морали и политике» (Traité de morale et de politique), к которому добавила «Малый трактат о слабости, легкомыслии и непостоянстве, которые неправомерно приписывают женщинам» (Petit Traité de la faiblesse, de la légèreté et de l’inconstance qu’on attribue aux femmes mal à propos). Она стремилась опровергнуть расхожие мнения, разобрав их по пунктам, и подчеркнуть «мужские» качества (силу и решимость), которые проявляют женщины. Слабость присуща обоим полам, и нет смысла искать ее причины в теории нравов, поскольку она – часть человеческой природы; кроме того, по ее словам, сильных, постоянных, верных и мужественных женщин несравнимо больше, нежели легкомысленных. Доказательством тому служит терпение, с которым женщины сносят клевету!
Как философ, знакомый с трудами Блаженного Августина и Декарта, Габриэль Сушон размышляла о хрупкости жизни и человеческого духа:
«Дабы верно определить легкомыслие, нужно сказать, что это быстрая и переменчивая нестабильность, которая так возбуждает человека, что не позволяет ему долго пребывать в одном и том же настроении. <…> Легкомыслие человеческого ума настолько велико, что почти невозможно надолго сосредоточиться на одном предмете: разум постоянно блуждает и теряется в бесконечном множестве разнообразных мыслей. Требуется необычайная сила, чтобы целые дни посвящать серьезным и абстрактным размышлениям. Что касается желаний, то их чрезмерное многообразие всегда проистекает из быстроты и резвости, которым не хватает твердости и здравого смысла».
Мужчины, конечно, утверждали, что женский ум блуждает от одного предмета к другому, что женщины словно хамелеоны, им претят серьезные вещи и они предпочитают в них выискивать что-то новенькое. Но Габриэль Сушон отвечала, что только Бог может проникнуть в тайну сердца, что женщины, как правило, становятся жертвами мужского непостоянства в любви и, наконец, что легкомыслие, в котором их обвиняют, – следствие «мягкого» воспитания. В итоге: стремление к переменам, любопытство, новые желания считались для обоих полов следствием первородного греха.
Но лишь редкие женщины решались заняться философией: они настолько хорошо усвоили претензии мужчин, что считали, будто только мужской мозг способен оперировать абстрактными концепциями. Мадам Лепренс де Бомон вложила в уста одной из своих героинь, юной леди Мэри, ироничные слова: «Почему вы назвали мадмуазель Шампетр своим маленьким философом? Я думала, что только мужчины становятся философами» («Детское училище, или Нравоучительные разговоры между разумною учительницею и знатными разных лет ученицами», 1760)! Женщин исключили из процесса серьезных размышлений, поместили в домашнюю клетку, но у них в распоряжении все же оставалось несколько видов чисто женского оружия: смех, шутки, любовь к проделкам. С помощью беззаботного веселья они обходили запреты и использовали положение «слабого пола», чтобы беспощадно высмеивать громкие мужские притязания, их мечты о славе и власти.
Старая медицинская традиция утверждала, что смех является частью легкомысленного нрава у женщин и детей, потому что у них избыток крови, они легко возбуждаются, «недальновидны» и инстинктивно ищут «удовольствий и развлечений» (Лоран Жубер, «Трактат о смехе», 1573). Итак, молва утверждала, что женщины игривы, праздны, легкомысленны и любят красоваться? Пусть так. Они признали свои слабости и склонность к развлечениям. Но тут их смех превратился в оружие, а их обвинители – в подспудную мишень. Многие женские памфлеты XVI и XVII веков разрушали устои, притворяясь, что соблюдают мужские правила, и пользуясь ими. Среди них выделяется небольшой шедевр – бурлескный роман мадам де Вильдьё «Воспоминания о жизни Анриетты Сильви де Мольер» (Mémoires de la vie de Henriette Sylvie de Molière), опубликованный между 1671 и 1674 годами. Это была пародия на сентиментальные романы того времени. В ней героиня, переодевшись мальчиком, в ходе невероятных приключений проявляла энергичность, ум и мужество, а вот так называемые мужские персонажи, которые ей встречались, оказывались слабыми и трусливыми. Рассказ пестрел шутками и нелепыми ситуациями и побуждал читателя переосмыслить разницу между полами. Анриетта Сильви могла брать дело в свои руки и идти на риск, а вот ее чуть что цепенеющий возлюбленный, то и дело падающий в обморок и с вялым членом, совершал необдуманные и легкомысленные поступки. Но это был всего лишь женский роман, легкая пародия без особого смысла. Кого бы подобное могло задеть?
Во второй половине XVII века сферой женского творчества, которому Шарль Перро придал возвышенности, считались сказки и детская литература. И они не вызывали особой неприязни. Мужчины сочиняли трагедии, трактаты, великие речи, а женщины довольствовались потешными рассказами, создавая «пустяки, предназначенные для развлечения Версальских дам», по словам мадам д’Онуа. Дамы охотно высмеивали сами себя и прикрывались легкомыслием своих рассказов, чтобы пародировать социальный порядок и исподтишка посмеяться над мнимым превосходством мужчин: принцессы оказывались умнее волшебников, мужество и стойкость помогали им преодолеть испытания. В сказке «Принц Розовый куст» Катрин Бернар (1699) описывались сцены супружеской жизни, в которых влюбленные ожесточались, как мужья, а розы вызывали недомогания. В сказке «Счастливое страдание» (L’Heureuse Peine) мадам де Мюра (1698) признавала: «…что бы ни пообещал удачливый влюбленный, свадьба почти всегда грустный праздник». А в «Принце-Духе» (Le Prince Lutin) мадам д’Онуа (1698) королевство защищали исключительно амазонки: «…из этих мест изгнана сама мысль о мужчинах». Мадам д’Онуа порой почти доходила до черного юмора и смело, с ухмылкой, требовала власти:
«О! Господин, женщины теперь так же образованы, как и мужчины, они учатся и способны на все – очень жаль, что они не могут занимать должности. Парламент, состоящий из женщин, стал бы самой прекрасной вещью в мире. И что может быть приятнее, чем смертный приговор, произнесенный красивым, розовым и улыбчивым ротиком?»
Женщины, хранительницы детства и смеха, ополчились на нелепую идею о том, что лишь мужчины обладают интеллектом, авторитетом и разумом. С помощью иронии, оружия защиты угнетенных, они незаметно вели подрывную деятельность, переворачивая с ног на голову мужские рассуждения. Женский ум, далеко не легкомысленный, вынуждал переосмысливать иерархию и переворачивать устоявшийся порядок вещей. Писатель Удар де Ламотт, когда стал вхож в салон мудрой и весьма оригинальной маркизы де Ламбер, признавал у хозяйки дома особый талант: не довольствоваться готовыми концепциями. «Она называет легкомысленным то, что считается важным <…> и порой называет важным то, что многие считают легкомысленным». Таким способом можно было пошатнуть приоритеты и расклад ситуации, чтобы переосмыслить общепринятые ценности.
Сцена из «Ученых женщин» Мольера. Гравюра Жана Сове по мотивам Пьера Бриссара. Национальная библиотека Франции, Париж
Возможно, XVIII век был более благоприятным временем для женской литературы, чем предыдущий; теперь романистки в открытую вели свою борьбу и отстаивали тихий феминизм: пародия, отстранение, ирония позволяли им с улыбкой вскрывать противоречия в обществе, которое продолжало придерживаться привычного распределения ролей. В пятитомной «Литературной истории французских женщин» (L’Histoire littéraire des femmes françaises), опубликованной в 1769 году, перечислено около 110 имен женщин-авторов, которые творили в первые две трети века. Но все эти писательницы также сознавали, что их талант будет признан и принят только в том случае, если они станут притворяться скромными дилетантками: «Однажды, повинуясь капризу, которые вполне свойственны моему полу, я развлекалась, набросав несколько строк без цели и плана, лишь только чтобы себя занять». Так осторожно начинался роман мадам Мэёст «История Эмилии, или Любовные похождения мадемуазель де ***» (Histoire d’Émilie ou les amours de Mademoiselle de ***; 1732)! Женское письмо считалось своего рода досужей болтовней, занятием без особых притязаний и значения, легкомысленным и, по мнению многих мужчин, несовместимым со стыдливостью женского пола: «Они могут удачно делать маленькие работы, требующие сообразительности, вкуса, грации, порою даже способности философски рассуждать. Могут иногда приобрести научные знания, эрудицию, разные уменья…»[12] – считал Руссо. Но при этом женщинам всегда будет не хватать гениальности и глубины: «…переполняющие сердце восторгом божественные порывы – этого произведениям женщин будет всегда не хватать»[13] («Письмо к д’Аламберу о зрелищах», 1758). Женщины рождаются легкомысленными и такими будут всегда: «У женщин есть свои фантазии, пристрастия, порой даже вкус», – утверждал моралист де Шамфор. И потому женщины были лишены возможности заниматься благородными занятиями, такими как литература и искусство, и приговорены к работе с прялкой и к своим нарядам. Литературные произведения женщин считались лишь «дамскими книжонками», подобными рукоделию, иными словами, «легкомысленными занятиями», вызывающими снисходительную улыбку.
Рене Декарт преподает астрономию королеве Швеции Кристине. Гравюра, XIX век, Научная фотобиблиотека (Science photo library), Лондон
Разумеется, открытых или завуалированных феминистских призывов было недостаточно, чтобы ниспровергнуть старый, многовековой топос. Не было ничего хуже ученой женщины, «синего чулка» с претензиями на интеллектуальность. Духовный оратор Луи Бурдалу, как и Мольер, сетовал на женскую жажду знаний: «Их ведут благие намерения, но руководит слабость, свойственная полу», и женщины присоединяются к «модным» сектам. Непоследовательные, поверхностные, незрелые, «без опыта и знаний», они увлекаются новинками. Такие великие воспитатели, как Фенелон и мадам де Ментенон, считали, что женщинам достаточно зачаточного образования, которое поможет им в выполнении домашних обязанностей. Фенелон, наставник внука Людовика XIV, герцога Бургундского, опасался «тщеславия у девочек»; они рождаются с сильным желанием нравиться и, не имея возможности занять какой-либо пост, увлекаются «нарядами, головными уборами, следят за лентами, рассуждают, стоит ли сделать волосы выше или ниже, подбирают цвета»; к любви к нарядам прибавляется любовь к новинкам, и «два этих безумства, объединившись, разрушают границы дозволенного и развращают любой нрав», что разбивает семьи. Поэтому девочек нужно было контролировать с самого раннего возраста и следить за их фантазиями. Их рано начинали учить обязанностям матери и жены в соответствии с положением в обществе: чтение, счет и немного права – считалось, что этих знаний будет достаточно для подспорья в ведении хозяйства. Священник Дю Боск мечтал, чтобы женщины выполняли труд Пенелопы!
Программа воспитания Руссо, придуманная для Софи и приводящаяся в пятой книге «Эмиля, или О воспитании» (1762), не была особо революционной по сравнению с воспитанием, которое предлагал Фенелон. Исключение было лишь одно: забота о душе не должна затмевать заботу о теле, ибо вполне нормально, что Софи интересуется нарядами, чтобы быть красивой и нравиться мужу; и какими бы ни были ее таланты, именно муж должен поощрять и развивать их. По мнению Руссо, легкомыслие присуще женщинам в основном из-за праздного и недисциплинированного образа жизни, который ведет к расточительности и непостоянству. И вполне достаточно занять их подходящими делами:
«Не давайте девушкам скучать за своими занятиями и пристращаться к своим забавам <…> Непостоянство вкусов так же для них пагубно, как и излишество, – то и другое вытекает из одного и того же источника. Не отнимайте у них веселья, смеха, шума, резвых игр, но не давайте им пресыщаться одним и перебегать к другому…»[14] («Эмиль, или О воспитании»).
Женская чрезмерная любовь к уходу за собой происходит не от легкомыслия или тщеславия, а скорее от скуки: «Женщина, проводящая по шести часов за туалетом, хорошо знает, что она выходит не лучше одетою, чем та, которая проводит за ним всего полчаса; но таким путем она сокращает убийственную медлительность времени»[15]. Поэтому подходящие занятия для девушки – развитие талантов, пение, музыка, вышивание, формирование вкуса и суждений, словом, дела, свойственные ее полу.
Это без учета воображения и безумств, которые увлекали женский мозг и питали мечты, пока пальцы хозяйки держали иглу! Конечно, за два столетия терминология в речах о женщинах немного изменилась. Но сами женщины ничего не выиграли, когда такие мыслители, как Этьен Бонно де Кондильяк, отвергая или смягчая традиционный дуализм между разумом и физической природой, начали приписывать способность познавать больше чувствам, нежели разуму. В то время как Пулен де Ла Барр утверждал, что у разума нет пола, сенсуалисты приписывали нервам и чувствам значение, которое Декарт игнорировал или недооценивал. Этот эпистемологический поворот еще больше увеличил разрыв между двумя полами: по мнению врачей, физическая система женщины определяет все ее существо и приводит к слабости характера, непостоянству, нервной раздражительности, делая ее неспособной к общим умозаключениям. Женщина обречена на «тиранию чувств, она постоянно привязана к причинам, которые вызывают эти чувства» (Пьер Руссель, «Физическая и моральная система женщины». Système physique et moral de la femme, 1775). Женщины не способны сосредоточиться, многообразие ощущений снижает интенсивность мышления, а беременность к тому же притупляет разум! По мнению врача Вирея, дамы страдают от «легкомысленности вкусов», «изменчивости мнений и склонностей», что отражается на всем их поведении («Словарь медицинских наук в 67 томах». Dictionnaire des sciences médicales, опубликован с 1812 по 1822 годы). Если живой ум женщины бурлит, он «сияет так ярко потому, что не заглушается неудобоваримыми знаниями». Но женский ум не способен окончательно сформировать свои идеи. Женская хрупкость, физическая слабость, живые эмоции, чувствительные нервы – все это не позволяет ее разуму прилагать серьезные усилия, в том числе упорно учиться и изучать науки: образование может изменить лишь несколько деталей. Женщине всегда достаточно уже имеющихся знаний.
Жан-Франсуа Жанине. «Парижские женщины в Национальном собрании среди депутатов», 5 октября 1789 года. Гравюра, Национальная библиотека Франции, Париж
Моралист Будье де Вильмер, писатель и адвокат в Парламенте, «друг женщин», повторял распространенное мнение эпохи Просвещения, когда отмечал, что женщины наделены большим воображением, чем мужчины, и, будучи «глупенькими» или «игривыми», нуждаются в постоянных волнениях: «В поисках удовольствий они убегают от самих себя; их изобретательный ум множит предметы для развлечений». Женщины спасались от своей нервозности и истерических припадков с помощью расточительности:
«Из-за быстро сменяющих друг друга прихотей они постоянно суетятся; то они без ума от нового украшения, то в восторге от собаки или попугая; затем их внимание настолько же сильно увлекает коллекция фарфора: их ум, всегда занятой мыслями о новых пустяках, не знает ни минуты покоя».
«Они повсюду носятся, делают 20 покупок, обсуждая тряпки, и наносят столько же визитов за день. И считают себя отлученными от света, если не побывают на балу, в театре или на многолюдном собрании» («Друг женщин». L’Ami des femmes, 1774).
Абстрактные науки точно не подходят импульсивному характеру, и женщины «обращают внимание только на безделушки». «Жизнь проходит в полном безделии. Я бы хотел, чтобы наши дамы взяли привычку набрасывать на бумаге, чем они занимались в течение дня. Они занимаются только пустяками». Будье говорил в первую очередь о дамах высшего света, но считал, что те же черты характерны для всех женщин, независимо от их положения. Отсюда и произошло уничижительное прозвище «трещотки», которым их награждали. То есть женщины «легкомысленные и болтливые» («Словарь Треву». Dictionnaire de Trévoux, 1762). Возможно, у некоторых и были качества, необходимые для участия в серьезных общественных обсуждениях, но большинство было довольно своей судьбой. Женщины становились спутницами мужчин, привлекая их своей очаровательной слабостью.
Редкие мужские голоса предлагали женщинам иные стремления. Шодерло де Лакло верил в образование как средство вывести женщин из стагнации; он был одним из немногих авторов, призывающих дам отказаться от статуса объекта: забыть про зеркала, уловки и пустые занятия – признаки рабства – и посвятить себя занятиям полезным, учиться и работать («О женщинах и их воспитании». Des Femmes et de leur éducation, 1783). Николя де Кондорсе, завсегдатай салонов мадемуазель де Леспинас и мадам Жоффрен, зашел еще дальше: при поддержке жены Софи он боролся за права женщин, в частности политические. В «Письме буржуа из Нью-Хейвена гражданину Вирджинии» (Lettre d’un bourgeois de New Haven à un citoyen de Virginie) он аргументированно отстаивал женское право на образование и независимость (1787). Но при этом признавал, что для женщины «так же логично заботиться о красоте лица, как для Демосфена – о голосе и жестах». Но ни в его речи о Декларации прав от 1789 года, ни в Проекте Декларации прав и Конституции от февраля 1793 года не упоминалось о доступе женщин к равенству. Феминистская борьба по-прежнему сталкивалась со слишком большим числом препятствий, как психологических, так и классовых.
Таким образом, женское легкомыслие оставалось частью идентичности, следуя установленному природой порядку вещей, который поддерживало мужское общество. И даже если это легкомыслие ограничивалось только определенными удовольствиями в частной жизни, его могли воспринимать как опасность для общества, ведь оно могло отравить силу и разум мужчин.
Недоверие стало расти, когда гражданки начали стремиться вмешиваться в общественные дела. Женственность так и ассоциировалась с легкомыслием: Марат обвинил воодушевленную Французской революцией мадам Ролан в том, что она хочет управлять страной из своего будуара! Революционеры, несмотря на ряд редких голосов, оставались в плену привычных табу, считая, что женщины неспособны к размышлениям, оставляя в их распоряжении только интерес к нарядам и желание понравиться. Женщины напрасно пытались сделать так, чтобы их жалобы были услышаны, в частности с помощью наказов. В ответ они получали лишь недоверчивые комментарии, если не эротические или даже непристойные высказывания.
Александр Клеман по рисунку Антуана Оноре Луи Буазо. «Республиканская Франция / Открывая свою грудь всем французам», около 1790 года
Тем не менее в 1792 и 1793 годах гражданок в молодой Республике было достаточно много, и они хотели участвовать в революционной борьбе; они еще решительнее, чем мужья, считали легкомыслие символом прошлого и во всеуслышание осуждали наряды и безделушки: «Хватит воспитывать нас так, будто мы предназначены услаждать взор в гареме». Олимпия де Гуж призывала своих сестер «лишить аристократию красоты». Многие женщины отдавали свои драгоценности для погашения государственного долга; другие надевали солдатскую форму, которая, по правде говоря, была одеждой в изысканных цветах – лиловом, пурпурном, розовом и краповом. Форма подчеркивала женские силуэты, а ее хозяйки клялись отказаться «от соблазнов любви до наступления победы». С энтузиазмом неофиток они требовали участия в правительственных органах, чтобы внести вклад в обновление общества, потому что «прошло время униженной женщины, оскорбленной ложным культом легкомыслия, поклонение которому ей приписывали». Термин frivole («легкомысленная») часто встречался в женских воззваниях, обращенных к сестрам и комиссарам различных секций[16]: не желая, чтобы их относили к категории бесполезных кокеток, они пылко твердили, что отказываются «от соблазнительного легкомыслия, которое раньше было отличительной чертой французских женщин» (Этта Палм. «Обращение Патриотического и благотворительного общества Подруг Истины к 48 секциям». Adresse de la Société patriotique et de bienfaisance des Amies de la Vérité aux quarante-huit sections, 1791). Они не только подчеркивали свои моральные качества, но и сами призывали «республиканцев» противостоять очарованию их «жалких нарядов» и кокетству! Они требовали уважения, полезной социальной роли, национального образования для всех женщин. Таких ярых активисток, конечно, было меньшинство, но они говорили громко, как, например, гражданка Жозефина Фонтанье, которая в II году Республики произнесла речь в Ассамблее Народного общества Секции единства, чтобы напомнить, что самую большую славу женщинам дает рождение детей:
«Хватит с нас легкомысленных намерений: отныне нам безразличен цвет лент, насколько тонок флер, какая форма или цена у серег. Добродетели станут нашими украшениями, а дети – драгоценностями».
То были благородные голоса. Тем не менее, несмотря на все усилия, им не удалось убедить горячих патриотов в серьезности намерений; в глазах мужчин они выглядели мечтательницами, если не попросту ведьмами! Эти амазонки, отказавшиеся от женственности и высказывающиеся во всеуслышание, вызывали страх. Их притязания осыпали ругательствами: «гренадеры в юбках», «распущенные чудища», «пиявки в женском обличье». «Бесстыжие женщины, чего вам еще нужно? Во имя природы, оставайтесь такими, какие есть, и, вместо того чтобы завидовать нам и опасностям, которые поджидают в нашей бурной жизни, довольствуйтесь тем, что помогаете забыть об этом в кругу семьи», – ругал женщин прокурор Пьер Гаспар Шометт. Иными словами, главное, не меняйтесь, оставайтесь такими, какие есть, то есть теми легкими божествами, которых мы, мужчины, любим. У мизогинной традиции был большой вес, легкомыслие оставалось признаком женского очарования и обязательным условием, с помощью которого оправдывали господство мужчин над женщинами. Оно слишком тесно было связано с экономикой развлечений, чтобы запросто исчезнуть. Таким образом, женщин – сведенных до уровня внешности, до хрупких, поверхностных, легковерных и, одним словом, низших существ – исключили из процесса восстановления города. В 1791 году в докладе Учредительному собранию Талейран высказался против одинакового образования для обоих полов. «Женщины созданы для того, чтобы смягчать нрав мужчин».
Гражданский кодекс закрепит принцип неполноценности женщины, лишенной права участвовать в важных делах: непостоянная и легкомысленная, она на всю жизнь оставалась меньшинством. Только материнство могло избавить ее от легкомысленного образа. Но те же цензоры, которые отодвигали женщин в сторону от интеллектуальной или политической жизни, единодушно признавали, что они превосходят мужчин в сфере счастья.
Жорж де Латур. «Кающаяся Мария Магдалина», 1640 год. Музей Лувра, Париж
Необходимость связывать образ женщины с легкомыслием, непостоянством, неконтролируемыми порывами чувств помогала выразить всеобщие мрачные опасения перед лицом неопределенной реальности и страхом смерти. Ведь мир непредсказуем и загадочен, он движется или меняется под влиянием сумасбродного случая, внешних обстоятельств и других факторов, и даже иллюзий. Человеку было хорошо известно, что такая добродетель, как способность к размышлению, в сущности, практически не влияет на его судьбу. «Будь нос Клеопатры чуть короче, весь облик мира был бы иным». В этом носу заключалась способность египетской царицы соблазнять мужчин, и от этой силы зависела судьба мира, как иронизировал Паскаль в XVII веке. Спустя три века писатель Милан Кундера также размышлял о носе Клеопатры, когда задал похожий вопрос о носе Терезы, героини романа «Невыносимая легкость бытия» (1984):
«…она попыталась вообразить, что ее нос с каждым днем увеличивается на миллиметр. За сколько дней лицо стало бы неузнаваемым?
А если бы разные части тела стали увеличиваться или уменьшаться и Тереза просто-напросто перестала бы походить на самое себя, это все еще была бы она, это все еще была бы Тереза?»[17]
Нескольких миллиметров плоти или костей достаточно, чтобы поставить под сомнение личность или нарушить равновесие во вселенной, и все же что может быть более незначительным и нелепым, чем кончик носа? «Чтобы до конца уяснить себе всю суетность человеческой натуры, довольно вдуматься в причины и следствия любви, – продолжил мысль Паскаль. – Причина ее – “неведомо что” (Корнель), а следствия ужасны»[18].
Это «неведомо что» – пустяк, настолько незначительный, что его невозможно определить: таково трагичное легкомыслие мечущейся человеческой природы; человек – флюгер, движимый иррациональным и подверженный скуке. Паскаль поместил эти мысли в раздел фрагментов, который назвал «Тщета». Нос Клеопатры был аллегорией головокружительного дисбаланса между причиной и следствием. Непостоянный, лишенный силы разум бессилен перед случайным происшествием, невероятным совпадением, а суждение его всегда неполноценно:
«Таков истинный наш удел. Мы не способны ни к всеобъемлющему знанию, ни к полному неведению. Плывем по безбрежности, не ведая куда, что-то гонит нас, бросает из стороны в сторону. Стоит нам поверить, что обрели опору и укрепились на ней, как она начинает колебаться, уходит из-под ног, а если мы кидаемся ей вдогонку, ускользает от нас, не дает приблизиться, и этой погоне нет конца. Вокруг нас нет ничего незыблемого»[19].
В безумном мире человек сам по себе суетное и легкомысленное существо, которое поддается обманчивому блеску неуловимой реальности и сам себя обманывает.
Этому размышлению о тщете всех вещей и том, как их напрасно переоценивают, лежащему в основе аргументации Паскаля, уже несколько тысячелетий. Екклесиаст (Кохелет на иврите; конец III века до н. э.) размышлял о непостоянстве и мимолетности жизни: Vanitas vanitatum, все суета, суета вещей и суета людская. Даже длинная жизнь по сравнению с вечностью лишь миг, который тут же пролетает; каждый отрезок времени почти ничто. Бог – единственная стабильная, устойчивая константа, по сравнению с которой существуют лишь хаотичность, непоследовательность, тщета. Термин hevel на иврите, который на латынь перевели словом «тщета», означает туман, дуновение, дым, пар – по сути, почти ничто, дымку, которая затуманивает взор и обманывает человека.
Ведь, на взгляд Бога, тщетно все; человек живет под знаком быстротечности – это следствие первородного греха; на его жизнь влияют обстоятельства, она постоянно меняется и представляет собой череду желаний и разочарований; человек выставляет себя напоказ, но его мнения поверхностны, как легкие тени, и так же зыбки, как отражение в воде. Вариации на тему тщеты подпитывали христианскую и гуманистическую мысль на протяжении веков, заканчиваясь выводом о том, что ни в чем нельзя быть уверенным. На взгляд Монтеня, сущность человеческой природы заключалась в переменчивости. В «Опытах» два термина – «тщетный» и «легкомысленный» – часто шли рука об руку и использовались для описания «размышлений» и поступков человека, и даже «человеческой осторожности», которая смиренно признавала, что ничто не может противостоять превратностям судьбы. Хаос внутренний и внешний отражали друг друга; многочисленные метафоры, связанные с темой ветра, выражали непостоянство человека, флюгера, вертящегося на ветру: «Мы захватываем решительно все, но наша добыча – ветер»[20].
Мишель де Монтень. «Опыты», 1580 год
Хотя Монтень восхищался стоиками, он критиковал людское самомнение, которое проявлялось, если человек чересчур полагался на свои силы: разум и воля, столкнувшись с непостоянными чувствами, терпят поражение; человек размышляет, но суть ускользает от него, и его жизнь превращается в разрозненные лоскуты. Но зато в самом центре этой беспомощности находится легкомыслие, предлагающее своего рода лекарство, поскольку человек не может обойтись без развлечений, которые отвлекают его от бед. Раз не существует постоянной истины, Монтень начал восхвалять бегство:
«Если я не могу одолеть засевшее во мне неприятное представление, я стараюсь улизнуть от него и, убегая, петляю из стороны в сторону, пускаюсь на всевозможные хитрости; переезжая с места на место, меняя занятия, общество, я спасаюсь в сумятице иных развлечений и мыслей, и так несносное представление теряет мой след, и я окончательно ухожу от него.
Корни этого – во вложенном в нас самою природой благодетельном непостоянстве»[21] (Т. III, IV).
Строгость невозможна, а непостоянство придает жизни особый блеск; оно, конечно, не воздает должное ни разуму, ни истине и ослепляет, но его сверкающие трюки заставляют человека возжелать несуществующего и невидимого. Сам Екклесиаст приводил пример: «Вот еще, что я нашел доброго и приятного: есть, и пить, и наслаждаться добром во всех трудах своих, какими кто трудится под солнцем во все дни жизни своей»[22]. Конечно, ничто не ценно, потому что ничто не вечно, но как можно лишить себя благ, пусть даже самых незначительных и кратковременных, перед лицом абсурдности бытия и страха смерти? И в начале V века Блаженный Аврелий Августин также поддался искушению:
«Что же медлим, оставив мирские надежды, целиком обратиться на поиски Бога и блаженной жизни? Подожди: и этот мир сладостен, в нем немало своей прелести…»[23] («Исповедь», VI, 11).
Есть и пить под солнцем: Монтень усвоил урок Екклесиаста, развеявший иллюзии. В условиях неопределенности и перед лицом судьбы он отдавался легкому и непостоянному удовольствию, потому что оно тоже исходит от руки Божьей:
«Мы встречаем немало подобных наставлений, которые предлагают нам в тех случаях, когда разум бессилен, довольствоваться пустенькими и плоскими утешениями, лишь бы они давали нам душевное спокойствие. Там, где философы не в силах залечить рану, они стараются усыпить боль и прибегают к другим паллиативам…»[24]
Мишель Экем де Монтень, XVI век. Музей Конде, Шантийи
У легкомыслия в некотором смысле появилось оправдание: в лабиринте страданий оно не дает человеку закостенеть, стать стоически жестким, приводит дух в движение, успокаивает и утешает, даже если удовольствие – лишь иллюзия или фантазия; душа без страстей, волнений и желаний была бы безжизненной. Как ветер, легкомыслие – глоток свежего воздуха, который дает возможность немного перевести дух, легкое дуновение, которое оживляет человека.
Таким образом, в противовес христианскому аскетизму, который учил презирать мир, и надменному стоицизму, который слишком полагался на волю или разум, в моральных и философских спорах нашлось свое место для светских развлечений. Поскольку все мимолетно и относительно, поскольку тысяча лет пролетают как один день, а мир невозможно упорядочить, мудрому человеку стоит отказаться от созерцания сути вещей и избавиться от метафизических спекуляций. Как объяснял Монтень, Сократ не отказывался поиграть с детьми в орешки или покататься на деревянной лошадке, Сципион развлекался, собирая ракушки или играя в рожки с другом Лелием на морском берегу. А сам Монтень позволял себе порадоваться заблуждениям, утверждая: «…я, например, стараюсь извлечь пользу даже из суетности и ослиной глупости, если они доставляют мне удовольствие»[25]. Науки – это суета, философы противоречат друг другу, а человек не знает самого себя. Только осознав свое легкомыслие и непостоянство, он может стать чуть менее беспечным и достичь скромной мудрости. Ведь из-за разнообразия взгляд человека постоянно блуждает; непостоянство побуждает его полагаться на удачу, учит ловить момент, который может оказаться шансом, ветром перемен, возможностью, способом «оплодотворить случай», по меткому выражению Владимира Янкелевича («Нечто и почти ничто». Le Je ne sais quoi et le presque rien, 1957).
От осознания тщеты всех вещей некоторые переходили к прославлению удовольствий. В отличие от высокомерных стоиков, которые верили в то, что могут господствовать над человеческой природой, эпикурейство отстаивало право свободно наслаждаться всеми вещами при условии, что человек умеет контролировать свои желания: «Лучше научимся наслаждаться, чем познавать». Писатель-вольнодумец Шарль де Сент-Эвремон переосмыслил слова из «Книги Екклесиаста», которые он, как и многие другие, приписывал царю Соломону, восхваляя царскую скромность перед лицом суетности бытия: таков урок релятивизма, из которого мудрец может сделать вывод, что лучше хранить молчание перед лицом естественных метаний мысли; только так можно обрести душевный покой. Сент-Эвремон прокомментировал это так: интеллектуальное любопытство разочаровывает, любые слова утомительны, и лучше наслаждаться жизнью и ее удовольствиями, нежели философствовать, потому что Небеса могут подождать.
«Чтобы жить счастливо, нужно мало размышлять о жизни, но часто выходить из дома и с помощью удовольствий, которые приносят посторонние вещи, избавляться от осознания своих бед. Развлечения получили такое название, потому что отвлекают от неприятных и печальных вещей и привлекают внимание к приятным и радостным. <…> Верно понятые и распределенные слава, богатство, любовные приключения и наслаждения – большая помощь против суровой природы и бедствий, связанных с нашей жизнью. Так что мудрость дана нам в основном для того, чтобы устроить удовольствия» (письмо графу д’Олонну, 1656).
Сент-Эвремон не был праздным дилетантом, который искал, чем бы заняться; в его милых, легкомысленных галантных пьесах крылось смелое, свободолюбивое мышление.
Жить настоящим моментом, не жалуясь, радоваться небольшим удовольствиям и принимать взлеты и падения судьбы: через весь век прошло эпикурейское течение, от Пьера Гассенди до Гийома Амфри де Шольё или Франсуа де Ла Мота Ле Вайе, которые обсуждали естественную, гибкую, скромную мудрость. Такой человек не ждал луны с неба, а довольствовался небольшими радостями, которые залечат его раны. И об этих развлечениях легко забыть, если они разочаровывают или пропадают. Ведь, как позже скажет Вольтер в своем «Философском словаре» (1764), «дабы утешить в наших бессчетных бедах, Бог сотворил нас легкомысленными!» Это был путь вольнодумства и неприкаянности, в конце которого все же ждало неизбежное падение. Себастьен-Рок Никола де Шамфор позже опишет более мрачную версию этих скитаний, в которой беззаботность больше похожа на то, что человек стремится к самоуничтожению, и длится это от его рождения до самой смерти: «…надо жить сегодняшним днем, одним словом, каплю за каплей впитывать утекающую жизнь»[26] («Максимы и мысли. Характеры и анекдоты», 1802).
Диалог о легкомыслии и смерти начался еще во времена Екклесиаста и до сих пор не приблизился к завершению: что может сделать homo ludens перед лицом смерти? На взгляд Монтеня, вселенная по самой сути бесконечно далека от Бога, поэтому смерть – «по природе несчастный случай», с которым нужно смириться; мудрец должен жить своей жизнью, не боясь смотреть ей в лицо. Это практичный подход, а не догматичная метафизика. Кроме того, Монтень, который в молодости верил, что нужно постоянно думать о смерти, дабы к ней подготовиться, в старости «сменил пластинку», обратившись к природе, чтобы она научила его умирать. Блез Паскаль и Жак-Бенинь Боссюэ, наоборот, считали, что дело в грехе: он нарушил божественный порядок, поэтому только христианская надежда и вера в Бога могут избавить от неуверенности и утешить. Развлечения – жалкий способ отвлечься от правды, сосредоточить внимание на «пустяках» и позволить себе увлечься внешним: «Люди не властны уничтожить смерть, горести, полное свое неведение, вот они и стараются не думать об этом и хотя бы таким путем добиться счастья»[27]. Любое развлечение, включая труд, мешает осознать трагичность человеческого бытия. Только страх Божий не несет в себе суеты.
Микеланджело Меризи да Караваджо. «Кающаяся Магдалина», около 1596 года. Галерея Дориа-Памфили, Рим
Христианские пастыри в своих наставлениях иногда прибегали к мягкости, а иногда – к куда более агрессивным и драматичным проповедям, стараясь отвратить паству от легкомыслия. Блага, которых люди так жаждали, лишь иллюзорные идолы, которые держат человека в клетке мира земного и заставляют забыть о преисподней. «Memento mori» – «Помни, что ты умрешь». Со Средневековья церковь беспрестанно твердила эту фразу, иллюстрируя ее мрачными изображениями, чтобы поразить воображение прихожан: сцены Апокалипсиса и Страшного Суда на римских воротах изображали величественный Суд Божий, во время которого Он своим мечом отделит избранных от проклятых. Затем, как описывал историк Филипп Арьес («Человек перед лицом смерти») в своем исследовании, драма перешла с фронтонов церквей в спальни, где добрый ангел и дьявол затевали спор за душу умирающего. С конца XIV по XVI век европейское христианское искусство с удовольствием изображало скелеты, черепа, кости, тела, изъеденные червями и гнилью, – ужасную смерть, которая вызывала ассоциации с бедствиями того времени: войнами, голодом и эпидемиями чумы – и напоминала легкомысленным людям, что в будущем они станут трупами.
В XVII веке «подготовка к смерти», или artes moriendi («искусство умирать»), по-прежнему оставалась в центре религиозного воспитания, призванного побудить христиан обратиться к вере, отказаться от «блеска суеты», пока еще есть время. В отличие от сурового реализма предыдущих веков, контрреформация предпочитала образ человека, погруженного в повседневную жизнь, мирную и буржуазную, предлагая ему несколько важных истин для размышления: ведь то, чем он так дорожит – привязанности, таланты, знания, богатство, престиж, вещи, – всего лишь пыль для отвода глаз, и никто не сможет избежать великого суда над Тщетой. Мысль о смерти должна находиться в центре человеческой жизни: Савонарола рекомендовал христианам носить с собой маленький череп, сделанный из кости, и часто на него смотреть. Тогда на ожерельях и кольцах начали делать гравировку с мрачными мотивами. Тому, кто хотел спасти душу, показывали образы отшельников-аскетов и кающихся святых, молящихся перед черепом при свете догорающей свечи, святого Иеронима, сидящего в кабинете за изучением Библии, или грешницы Марии Магдалины, погруженной в мистический экстаз. К «правильной» или душеспасительной смерти нужно было подготовиться. «Свет» считался особенно опасным. Крупные вельможи уезжали из Версаля, пока еще было время, и в одиночестве учились умерщвлять плоть; иногда они навсегда уходили в монастырь, потому что всем было известно: «Чтобы спасти душу, оставаясь при дворе, нужно обладать особой милостью Божьей» (Роже де Бюсси-Рабютен).
В северных протестантских странах, где изображение священных персонажей считалось сомнительным, художники разработали другой жанр изображения «тщеты», предлагая размышлять над «натюрмортами» (stilleven по-голландски, что французы переводили как vie coye – «тихая и спокойная жизнь»). На таких полотнах высились нагромождения из легкомысленных и желанных вещей, которые радовали глаз и превращались в христианский символ тщеты. Ничто вечное не может застыть в земной мимолетности, разве что в виде соблазнительной обманки. Драгоценности, жемчуг, хрусталь, роскошные ткани, цветы и фрукты, зеркала и маски, ценные книги, оружие, трубки, музыкальные инструменты, очки, наручные и песочные часы, золотая и серебряная посуда – груды этих пустяков, которые художники охотно писали, демонстрировали на полотнах процесс обогащения и занятия торговых классов Севера. Они отражали все человеческие стремления: от наслаждения властью, славой и почестями до тяги к чувственным удовольствиям или благородной жажды знаний. Но роскошные изображения, которые создавали художники, говорили о ничтожности всего сущего, поскольку, будучи незначительными, как и их образцы, эти пустяки оставались лишь иллюзиями, мыльными пузырями, призрачными отражениями, лживыми фокусами, неспособными остановить ход времени и защитить владельца от смерти. Новая педагогика должна была повлиять на отношения человека с вещами и на процесс накопления богатств. Часто использовались образы песочных часов, черепа и увядшего цветка в стакане. И даже если глубокий смысл понятия «тщеты» в течение XVIII века стал постепенно забываться, осталась меланхолия от мысли об уходящем времени. Она тихонько «проникла» в коллективное бессознательное.
Симон Ренар де Сен-Андре. «Ванитас», XVII век. Частная коллекция
В связи с распространением вольнодумных, безбожных или безразличных к духовности течений, чьи приверженцы совершенно не волновались перед лицом смерти или обращались к вере лишь на смертном одре, все больше росли необходимость взять ситуацию под контроль и потребность в моральном авторитете. В своих пылких, страстных текстах Паскаль пытался заставить очнуться равнодушных и скептиков; он призывал своих противников обратиться к вере: человек по природе испорчен, а все преходящее – суета; Бог – единственный вечный объект любви, а любовь земная приносит только разочарование и отчаяние. Все тщетно, всему преходящему суждено вернуться в небытие. Легкомыслие земного мира – враг христианина, потому что просачивается в его жизнь, увлекает сотнями разных пустяков и потихоньку будоражит; оно стоит на одной ступени с изнеженностью и трусостью, а проистекает из естественной склонности к равнодушию и злоупотребления свободой со времен первородного греха; оно даже не преступает закон, но является возвращением к язычеству и равнодушию.
Стоит послушать громкие голоса проповедников XVII века – янсенистов, иезуитов, ораторианцев, которые напоминали пастве о скором конце, потому что только этот очевидный факт давал людям возможность оценить всю тщетность их бытия. Блаженны плачущие! В надгробных речах и проповедях во время Великого поста священники искусно пользовались психологическими эмоциональными рычагами, вскрывая секреты души и ее тайные раны. Иезуит Луи Бурдалу, автор знаменитой проповеди «Мысль о смерти» (La Pensée de la mort, 1672), призывал христиан сделать смерть мерой всех бед и сомнений, всех удовольствий, страстей и капризов в жизни, поскольку только мысль о ней может «сбить всякую напыщенность с сердца человеческого». Жак-Бенинь Боссюэ осуждал легкомыслие правителей. Он напоминал о тщетности благ и нестабильности жизни и в своих «Надгробных речах» настаивал на том, что великим мира сего необходимо обратиться к вере, ведь они растрачивают свои богатства, как блудный сын: удовольствия и развлечения, которые правители себе позволяют, «подобны замерзшей воде, ее порочные льдинки тают в руках, которые их держат, и лишь пачкают ладони» («Похоронная речь для Анны Гонзаги Клевской». Oraison funèbre d’Anne de Gonzague de Clèves, 1683). Простые люди или могущественные – все равны перед смертью, которую можно победить только верой во Христа. «Величие – это сон, радость – заблуждение, молодость – цветок с опадающими лепестками, а здоровье – обманчивое понятие» («Похоронная речь для Марии-Терезии Австрийской». Oraison funèbre de Marie-Thérèse d’Autriche, 1685). Он считал, что люди живут беззаботно и забывают о спасении души до такой степени, что даже их умеренность и воздержание, вместо того чтобы подавлять тщетность бытия, лишь маскируют его.
Размышления Боссюэ, Бурдалу или Жана-Батиста Масийона задали тон благочестию XVII века, хотя по-разному расставляли акценты. Конечно, можно было проповедовать мягко, как делали проповедники-салезианцы и ярые гуманисты, которые снисходительно относились к порывам чувств и добропорядочным развлечениям. Франциск Сальский признавал, что телу и уму необходимо расслабляться, но он твердо обозначал границу, за которой законная потребность в отдыхе превращается в непостоянство, мимолетное опьянение, и предостерегал от недисциплинированности:
«…только не надо посвящать им [играм] слишком много времени и сил, тогда это будет уже не отдых, а занятия, они будут не облегчать душу и тело, но утомлять, подавлять их»[28] («Руководство к благочестивой жизни», 1609).
Мягкий Франсуа де Фенелон, который утешал паству и проповедовал религиозное поведение, «наполненное скромными радостями», просил прихожан научиться «отказываться от собственности» и ходить по «собственному трупу», а иезуит Бурдалу беспрестанно обрушивался на «ветреные, рассеянные души, привыкшие относиться ко всему, что касается религии, очень поверхностно; они постоянно отвлекаются на внешние вещи, которые затмевают им взор и захватывают все внимание». Самым большим врагом было светское легкомыслие, которое с помощью внешнего изящества отвлекало христиан от серьезных размышлений о спасении души, как красивый, но агрессивный плющ, душащий сознание.
Жан-Батист Грёз. «Безутешная вдова», около 1762–1763 года. Коллекция Уоллеса, Лондон
В 1715 году закончилось долгое правление Людовика XIV. Барочная пышность, с которой проводили похороны великих людей, походила на величественный спектакль. Во время него покойному в последний раз отдавали почести, положенные по статусу, а затем он обращался в прах. Но, возможно, занавес также опустился над эпохой. Это был последний акт пьесы, когда о конце жизни думали исключительно с замиранием сердца.
После серии похорон, которые потрясли королевскую семью в период с 1711 по 1715 год, светское общество, чтобы справиться с этим, погрузилось в удовольствия, стремясь найти новые причины жить; очарование мгновения, популярные в то время развлечения и жажда насладиться часами счастья – все это не оставляло возможности задуматься о скорби. Совпадающие по смыслу тексты, собранные Робером Фавром в обширном исследовании «Смерть в век Просвещения» (Robert Favre. La Mort au siècle des Lumières, 1978), отражали рост безразличия к сакральному аспекту смерти или угрозам адских мук: так, исследование условий завещаний, составленных между 1720 и 1780 годами, ясно показало постепенный спад числа месс и просьб помолиться за умерших, а также снизилось количество завещаний, где средства перечисляли на благочестивые дела. В вопросе движения мысли не менее показательны изменения в обрядах, которые проводились над телом: они упростились, кладбища часто оказывались заброшенными, а эпитафии стали лаконичными. По метафоре Филиппа Арьеса, «могильные камни больше не тянулись ввысь, а погружались под землю».
Героический идеал святости и духовное отречение, основанное на презрении к миру, утратили свой статус. Голоса Вольтера, Поля-Анри Гольбаха или Жюльена Офре де Ламетри заглушили голоса Паскаля и Боссюэ. Да кто вообще мог верить в ад? В начале века каноник епархии Святых, Пьер Кюппе, предложил утешать христиан, напуганных мыслью о Страшном Суде, подчеркивая бесконечное милосердие Бога, который спасает своих овец и не может смириться с вечным осуждением на адские муки: «Ум не может согласиться с тем, что такой всеблагой Бог создал людей, чтобы их проклясть» («Небо открыто всем людям». Le Ciel ouvert à tous les hommes). Книгу долгое время распространяли подпольно и только в 1768 году разрешили опубликовать. Несколько лет спустя, но на сей раз в форме едкой критики Дон Луи решительно отмел любые намеки на существование ада, и в то же время раю отвели место на земле (1781).
Утратив сакральный характер, скорбь, вероятно, уже не так сильно влияла на повседневную жизнь. Больше не вставал вопрос о Страшном Суде, но люди боялись болезни, ухода за больными, физической смерти и искали способы избавиться от страха с помощью разума и философии. К смерти стали относиться более терпимо, она стала почти повседневностью; жены умирали при родах, а мужчины женились повторно, один, два или три раза. То есть жизнь быстро возвращалась в привычное русло, без лишних слез; период траура, когда нужно было соблюдать ряд условностей, позволял придержать чувства и избавлял живых от эмоциональных излияний. Не то чтобы отвращение к смерти и страх разлуки с близкими ослабели, просто люди искали утешение, способы уйти от реальности и остаться хозяевами своей судьбы. Вольтер даже не хотел думать о мрачном: «Эта мысль может только отравить жизнь; главное – избежать любого страдания» (письмо к мадам дю Деффан, 1761).
Просвещенное общество XVIII века часто жило, отрицая смерть. Для пожилых спокойный уход в монастырь означал тихое вступление в вечность, но прочим капризы судьбы указывали, что думать, и запрещали размышлять о завтрашнем дне. Светское легкомыслие восторжествовало над сильными благочестивыми чувствами. Бюффон отмечал, что «большинство людей умирает, не зная о том, что смерть не так страшна, как мы ее себе представляем. Это призрак, пугающий нас в отдалении и исчезающий, когда мы к нему приближаемся». Люди совершенно не думали о гостье с косой, которая являлась им, заставая врасплох. Робер Фавр цитировал письмо мадемуазель де Леспинас, стоящей на пороге смерти. В нем она утешала своего возлюбленного, месье де Гибера:
«Я хорошо знаю вас, мой друг; агония моя причинит вам боль, а смерть моя принесет облегчение. Переменчивость ваших мыслей подсказывает, что вы всегда будете защищены от большого горя».
Никола Пуссен. «Пейзаж с руинами», 1634 год. Музей Прадо, Мадрид
Смерть тревожила человека, и лучше отгонять мысли о ней. Христианке мадам де Ламбер пришлось «признать, к стыду для скорби человеческой, что она не вечна», а мадам Мари Дюдеффан писала мадам де Шуазёль, что совершенно не хочет об этом думать:
«Если бы мы могли исчезнуть в дыму, такой вид смерти пришелся бы мне по душе. Я не люблю погребение. Ах, фи, фи! Поговорим о чем-нибудь другом».
Кроме того, благородному кавалеру ради соблюдения этикета следовало в приличном обществе избегать разговоров о болезни и смерти. В парижском высшем обществе конца XVIII века траур мог даже превратиться в приятный повод покрасоваться. Писатель Луи-Себастьян Мерсье, наделенный потрясающей наблюдательностью, автор 12-томного труда «Картины Парижа» (1781–1783), с сожалением и юмором отмечал, что в предыдущем столетии женщины никогда не выходили на прогулку из-за траура, а ныне же демонстрируют новые наряды, как актрисы на театральной сцене:
«О, как пригодился бы общественный цензор, чтобы помочь хранить уважение при воспоминаниях о мертвых. Их забвение – признак величайшего упадка нравов!»
Конечно, оставалось еще несколько сумасбродов, которые подмешивали чернила в фонтаны в своих парках, окрашивая струи воды в черный, но большинству скорбящих недоставало чувства такта, и он цитировал слова одной маркизы, сказанные для горничной:
«Этот траур длится две недели и ужасно мне наскучил! Но скажите-ка, Розетта, по ком я скорблю?»
Все смешалось: медицинский прогресс, пробуждение научного разума, относительно процветающая экономика, определенный буржуазный материализм – они с помощью непрерывной занятости отгоняли призрак смерти и порождали или укрепляли чувство безопасности. Философский дискурс шел в ногу со временем; религия превратилась в личное чувство, которому каждый предавался исходя из возможностей. Возникли сомнения в существовании вечности: «Каждый явился из
Юбер Робер. «Фонтан в Роще Муз в Марли», 1780 год. Версальский дворец
Именно при дворе, вслед за желаниями великих, образовалось царство легкомыслия. Оно лежало в основе социального кодекса касты, которая предоставила простолюдинам прозябать на обочине жизни. Придворные даже возвели его в критерий отличия своих от чужих, превратив в элегантный элемент имиджа, почти стратегию, которая помогала организовать социальные отношения и обозначить уровни светской жизни. Разумеется, простолюдины, которые ценили серьезность и трудолюбие, были оттуда исключены. Если человек не владел элитным навыком легкомыслия, его преследовали убийственные насмешки из-за малейшего отклонения от этикета: плохо завязанной ленты, не к месту сказанного устаревшего слова или буквоедства, неловкого жеста.
«Идеальный придворный», по мнению Бальдассаре Кастильоне («Придворный», 1528) – это дворянин высшей пробы на службе у вельможи. Он образчик хорошего тона, элегантности, sprezzatura – термина, который так сложно перевести, это своего рода небрежность, но за ней скрыты следы приложенных усилий и при этом чувствуется нотка небрежения и непринужденности. Такое поведение схоже с небрежным и легкомысленным. Именно при дворе учились правильным манерам и речи. «Порядочный человек обязательно должен отведать придворной жизни»[30], – писал Жан де Лабрюйер («Характеры», 1688). Жизнь при дворе была игрой, но играли в нее «всерьез». Правление Людовика XIV даже превратило ее в обязанность: соблюдение этикета и галантные манеры возвели в ранг добродетели. Она была второстепенной, или внешней, и, конечно, не основанной на морали. Но проявлений ее требовали ежедневно, и она была почти узаконена, потому что в корне лежало стремление угодить или понравиться. Такова была добродетель легкомыслия, стирающая любые различия между добром и злом, а сила ее затмевала человеческие достоинства.
Как отмечали моралисты, праздность – мать легкомыслия. Знать покинула свои замки и перебралась в Версальский дворец, где находилось все, что король мог предложить аристократам для удовлетворения их амбиций и тщеславия: прибыль, пенсии, должности, привилегии, почести, развлечения. Людовик XIV держал двор под контролем и распределял блага в зависимости от степени покорности аристократов; король понял, что привычка к роскошной жизни и придворные ритуалы, необходимые для получения богатства и удовольствий, а также разжигание соперничества между дворянами должны помешать повторению восстаний Фронды, которые так пугали его в юности.
Около десяти тысяч человек (высшая знать, офицеры, церковники, военные, слуги) жили в Версале, многие из них занимали высокооплачиваемые должности: бесполезные или унизительные для большинства, декоративные посты, работа на которых часто занимала всего час в день. В списках королевского двора или двора аристократов числились бездельники всех мастей, фигуранты всех рангов, были учтены даже самые ничтожные лакеи. И они освобождались от любых политических занятий: из функциональной прослойки дворянство превратилось в «декоративную аристократию». Придворные прославляли монарха, подчиняясь церемониалу, который проводили «точно, как в аптеке», а отголоски его появлялись даже на окраинах королевства – всюду, где были представители власти. То был рай для занятий тщетных, но упорядоченных, управляемых и просчитанных – жизнь при дворе была «искусством придавать значение пустякам», по выражению Анри Сен-Симона. Она основывалась на иерархии, напряжении между дворянами и страхом попасть в немилость, который поддерживал сам король, а также на большом количестве свободного времени и легкомыслии, которые превратились в политическую стратегию. Не важны были ни знания, ни интеллект, ни мужество, ни даже изворотливость придворного – только соблюдение условностей и социальные ухищрения.
«Бал на французский манер, или Празднества по случаю счастливого возвращения их величеств» при дворе Людовика XIV. Выдержка из «Королевского альманаха», 1682 год
Разумеется, не все дворяне жили в Версале, но все должны были регулярно там появляться; приехать со двора в провинцию значило обеспечить себе там престиж. А если человек хотел добиться милости, постоянное присутствие при дворе было самым полезным методом. Первая обязанность дворянина, его единственная настоящая работа заключалась в том, чтобы всегда и везде находиться на виду у короля, в пределах досягаемости его взгляда или улыбки: «…лицезрение государя преисполняет царедворца счастьем»[31], – отмечал Лабрюйер. Нельзя было удалиться от двора без особого поручения. Министр Симон Арно де Помпонн, при содействии Жана-Батиста Кольбера, впал в немилость отчасти потому, что предпочел двору свой загородный дом, а Мишель Шамильяр завоевал благосклонность короля, играя с ним в бильярд: «…он возвысился за счет бильярда!» – писал Анри Сен-Симон. Еще один придворный понравился королю тем, что прекрасно играл в карточную игру «ландскнехт». Никто не ставил под сомнение дворцовые правила, хотя все понимали их бессмысленность. Монарх постоянно придумывал новые награды. В благодарность за поданную шляпу, табурет, складной стул или подушку, за реверанс, ленту или, наоборот, наказание за оплошность. И весь двор снова судачил. «Какой бы мелочью это ни казалось, – объяснял Сен-Симон, – не существует пустяков, когда речь заходит о различии в чине». «Эти вещи могут казаться пустяками, и они действительно таковыми являются для обычных людей, – тонко заметила племянница мадам де Ментенон, мадам де Келюс, в своих «Воспоминаниях», – но дело обстоит иначе, когда речь заходит о господине»; «эти пустяки имеют решающее значение в судьбе человека». Слово «пустяки» встречается в каждом произведении того времени, потому что они занимали центральное место в театре, которым двор и являлся, а также были признаком принадлежности к элите. «Здесь любой пустяк превращают в важное дело», – вздыхала принцесса Елизавета Шарлотта Пфальцская, невестка Людовика XIV (1683).
Пьер Патель. «Версальский дворец», 1668 год. Национальный музей Версаля
В расписании придворных бездельников не было ни минуты свободного времени. После того как они приветствовали короля, их жизнь менялась от одного занятия или прихоти до другого. Череда развлечений не позволяла принцессе Пфальцской даже взяться за перо:
«Мы были заняты весь день. С утра до трех часов дня охотились; вернувшись с охоты, переоделись и поднялись в игровую комнату, где оставались до семи часов вечера; затем пошли в театр, и пьеса закончилась только в половине одиннадцатого вечера; затем ужинали; после ужина был бал, который продлился до трех часов ночи, и только тогда мы разошлись спать» (14 декабря 1676).
Нужно было жить, постоянно играя, а такое представление может удаться только благодаря вниманию к деталям. Легкомысленный красный каблук[32] оказался одержим иерархией! Что касается ведения беседы, то для нее характерны всевозможные шаблонные фразы, которыми нельзя было пренебрегать: как писал Лабрюйер, дворянин «иногда, приноравливаясь к министрам или фавориту, рассуждает в обществе о пустяках – о ветре, о морозе; иногда же, если дело идет о чем-нибудь важном, что ему известно, а еще чаще неизвестно, он многозначительно молчит»[33]. Поцелуи, объятья, поздравления, развлечения, улыбки, угодничество, подъемы по пышным лестницам – все это составляло повседневную жизнь придворного. «Если из жизни исключить все суетное и легкомысленное, то останется столь мало, что о такой жизни не стоит и сожалеть», – считала мадмуазель Мадлен де Скюдери.
Сколько же нужно было потратить часов, сколько требовалось хлопот, труда лакеев и служанок, чтобы предстать перед двором в наряде, который понравится Его Величеству и превзойдет по пышности соперников и соперниц! Ленты, пудра, разноцветные перья, драгоценности – официально Людовик XIV не интересовался пустяками, но роскошные наряды льстили его гордости. Эта роскошь приумножила богатство одного фата низкого происхождения, разбогатевшего на азартных играх, – Лангле. Его большой талант, как писала мадам де Севинье своей дочери в 1676 году, проявился в том, что он подарил мадам де Монтеспан «платье с позолотой на золоте и манто с золотой бахромой, расшитое золотом вперемешку с золотыми вкраплениями, – вышла самая божественная ткань, которую только можно вообразить»! Лангле был королем среди модников и определял светские вкусы, влиял на государя и судил о развлечениях и элегантности при дворе; он принадлежал к числу придворных, которые «льстивые, угодливые, вкрадчивые. Они всегда трутся около женщин, изучают их слабости, поощряют увлечения, устраивают любовные дела»[34] (Лабрюйер). Всем правила мода; одна приходила на смену другой. Потому требовалось часто менять наряды, ведь «таково наше легкомыслие»: «Существуют моды, которые длятся столь мало, что устаревают еще до того, как портной успевает сшить наряд» («Правила галантности». Les Lois de la galanterie, 1642). Принцесса Пфальцская много иронизировала над этим, когда во время очень холодной зимы 1676–1677 годов она вновь надела свой старый соболий мех, который не осмеливалась до того носить, потому что пятью годами ранее он вызвал много насмешек. Но на сей раз те же придворные, которые насмехались над ней, тут же последовали ее примеру.
Антуан Ватто. «Вывеска лавки Жерсена» (фрагмент), 1720. Дворец Шарлоттенбург, Берлин
Мода на одежду, когда принцессы и королевские любовницы подбирали наряды под прихоти короля, была привилегированным средством выделиться. Встречали по одежке: цвета, материалы, силуэты подчинялись определенным правилам и должны были создавать четко различимую социальную структуру. Строго регулировались длина подола, золотые или серебряные галуны, цвета тканей. Никто не подсчитывал время, которое уходило на то, чтобы одеться по моде. Несмотря на тщетные попытки издать указы, запрещающие чрезмерные траты на роскошь, каждый стремился превзойти остальных: одежда определяла внешний вид, а он, в свою очередь, влиял на социальную жизнь. Мадам де Севинье, приглашенная ко двору, постоянно сообщала дочери о версальских новинках:
«Вы слышали разговоры о прозрачных нарядах? Это нижние платья, которые сделаны целиком из самой красивой золотой и лазурной парчи, которую только можно найти, а поверх них – прозрачные черные робы, или красивые английские кружева, или бархатистые шелковые ленты, пришитые к ткани».
Нужно было также изобретать слова, чтобы описывать вкусы, и словарный запас стал пополняться терминами-новинками из области моды: falbalas (оборки), passecaille (сумочка для муфты), criarde (шуршащая ткань), prétentailles (широкие вырезы), не говоря уже о юбках friponnes (подложных) или secrètes (потайных), battantes (плотных) или innocentes (невинных), которые были у широких платьев, сшитых, чтобы скрыть беременности мадам де Монтеспан. А как же прически? «Фонтанжи»[35] были многоярусными сооружениями на железных каркасах, на которые накладывали различные куски ткани, разделенные лентами и украшенные локонами волос, – как иронизировали некоторые, чтобы причесать даму, требуется «слесарь»! А один неосторожный шаг мог привести к тому, что вся конструкция сыпалась.
Мода касалась не только кружков нарядных дам. Мужчины также увлекались туалетами и с таким же энтузиазмом носили самые элегантные наряды – бюджет на женскую одежду удвоился по сравнению с мужским только к 1780 году. Кавалеры тратили много времени на одевание. Король, запретивший использовать золото и серебро в одежде, позволил некоторым офицерам и дворцовым вельможам украшать ими свои камзолы. Такие «камзолы с королевской привилегией» вызывали большую зависть, поскольку их существовало немного. Так, Бюсси-Рабютен, еще до опалы и изгнания, не удержался и испросил у короля милости: «Король показался таким любезным, пока разговаривал со мной, что я попросил у него дозволения сшить синий дорожный плащ, которое он мне и дал». В 1662 году таким правом были наделены 60 человек, и они обладали дополнительной привилегией: сопровождать Его Величество в «небольших развлекательных поездках», не спрашивая на то разрешения. Причем каждый из них носил «синий муаровый дорожный плащ с золотой и серебряной вышивкой, похожий на королевский». Такой плащ считался большим знаком отличия, и получение его вызывало трепет. Принц де Конде получил его в 1665 году, а маркиз де Вард, которому пришлось отказаться от плаща на период опалы, надел его сразу же, как только сумел вернуть королевскую благосклонность после 19 лет изгнания.
Лента была обязательным элементом мужского костюма и в «Правилах галантности» считалась необходимым условием для того, чтобы мужчина выглядел достойным человеком: считалось хорошим тоном, если у кавалера есть «красивая золотая или серебряная лента на шляпе, иногда переплетенная с каким-нибудь красивым цветным шелком, а также атласные ленты на чулках самых ярких цветов, которые только можно встретить. Напрасно люди говорят, что когда мужчина носит такой костюм, он выставляет кучу галантереи напоказ, превращаясь в ходячую лавку, – все же нужно следить за тем, что сейчас в моде». Эти ленты, которые называли «щегольскими», появлялись всюду: на рукавах, манжетах, коленях, животе или камзоле – и были необходимым атрибутом, чтобы очаровывать дам. Церковь, а также моралисты и разорившиеся вельможи протестовали против таких ухищрений, экстравагантности и чрезмерной суеты. Так, месье де Фителье осуждал «безумие наших умов» («Против моды». La Contre-mode, 1642) и вытекающее из него рабство. В своем «Новом трактате об учтивости» (Nouveau Traité de la civilité, 1676) Антуан Куртен, специалист по хорошим манерам, высмеивал тех «ветреных придворных, которые <…> то одевают широкие сапоги в половину собственного роста, то натягивают от пят до подмышек свои короткие штаны, то скрывают все лицо за полями шляп шириной с итальянский зонтик». Но, добавлял он, очевидно, что эта мода превратится в «закон для остальных».
Франсуа Буше. «Модистка», 1746 год. Национальный музей, Стокгольм
Благодаря легкомыслию галантерейщики сколачивали состояния. Без них, без их магии не существовало бы красивых нарядов. Они были самой богатой из шести гильдий торговцев. Их ремесло, как объяснял Савари в своем «Торговом словаре» (Dictionnaire du commerce, 1726), состояло в том, чтобы «украшать уже готовые вещи». Ленты, головные уборы, чепчики, пуговицы, манжеты, тесьма, кружева, гипюр, бахрома, перья, пышные украшения, подвески, часы, веера, табакерки – список безделушек, которые проходили через руки галантерейщиков, бесконечен, даже несмотря на то, что их гильдия разделилась по разным специализациям. В Париже работало две тысячи галантерейщиков: они торговали во Дворцовой галерее, на улицах Сен-Дени, де Ломбар, Пти-Лион и по всему городу.
Именно галантерейщики нартучивали и продавали драгоценные хрустальные зеркала, которые все еще оставались редкостью, но были незаменимы для туалета. Их импортировали из Венеции, по крайней мере до момента создания Королевской зеркальной мануфактуры. В зеркале проверяли внешний вид и оценивали очарование, оно было своего рода театральными кулисами, где актеры повторяют реплики перед выходом на сцену! Мужчины и женщины соревновались в изобретательности и старались превзойти друг друга в деталях, чтобы лучше выделиться; мода на мушки, например, оказалась настолько требовательна, что у приличной дамы не могло быть меньше пяти или шести крохотных кусочков черной тафты на лице: в такой моде считалось, что нет ничего важнее мушек, убийственных, шаловливых, кокетливых. У мушек был свой язык, известный только посвященным!
«Иной главнокомандующий, – отметил Монтескье, – не больше раздумывает над тем, как расположить свой правый фланг или резервы, чем она [женщина] ломает голову над тем, куда прилепить мушку!»[36] Эти условности были апогеем бессмысленности, но отражали иерархию в обществе и были искусственно созданными уловками, в которые актеры, оказавшись в плену у собственной роли, в итоге начинали верить. Кокетство обязывало поддерживать чисто формальные отношения в ущерб любой глубине; при этом тирания внешности усиливалась благодаря тому, что зеркала увеличивались в размерах: сначала человек видел лишь свое лицо и грудь, а затем – всю фигуру в полный рост.
Людовик XIV в театральном костюме для «Свадьбы Пелея и Фетиды». Король станцевал эту роль 26 января 1674 года. Музей Карнавале, Париж
Влияние моды становилось всеобщим, поскольку нужда в деньгах и желание власти примиряли дворянство и простолюдинов, так что двор больше не был единственным законодателем вкусов; диктатура элит, накопление и разнообразие безделушек, показное потребление вызывали восторг у все более широких слоев населения. Это вынудило Луи Себастьяна Мерсье сказать, что «эти излишества – игрушки для больших детей». То была цивилизация разрастающихся безделушек: «Многочисленные ящики набиты тысячами мелочей, и на их разнообразные формы гений легкомыслия потратил все свои силы» («Картины Парижа», 1781).
Расходы на наряды разоряли семьи. Дворяне влезали в долги, а наличные платежи оставались большой редкостью. Мелкие дворяне покупали в кредит драгоценности, которые преподносили дамам; модели менялись в зависимости от сезона, некоторые привозились из-за границы. А для провинциалок, приезжающих в Париж, не было ничего важнее похода по магазинам. Мадам д’Оберкирх, приехав из Страсбурга, не стала терять ни минуты: она повела мужа к Сику, знаменитому оптику из Пале-Рояль, затем отправилась к столяру Эрикуру, который делал «чудесную мебель», потом – в «Зеленую обезьяну», где «всегда полно красивых людей», к мадемуазель Ривуар, которая делала гобелены, и к Болару, где купила роскошные ткани и потом вернулась туда во второй раз, чтобы взять плащ. Много раз она заходила к мадмуазель Розе Бертен, в лавку на углу улицы Ришелье: у нее была знаменитая витрина с дамастом[37], атласом и кружевами – гордость столицы. Мадам д’Оберкирх ходила из одной лавки в другую, не замечая, как летит время. «Когда уезжаешь из Парижа, нужно брать несколько повозок», – сокрушалась она в своих «Мемуарах» (1787).
Если потреблять, то и тратить с избытком. Такой подход также стимулировал экономику роскоши, которая постоянно меняла свои предпочтения. Увлечение пустяками не ослабевало, потому что вельможам нужно было без устали выставлять себя напоказ, демонстрировать пышность своего оперения. С течением времени и приближением нового века аристократия изобрела и другие отличительные признаки класса, дабы сохранить престиж и держать на дистанции мещан во дворянстве и простолюдинов, которые раньше вынуждены были носить саржу или сукно. Важно было до мельчайших деталей соблюдать церемониал: такую цену придворный платил за «галантный образ», привлекающий взгляды дам и, возможно, самого короля.
Людовик XIV хотел, чтобы придворные во дворце веселились, – в ту счастливую эпоху охота, карусели, прогулки по каналу, представления, театр, балеты и оперы, вечера в царских покоях и балы сменяли друг друга; развлечения придали блеск периоду его правления, даже несмотря на то, что ряд особенно серьезных событий, таких как война за испанское наследство в 1702 году или трауры, прерывал череду праздников. Вкусы при дворе были легкомысленными. Вельможи любили роскошные представления, череду ярких зрелищ, изобретения и сюрпризы, трагедии с механизмами на сцене – все, что мешало скуке: немного пышности и чудес вносили свой вклад в развлечения. Смех на праздниках также приветствовался, он был необходим, чтобы снять напряжение. То, что сегодня называется классическим вкусом, на самом деле долго пыталось закрепиться в обществе; фарсы и маскарады, которые проводили в «Бургундском отеле»[38], долго пользовались большим успехом; шедевры Мольера редко ставили в Версале: «Тартюфа» и «Скупого» – всего трижды, а «Дон Жуана» и «Мизантропа» – ни разу. Король и его изысканная публика предпочитали «Брак поневоле», «Любовь-целительницу», «Принцессу Элиды», «Докучных», «Мещанина во дворянстве», «Жоржа Дандена, или Одураченного мужа» – легкие, обычно заказные, задорные, буффонадные пьесы, в которых танцевали балет и звучала музыка. Также в ходу были лирические пьесы и оперы. Во дворце Марли, месте для отдыха, давали представления, которые были ближе к ярмарочному или итальянскому театру, чем к академическим спектаклям!
Публика не получала удовольствия без музыки, иллюминации и балетов. Текст в пьесе был лишь короткой интермедией, комическим диалогом, который скорее становился предлогом для сценических фантазий, во время которых под прекрасную музыку пелись серенады. Балетная часть гораздо важнее актерской, а Люлли был любимым артистом двора. По словам секретаря кардинала Киджи, «Принцесса Элиды», поставленная в 1664 году, «понравилась чрезвычайно. Помимо основной части, пьеса состоит из различных рассказов, небольших балетов, пасторальных танцев и задействует механизмы, так что радует как глаз, так и слух». В своих восторженных отзывах о премьере спектакля «Господин де Пурсоньяк» издание «Ла Газет» (La Gazette) особо отметило череду сценических сюрпризов и серенады.
Игра в карты в покоях короля Людовика XIV. Гравюра Антуана Трувена, 1685 год
Но самым ярким развлечением и удовольствием было то, в котором вельможа лично становился актером и танцором. Танцы, наряду с фехтованием и верховой ездой, были частью образования дворянина. Двор – это театр. Высокопоставленные царедворцы, молодые или старые, танцевали и придумывали сюжеты для балетов. Моралисты, такие как Франсуа де Гренай, могли критиковать такое развлечение, так как оно поощряло людскую праздность, но Людовик XIV считал театр одним из «самых выгодных и полезных занятий для дворянства»: изящные движения и осанка к лицу придворному и позволяют ему сохранить статус. Несомненно, эти любительские балеты, которые не отличались особой сложностью, по крайней мере до того, как в 1662 году Людовик XIV основал Королевскую академию танца, а Люлли предоставил свой талант на службу музыкантам, оказали влияние на вкусы при дворе и преобладание темы светской жизни в искусствах, предназначенных для развлечения.
Больше всех на виду тогда был поэт Исаак де Бенсерад, который получал пенсию от Мазарини. Он прославился именно благодаря придворным балетам, сочиняя легкие стихи в форме мадригалов, катренов[39], загадок и каламбуров по моде того времени. А то была чрезвычайно замысловатая мода, поверхностная и запутанная, как и пестрящая лентами одежда. Придворный балет едва ли можно считать произведением искусства. Людовику XIV было 13 лет, когда в 1651 году он впервые станцевал, – это был «Балет Кассандры». Спустя четыре года он появился в «Балете удовольствий» в роли развратника, которого муза упрекает за легкомыслие.
Элегантность Бенсерада восхищала двор и короля. Культурная атмосфера, которую впитывали придворные, состояла из цветистых стихов, которые возникали каким-нибудь теплым летним вечером на земле дворца Марли или Версаля, в море прекрасных, элегантных и благоухающих дам. Или же они смотрели на фарсы, пантомимы и клистеры во «Мнимом больном». Несомненно, благодаря глубокому интересу Людовика XIV к литературе и искусству занятия творцов стали достойными и престижными. Король оказывал протекцию величайшим из них, Мольеру и Расину. Тем не менее Триссотен, Вадиус[40] и Оронт[41] также сперва получили признание светского общества, ценящего остроумие и галантные мадригалы.
Удалось ли Людовику XIV создать тот блестящий и праздничный двор, о котором он мечтал? Этот мир развлечений был искусственным, в нем придворные оказывались одновременно и актерами, и зрителями и стремились прежде всего занять видное место на грандиозной сцене.
«Действительно, мой дорогой архиепископ, – сетовал герцог Бургундский Фенелону в изгнании, – в этих краях нужно взять душу в свои руки, чтобы не поддаться унынию и скуке».
Чтобы не поддаваться скуке, придворные занимались всевозможными незначительными делами, которые бесконечно обсуждали. Судачили как о словах, так и о молчании, ждали малейших новостей, «пищи, которой питаются при дворе», надеясь развлечься. Разговоры были скупы и полны подозрений, непостоянны и поверхностны: «Нас за столом пятеро или шестеро, – рассказывала принцесса Пфальцская, – каждый следит за собой, как в монастыре, не произнося ни слова». Мемуарист Висконти отмечал, насколько бессодержательным было общение: «Все мужские разговоры крутятся вокруг охоты и лошадей, а женские – вокруг юбок».
Прибыв в Версаль, дофина научилась болтать о пустяках: «Она стала рассуждать только о платьях. Ее предупредили, что не следует говорить ни о чем другом и что интерес, который король к ней проявлял, ослаб, потому что поначалу она интересовалась делами» (Филипп де Курсийон де Данжо). Это общество, свет, по сути своей было пустым. Основное удовольствие придворных состояло в том, чтобы выставить кого-то в смешном свете: строгий и ревнивый Мизантроп, отказываясь разделять легкомысленные удовольствия современников, отказался и от искусства нравиться дамам. А вот Селимена, королева кокеток, развлекала кавалеров, высмеивая надоедливых, утомительных и скучных людей; она была популярна из-за своих сатирических портретов: что с того, что героиня выглядела насмешливой и легкомысленной, если дворик, состоящий из поклонников, твердил, что она очаровательна.
Азартные игры, вызывающие бурные эмоции, были одним из самых важных занятий при дворе. Что может быть легкомысленней, чем поставить свое состояние на кон в карточной игре? За столом проводили дни, а некоторые партии длились больше суток. Игра из развлечения становилась страстью, раздавались ругательства, и стоило видеть выражения лиц у разбогатевших (или лишившихся всего) дам, как иронизировала принцесса Пфальцская:
«Одна рыдает навзрыд, другая краснеет как рак и закатывает глаза, словно с ней сейчас случится припадок, третья бледна как смерть и готова упасть в обморок» (июль 1699 года).
Ставки достигали ужасающих сумм, разорялись семьи, но никого не возмущало, что многие жульничают и «обирают» не столь ловких соперников. Даже если в конце партии все пытались пересчитать причитающиеся суммы чуть более справедливо: «Я их обманываю, но и они у меня воруют», – отвечала наблюдателям герцогиня де ла Ферте. Миллионы уходили во время игры в jeu de hoc, «бассету» или «ландскнехта»[42]; король пытался бороться с этим распространенным среди его близких пороком: маленькая герцогиня Бургундская играла тайком и приходила поплакать о своих потерях на груди мадам де Ментенон. В последние годы XVII века скука овладела высшими классами, погрязшими в ливреях, кружевах и униформах. Азартные игры давали им те острые ощущения, которые могли заменить истинную страсть, и заглушали внутреннее беспокойство неудовлетворенного ума.
Антуан Ватто. «Паломничество на остров Киферу», 1717 год. Музей Лувра, Париж
Этого персонажа – самодовольного, поверхностного, легкомысленного, увлеченного новинками – звали Акаст. Он был соперником мизантропа Альцеста в одноименной пьесе. Мольер изобразил его тщеславным и ветреным; его устраивала любая декоративная должность. Он верил только во внешние приличия, пустые по сути; как Вадиус и Триссотен, он обладал «развитым» умом. Если Альцест был вынужден вести искренний образ жизни в пустыне, вдали от света, то Акаст – довольный жизнью придворный. Его горизонт ограничивался узким кругом лиц, среди которых он заработал себе репутацию.
Однако в конце века придворная куртуазность переживала кризис, сопровождающийся бесчисленными ссорами из-за этикета и его лицемерия. Придворный вел изнурительную жизнь, полную интриг, дабы сохранить свой статус; он разорялся из-за расходов на роскошь; он воспринимал мир в искаженном виде, то было зеркальное отражение власти, которая проливала на него немного благосклонного света; мелочная суета отвлекала его от любых серьезных мыслей. Лабрюйер уже предвидел такое, когда утверждал, что «вельможи не желают ничему учиться – не только тому, чем они могли бы послужить монарху и государству, но даже тому, что нужно для управления собственными делами»[44]. По выражению Сент-Бёва, существовало «два столетия века Людовика XIV»: один век великолепный, структурированный, впечатляющий, почтенный до строгости, где моральные идеалы зиждились на владении своими страстями и разумом; но этот век изменился под взглядом короля, двинувшись в сторону больших тайн и лжи, к которым прибегали во имя амбиций. Но за кулисами официального Версаля «существует иное столетие, которое течет, подобно воде под широким мостом, от одного регентства к другому, от королевы-матери до Филиппа Орлеанского». То был эпикурейский, жаждущий свободы век. Сама аристократия, пройдя войну, с трудом переносила душную атмосферу ханжеского Версаля под руководством мадам де Ментенон; молодые люди покидали «вечера в покоях», где король проводил лишь пару минут, и уезжали в Париж. Страх, что о бесчинствах станет известно, долгое время сдерживал их, но позже они стали в открытую удаляться от двора. В своих мемуарах, опубликованных в 1755 году, Шарль-Огюст де Ла Фар, который тем не менее был веселым кутилой, часто сетовал на упадок нравов, явно прослеживающийся в молодом поколении. Он называл молодежь ленивой и равнодушной, говоря, что она целыми днями пьянствует, объедается и играет.
В то время как Версальский двор редел, истощенный разгромными поражениями в войне за испанское наследство, ему на смену явились небольшие галантные дворы, где было меньше церемоний, зато больше веселья и беззаботности: двор принца Конти, герцога д’Антена, мадам принцессы (де Конде), Филиппа Орлеанского. Герцогине Мэнской пришла в голову идея превратить дворец в Со и его роскошные сады в своего рода счастливую Аркадию, где она была бы пастушкой и где собирались бы остроумные люди и все дворяне, любящие поэзию и смех.
На сей раз люди не стеснялись легкомыслия, предпочтя жесткому этикету чарующие мечты. В 1703 году герцогиня создала Орден Медовой Мухи – в то время существовало множество пародийных обществ – с собственной медалью и лимонными лентами для избранных. Также она организовывала роскошные театральные представления; затем создала в Со «Великие ночи» – волшебные праздники с иллюминацией, песнями и танцами, чтением стихов, аллегорическими представлениями, фарандолами, маскарадами. Каждой ночью руководил король или королева, они распоряжались порядком увеселений, которые шли одно за одним в определенном ритме. Герцогиня, маленькая фея из «Тысячи и одной ночи», которой никто не мог противостоять, пела и танцевала в экстравагантных костюмах в античном стиле. Она заперлась в своем дворе, пользуясь правами, данными при рождении. Ее фрейлина, мадемуазель де Лоне, описывала герцогиню в своих знаменитых мемуарах как легкомысленного, наивного, непоследовательного ребенка. Несмотря на то что ей было 60 лет, у нее не было жизненного опыта и интереса к другим людям; чтобы поддерживать иллюзию и воплощать тысячи безумств в этой Аркадии, «месте игр, смеха и муз», деньги лились рекой. Именно это место вдохновило Антуана Ватто на создание картины «Паломничество на остров Киферу».
Справа: Антуан Ватто. «Ложный шаг», 1717 год. Музей Лувра, Париж
Ужинать, танцевать, бороться со скукой – порывистые юные господа с неопределенным будущим отказывались становиться рабами Версаля. В 1713 году наконец был подписан мир, это привело к ослаблению напряжения. Ирландец Антуан Гамильтон создал литературный образ нового придворного, который не так заботился о славе и добродетели, как о собственном удовольствии. Он рассказал о жизни молодого дворянина, одетого по последней моде, легкомысленного, очаровательного ловеласа, наделенного как добродетелями, так и пороками. Это был своего рода герой-плут, попадающий в галантные приключения, переходящий от двора к двору в погоне за новыми развлечениями.
Гамильтон родился в 1646 году. В раннем детстве родители увезли его во Францию после казни английского короля Карла I; он вернулся в Англию с приходом к власти Карла II, затем получил полк от Якова II и около 1690 года последовал за ним в Сен-Жермен во время его изгнания. Это был веселый ловелас, умевший ловко парировать как уколы шпаги, так и аргументы в спорах. В 1704 году, чтобы развлечь графа де Грамона, он решил рассказать о проделках своего зятя Филибера. Эти мнимые «Мемуары графа де Грамона» (1715), по его словам, были написаны, чтобы «повеселить публику»; ритм текста напоминает галоп, потому что автору казалось, что «вся соль испаряется на бумаге»! «Пестрота», – сказал Сент-Бёв, анализируя эту стилистику. Удовольствие автора зиждилось на развлечении читателя, а тот не любил ждать…
Не благородное желание «служить» подталкивало шевалье де Грамона взяться за оружие, а юношеская энергия; воинские заслуги помогали любовным похождениям, а удовольствия, которые доставляли ему женщины, заставляли героя позабыть о неудачах. Хотя серьезность не была сильной стороной персонажа, в его поведении никогда не проскакивали ни раболепие, ни тщеславие, ни меланхолия, ни дурной вкус. Власть его не волновала: «Он не понимал, как можно в этом возрасте подчинить себя столь жестким правилам и часы, предназначенные для удовольствий, отдавать скучным и утомительным делам»[45]. А в вопросах любви лишь случай или дух противоречия руководили поведением. Герой был слишком поверхностным, чтобы испытывать страсть, и признавался, что ему случалось любить женщину единственно из желания «нарушить покой соперника»[46].
XVIII век начался с Гамильтона, только зарождающегося типа соблазнителя – элегантного, всегда веселого, но бесчестного человека, который всем интересуется, но ничего не ставит себе в заслугу. Приятный, легкий, озорной Гамильтон ознаменовал переход между двумя эпохами и стал предвестником нового стремления: поиска личного счастья, которое не подавят ни интересы государства, ни величие монарха. Спустя поколение, в тексте под названием «Заслуга легкомыслия», Вовенарг куда менее снисходительно изобразит нового придворного в обществе, которое становится все более циничным: «Человек светский наделен большим запасом бесполезного остроумия, он умеет говорить приятные вещи, которые не льстят, и вещи разумные, которые совершенно ничему не учат; он не может никого переубедить, хотя и хорошо умеет вести беседу; он наделен таким типом красноречия, которое может создать или приукрасить мелочи и растоптать важные темы; он столь же проницателен в вопросах нелепости, сколь слеп и равнодушен в вопросах человеческих заслуг; он щедр на слова и носит пышные наряды; а когда не может превзойти других с помощью здравого смысла, стремится выделиться чем-то необычным» («Размышления и максимы», 1746).
Вовенарг хотел, чтобы будущая молодежь пылала энергией, благородством и щедростью, но видел вместо этого, как зарождается класс людей эгоистичных и непостоянных, легкомысленных и праздных, склонных к интригам, скорее ловких, нежели твердых духом, часто наглых и самонадеянных: так проявлялись зачатки ветреных щеголей и вертопрахов.
Жан-Оноре Фрагонар. «Качели», 1767 год. Собрание Уоллеса, Лондон
«Меня нужно развлекать и веселить, а не читать мне проповеди». Эта острота героини романа «Нет завтрашнего дня» (Point de lendemain) Доминика Виван-Денона описывает аристократическое общество XVIII века, которое порхало от одного развлечения к другому. После смерти Людовика XIV многие правила перестали работать, нестабильность коснулась всех слоев общества, а система Ло привела к финансовому краху[47]. Идеалы, на которых зиждились ценности Великого века, были дискредитированы; народное счастье не зависело больше от престижа монарха или государства, а всеобщее счастье не приравнивалось к личному. Новая вера обязана была освободить людей от условностей, отказаться от догматизма и пустых или опрометчивых формулировок, усилить чувство яркой жизни, которая ловит удачу за хвост, буде таковая подвернется. Лучше хорошо жить сейчас, нежели слишком размышлять о жизни.
Некоторые представители светской аристократии, постепенно лишившись своей политической и экономической роли, начали безудержно культивировать умения играть со всем на свете: с идеями, словами и чувствами. На чужие треволнения они отвечали безразличием и ветреностью; во имя природной морали легкомыслие превратилось в образ жизни и способ забыть о неприятностях. Такой способ подходил французам по темпераменту, ведь они «от природы веселы, легкомысленны и добры». Пьер Виктор де Безенваль неоднократно подмечал эту типичную жизнерадостность: «В период регентства и отчасти во время правления Людовика XV французы думали лишь об удовольствиях, жили только для того, чтобы веселиться» («Мемуары». Т. 1). Конец войны и общее улучшение материальных условий с 1720 года способствовали повсеместному расслаблению: знатные вельможи без стеснения устраивали праздники на широкую ногу. Луи Себастьян Мерсье в «Картинах Парижа» (1781) отмечал, что общество увлекается «легкомысленной роскошью» и не может жить без «наслаждений, которые, отнюдь не являясь необходимостью, в то же время повелевают человеком властнее тех, которые свойственны ему от природы»[48] (глава XIX). Он даже изобрел термин frivoliste[49], чтобы описать «искусные руки» модистки, сосредоточенно одевающей куклу, которой предстояло пронести женские наряды, сшитые по последней моде, по Европе и довезти до Америки.
Тогда же началась новая дискуссия о легкомыслии. В прошлом веке оно становилось виновником самых страшных бед, но в нынешнем у него нашлись ярые защитники: для философа оно стало признаком разумного поведения. Ведь человек сталкивается с нестабильностью мира и не может понять суть вещей. Между тем он должен жить в обществе и перенимать поведение, которое поможет в него влиться. Легкомыслие – это поведение, которое открывало дверь к поискам счастья и которое можно было разделить с другими. Оно основано на экзистенциальном чувстве и помогает раздробить время на множество счастливых моментов.
Тогда у этого слова появилось довольно новое употребление: отныне оно обозначало концепцию. Ведь если frivole («легкомысленный») в качестве прилагательного уже давно использовалось для описания речи или поведения, то существительное, напротив, практически не встречалось в XVII веке. Грамматик Ренье де Маре (1632–1713), постоянный секретарь Французской академии, использовал его в одном из своих «Рассуждений» (Discours) и объяснял, что слово не стало популярным, потому что над ним довлело моральное и интеллектуальное осуждение: «Вовсе не игры и смех – обычные спутники легкомыслия – делают человека счастливым». А в «Академическом словаре» (Dictionnaire de l’Académie, 1694) был призыв отвернуться от того, «в чем нет никакой серьезности». Спустя 50 лет коннотация легкомыслия совершенно поменялась. Общество признавало, что легкомысленная беседа может развеселить компанию и что светский, общительный, любезный неофит, который легкомысленно смотрит на глубокие темы, куда приятнее, чем ученый или кабинетный работник. По мнению аббата Куайе, автора «Открытия легкомысленного острова» (Découverte de l’île frivole), «чтобы заручиться дружбой людей легкомысленных, от вас не требуются добродетели, лишь развлечения» («Моральные пустяки». Bagatelles morales, 1754). Для легкомыслия было характерно почти полное отсутствие каких-либо этических и моральных ограничений; оно с недоверием смотрело на серьезные идеи и шло рука об руку с волнениями по поводу мелочей, пустяков: если во время Великого века всех интересовала общая картина, то «наш век привязан к мелочам; мы за копейку удавимся».
Антуан Ватто. «Итальянские комедианты», около 1720 года. Национальная галерея искусства, Вашингтон
Кто были противники? Сторонники? В споре о легкомыслии «Энциклопедия» Дидро и д’Аламбера заняла сторону обвинителей; она начала с того, что разграничила типы легкомыслия: одно характеризует вещи, а другое – человека. О вещах почти нечего и говорить, кроме того, что они были скорее бесполезными аксессуарами и не помогали людям достичь счастья или совершенствоваться. А вот легкомыслие людское, напротив, проистекало из отсутствия здравого смысла у персонажа, который не мог считаться с ценой вещей или придавал им иллюзорную значимость. Эти недостатки сочетались в душе светского человека, который был лишен как страстей, так и добродетелей:
«Так, чтобы избавиться от повседневной скуки, люди предаются развлечениям, увлекаются фантазиями. Они жаждут новых вещей, вокруг которых порхает их мысль, не оставляя места раздумьям. В круговороте любовниц и дел их сердца остаются пустыми».
По мнению автора статьи, легкомысленный человек в итоге превращается в легкомысленный предмет; легкомыслие – признак развращения вкуса, а единственное средство против него – заново изучить свои гражданские обязанности. Д’Аламбер считал, что легкомыслие «развращает большую часть французской знати» («Письмо королю Пруссии»), а сама «Энциклопедия» в то же время отстаивала светскую мораль, основанную на социальной полезности, и осуждала эгоизм меньшинств, встречающийся в светской жизни.
Тем не менее раздавалось несколько голосов в защиту, и они были довольно весомыми. Человеческая природа хрупка, она склонна к непостоянству, пока ищет счастье, которым в XVII веке считались покой и союз разума с добродетелью. Но этот покой и умиротворение души обернулись скукой или пресыщением, а скука, превратившись в социальное явление, преградила путь человека к счастью. Счастье может появляться лишь на какое-то время. А легкомыслие порождает веселые впечатления, которые, конечно, лишь слегка затрагивают струны души, но все же пробуждают ее: оно по сути – любовь к жизни и природе. Монтескье признавал, что «душа всегда ищет нового и никогда не успокаивается на достигнутом», и это лекарство от внутренней пустоты («Опыт о вкусе», 1757): «В конечном счете все нас утомляет <…> Чувства утомляют, но не чувствовать – значит погрузиться в полную апатию»[50]. Отсюда вытекала необходимость в неожиданностях: «Предметы, изменяясь, вызывают в нас разные чувства», а душе нужна подобная стимуляция, иначе она начитает томиться. Искусство само по себе, с его арабесками в стиле рококо, стремилось создавать разнообразие и изобретать неожиданности с помощью извилистых линий – антипода регулярности и симметрии. По тонкому замечанию Жозефа Жубера, именно воображению, а не разуму «открываются величайшие истины» («Мысли». Pensées, издание 1838). Для аббата Шарля Сен-Пьера «новизна и разнообразие – главные источники удовольствия» («Мечты о достойном человеке». Rêves d’un homme de bien, 1775). Между двумя крайностями – пустотой, вызывающей меланхолию, и слишком сильными страстями или насыщенными развлечениями – человек может найти золотую середину, баланс разнообразия и удовольствий; отсюда вытекает и польза непостоянства как меньшего из двух зол. Аббат Николя-Шарль-Жозеф Трубле называл счастливым непостоянного человека: «Непостоянный человек берет лучшее от всего. Он снимает сливки. Ничто для него не тускнеет и не изнашивается почем зря. Непостоянный человек, который часто меняет вкусы, всегда счастлив» («Очерки на различные темы о культуре и морали». Essais sur divers sujets de culture et de morale, 1735).
Кавалер и дама при дворе. Гравюра, 1776 год
Разница между непостоянством и легкомыслием лишь в нескольких нюансах; человек легкомысленный наслаждался разнообразием и как бабочка порхал с цветка на цветок. Жан-Франсуа де Сен-Ламбер утверждал, что порядочность и легкомыслие – не взаимоисключающие понятия. Будье де Вильмер сочинил «Апологию легкомыслия», показывая, что оно – разумный выбор, соответствующий человеческому духу и необходимый для общественной жизни. Возможно, легкомысленный человек был обречен воспринимать только внешнее, но кто из людей, каким бы ученым ни был, способен разгадать все тайны бытия? Мир непостижим и нелогичен. «Сдается мне, куда мудрее довольствоваться познанием поверхности предметов, к которым можно только прикоснуться, нежели тщетно пытаться заглянуть в их нутро».
Философ часто бывал мизантропом, серьезным ученым, который запирался в своей библиотеке. Учеба лишала его естественных удовольствий, тогда как суть человека – общаться с себе подобными. А значит, порядочность подразумевала милое легкомыслие; играя словами, Будье де Вильмер даже утверждал, что по-настоящему легкомысленные люди – те, кто не стал бы задумываться о социализации: «Мы считаем коммуникацию настолько важной, что признаем легкомысленным то, что к ней не склонно».
Анализируя легкомыслие, Будье де Вильмер рассматривал только отношения между аристократами, жизнь во дворцах, не замечая тяжелый труд буржуазии, заточенной в рамках серьезной работы и домашней жизни. Вольтер в «Светском человеке» (1736) прибавил экономический аргумент, примиряющий праздность и труд, поскольку «бедняк живет за счет тщеславия богатых», ведь их прихоти стимулируют промышленность. По мнению философов-эпикурейцев, которые не ценили пустую суету, у легкомыслия есть свое преимущество: оно позволяет сдерживать бурные страсти и инстинктивно знает, как радоваться пустякам. Человек легкомысленный всегда мил, весел, остроумен. Трубле дал такой разумный совет: «Избегайте любого удовольствия, за которое придется раскаяться; и не наслаждайтесь ни одним чрезмерно». Умеренное легкомыслие способствовало развитию экономики, защищало от неумеренности и позволяло избежать дурных желаний.
В такой аргументации были свои слабые места, и споры по этому вопросу не прекращались. Безусловно, легкомыслие отвечало духу эпохи; оно было полезно при общении и не представляло угрозы для общества, поскольку не стремилось завоевать власть или подорвать ее. Важны оказались лишь удовольствия: Бог поместил человека в среду, наполненную бесконечным множеством предметов, к которым можно прикасаться. Тем не менее суета, которая сопровождает легкомыслие, разочаровывает и постоянно грозит истощить желание. Хуже того, мимолетные удовольствия зиждутся на смене предметов, а не на сознании, которое ими наслаждается. Человек ищет забвения, беспрестанно стремясь к чувственным стимулам, так что жизнь, полная легкомыслия, в итоге превращается в «несуществование». Не быть: Вовенарг, выступая на стороне умеренных удовольствий, яро раскритиковал человека, который думает только о развлечениях.
Жан-Александр-Реми Куде. «Послеобеденное время в XVIII веке», 1863 год. Музей Лувра, Париж
«Легкомыслие, мой друг, губит людей, которые ему предаются; пожалуй, нет такого порока, который не оказался бы предпочтительнее: ведь лучше быть порочным, нежели не быть вовсе. Не думайте, что в праздности, сумасбродстве, слабости и притворстве можно найти постоянное удовольствие».
Мимолетные развлечения, прерывистые вспышки осознанности: самая глубокая часть личности – душа или внутренняя жизнь человека – в легкомысленном поведении не была задействована и даже разрушалась, поскольку все стимулы приходили лишь извне.
Был по крайней мере один пункт, по поводу которого все оставались единодушны: легкомыслие – часть искусства жить в обществе и вести светскую беседу. Чтобы избавиться от врожденной грубости, воспитанному человеку надлежало прогонять мысли о пагубных заботах и поддерживать веселый тон в общении с другими. Все должны были улыбаться друг другу, вести себя легкомысленно и любезно. Игривая речь – это искусство говорить «милые пустяки» (Дюкло) и избегать разговоров на любые темы, требующие умственных усилий; говорить шутливо – значило участвовать в беседе лишь поверхностно, задействовать «лишь краешек души», потому что ради коллективного удовольствия требовалось отказаться от своей личности или от удовольствий эгоистичных. Так, для человека XVIII века слезы, смех, пережитые приключения, встреча с ирокезом или персом, любовь или ненависть не имели никакого значения, если нельзя было с шутками рассказать свою историю другим. «Все это каждый день наполняло свет стихами, песнями, веселыми любовными авантюрами, нелепыми приключениями. Все ежедневно обновлялось, превращая Париж в очаровательное место для жизни. Люди стекались сюда отовсюду и больше не уезжали» («Мемуары» Безенваля). Легкомыслием делились с остальными, и это служило ему лучшим оправданием.
У салона XVIII века больше не было ничего общего со слегка претенциозной и серьезной атмосферой, которая царила в аристократических кругах века XVII. Здесь заправляли непринужденность, взаимное почтение, свобода мысли и слова; обмен идеями и распространение произведений превращали салоны в культурные места, из которых изгонялись педанты, любители заумного языка и ученые. Салон возглавляла дама; в знаменитые салоны мадам де Ламбер, мадам де Тенсен, мадам Жоффрен, мадемуазель де Леспинас или мадам дю Деффан были вхожи писатели, художники, финансисты, аристократы: их двери были широко открыты для всех, кто ценит развлечения для ума. Светские салоны множились в столице. Люди кокетничали, делая вид, что не задумываются о серьезных вещах, больше не размышляют о вечном и совершенно не интересуются религией; рассуждения о политике могли принести удовольствие только в том случае, если были средством поиска счастья. В салонах наложили вето на проповеди, мораль и героизм прошлого века. И, конечно же, нельзя было обсуждать ни здоровье, ни деньги: люди разорялись на азартных играх, из-за расходов на одежду, стол или содержание конюшен, но делали это благородно, легко, шутя. Нужно было держать проблемы при себе, избавлять остальных от мрачных дум: чтобы оставаться любезным, нужно обладать легкомысленным нравом.
Короткие анекдоты, современные остроты, новые песни, пустословие, парадоксы – вот из чего состояла беседа. При дворе Марии-Антуанетты и в районе Фобур Сен-Жермен нужно было разговаривать высоким тоном, имитируя знаменитый фальцет, который ввел в моду граф д’Артуа. Игривые разговоры вытеснили эрудицию, освободив место перескакивающим с темы на тему обсуждениям; эти беседы вдохновляли даже самых серьезных интеллектуалов, таких как аббат Андре Морелле. Он написал для мадам Гельвеций, которая держала 20 ангорских кошек, «серьезных, как члены парламента», остроумный «Запрос про кошек», где рассуждал о том, что с ними стоит сделать: утопить или отправить в путешествие через Атлантику. А аббат Фердинандо Галиани, в свою очередь, планировал опубликовать «Моральные и политические наставления кошки своим котятам, переведенные господином д’Эгратиньи, переводчиком с кошачьего при Королевской библиотеке»! Виртуозность владения словом измеряли тем, насколько поверхностна тема. Человеку нужно было показывать, что он в курсе последних модных течений как в одежде, так и в интеллектуальной сфере, но при этом не пытаться углубляться в тему. Так что люди легко перескакивали от фривольной истории к рассуждениям о грудном вскармливании, вакцинах или архитектурных законах. «Это настоящая пена, которая растворяется, не оставляя после себя ничего, но вкус ее очень приятен», – писала мадам д’Оберкирх («Мемуары»), пока была в Париже в 1788 году.
Стоит ли говорить о феминизации нравов? Присутствие женщин на светских собраниях – они редко встречались на строго интеллектуальных сборищах – во многом способствовало оживленной беседе, полной острот. Женщины поверхностны, «веселье заменяет им ум», по суровым словам Монтескье. Но о дамах также говорили, что они «лучше мужчин улавливают легкие, шутливые и небрежные фразы, которыми так хорошо можно передать чувства и шутить» (Филипон де ла Мадлен. «Руководство по ведению переписки». Manuel Épistolaire, 1761). Женщины – королевы французского веселья, «когда ум невинно шутит, вооружившись насмешками, когда у Комоса[51] от смеха звенят колокольчики безумия» (Ферле, «Рассуждение о добре и зле, которые женские связи принесли в литературу». Discours sur le bien et le mal que le commerce des femmes a fait à la littérature, 1772). Именно они привнесли в словесность дух суеты и легкомыслия, черпая свои знания из посредственных произведений, которые притупляли вкус: остроумие и удачная шутка оказались важнее всего, даже любви. Так, Руссо сетовал, что женщины переживают не столько о том, чтобы быть любимыми, сколько о том, чтобы их хорошо развлекли. Блестящий академик Жан-Франсуа Мармонтель признавал, что получает огромное удовольствие от женского общества, но также говорил, что ему приходится питать разум и душу где-то вне подобных компаний. Дидро же смеялся над этим; он выслушивал женские откровения, обсуждал с дамами последние театральные постановки и отмечал, что они не убирают руку, если какой-нибудь кавалер касается ее. Хотя дух соперничества царил в словесных пикировках в салонах мадам де Рамбуйе или мадмуазель де Скюдери, салоны оставались приятным местом благодаря непреложной дружбе между полами.
Жан-Марк Натье. «Любовники», 1744 год. Старая Пинакотека, Мюнхен
Некоторые экстравагантные дамы, благодаря высокому статусу и богатству, позволяли себе вольно обращаться со светскими нормами. Дочь мадам Жоффрен, Мари-Тереза, став маркизой де ла Ферте-Имбо, вела себя беззаботно, весело, была настоящей заводилой, озорной и забавной – и везде перебарщивала: и с танцами, и с играми, с шутками и песнями. Возможно, ею двигало желание отдалиться от властной и любящей почитать мораль матери. Ученый и эрудит Пьер Луи де Мопертюи писал, что ее веселье могло длиться бесконечно, потому что в основе его лежала пустота. Самым запоминающимся предприятием мадам де ла Ферте-Имбо стало создание в 1771 году Высшего Ордена Лантюрелю[52], в котором шуточно воспроизводились ритуалы средневекового рыцарства; орден собирался по понедельникам и четвергам, посвящая время шутливым разговорам и песням. В нем состояли веселые гости: Гримм, назначенный старейшиной, кардинал де Берни, посол Испании, кардинал де ла Тремуай, принц Саксонский, граф и графиня де Нарбон – то было собрание самых известных имен Франции.
Круамара провозгласили великим магистром; к ордену присоединились иностранцы из высших слоев: императрица России Екатерина II и великий князь Павел. А мадам де Сталь просила включить ее в состав. То была запутанная, легкомысленная игра, в которой участники подчинялись выдумкам рыцарей недоразумений, маркизов чепухи или баронов галиматьи!
Любовь к смеху, рифмам, логогрифам[53], сатире, мадригалам, сплетням, песням, мистификациям и различным сумасбродствам была характерна для общества аристократов, которые искали средства от скуки и вкладывали много остроумия в пустяки. В течение века росло удовольствие, которое люди получали, приводя других в замешательство. Мадам Фелисите де Жанлис, будучи свидетельницей эпохи, описывала мужчин и женщин, которые были законодателями мод и, чтобы бороться с тяжестью угасающего общества, ко всему относились легкомысленно:
«Их легкомыслие не поддается описанию: так что придуманная ими фраза, что «нужно быть в душе ребенком», по их мнению, выражает самый желанный тип развлечений. Они собираются небольшими компаниями с твердым намерением говорить только о ребячестве и глупостях. Я часто там появляюсь и, к стыду своему, сознаюсь, что не только развлекаюсь, но и искренне смеюсь только в их обществе».
От смеха до насмешки грань очень тонкая. Новое слово, которое, по-видимому, появилось около 1730 года, описывало жестокую игру, которая была очень популярна во второй половине века и характерна для людей с острым умом, – зубоскальство. Это явление было не новым, но в век Просвещения превратилось в высшее проявление хорошего тона. Существовало несколько способов позубоскалить. Первый – это лишь легкая шутка, в которой слова пересекались, соединялись и расходились, дабы удивить собеседника неожиданными сочетаниями и скрыть подлинный смысл сообщения. Например, само слово parfilage, на котором и основано понятие зубоскальства во французском[54]: около 1750 года этот термин обозначал, что в приличном обществе собравшиеся распускали куски ткани по нитям, сматывали разные катушки, распускали старые галуны, бретели или вышивки, чтобы извлечь из них золотые нити. И такая вот «распускающаяся» беседа, которую вели в салоне или будуаре, состояла из разрозненных лоскутов слов; такой придирчивый разговор одновременно развивался в десяти направлениях, блуждал без какой-либо логики, а неожиданности и контрасты вызывали смех присутствующих. Люди смеялись над тем, чего не понимали, потому что смех считался хорошим тоном. У мадам дю Деффан такие «лоскуты» превратились в идеальную метафору унижения:
Такие шутливые разговоры не помогали установить в обществе гармонию и в итоге подрывали его изнутри. Клод Кребийон устами персонажа Версака объяснял молодому герою, только входящему в высший свет, что такое хороший тон в приличном обществе: «непринужденность», «развязность в манерах», «беззастенчивая и злая насмешливость, вычурная речь»[55] («Заблуждения сердца и ума», 1736). Не важно, что именно люди говорили, важно было лишь сочетание слов. На самом деле шутливые разговоры никого не могли удовлетворить надолго; Вольтер с грустью писал об этом мадам дю Деффан: «Я вижу, что вы погрязли в светских развлечениях, и в глубине души вы чувствуете все их легкомыслие» (8 марта 1769).
Любовь отвлекала куда лучше любого другого развлечения, добавляла пикантности легкомысленным беседам и повседневным занятиям. Для избалованной и пестрящей остряками аристократии любовь не означала ни страсть, несовместимую со светской жизнью, ни чувство, несовместимое с поиском развлечений, ни брак, заключенный исключительно в интересах соединяющихся семей. Даже почет, которым в прошлом веке любовь наделяли из-за героического флера и трагического величия, мешал наслаждаться жизнью из-за обязанностей, которые влек за собой. И все же любовь была всюду, ее подстегивали женское кокетство и мужское непостоянство:
Антуан Ватто. «Урок пения», Королевский дворец, около 1716–1717 годов, Мадрид
Симпатии, прихоти, капризы, интриги – речь шла о том, чтобы вовлечь партнершу в игру, единственная цель которой – развлечься. Дама отвечала? Тогда интрига началась. Но игра была также регламентированным способом взаимоотношений, в котором уловки, воображение, наряды и дерзость должны были поддерживать воодушевление и пробуждать желание. Чтобы не впасть в скуку или не выставить себя в нелепом свете, нужно было уметь менять роли и запутывать ситуации. Пьер де Мариво подарил собственное имя этим переменам, неожиданным поворотам, сюрпризам, слезам и ссорам, которые придавали любви ценность[56]. Любовь – это сцена, которую разыгрывали мужчина и женщина; чтобы вызвать эмоции и удовольствие, пьеса должна быть сыграна хорошо, а уловки персонажей – выглядеть правдоподобно, иначе зритель вновь погрузится в скуку и пресыщение.
Сближение в любви начиналось со взгляда, и он чаще всего был волей случая. Вот пример молодой женщины у Мариво, которая пошла в театр и сидела, поигрывая лорнетом в ложе:
«Я безразлично оглядывалась; наконец, я устала от праздных поз, рассеянных взглядов, которые не задерживаются ни на чем и скользят по всему, которыми управляет смутное любопытство или случайность» («Письмо об одной авантюре». Lettre contenant une aventure. Le Mercure, 1719–1720).
Жан-Батист Пата по рисунку Оноре Фрагонара. «Нельзя предусмотреть все», по басне Жана де Лафонтена, XVIII век. Национальная библиотека Франции, Париж
Случай определял, как станет развиваться история, ведь жизнь – это приключение. В пьесах Мариво кокетка превратилась в женщину, решившую воспользоваться всем, что ей предлагали молодость, положение и возможности: она очаровывала, чтобы почувствовать себя живой, и держала в тонусе поклонников, которые «всегда были недовольны, но никогда не впадали в отчаяние»; тщеславие требовало, чтобы она была желанна, но мудрость ей подсказывала, что нужно отказывать. Препятствия, неожиданности, изобретательность кавалера либо усиливали, либо ослабляли ее чувства, а театрализация сцен соблазнения оживляла общение. Так, молодая дама проводила часы перед зеркалом, тренируя различные выражения лица: нежное и застенчивое, оживленное или озорное. Как ей причесаться, какие ленты и юбки надеть на прогулку? Мужчины ничем не отличались от женщин; они увлекались туалетами, были ветреными, напудренными, надушенными мускусом и жили, чтобы нравиться. Луи Себастьян Мерсье смеялся над легкомыслием щеголей:
«При взгляде на современного офицера, такого на вид легкомысленного, завитого, нарядного, щеголеватого, поправляющего перед зеркалом непослушный локон, никак не скажешь, что это преемник Баяра, Дюгеклена, Крийона»[57].
Приятный вид и порывы чувств управляли сердцем. Хотя речь шла скорее о склонностях, нежели о чувствах. Склонность зарождалась благодаря случаю и готовности к авантюрам. В небольшом рассказе, написанном Мариво для журнала «Меркурий» (Le Mercure), кокетливая и легкомысленная героиня была «женщиной, чье сердце в любви оставалось закрыто от любых неприятных впечатлений, но открыто для любых приятных столько раз, сколько было угодно случаю; сердце, которое, наконец, извлекало из всего выгоду». Когда любовник нравился героине, она вся оказывалась в его распоряжении; но если мужчина о ней забывал, она поступала так же и, когда его не было рядом, занималась другими делами, чтобы «в ожидании развлечься с помощью новых, приходящих к ней сердец и применить во время этого приятного занятия свои навыки кокетства. Иная провела бы это время в нетерпеливом ожидании встречи со своим возлюбленным». Никакого нетерпения или идеализации, потому что любовь, по мнению Мариво, не затрагивает глубокие струны души, она поверхностна, «чужда сознанию» (Робер Мози). Хотя она была губительной для сердец наивных и искренних, если человек мог научиться любить скорее свой образ, отраженный в глазах партнера, не вручая тому сердце, то такая любовь превращалась лишь в упражнение. Легкомыслие было защитой от любовной тоски; Кребийон в «Ночи и мгновении» определял современный ему эротизм так:
«Мы нравимся друг другу и сходимся. Когда становится скучно, расстаемся так же бесцеремонно, как и сошлись. Мы снова понравились друг другу? Тогда сходимся так же живо, как и разошлись».
Франсуа Буше. «Темноволосая одалиска», 1743. Музей изящных искусств, Реймс
Признания Тийи, Лозена или Безенваля перекликались с этой галантной легкомысленной литературой, которая черпала вдохновение в их поведении и превратилась в обычное явление.
Существовал лишь один способ, позволяющий ощутить реальность жизни среди иллюзорных эмоций, – пиршество чувственных ощущений, ведь они рождены природой. Были только безумные и мимолетные страсти, мгновения счастья и игривое взаимное притяжение, ведь ничто не вечно; люди не сопротивлялись искушениям, но и не оставались с кем-то надолго, чтобы избежать эмоциональных осложнений. По словам Мишеля Делона, у любовной свободы, которую воплощал собой образ Керубино у Бомарше, не было ни ограничений, ни возраста, ни среды. Будучи легкомысленной и нахальной, такая любовь не подчинялась никакой морали. И поскольку свобода не подразумевала никаких обязательств, то, по крайней мере в теории, не существовало никаких ран и шрамов, которые нужно залечивать, никаких угрызений совести, от которых нужно избавляться. Беспечность была частью светского любовного договора. Одну из самых красивых иллюстраций легкомысленной любви дал литературный шедевр Виван-Денона «Нет завтрашнего дня» (Point de lendemain, 1777). В названии подразумевается одновременно призыв «действуем сейчас же, не дожидаемся завтра» и отсутствие продолжения, тупик и бессилие, к которым приводила любовная игра. История разворачивается в течение одной ночи: молодые мужчина и женщина отдались друг другу, забыв об официальных любовниках. Удовольствие в моменте заменило им философию и эстетику:
«Графиня де *** была со мной не любя, продолжил Деймон: она мне изменила. Я рассердился, она ушла. Это было в порядке вещей. Я тогда любил ее, и, чтобы отомстить, мне вздумалось вернуть ее, когда уже мои чувства остыли».
Для мира аристократов, обреченного на исчезновение, не существовало никакого завтрашнего дня.
Ватто, Буше, Фрагонар создали образ легкомыслия как чего-то чувственного и воздушного, полного изящества, свойственного аристократам, для которых любовь была развлечением. В полете девушки на картине «Качели» смешалось опьяняющее мгновение, очаровательная беззаботность, эротическое головокружение и противоречия, связанные с уже потревоженной невинностью; девушка не касается земли. Удачный момент для очарованного зрителя: героиня позволяет увидеть милую ножку и подобранные юбки, она близко – только руку протяни, – но тут же ускользает. На картине передано ожидание взлета в небеса и неизбежное падение, которые выражаются в колебаниях качелей.
Женские шляпы. Эстамп, конец XVIII века. Национальная библиотека Франции, Париж
Общество походило на качели Фрагонара. Нужно было ловить удовольствие, когда оно подворачивалось. В этом решении не крылось никаких тайных мотивов или диверсии; легкомыслие отдаляло истинную страсть так же, как и крайнюю распущенность. Подобно шутливой беседе, в которой не поднимались серьезные темы и не обсуждались высокие материи, галантная любовь довольствовалась слабыми чувствами, без излишеств и разрывов. Свой предел существовал и у самого удовольствия, ведь можно стать рабом своего тела, а человек легкомысленный должен сохранять свободу.
«Мужчинам нужно было
Кокетство, тщеславие, непостоянство – эти мужчины и женщины, щеголи и франтихи, были в разной степени ветрены и следовали своего рода философии легкомыслия, «философии поверхностного», которой, не без определенного мужества, будет до самого конца придерживаться авантюрист Казанова. В его «Мемуарах» («История моей жизни»), написанных на французском, языке легкости и хорошей жизни, можно увидеть тщеславного и выставляющего себя напоказ мошенника, лишенного морали и серьезности, или же многогранного художника, хотя и дилетанта во всем, который хватался за жизнь и окутывал ее радостью. Этот человек умел наслаждаться свободно, впитывать каждое мгновение, снова увлекаться, всегда оставаться в движении, как волчок, боящийся упасть, постоянно находить компанию, восстанавливаться и искать новые удовольствия: где хорошо, там и родина. Он был крайне любопытен и расточителен, потому что спокойствие и покой пугали его. Поэтому он любил только городскую суету; ни к чему не привязываясь, мчался без оглядки, принимал ту религию, которая принесет больше всего выгоды, мало волновался о чести, обманывал, мошенничал с простаками и глупцами лишь для того, чтобы «отомстить за разум».
Влюбленный Казанова оказался совершенно не похож на Дон Жуана: тот действовал системно и его основной целью было обесчестить женщин. А Казанова оставался равнодушен к великим проблемам человечества и никому не бросал вызов; перед лицом несправедливого и нелогичного мира он не пытался выстроить какую-либо систему; его подстегивала неожиданность; он развлекался и проматывал деньги, и, как весьма точно выразился Стефан Цвейг («Казанова»), «непроизводительный изнутри, он беспрерывно должен добывать жизненный материал»[58]. То был негодяй и мошенник, но у него не было ничего общего с хищником, потому что он получал все, но ничего не хранил; он играл ради игры, а не ради выигрыша. Ничто серьезное не могло перекрыть приятные радости этого дилетанта. «Столь щедро раскинутой вширь жизни почти всегда соответствует ничтожная душевная глубина»[59], – отмечал Цвейг. Казанова обладал легкомысленным нравом, но, несмотря на свои неудачи, оспу и возраст, который уменьшал его силы, он с таким жаром относился к своей «профессии – жить», что снова провел весь мир, воссоздав собственную биографию. И, таким образом, «хитрой авантюрой пролез в бессмертие»[60].
Жан-Батист-Андре Готье-Даготи. «Мария-Антуанетта в окружении придворных играет на арфе в своих апартаментах в Версале», 1777 год. Версальский дворец
XVIII век, начавшийся с распада Регентства в 1715 году, закончился под властью королевского легкомыслия: на троне восседала Мария-Антуанетта – красивая, хрупкая и беспечная молодая женщина, которая думала в основном о том, как бы развлечься; ее увлечения были столь же внезапны, сколь и мимолетны. Ее мать и брат, император Австрии, а также друзья постоянно беспокоились за эту милую грацию, которая хотела нравиться и быть доброй, но поступки совершала неосторожно и без раздумий. Императрица Мария-Терезия упрекала ее за «любовь к развлечениям», «живость и легкомыслие».
Брат Иосиф II критиковал ее куда резче, когда речь заходила о политических интересах Австрии и беспечности королевы:
«Вы милая и молодая особа, которая думает только о вещах легкомысленных, о своем туалете, о том, как веселиться весь день; вы не читаете и не прислушиваетесь к разуму ни минуты в месяц. <…> Вы действуете только под влиянием сиюминутных впечатлений».
Мария-Антуанетта была легкомысленной, но несчастной; она была порывиста, добра, но непоследовательна, а опыт, видимо, не очень многому ее научил. Ничего особенного, не будь она королевой! Девятнадцатилетняя королева, которая покинула свою страну в 14 лет. В Вене ее образованием скорее пренебрегали, потому что мать была поглощена государственными делами. Мария-Антуанетта была милой, веселой, ласковой и живой. Все сходились во мнении, что она наделена добрым сердцем и достоинством, которые проявятся в трагические моменты в конце ее жизни. Разочаровавший ее муж долго пренебрегал королевой, она очень нуждалась в дружбе, но друзей выбирала не всегда верно. Среди ее приближенных, в частности в салоне Полиньяка, находились злые языки, которые легкомысленно о ней отзывались, и интриганы, оказывающие на девушку дурное влияние.
Карикатура на Марию-Антуанетту. Гравюра, 1791 год
Граф д’Артуа, младший брат Людовика XVI, входил в круг ее близких друзей: это был непостоянный и легкомысленный человек, известный своими любовными похождениями. Он завлек королеву в мир развлечений золотой молодежи: водил на скачки на равнине Саблон и в «Оперу», устраивал прогулки на санях, азартные игры и погрузил в вихрь вечеринок. Ничего Мария-Антуанетта не боялась так сильно, как скуки в Версале, который считала «тоскливым и пустынным». Королева любила яркую жизнь, туалеты, драгоценности; она устраивала множество развлечений в своем саду Трианон и старалась по мере возможности обойти ограничения этикета, разгуливая переодетой в другой наряд и в маске. Капризы Марии-Антуанетты дорого обходились казне – ее прозвали Мадам Дефицит. В частности, она была очень щедра со своими друзьями и даже с друзьями друзей, вмешивалась в дела короля, чтобы выпросить пенсии и другие льготы для них. Потому что прощала все тем, кто мог ее развлечь. На суровые упреки брата, на порицания матери, которая считала дочь «погрязшей в пустяках и развлечениях», она отвечала мягко и легкомысленно. Королева поступала неосторожно, ее легко было обвести вокруг пальца, а ее ночные приключения давали повод для сплетен, но общественное мнение еще какое-то время оставалось очаровано ее царской поступью.
Три спектакля и два бала в неделю, два больших ужина по вторникам и четвергам, время от времени походы в «Оперу» в Париже, маскарадные балы, для которых «подбор нарядов и ежедневные репетиции отнимают столько времени, что на это уходит целая неделя» – таково было обычное расписание королевской четы. Для каждого момента в жизни требовался особый туалет. И весь двор им подражал. Мода в Версале приобрела такое значение, что Роза Бертен, которая поставляла королеве туалеты и головные уборы, получила прозвище «министр Моды». Толпы элегантных, красивых женщин, самые известные имена французской аристократии приходили в ее магазин на улице Сент-Оноре под вывеской «Великий Могол». Сама Роза Бертен дважды в неделю посещала Марию-Антуанетту и знала, как убедить свою царственную клиентку, чтобы та покупала снова и снова.
Уверенная в себе из-за такой протекции, дерзкая, напыщенная из-за собственной важности торговка предложила дамам при дворе экстравагантные «пуфы», которые обтягивались высоко поднятыми на лоб волосами. То были настоящие нагромождения из газовой ткани, усыпанные самыми разнообразными предметами, а высота причесок оказывалась такой, «что не находилось достаточно высоких карет, чтобы женщина могла в них спокойно разместиться, и часто приходилось наклонять голову вперед или в сторону дверцы». На балу дамам приходилось наклоняться, чтобы пройти под люстрами. Когда императрица Мария-Терезия увидела портрет дочери с такой прической, она не смогла сдержать слез! Весь двор, разумеется, поспешил последовать примеру королевы и подражал ее стилю.
Игры в пастушку в очаровательной деревушке и баснословные суммы, спущенные на покупки безумных нарядов, – еще пустяки по сравнению с тем, как королева рисковала в личной жизни. Над ней постоянно витал скандальный душок. По натуре доброжелательная, Мария-Антуанетта не осознавала глубины интриг и ненависти, раздирающих двор, когда она оделяла кого-то своей милостью, и не задумывалась о чаяниях французского народа, продолжая жить в мире сказок и иллюзий. В то же время о ней писали гнусные памфлеты, ярые противники обрушивались на нее с жестокой критикой. Ее легкомыслие заразило общественную жизнь. Интриги в окружении, скандальное дело об ожерелье, политические взгляды королевы и слишком позднее осознание ситуации подорвали шаткие основы королевского трона, на котором она восседала рядом с добродетельным королем, попавшим под колеса истории.
Сам король не отказался от охоты, этого развлечения аристократов, которое было ему необходимо, чтобы передохнуть, но которое оказалось совершенно не к месту с учетом сложной ситуации в стране. С 1775 по 1789 год, подводя итоги охот, он насчитал 104 охоты на кабанов, 134 – на оленей, 266 – на косуль, всего 1562 дня на охоте. Аристократы сопровождали короля и подражали ему. 26 июня 1789 года Артур Янг строго осудил его развлечения: «Не найдется другого примера такой глупости и безразличия, какие есть при дворе». Дневник Людовика XVI – это дневник охотника, иронизировал Ипполит Тэн. Развлечения и парады, подходящие жизни при дворе? Невинные забавы, превратившиеся в анахронизм? С учетом серьезной ситуации в стране такой легкомысленный образ жизни был настоящим самоубийством.
Филибер-Луи Дебюкур. «Публичный променад». Национальная библиотека Франции, Париж
Французская революция хотела построить новый мир, мужской и добродетельный, который сумел бы избавиться от коррупции и возвысить смелость, энергичность и мужественность по античному образцу. Гражданская добродетель подразумевала отказ от всякого легкомыслия, от всего, что напоминает остроумие. Мужчин и женщин призывали бороться со слабостью и праздностью – символами старого общества. Век Просвещения уже идеализировал образ семьи, в которой преданная жена поддерживает мужа и мудро воспитывает детей. А Республика надеялась, что брак, суть которого изменил закон о разводе от 20 сентября 1792 года, станет серьезным мероприятием, способным устранить конфликты между полами, и превратит сыновей в будущих народных героев.
Эти чаяния граждан и гражданок столкнулись с суровой реальностью. Женщинам не нашлось места, а усилия получали лишь крупицы признания, поскольку их стремления не отвечали мужским идеалам, которые требовали, чтобы дамы оставались милыми и соблазнительными. Это подавалось под красивым предлогом «законов природы». Сама по себе революция по мере роста протестов становилась все жестче. Гильотиной сносили головы; насилие царило всюду, а смерть в эпоху террора превратилась в повседневность. Страдало все общество, 26 миллионов французов. После 9 термидора и казни Робеспьера (28 июля 1794 года) возродилась надежда на лучший мир. Начались чистки, и разные группы стали сталкиваться. Но Франция прекратила платить по счетам и жила в состоянии своего рода легальной анархии.
Директория, которая управляла страной с 1795 по 1799 год, столкнулась с политическими, военными, финансовыми и моральными трудностями. Во власти процветала коррупция, а на границах шла война. В такой неблагоприятной обстановке каждый выживал как мог.
Народ устал от борьбы, разрухи, закрытых фабрик и расплодившихся контор; цены росли, закон превратился в пустой звук, а у партий не было программ. О революции больше никто не говорил; слова «гражданин» или «патриот» стали оскорблением, и люди почти сожалели о старых временах. Кто-то быстро сколотил состояния; покупатели национальных активов, поставщики, банкиры, новые подрядчики, парвеню демонстративно хвастались своим богатством.
Французы на самом деле перестали интересоваться общественными делами: «Мы задаем вопросы из любопытства, незаинтересованно отвечаем друг другу, новости узнаем равнодушно» (отчеты от прериаля[61] VII года, департамент Сены). Разочарованные люди никого и ничего не воспринимали всерьез, кроме еды: ведь все желудки равны. Революция, контрреволюция… Какая разница, главное, что удалось избежать гильотины! Париж распевал песни; каламбур был духом Директории, стены покрылись карикатурами. В то же время появилась россыпь сатирических газет: хроникеры сокрушались или вещали, но прежде всего заставляли смеяться над всем: политикой, произволом или коррупцией. Пока правительство и оппозиция боролись друг с другом, их заявления вызывали лишь скепсис. И в то же время, когда критиковалось все, возникла огромная жажда удовольствий, развлечений, наслаждений. Легкомыслие правило бал. Жильбер де Ла Файетт писал в своих «Мемуарах», что «в Париже больше ничто не портило развлечений: ни череда кризисов, ни те люди, которых все боялись. Никогда еще спектакли и общественные места не были столь популярны» (1799); «Родина – развалина», – с грустной иронией писал он (письмо от 14 июля 1799 года). Парижане топили несчастья в балах и комедиях.
Жан-Франсуа Бозио. «Королевский дворец», 1798 год. Музей Мармоттан-Моне, Париж
Скрипки, виолы или мюзеты[62], бальные или деревянные башмаки – Франция танцевала с той поры, как наступил термидор. Оркестр, играющий на заднем плане, задавал тон ежедневному празднику, во время которого женщины и мужчины выходили из дома и до поздней ночи оставались на улицах Парижа, в Пале-Рояль, на бульварах и Елисейских полях. После периода террора каждый день открывались новые балы. 644 бала в столице, не говоря уже о балах в пригородах. Родилась новая профессия – устроители развлечений! Их задачей было еженедельно обновлять декорации и представления.
Проводились весенние балы, летние и зимние. Танцевали в амбарах или в пригородных кабачках, в заброшенных церквях и бывших монастырях: в доме де Карм на улице Вожирар, в монастыре Фий-Сен-Мари в Сен-Сюльпис, на котором розовыми буквами пестрело название «Бал Зефиров», в Энкло на набережной де Ла Валле, в монастыре кармелиток в Марэ; танцевали в отеле «Д’Алигр», в Ганноверском павильоне в «Воксол» на улице Бонди. Появились балы по подписке: абонемент на сезон стоил 36 франков. В «Доме Скромности» на улице Фий-Сен-Тома за танцы брали 24 су с кавалеров и всего 12 су – с дам. На бал в отеле «Телюсон» – «бал жертв» – пускали лишь тех, у кого кто-то из родственников был гильотинирован: местных танцовщиц приветствовали «на жертвенный манер», имитируя падающую голову; стрижки у девушек были короткими, а вокруг шеи алела лента. В салоне Оньи, салоне иностранцев давали балы-маскарады. Танцевали у Тальенов. Бал в отеле «Ришелье» был одним из самых популярных в Париже, там под лепниной толпилась элита. Величественные залы отеля «Де Лонгвиль» могли вместить более 300 пар: по словам Мерсье в «Новом Париже» (Nouveau Paris, 1798), «то был ковчег, заполненный прозрачными нарядами и усыпанными золотом шляпами». Танцевали на балу «Калипсо» в Фобур-Монмартр, в отеле «Де Ла Шин», на улице Нёв в Пти-Шам. Наконец, танцевали на всех частных приемах.
«Скрытый тет-а-тет. Высшее проявление хорошего тона». Карикатура, 1795–1799 годы. Национальная библиотека Франции, Париж
Коллекция Дютайи. «Гопсер (плясовая)», 1810 год. Национальная библиотека Франции, Париж
Кто именно танцевал? Матери и отцы семейств, инкруаябли и мервейёзы[63], мюскадены[64], купцы, рабочие после смены, князья нового режима. Что конкретно танцевали? На смену старинным танцам пришли гавоты и польки, и, прежде всего, один привезенный из Германии восхитительный, самый подходящий для любви танец: во время него танцоры прижимались грудью и обнимались. Он произвел фурор! Это был
В хорошую погоду танцевали также под открытым небом: на углу улиц Сен-Лазар и Монблан, в деловом районе Парижа, была большая вывеска с цветным стеклом – «Тиволи», – которая располагалась над просторным входом, ведущим в парк, где звучал оркестр. Кареты, повозки, карики и фаэтоны останавливались перед воротами, которые охраняли два конных драгуна, и выпускали драгоценный груз: военных и гражданских, дам в экстравагантных нарядах, элегантных мужчин в костюмах, облегающих, как вторая кожа, которые приезжали развлечься. Они тут же устремлялись к лужайкам. Тиволи был «сумасбродством» богатея Бутена, казначея морского флота, которого гильотинировали в II году Республики. Пиротехник Руджери, который выкупил поместье на пару с одним предпринимателем из Баньё, открыл двери этого изысканного места на следующий день после 9 термидора и тут же добился успеха. В Тиволи для парижан и иностранцев было все, что только можно пожелать, чтобы повеселиться: музыка, танцы, беседки, оранжереи, террасы, скамейки под раскидистыми деревьями, укромные рощицы, листвяные своды и развлекательная атмосфера. Ночью иллюминация изменяла окрестности, а в лабиринте из небольших аллей, петляющих между лужайками, таились всевозможные сюрпризы и аттракционы: автоматы с цветами, китайский киоск, кабинет редкостей, театральные сцены, деревенские кафе, освещенные красными фонарями на деревьях; искусственная река с водопадами, расходящаяся ручьями, которые журчали между искусственными скалами и каменными гротами на склоне рукотворной горы; иллюзия и искусство смешивались с природой; иллюзионисты показывали здесь трюки, а знаменитый певец Пьер-Жан Гара, который только начал обретать популярность, пел томные романсы на радость влюбленным. Все эти звуки и нежные ароматы сплетались в пиршество чувств – Тиволи был зачарованным краем, где не оставалось места заботам, куда приезжали за приятными эмоциями. Вскоре его стали копировать Елисейский парк на улице Фобур Сент-Оноре, Идали, который раньше был садом на улице Марбёф на равнине Шайо, сад д’Оньи на улице Гранж-Бательер, а также Ранла, который снова сделали модным мервейёзы. Места развлечений конкурировали друг с другом с помощью афиш и игр.
Самым популярным развлечением после балов был театр. Французы обожали комедии; вкусы их были порой спорными, но водевиль, бурлеск или непристойная сатира были вне конкуренции. Все пять рядов в ложах театра де Ла Сите-Варьете были забиты до отказа. Мадам Анго, внезапно разбогатевшая торговка рыбой, собирала полные залы в театре «Ла Гете», затем – в «Амбигю-Комик». Публика смеялась над ее ошибками, цветистыми ругательствами и рассудительностью, ее здравые слова повторяли. Революция смела привилегии и позволила любому гражданину открывать театры и показывать там спектакли на свой выбор: так в последнее десятилетие XVIII века появилось более 30 театров. И, чтобы попасть туда, нужно было выстоять очередь, в которой перемешивались рабочие, студенты, солдаты, конторские служащие, продавщицы и юные модницы. У дам из бомонда были свои ложи, огороженные решетками, где они принимали гостей. А простой народ довольствовался шумным, требовательным и полным воодушевления партером. «Опера» всегда была театром для элегантных людей, публика демонстрировала там свои туалеты. Привилегированный класс, сумевший разбогатеть, заканчивал свои вечера в одном из восхитительных ресторанов и чайных, которыми славился город. Многие повара, которые раньше обслуживали аристократов, оставшись без работы, стали рестораторами.
Филибер-Луи Дебюкур. «Кафе Фраскати», XVIII век. Музей Карнавале, Париж
Бальтазар Гримо де Ла Реньер. «Альманах гурманов», 1805 год
Ресторан «Вери», расположенный на террасе Фёйян в Тюильри, по-прежнему был в моде: блюда в его меню занимали четыре колонки. В центральных районах открылись сотни ресторанов, подающих пирамиды из паштета и птицы. «Капуцин» на улице д’Ангулем, «Риш» на Бульваре, «Роше де Канкаль» на улице Монторгей, кафе «Риньи» на набережной Четырех Наций – все это были известные названия. Кафе, лимонадные, кафе-мороженое и рестораны с громкими именами росли как на дрожжах. Все они были роскошно украшенными. «Тортони», «Веллони», «Кафе де Фуа», «Корраца»… В некоторых кафе предлагались развлечения. Особенно стоит отметить кафе-мороженое «Фраскати», основанное неаполитанцем Гарчи. Его фасад был длиной 170 метров и выходил на бульвар Монмартр и улицу де ла Луа (в конце улицы Ришелье). Там были казино, бальный зал, шикарное кафе и терраса, где часто сидели мадам Тальен и многие другие элегантные дамы. Пале-Рояль стал раем для торговли и гастрономии; под его сводами открылись кулинарии и кондитерские, и люди выстраивались в очереди, чтобы их обслужили. У некоторых забегаловок была дурная слава: там сновали девушки с очень «глубоким декольте» и высокими прическами, обмахиваясь веерами. Проституцию лишь слегка прикрывали, а мошенники высматривали среди публики простаков или иностранцев.
И, разумеется, чаще, чем когда бы то ни было, люди играли. Играли в салонах и притонах, в которые Поль Баррас приказывал отправлять полицию с облавами, на улицах прямо на земле – многие игорные дома стали центрами шпионажа. В Пале-Рояль стекалась разношерстная публика – мужчины, которые были закоренелыми игроками. Еще в период революции прелестница мадам де Сент-Амарант царила в Клубе искусств, в котором с присущим ей остроумием и грацией принимала заискивающих перед ней завсегдатаев. Она была дамой не первой молодости, но, будучи истинной парижанкой, умела обернуть очарование себе на пользу, – в период террора ее гильотинируют, обвинив в том, что она «вела изнеженную жизнь, состоящую из развлечений»! В доме № 129 на улице Пале-Рояль был игорный дом, который держал Декарье, бывший офицер королевской гвардии: в день годовщины смерти Людовика XVI, чтобы попасть в зал, нужно было прийти в трауре. На улице Оноре за столом царила женщина, гражданка Лорин; там часто можно было встретить актрису мадмуазель Рокур. Повсюду играли в «бульот», в «тридцать одно», «кадриль», бильярд, «трик-трак». Карточная игра «бульот» не сильно отличалась от современного покера: игрок получал запас фишек или денег, который называли «погребом». Из него делались ставки: «погреб» пустел, когда не оставалось запасов, но его можно было «заполнить», взяв у кого-то в долг! Порой игроки теряли колоссальные суммы – в игорных залах на верхних этажах даже ставили решетки, чтобы несчастные проигравшие не бросались из окон!
Н. Ноде. «Публичный дом в период Директории». Около 1795 года
Период Директории (1795–1799) был временем беззаботности и развлечений для счастливых и состоятельных людей. Париж завоевал титул столицы веселья, роскоши и легкомыслия. Обязательства, налагаемые браком, совершенно не подходили гражданам и гражданкам, отвергнувшим любые формы рабства. После принятия закона в 1792 году брак превратился в договор, который можно расторгнуть, в простую формальность. А развод упрощался благодаря очень размытой формулировке – «несовместимость характеров». Влюбиться, пожениться, разлюбить и развестись: в 1793 году в Париже было объявлено 1690 разводов, в следующем году – 2400, при населении в 700–800 тысяч человек. В последующие годы цифра снизилась. Некоторые женщины за пять лет сменили по пять мужей.
Можно ли было проявлять «любопытство» по отношению к мужчине? Дамы поглядывали в свои лорнеты в театре, устраивали случайные встречи на прогулках, не ждали признания в любви, а договаривались о свиданиях, чтобы потанцевать в саду. Любовь походила на каприз, а брак стал своего рода новым развлечением. В газете «Обозрение» (Le Moniteur) от 27 декабря 1796 года появилась петиция, направленная в Совет пятисот гражданином, который, женившись на двух сестрах, просил разрешения жениться и на своей теще. Люди больше не нравились друг другу? Они разрывали отношения законно, а острословы называли это «совершить таинство прелюбодеяния». Развод оформлялся в муниципалитете, для него достаточно было подписи; когда бывшие супруги встречались на прогулке, они дружелюбно приветствовали друг друга и тут же забывали. Идеальное равенство: каждый мог отвергнуть супруга или супругу.
Для мужчин и женщин, которым трудно было найти вторую половинку, один ловкий гражданин по фамилии Лиардо выдумал открыть «кабинет доверия» в домах № 83 и 106 на улице Тиксандери. На карточках записывали желания и требования, характер и качества молодых людей, чтобы потом показывать другим клиенткам. Газета «Индикатор браков» (Indicateur des mariages) объявила, что «в Республике есть свободные сердца». Убедившись в успешности предприятия, Лиардо увеличил число кабинетов, открыл пансион для незамужних девушек и трижды в неделю устраивал балы и концерты, где они могли встретить воспитанных, по возможности состоятельных кавалеров. Понятие супружеской морали размывалось среди плодотворной торговли, вызывая возмущение ряда старых ученых: «Вы устроили во Франции рынок человеческой плоти!» – кричал Дельвиль с трибуны Национального конвента. «Рынок девственниц», – вторил другой. Свобода превратилась в распущенность.
Развлечение было единственным законом, правившим столицей, а смелая мода добавляла пикантности любовным заигрываниям. Эмансипация в одежде была обязательной частью программы – дамы носили облегающие верх платья с полукруглыми вырезами, прозрачные и струящиеся туники из газа и муслина; вдохновение черпали из греческих или римских образов, но главным было раскрыть изящное тело, обнажить руки, ступни и ноги, открыть плечи. Острословы усмехались: «Спасибо моде, / достаточно надеть сорочку. / Ах, как удобно! / Сплошная выгода». Ушли в небытие панье[65], корсеты, накрахмаленные наряды дам прошлого, отныне люди больше раздевались, нежели одевались. Тогда в моду вошла беременность, и ни одна женщина не показалась бы на публике, не достигнув «середины срока»! Мервейёзы выбирали платья, похожие на одеяния богини Флоры, туники, как у Цереры, узкие прямые платья с разрезом до талии или на спине, драпировку в стиле Дианы, когда складки ткани удерживала камея, а также лифы со шнуровкой, открывающие грудь, украшенные цветами, эгретками, перьями, лентами, шлейфом, пайетками… Продавщицы безделушек оказались на коне, они придумывали удивительные убранства, а ювелиры продавали жемчуг, бриллианты и золотые кольца, чтобы надевать на руки, лодыжки, пальцы рук и ног: драгоценности превратились в дорогие гарнитуры из 10 или 15 предметов, от гребня-диадемы до пряжки для пояса. Больше всего ценилась экстравагантность. Прекрасная мадам Тальен появлялась в «Опере» так: на пальцах ног желтели золотые кольца, а на шее сверкала россыпь бриллиантов. На ногах были крылышки, которые крепились ремешками, инкрустированными драгоценными камнями. Даже суровыми зимами женщины едва прикрывались теплыми тканями: на голые плечи накидывали «шаль» – трофей, привезенный из египетской кампании, – красиво ее драпируя. Шаль была символом элегантности.
Инкруаябль и мервейёза. Гравюра, 1795 год. Частная коллекция
Франсуа Жерар. «Портрет Жозефины, жены Наполеона», 1801 год. Национальный музей усадьбы Мальмезон, Рюэй-Мальмезон
Женщина из высшего общества проводила до трех часов в день, ухаживая за собой. Спальня и ванная комната мадам Рекамье могут помочь представить, какой тщательный уход требовался для девственной красоты, всегда облаченной в белое, чтобы поддерживать популярность своего культа. В спальне с пилястрами и резным обрамлением дверей стояли высокие зеркала. Два лебедя из позолоченной бронзы, держащие в клювах цветочную гирлянду, стояли обок кровати из красного дерева, на которую ниспадали складки шелковых фиолетовых занавесей, а поддерживала их сетка из золотых и жемчужных петель. Неподалеку находилась просторная ванная комната, обставленная скамейками, как в небольшой гостиной. Псише[66], инкрустированный туалетный столик из красного дерева, уставленный различными флаконами, духами, мылом, пастами и косметикой, – вот атрибуты красоты. Элегантные дамы доверяли свои прически парикмахерам, потому что они были самой заметной и эксцентричной частью наряда.
Брюнетка мадам Тальен, поддавшись прихоти, надела светлый парик и запустила моду на цветные волосы: синие, зеленые, фиолетовые парики, греческие или римские прически, укладки в стиле Венеры или Тита, которые держались на лентах и маленьких гребнях. Положено было менять прическу два-три раза в день; завитки и пряди, выглядывающие из-под шелкового тюрбана, маленькие лбы, украшенные жемчугом и золотыми цепочками, грушевидные шиньоны, увенчанные цветами или лентами, были писком моды.
Что касается молодых людей, то они так же усердно следили за внешностью. Они носили фраки бутылочно-зеленого цвета, кюлоты, которые доходили до икр, а ниже шли белые чулки с широкими синими полосками. Англичанин Генри Свинберн, путешествующий по Франции, дивился такой «уродливой и шокирующей» моде: шея перетянута, обвязана ярким муслиновым галстуком, доходящим до подбородка, волосы спадают на лицо, а на ногах – остроконечные полусапоги. Но основное отличие крылось в манере разговора: детское или ребячливое шепелявое произношение, высокий голос, слова произносились без звука «р», как в старину. Такое демонстративное поведение выглядело нелепо и вызывало бы смех, если бы модники не объединялись в банды, готовые колотить якобинцев. Шуточные бои, иногда доходившие до жестокости, заканчивались в танцзале.
Тереза Тальен и Жозефина Бонапарт были законодательницами мод. Они дружили; первая была супругой могущественного человека, чья звезда померкла в конце периода Директории; вторая вышла замуж за человека, который поднимался по карьерной лестнице и заслужил погоны в армии. Они переписывались и встречались на светских ужинах, посещали одни и те же балы, где были звездами. Как писала Жозефина Терезе:
«Давайте обсудим, моя дорогая подруга [Тереза], великолепный вечер в Шелюсоне [Телюсоне]. Я не спрашиваю вас, придете ли: без вас праздник будет очень скучным. Я пишу, чтобы попросить вас прийти в той нижней рубашке нежно-розового цвета, который вы так любите. Цвет, который мне тоже нравится и который я собираюсь надеть. Поскольку мне кажется важным, чтобы наши наряды выглядели абсолютно одинаково, предупреждаю вас, что на волосах у меня будет красная косынка, завязанная на креольский манер, с тремя загибами на висках».
Обе дамы замышляли огорчить «трех болонок»[67] – это было единственное, что их заботило! Графиня Викторина де Шастене, которая принадлежала к старинному дворянству, в своих «Мемуарах» писала о роскошных балах, которые шли чередой и длились до утра, о парах, которые сходились и расходились. Она наблюдала за столь же скорой сменой моды: бархат и атлас заменили муслин, высокие талии, подчеркивающие грудь, были крайне популярны, а мужчины в то время носили все более приталенные фраки.
И все же эпоха подошла к концу. Государственный переворот 18 брюмера (9 ноября 1799 года) положил конец опороченной и дышащей на ладан Республике. Из-за безденежья и чтобы не оскорбить народных защитников, дебаты в новом Консулате отличались крайней простотой. Бонапарт появлялся в скромном костюме, одет был почти небрежно. Настолько, что посетители, не знакомые с ним, принимали его за мелкого чиновника (мемуары Луи д’Андинье); Наполеон вел себя сдержанно, ничего не пил, а обеды, даже официальные, занимали не больше 25 минут! С лета 1802 года установление пожизненного консулата усилило авторитарный характер власти. В то же время этикету положено было бороться с легкомыслием и обеспечить уважение к новому режиму. Чтобы научиться хорошим манерам, люди советовались с придворными из старого мира. Исчезло обращение «гражданин», его заменило слово «месье»; у супруги первого консула, Жозефины, был свой почетный караул – отобранные придворные дамы из высшего общества. Маршалы и министры вскоре получили право на титул «монсеньор», а к высокопоставленным сановникам обращались «ваша светлость». Зародившийся двор понемногу окружил себя желанной пышностью, которая усилилась после провозглашения Империи. Однако, как писала герцогиня Лора д’Абрантес, двор сложился далеко не сам по себе; представителям элиты, у которых было столь различное происхождение, совершенно не удавалось завязать «те взаимовыгодные отношения, без которых то, что зовется “обществом”, не более, чем собрание людей, которые забывают о знакомстве друг с другом, едва переступив порог своего дома». В то время как отмирающий Старый режим охотно поощрял некоторую свободу в высказываниях, Наполеон, стремясь выглядеть основателем «четвертой династии», ужесточил правила, сделав их более сложными и строгими.
И вновь именно женщины стали украшением двора; они были молодыми и красивыми, немного робкими и неловкими из-за своей неопытности. Прогулки и покупки оставались любимыми их занятиями. Нужно было показаться на променаде на ипподроме Лоншан, в саду Тюильри, на Бульваре. Столичные витрины на улице Ришелье и в галереях Пале-Рояль соревновались в роскоши – всюду были высокие зеркала, мрамор, золоченая бронза или же просто лепнина. Революционный шторм продлился всего несколько лет, после чего старые предприятия бодро возобновили деятельность, и в то же время были созданы новые. Улица де Ла Пэ открылась в 1806 году. Магазины ювелира Нито на площади Каррузель или братьев Гэ на улице Гельвеция, дом 55, торговцев шелками, лавка парфюмера Жана-Мари Фарина или Убигана на улице Фобур Сент-Оноре напоминали настоящие будуары.
Имперский праздник на Марсовом поле. Гравюра, XVIII век
Однако роскошь не всегда была на службе у элегантности. Напыщенному молодому двору не хватало той непринужденности, которая отличала Старый режим, поскольку новых вельмож набирали из мелкой знати, буржуазии, разбогатевшей на торговле и промышленности, или даже из высших слоев простонародья; смущение «герцогинь-дебютанток» усиливалось, когда они общались с аристократами по происхождению. Такая очаровательная женщина, как герцогиня де Бассано, одна из самых ярких красавиц своего времени, жила, боясь повстречаться с теми, кто знал о ее прежнем скромном положении, так что на публике вела себя высокомерно и неловко. Раньше требовался вкус и немного искусства, чтобы примерить платье у знаменитого портного, повеселиться и элегантно потратить время. А теперь женщины хоть и одевались по-прежнему в роскошных лавках, но речь шла уже в первую очередь о том, чтобы поддерживать на плаву производство кружев и бархата. Считалось дурновкусием и неприличным появиться два раза подряд в одинаковом наряде. Мужчины также обязаны были следить за внешностью: император одобрял мужские «наряды» старого общества во время придворных праздников. Став напыщенным, легкомыслие лишилось изящества; оно стало служить интересам фабрикантов.
Имперские праздники, во время которых сверкали драгоценности, отличались холодной торжественностью. Концерты у императрицы, кружки при дворе больше походили на «осмотр, куда приходили дамы», нежели на дружеский прием. Гостей распределяли по рангам, в зависимости от чина, направляя в разные гостиные: придворные – в одну, аристократы, чиновники, буржуа, выступающие скорее в роли зрителей, – в другие. Все это вызывало много недовольства и разочарования, несмотря на роскошную обстановку: пойти на прием считалось долгом и соблюдением приличий. Но застенчивость и страх перед хозяином делали атмосферу холодной. Наполеон нисколько не заботился о том, чтобы понравиться собеседникам или растопить лед между ними, «вселяя в каждого страх услышать в присутствии свидетелей какое-нибудь неучтивое слово» (мадам Клер Элизабет де Ремюза). Министры устраивали по ужину в неделю, но, так как у них не было опыта общения в свете, «было невозможно объяснить им, что значит принимать гостей» (герцогиня Лора д’Абрантес). Высшее общество приходило в себя на еженедельных балах, которые устраивали сестры императора. Полина Бонапарт разослала 5000 приглашений парижской буржуазии на празднование императорской свадьбы с Марией-Луизой Австрийской в 1810 году.
Положа руку на сердце, приемам не обязательно быть веселыми, если гостиные полны народа! Императору было довольно того, что он смотрел на танцы и обменивался парой незначительных слов с гостями. Мадам Элизабет Виже-Лебрен, привыкнув встречать в «Опере» при Старом режиме всевозможные напудренные парики и разноцветные наряды, по возвращении из эмиграции сочла мрачными черные фраки и мужские головы без крошки пудры. А мадам де Жанлис высмеивала «громкие и помпезные объявления» при входе в гостиную, а также торжественные прощания при уходе. Все, кто был знаком с торжествами, которые проводились до революции, «ужинами по приглашению» в небольших компаниях, где гости соревновались в непринужденности и утонченности, упоминали о чопорности во время имперских приемов. Они сожалели, что утратили атмосферу дружелюбного легкомыслия, которую сумела сохранить лишь горстка людей, переживших правление Людовика XVI, например Талейран.
Что касается хозяина, он придавал большое значение церемониям и праздникам, дабы поддерживать рвение у верноподданных, начиная с армии. Благосклонность, императорское покровительство, орден Почетного легиона – все это было вознаграждением для достойных людей. Амбициозные люди мечтали о военной или административной карьере: «Люди считали себя никем, если не носили саблю или расшитый фрак» (Александр Дюваль). Но отныне успеха можно было добиться без помощи элегантных манер, посредничества женщин, поблажек, привилегий и тем более без помощи легкомыслия. Все зарабатывалось трудом, мужеством, способностями, талантом, благодаря конкуренции и исполненному долгу. Недоверчивый император ценил только качество и количество труда. Достижение успеха благодаря собственным заслугам требовало серьезности, способностей и делало людей преданными своему делу: «Ни один уважаемый человек так не радуется самому роскошному досугу, как новой работе» (Пьер-Луи Рёдерер). Крайне наблюдательная мадам де Ремюза отмечала, что после того, как Наполеон провозгласил Империю, в обществе больше не одобрялась праздность. Требовалось действительно быть или хотя бы казаться занятым. Дамы, которые занимались рукоделием, даже получали похвалу от нового правителя.
Анн-Луи Жироде-Триозон. «Наполеон I», 1808 год. Музей Бонна-Эллё, Байонна
Вожжи оставались в руках императора, и он безжалостно третировал придворных; его министры считались простыми конторскими служащими; с дамами обращались не лучше: Наполеон внимательно и строго оценивал их наряды, не мог сказать ни одного любезного слова, так как осуждал и опасался их игривых разговоров и чрезмерной власти. Бедняжке мадам Лаплас, одетой в очаровательное яркое платье, он не постеснялся заявить в присутствии 200 человек: «Как вы вырядились, мадам Лаплас! Но вы же старая! Такие платья нужно оставить девушкам; такое не подобает носить в вашем возрасте!» А если до него доходили слухи об интрижке, он «незамедлительно ставил мужа в известность» (мадам де Ремюза)! В театре император зевал. Когда хотел пошутить, смеялся «незаразительным смехом», по замечанию герцогини д’Абрантес. «Сочувствую, – писал Талейран Ремюза, – вам приходится развлекать того, кого развлечь невозможно». При новом дворе больше не осталось ничего общего с деликатной любезностью прошлого; сам двор состоял в основном из молодых людей, которые не знали эпоху до 1789 года и смертельно скучали на приемах: «Трудно представить себе, чтобы кто-то мог превзойти неловкое поведение Наполеона в салоне» (Клеменс фон Меттерних. «Мемуары», опубликованные в 1880–1884 годах).
В беседах также исчезли живость и непринужденность. Их оживляли лишь всевозможные прозаические интересы, связанные с карьерным ростом, а молчаливый хозяин совершенно не стремился создать комфортную для гостей атмосферу. Недостаток воспитания у нуворишей, значение, которое приобрели деньги, осторожность в разговорах – все это придавало приемам мрачный тон. Мадам де Ремюза сетовала на однообразный церемониал, жесткую дисциплину и помпезную пышность:
«Каждый делал, что ему положено. Никто даже не помышлял о том, чтобы отклониться от короткого списка тем, которые задавал узкий круг его обязанностей. Деспотизм нарастал. Люди боялись услышать упрек, если совершат хоть малейшую оплошность» (1806).
Двор жил в условиях ограничений и подозрений; дух тайной полиции, которую подозревали в том, что она вербует наблюдателей, постоянно витал над салонами. И мадам Жермена де Сталь, которая, разумеется, была пристрастна, писала: «За одно неосторожное слово, сказанное за закрытыми дверями, за недостаточную любезность и мужчины, и женщины – каждый рисковал ссылкой». Языки прикусывали даже у великолепного Вери в Пале-Рояль, который вынужден был предоставить полиции список гостей, являющихся к нему отужинать!
Как быть легкомысленным под таким надзором? Придворные жили под имперским мечом, и «хороший вкус, эта тонкая ткань цивилизации, все еще был стреножен» (Ипполит Тэн).
Георг Эмануэль Опиц. «Терраса парижского кафе», 1814 год. Музей Карнавале, Париж
Имперский режим стремился укрепить порядок и подавить легкомысленный и беспокойный душок в салонах: то была «заслуга» Наполеона, который свято верил в два рычага для удержания страны – страх и выгода. После него Реставрация пыталась возродить дух двора, каким он был при Старом режиме, но времена изменились. XIX век, как говорили, был «веком победительницы-буржуазии», веком индустриализации, производительности, ограниченного времени; это был также век беспорядков и восстаний, когда появилось воинственное рабочее движение, стремящееся противостоять нищете.
Однако легкомыслие сопротивлялось изменениям в обществе. На протяжении веков оно даже проявлялось постоянно, превратившись в генетическую черту французского народа. Английский путешественник, посетивший Париж во время правления Людовика XIV, уже тогда отметил любовь жителей к развлечениям: «Нет в мире более трудолюбивого народа, – писал он, – который зарабатывал бы такие же гроши, потому что все тратит на еду и наряды». Пока страна вела войну против Аугсбургской лиги, принцесса Пфальцская дивилась такому легкомыслию: «Французы не теряют привычки смеяться. Им нужно посмеяться надо всем, что доходит до их слуха» (письмо герцогине Ганноверской, 1696). «Французам свойственно всегда оставаться веселыми», – писал еще один английский путешественник столетием позже, в 1785 году. В каждой эпохе наблюдатели подмечали эту черту: как простолюдины, так и придворные чрезвычайно любили развлечения, шутки, комедии, переодевания, танцы, остроты. «Французы остаются всю жизнь молодыми», – заключил Жозеф Жубер («Дневники»).
Беззаботность – искусство ничего не принимать всерьез – никогда не проявлялась так ярко, как в периоды беспорядков. В годы кризиса, предшествовавшие революции, Луи Себастьян Мерсье писал, что «парижанин быстро забывает о бедах дня ушедшего» и что власть охотно оборачивает себе на пользу это всеобщее легкомыслие. Развлечение – дело общественное: «Падение министров, – писал он, – занимает умы дня на три-четыре, не больше, а после фигляры снова перевешивают». Непостоянство никого не обходило стороной: «Талантливых людей, которых много, славят только в моменты волнений; а назавтра люди переключаются на другого счастливца». А какой талант считался высшим? – снова спрашивал Мерсье: «Талант развлекаться»! Смерть Вольтера наделала меньше шума, чем триумф Жанно – актера, играющего в непристойных фарсах.
Легковерный, увлекающийся и быстро разочаровывающийся, падкий на слухи французский народ был непостоянным, а противоречия его не заботили. Он пьянел от равенства, но не меньше пьянел и от различий. Критики замечали, что французы не особо интересуются политикой; они трепетали от предвкушения при звуке труб, наслаждались блестящими речами ораторов. Но как только спадал первоначальный энтузиазм, народ переходил прежде всего на сторону безразличия, за исключением нескольких наивных идеалистов или амбициозных людей. Ведь политика мешала торговле, ведению дел, развлечениям и отдыху. Как часто повторяли, народ что ребенок: веселый, отважный, наивный, он любит и злится, а потом разочаровывается и забывает, потому что «привязывается только к поверхностной стороне вещей» (Марат, «Цепи рабства», 1777). Он готов был идти за тем, кто поманит конфетой. Спустя 25 лет Наполеон повторит то же самое: хотя французы и неистовые бунтари, храбрецы на поле битвы, они прежде всего непостоянны и опираются на первое впечатление:
«Их легкомыслие настолько естественно, переменчивость настолько внезапна, что нельзя сказать, что это их очерняет: это настоящие флюгеры, вертящиеся на ветру; но этот порок не преднамеренный, и то для них лучшее оправдание. Кроме того, само собой разумеется, что здесь речь идет только о массе, о той, которая формирует общественное мнение» (Эммануэль де Лас Каз. «Мемориал Святой Елены», 1823).
Этот рефрен повторялся на протяжении всего XIX века. Любовь к шутливым разговорам и беззаботной жизни касалась не только разных социальных классов; остроумный и шутливый народ любил эпиграммы, анекдоты, пустую политическую болтовню. Стендаль признавал, что народ «беззаботно пожертвует состоянием ради удовольствия побеседовать». По мнению Максима Дюкана, французы были «суетными, щедрыми, героическими, слабыми, болтливыми, невежественными, изобретательными, легкомысленными, остроумными глупцами». Но, как успокаивал себя Жозеф Эрнест Ренан, «то, что народ отдает в порыве веселья, он отбирает в порыве злости» («Диалоги и философские фрагменты». Dialogues et fragments philosophiques, 1876). Последнее слово всегда оставалось за шутниками.
Джузеппе Канелла. «Пассаж Панорам и театр варьете», 1820 год. Музей Карнавале, Париж
Наряду с балами, театр с его эффектом неожиданности, костюмами и особым комичным миром оставался одним из самых популярных развлечений. Во второй половине XVIII века ярмарки и балаганы росли как грибы. Много их было на бульваре Тампль, где собиралась толпа зевак, рабочих и ремесленников, которые приходили поаплодировать актерам.
Революция, по крайней мере на первых порах, не сильно изменила это буйство. Когда 13 января 1791 года был принят декрет о свободе театров, открылись десятки маленьких и больших заведений. Марат тщетно пытался привлечь на свою сторону сограждан: «Суетный и легкомысленный, отважный и наивный народ, когда же ты проснешься?» Но он столкнулся с народной инертностью и знал, что французов можно сковать, усыпив их зрелищами.
Эта тяга к развлечениям устояла перед революциями, и почтенные парижские буржуа, несмотря на ужасные казни, нехватку продовольствия и террор (1793–1794), быстро вернули свою любовь к шуткам. Во время Консульства и Империи, хотя Наполеон не скрывал любви к поучительным или драматическим представлениям, розыгрыши стали почти искусством. До такой степени, что появилась новая профессия – «шутники», которым платили по луидору за услуги. Подражания, переодевания – в 1809 году на веселом ужине обычно присутствовал шутник, задача которого состояла в том, чтобы рассмешить гостей и провести некоторых из них! Такие взрывы хохота порой тут же сменялись слезами; хоть публика и ценила отменную шутку, но могла расплакаться так же просто, как и рассмеяться. Бальзак отмечал, что исчезали «из памяти людей даже самые значительные события недавних лет»[68] («Темное дело»). А немец Рейхардт, который проводил зиму в Париже в период Консульства, удивлялся при виде того, как меркнет тяжелое испытание революцией перед небольшими трудностями: если парижанам «не хватало дров и свечей, они приносили огарки, когда их звали в гости друзья» («Зима в Париже». Un Hiver à Paris, 1802–1803)!
Дж. Х. Линч по рисунку А. Е. Шалона. «Мария Тальони», начало XIX века. Библиотека «Оперы»
Никогда еще театры не были настолько переполнены, как в XIX веке; хотя актеры и страдали от религиозной изоляции, они оставались одними из самых популярных людей в Париже. На похоронах мадмуазель Рокур 17 января 1815 года катафалк сопровождали 15 000 человек, но при этом священник церкви Сен-Рош не разрешил внести гроб в церковь. Люди изо всех аплодировали мадмуазель Мар, мадам Дорваль, великому Фредерику Лемэтру, Фанни Эльслер, мадмуазель Тальони или мадмуазель Рашель, с интересом следя за их амурными связями. В период Июльской монархии, а потом – Второй империи театры срывали аншлаги, а провинциалы садились на поезд, чтобы поехать на спектакль в Париж. Опера-буфф была большой новинкой в то время. Показывали безжалостные пародии на великие произведения, к большому удовольствию публики. В 1858 году люди стекались в театр «Буфф-Паризьен» и аплодировали там Оффенбаху и Ортанс Шнейдер, блистающих в опере «Орфей в Аду», где показывалась карикатура на Античность. У каждого театра был свой имидж: в некоторые из них, как, например, в «Амбигю-Комик» или «Ла Гете», ходили простолюдины, в «Водевиль» захаживала мелкая буржуазия, но все чаще люди в зале перемешивались и смеялись вместе.
Народ справлялся с политическими кризисами, ища покровительства сильного человека. Но хотя он с удовольствием слушал речи, предвыборные выступления вызывали у французов скептицизм, а он подталкивал к легкомыслию или насмешкам. Так, в кровавые месяцы с февраля по июнь 1848 года напуганные парижане бежали из столицы, но уже с октября театры вновь открылись, в «Оперу» съезжались постоянные зрители, а авторы театральных обзоров веселились от души, позабыв о недавних жертвах. Молодых гвардейцев, этих парижских пареньков с зелеными эполетами и в красных фуражках, считали героями. Их шуточно изображали в театре «Варьете», а социалистов – «любителей общности имущества» – высмеивали в «Водевиле»! В Палате депутатов в июне 1850 года Алексис де Токвиль с горечью говорил, что «все скорее играют во Французскую революцию, нежели пытаются ее продолжить. <…> Все это кажется мне печальной трагедией, которую разыгрывают провинциальные актеры» («Воспоминания»). Максим Дюкан подчеркивал это политическое легкомыслие, которое появилось отнюдь не накануне. Когда в феврале 1804 года был раскрыт заговор XII года (дело Кадудаля), был отдан приказ закрыть все ворота столицы, а улицы и дома обыскивали в поисках заговорщиков. Но Париж вовсе не был встревожен, людей волновали только традиционные променады до Лоншана: как же поступить, если ворота де л’Этуаль окажутся закрыты? В апреле 1871 года столицу раздирала борьба между коммунарами и версальцами, но любопытные буржуа поднимались по склонам Монмартра и добирались до знаменитой батареи: болтали с артиллеристами и за несколько франков добивались разрешения поджечь фитиль у заряженного орудия. Зачем? Чтобы поиграть в солдатиков и похвастаться тем, что выстрелили из пушки! (Дюкан, «Париж, его органы, отправления и жизнь во второй половине XIX века»).
Луи-Леопольд Буальи. «Эффект мелодрамы», 1830 год. Музей Ламбине, Версаль
Франц Ксавер Винтерхальтер. «Императрица Евгения в окружении фрейлин», 1855 год. Компьенский дворец, Компьень
Французы любили все, что могло преобразить повседневную жизнь. Зрелища начинались с улицы, где непрерывно звучал концерт шарманок. Люди толпились вокруг перевернутого экипажа или глазели на тонущую кошку, шли по пятам за проходящим полком, восторгались кортежем принцессы Елены Мекленбург-Шверинской, прибывшей в Париж в 1837 году, чтобы выйти замуж за герцога Орлеанского, аплодировали уличным музыкантам и певцам.
Быть горожанином означало выходить из дома, садиться за столик в кафе, делать покупки; перед глазами постоянно мелькало новое зрелище. Миссис Фрэнсис Троллоп, которая была в столице весной 1835 года, описывала в дневнике «веселое волнение» парижской толпы, которое сравнивала с унылыми улицами Лондона, и разглядела в этом признак всеобщей праздности: в Париже «гораздо больше людей, относительно всего его населения, которым в этом мире нечем больше заняться, кроме как развлекать себя и других».
Изменения в городе и расширение улиц подталкивали к прогулкам, которые длились до поздней ночи благодаря тому, что были установлены уличные фонари. Сменяющие друг друга режимы старались, насколько это возможно, сделать городской пейзаж ярче, чтобы повысить свой престиж: в праздничные дни начали подсвечивать Триумфальную арку; на украшенных флагами аллеях Елисейских полей каждое дерево пестрело гирляндами, а фейерверки осыпали город ливнем огней. Парижане наслаждались красотой своих проспектов, блестящими витринами ресторанов и магазинов и без устали любовались элегантными дамами, которые были законодательницами моды. Зеваки толпились на Северном вокзале, чтобы посмотреть парад участников «Компьенских серий» и рассмотреть наряды гостей Наполеона III, едущих в императорскую резиденцию. С мая по ноябрь 1855 года они бежали на Всемирную выставку в поисках новинок. Когда их тянуло к природе, они прогуливались вдоль Сены или по аллеям Булонского леса. Разразилась гроза? Люди прикрывались платками и, как дети, «мчались под деревья, чтобы найти укрытие: в Париже забавляются над всем, смеются над дождем, хохочут на праздниках» (Э. Золя, «Этюды о современной Франции. Хроники и полемика». Études sur la France contemporaine, Chroniques et Polémiques, 1875–1880). Кроме того, улицы были полны очарования весной, когда парижанки торопливо шли по своим делам; от них пахло сиренью, а сами они походили на букеты цветов; они носили юбки с крупными складками и круглые фартуки, украшенные экстравагантными бантами. В моде были клетчатые ткани, но молодые женщины изобретали украшения на свой вкус, так что все выглядели по-разному. Если на тротуарах было грязно, они приподнимали юбки и демонстрировали белые чулки – очаровательное зрелище, которое радовало прохожих.
Что касается молодежи, то она оккупировала Латинский квартал. По словам Золя, она мало занималась учебой – лишь треть студентов усердно посещала занятия, – но была наделена обманчивым глянцем: «Парижский студент рассуждает обо всем, он засыплет вас красивыми фразами. Это потому, что он читает романы, газеты и книги, о которых много говорят». Женщины кружили студентам головы; они ухаживали за внешностью, переодевались несколько раз в день и обожали шуршание платьев так же сильно, как и республиканские идеи. Чем же занимался студент? Ничем. И все же у него не было ни одной свободной минуты. Не было иной более пустой, но в то же время насыщенной жизни. «Нехватка уважения – вот основная характеристика этого поколения, – заключил Золя. – Может быть, оно не хуже любого другого, но, без сомнения, куда более поверхностное». Конечно, большинство молодых людей, у которых была работа и которые часто занимались тяжким трудом, не были похожи на студентов: у них не оставалось времени на всякие дурачества; их жизнь была тяжела, досуг случался редко, а для многих алкоголь оставался единственным средством поднять настроение.
«Бал в Куртиле, в Бельвиле». Литография по рисунку Ивера, около 1885 года. Париж, частная коллекция
Июльская монархия и Вторая империя стремились укрепить свою легитимность, создав официальные торжества. Но, помимо праздников, которые проводились по указке, и церемоний во имя укрепления верховной власти, настоящим праздником, вызывающим народный восторг, был большой карнавал. На этом празднике безумцев и мира, вставшего с ног на голову, можно было выпустить пар. На несколько дней город превращался в сказочную страну изобилия и праздности, страну неиссякаемого и зрелищного мотовства. Петарды и «огненные коробки» взрывались в такт всеобщему веселью.
Карнавал существовал с незапамятных времен; он приобрел особое значение в XVIII веке, и Луи Себастьян Мерсье писал, что полиция даже подкупала «шианли», людей в масках, чтобы раззадорить чересчур угрюмое население! Такая отдушина, когда разрешены были любые хулиганства, обеспечивала сплоченность общества в период Старого режима. Карнавал служил своего рода предохранительным клапаном «до вмешательства в политику», он предназначался для того, чтобы люди отмели все заботы и насладились моментом свободы. Не существовало ни завтрашнего дня, ни последствий. Это был праздник, когда народ становился королем, невинная забава, где все были равны, пели, кричали, обзывались, не злясь друг на друга, объедались, перебрасывались пустыми фразами. С Нового года до Пепельной среды[69] – одни только попойки, игры, балы и маскарады. Разгуливая в фантастических плащах-домино, каждый выдумывал себе персонажа и менял роль. Больше не существовало иерархии и знаков почтения: прачки захаживали в «Оперу», а маркизы – в Куртиль[70], графини одевались как торговки рыбой. В саду Поршерон шпана, мальчишки, прислуживающие в лавках, мужики с рынка Ла Аль примеряли на себя образ буржуа или аристократов: торговец тканями подавал руку придворной даме, крепкий турок бросал платочек штопальщице; вино лилось рекой; все делились вкусностями, тратили на обед недельный заработок, и буйное пиршество не заставляло себя ждать. Улица Сент-Антуан превращалась в лес масок, на который в каретах приезжали посмотреть представители высшего света.
Кафе под открытым небом в Батиньоле в воскресенье вечером, 1840 год. Национальная библиотека Франции, Париж
Во время Французской революции этот праздник запретили. Его ритуалы, переворачивая с ног на голову устоявшийся порядок на несколько дней, на самом деле только укрепляли иерархию в обществе. Но после революционного шторма безумие карнавалов Марди Гра[71] и Ми-карем[72] возобновилось с новой силой в 1799 году. Из века в век маршрут почти не менялся: толпы из соседних деревень отправлялись в центр столицы, люди ехали в кортежах, распевая песни.
Один английский турист рассказывал, как в 1802 году встретил на разноцветных улицах Арлекинов, Меркуриев, медведей, богов и богинь, разъезжающих на лошадях, прачек с улицы Англез в китайских костюмах; на бульваре сновали тысячи зевак, движению мешало шествие на повозках; люди перекрикивались, обменивались остротами, шуточные бои людей в масках сопровождались забавными диалогами и сатирой в простонародном стиле. Романист Виктор-Жозеф Этьен де Жуи в 1812 году писал, что больше всего масок и карет можно встретить между бульваром Тампль и бульваром Мадлен.
Золотым веком для этих буйств стал, несомненно, период правления Луи-Филиппа I, между 1830 и 1848 годами, а излюбленным местом для французов были загородные кабачки за городскими заставами. Воскресенье и понедельник перед Марди Гра были самыми веселыми днями. Люди шли компаниями от сада Куртиль. Утром Пепельной среды, после карнавальной ночи, проведенной в пригородных кабачках, люди собирались на холмах Бельвиля, пригородной деревушки, и оттуда разбредались по парижским кварталам, шли по бульвару Тампль и бульвару Монмартр. Дамы из высшего общества заказывали кареты и отправлялись на бульвар. Члены Жокей-клуба, облокотившись на балконы, дымили сигарами и с пренебрежительным видом наблюдали за происходящим. Уличные торговцы продавали маленькие брошюры «Искусство переругиваться не разозлившись».
Карнавал в парижской опере, 1840 год. Дом Бальзака, Париж
Гуляки снова собирались вместе перед самым популярным балом в Куртиль – Гран-Сен-Мартен. Лорд Сеймур под бурлескным псевдонимом «милорд Франт» прославился там, сам того не желая. Это произошло благодаря выходкам одного разбойника, шутника по прозвищу Ла Батю. Этот Ла Батю, вероятно, был очень похож на английского аристократа и становился заводилой, когда надо было танцевать канкан или малопристойный танец шаю, который совершенно не нравился полиции, и потому его разрешали танцевать за пределами города, на балу в Варьете. Как-то в воскресенье, в 1832 году, Ла Батю, в маске, правил ландо, в которое было запряжено шесть лошадей. Он ехал по бульварам, на которых с грехом пополам умещались толпы кричащих людей в масках и с зажженными факелами; шествие травести, Пьеро и Арлекинов, толпа зевак в обносках шли за ним пешком. Со своего сиденья кучер бросал горстями мелочь, прикидываясь богатым и эксцентричным лордом Сеймуром; на головы обрушивался ливень из конфетти, апельсинов, букетов, монеток и конфет. И это шествие превратилось в традицию: ежегодно люди приходили поглазеть на «милорда Франта», короля праздника Марди Гра, чтобы поймать несколько су. Вместе с монетами в воздухе летали мука и даже тухлые яйца, и никто не сомневался в том, что по улице едет почтенный президент Жокей-клуба, просто в маске!
Маски появлялись всюду, где можно танцевать, и даже после полуночи набивались в частные дома! Танцевали в Колизее, в сквере Сен-Мартен, на всех площадях и тротуарах, где стояли импровизированные оркестры; в кабачках скрипачи пилили музыку, а трактирщики разносили выпивку; тут же выстраивались 20 групп танцующих. Разгорался канкан, тела двигались, влюбленные обнимались, ханжи вопили про непристойность. Тут в сутолоке появлялся новый персонаж – дебардер[73]. Этот костюм прославился на балах в Варьете и подходил для обоих полов: на наброске Поля Гаварни он, одетый в широкие красные бархатные брюки с атласным поясом, в рубашку с широкими рукавами, воплощал собой парижскую молодежь. Такой наряд хорошо подходил для танцев и соблазнения.
По наброску Шарля Вернье. «Бал в зале Монтескье на улице Монтескье в Париже». Около 1840 года
А. Провост. «Ресторан “Клозери де Лила” и сад Бюлье в Париже», около 1850 года. Гравюра, Берлин
Ничто не могло остановить бурлящую волну молодых людей, ищущих удовольствий и развлечений. Они бросали вызов даже самой смерти. 29 марта 1832 года в Париже началась вспышка холеры, унесшая за три месяца жизни почти 20 000 человек. Но в тот день светило солнце, люди танцевали, потому что наступил праздник Ми-карем:
«Парижане еще жизнерадостнее танцевали на бульварах, где можно было даже увидеть маски, которые, имитируя болезненный оттенок на изможденных лицах, высмеивали страх перед холерой и саму болезнь. Вечером того же дня на публичные балы явилось больше народу, чем когда-либо раньше» (Генрих Гейне. «О Франции», письмо VI, 1834).
Веселые гуляки даже поднимали бокалы за «здоровье мадам Холеры». В то же время врач Гийом Дюпюитрен видел, как в клинику Отель-Дьё привезли целую повозку сильно больных Полишинелей, Арлекинов, девушек в костюмах Пьеро и Коломбин; некоторых из них похоронят прямо в карнавальных костюмах. Смертельное легкомыслие!
Дух разгула, чувственности, а порой и насилия пронизывал праздник, потому что вместе с весельем нарастало и число вспышек бунтов. Маскарад не мог долго скрывать нищету; у некоторых чесались кулаки, и они набрасывались на представителей власти; во дворах у официальных зданий толпы танцевали фарандолу, и еще никогда в толпе не было столько масок Робера Макера – мошенника, который смеялся над буржуазией и государственной властью! Пока что это не была полноценная подрывная деятельность, но настроение было менее беззаботным, ведь революция 1848 года оставила в умах свой след. После 1850 года под влиянием урбанизации и развития средств коммуникации характер карнавала постепенно изменился: пригородные деревни присоединились к Парижу в 1860 году, а «османизация»[74] в итоге привела к тому, что простой народ потерял популярные места для сборищ и традиции. На праздник мясников по улицам везли «Бёф гра» – большое чучело быка, и это превратилось в коммерческое мероприятие, «дотационное зрелище для народа». То же произошло со знаменитым шествием прачек из Сен-Уэна, которые ходили по Парижу в честь «праздника лягушек» в третий четверг Великого поста: каждая прачечная выбирала королеву и короля, и прачки носили ленты цвета их заведения; но костюмы становились все банальнее, балы – буржуазными, а повозки, которые провозили по улицам, превратились в основном в рекламу. Праздник все больше походил на парад во имя стимуляции торговли, нежели на милое безумство в мире, вставшем с ног на голову. Власти тщательно контролировали парады, чтобы избежать эксцессов.
«После денег танцы ныне – все, что любят или, скорее, боготворят парижане. Это страсть, всеобщая мода», – эти строки Луи Себастьяна Мерсье оставались актуальными и сто лет спустя. В течение всего года и для всего общества, от богачей до бедняков, бал становился центром развлечений в городах и сельской местности. В этот момент забывались беды и тяжкий труд. Мест, где можно повеселиться, было немало. Около 1850 года в Париже насчитывалось около 150 танцевальных заведений, а около 1870 года – 200, и на каждый бал приходила своя публика. В середине XIX века популярность кадрилей и галопов, которые танцевали по установленным правилам, померкла в сравнении с куда более вольными танцами. Люди обучились вальсу, пришедшему из германских стран, и открыли для себя грациозные фигуры, которые выписывали два обнимающихся тела; отныне они танцевали в парах, лицом к лицу, щека к щеке, и кавалеры обнимали дам за талию, двигаясь в ритме польки или мазурки. Коллективное развлечение превратилось в парное, тела стали более раскрепощенными. Церковь и целомудренные моралисты обвиняли новые танцы в том, что они чересчур возбуждают или «похожи на припадки», что люди танцуют, «прижавшись животами», что подталкивает к опасным амурным прелюдиям, которые иногда называли «флиртом». Было легко сделать первый шаг на субботнем балу; обольстители и кокетки шли на всевозможные уловки, играя в приближение и уклонение, чтобы пробудить желание и любовь. Легкомыслие было игривым; оно защищало от сильной отравы: абсента, проституции и азартных игр. Любовные отношения не подразумевали постоянство. «Говорят, ты мне изменяешь, – писал Верлен. – Во-первых, какое им дело, / Дорогая вертихвостка, что ты нарушаешь / Клятву, которую не давала?»
Анри де Тулуз-Лотрек. «Марсель Лендер, танцующая болеро в Хильперик», 1895–1896 годы. Национальная галерея искусства, Вашингтон
На балах, популярных в народе, взималась лишь скромная плата за вход, отсюда и их успех – клиенты долгое время платили «за танец»; бал у Шикара, который посещал Бальзак, стоил 15 франков. Балы-мюзет организовывали в кафе в разных кварталах, балы художников – в районе Монпарнаса или Монмартра, народные балы – в Бастилии, где все мешалось: шелковые цилиндры буржуа мелькали рядом с рабочими блузами. Андре Варно перечислил и описал многочисленные и знаменитые бальные залы, которые почти никогда не исчезали навечно, а лишь менялись в соответствии с актуальными вкусами («Балы Парижа». Les Bals de Paris, 1922). Бал Бюлье был в моде; его открыли в 1847 году на месте духовной семинарии Шартре, где раньше, в 1838 году, уже открывали публичный бал, но у него была не очень хорошая репутация. Под вывеской «Клозери де Лила, сад Бюлье» располагался вход, выполненный наполовину из гипса, наполовину из ели, в мавританском стиле, чтобы напоминать о чудесах Альгамбры. Оттуда можно было зайти в чудесный сад с беседками и качелями, где дамы без труда могли падать в обмороки на глазах кавалеров, очарованных шуршащими юбками. Бал Бюлье видывал и хохочущую молодежь, приказчиков и студентов, девушек легкого поведения, чья одежда «держалась на одних только булавках», танцовщиц и актрис, Сигаль, Розу Помпон, Зели, Селесту Могадор.
Монмартр пестрел великолепными балами: Элизе-Монмартр, Табарен, Колизей, Буль нуар, Рен Бланш, Фоли-Робер, не говоря уже о кафе и кабаре; в некоторых ресторанах на площади Пигаль танцевали не меньше, чем пили. В Фоли-Робер еще танцевали кадриль, но были также вальс, полька, шотландский танец, мазурка; по воскресеньям туда приходили семьи; в будни больше царили местные красавицы – Элиза Бель Жамб и Берта Ле Зузу, которые «распевали солдатские и матросские песни» (А. Варно). Но прежде всего существовал Мулен де ла Галетт, который сначала был пригородным кабачком, а в 1833 году превратился в бальный зал.
Там собиралась толпа; люди любили танцы ради самих танцев. Вся местная молодежь, художники, рабочие, сутенеры, мидинетки[75], приказчики, инженю в дырявых чулках кружились в такт в длинном зале, окруженном галереями. Бывали там и девицы легкого поведения, которые приходили попытать счастья в манто «из искусственного меха и причудливых шляпках» (А. Варно) и высоко поднимали ноги, задрав юбки. Сад, окружавший ла Галетт, был так же популярен, как и сам бал. Там были обвитые зеленью беседки, качели, карусели с лошадьми, тир. Случались потасовки и даже насилие. Именно там дебютировали танцовщицы Ла Гулю, Грий д’Эгу, Ла Мом Фромаж. В 1898 году сыновья владельца Дебре, мельника, которые были более предприимчивыми, чем отец, решили превратить ла Галетт в роскошный бальный зал и обновили его интерьер. Они снесли галереи и обшили стены зеленой сеткой, а затем открыли Мулен, пригласив весь парижский свет, сумев привлечь новых элегантных клиентов.
Бал мог стать также поводом поразвлечься за городом. Люди отправлялись на берега Сены или Марны. Не было нужды уезжать слишком далеко. Район Терн тогда находился за городом, и там Жюльен Дурлан в 1812 году поставил посреди рощицы деревянную площадку и несколько столиков: по воскресеньям семьи приходили туда пообедать в тени беседок, принося в корзинках традиционную холодную телятину. Под музыку веселого оркестра там кружилась молодежь из Терна и Нейи, и парни спорили из-за симпатичных девушек. Случались потасовки, оскорбления сыпались градом, но сам Дурлан запросто мог пошутить и смешил своих клиентов. Когда пригородные коммуны вошли в состав Парижа, это место тоже модернизировали; национальная дорога превратилась в авеню Ваграм, а кабачок, открытый в 1830 году, в 1850-м превратился в большой зал с колоннами и статуями, ярко освещенный люстрами и газовыми канделябрами: бал Дурлана стал балом де л’Этуаль, который позже станет балом Ваграм. Это был очень популярный бал, туда ходили и богатые клиенты, а по воскресеньям – «домашняя прислуга»: горничные, служанки, посудомойки, кухарки, одетые в нарядные платья. Их вели под руку удалые кавалеры: официанты, ремесленники и торговцы всех мастей. Веселье, любезность и развлечения были неотъемлемой частью бала. И, наконец, самый знаменитый из всех парижских балов – бал Мабиль, который почти полностью затмевал конкурентов. Он начался в 1831 году как скромная площадка недалеко от Елисейских полей, а затем стал популярным благодаря канкану. Там была длинная галерея, украшенная вьющимися растениями и освещенная газовым светом, она выходила в сад. В центре находился киоск, похожий на китайский павильон, в котором играл оркестр; искусственные пальмы, на которых висели газовые шары, окружали сад и столики, спрятанные в рощицах. Большой навес служил укрытием на случай дождя. В течение 20 лет на балу Мабиль собирались звезды финансового, художественного и политического мира и аплодировали там всем знаменитым танцовщицам того времени: Ригольбош, Селесте Могадор, Королеве Помаре.
Новая лестница универмага Бон Марше. Гравюра, около 1870 года
Когда закрывался один бал, открывалось десять новых: студенческие балы, балы художников, врачей и многие другие. Некоторые предприниматели проявляли большую фантазию, изобретая новые развлечения. Парижане танцевали, но легкомыслие не могло никого обмануть. Они знали, что скоро все забудется и только одно может помочь перенести тяжелую рабочую неделю: в условиях все более регламентированного времени и разделения задач на части субботний бал превращался в драгоценный момент, когда можно побыть беззаботным и кружиться под звуки оркестра.
Приход индустриальной эпохи не помогал поддерживать легкомысленное настроение. Исключение составляла лишь горстка богатых бездельников. Рабочий день в 1848 году длился 12 часов, и это время должно было быть продуктивным. Сделать карьеру, увеличить прибыль, исключить простои – в этом мире постоянного давления куда бы могло вклиниться легкомыслие? Буржуазное восхваление приложенных усилий и полученных заслуг вытеснило беззаботность. В коллективном сознании труд делал человека сильнее и даже мог принести счастье. Конечно, у народа оставалось право на отдых, он развлекался на балах, но его праздность, расточительство, распутство и даже анархия вызывали страх. Так что даже досуг подчинялся строгим правилам. Заголовок статьи Поля Лафарга, зятя Карла Маркса, «Право на леность» (1883), в которой оно и отстаивалось, а также осуждался отупляющий труд пролетариев, вызвал враждебность у фабрикантов и синдикалистов. Тщетны были утверждения о том, что Бог, потрудившись шесть дней, дальше отдыхал вечность, тщетны были цитаты из Вергилия, воспевающего праздность в «Буколиках». Лафарг мечтал о homo ludens, свободолюбивом человеке в спокойном и воздержанном обществе. Но его идеи не отвечали духу времени, и даже самые скромные требования – один выходной в неделю, восьмичасовой рабочий день и равная оплата труда для мужчин и женщин – остались почти не услышанными.
И все же легкомыслие для разных полов означало разные вещи. Оно считалось пережитком Старого режима, его резко осуждали, если замечали в поведении людей светских и бездельников, которые посвящали жизнь пустякам, дабы победить скуку. С другой стороны, для женщин из средних классов легкомыслие стало своего рода эстетической ценностью в ситуациях, когда первичные повседневные потребности уже удовлетворены: красиво наряженная женщина составляла букеты или вышивала подушечку, пробовала себя в развлекательных искусствах. А ее легкомыслие было свидетельством успешности мужа; в обязанности хозяйки дома входило и кокетство. Колумнист Жюль Жанен описывал такую женщину снисходительно. Она делала покупки, вся погруженная в настоящий момент, внимательно ощупывала ткани и просила продавщиц выложить товары на прилавок:
«Она выбирает из тысячи вещей, примеряет одну шляпку за другой, добавляет и снимает цветок, придумывает наряд из простой газовой или же богато расшитой ткани и спустя четыре часа такого труда нагружает посыльного коробками, а сама садится в экипаж, чтобы вечером украсить себя этими пустяками».
Афиша универмага Бон Марше, около 1910 года. Музей Карнавале, Париж
В середине XIX века одновременно с повышением уровня жизни появилась новая развлекательная практика, которая затронула широкий спектр женского населения. В прошлом веке писательница Марсель Тинэр красиво назвала это явление «магазиноманией», имея в виду походы по универмагам. Тогда началась торговая революция, которая заменила собой искусство жить. Что можно было найти в этих торговых дворцах? Все и даже больше: вещи, ткани, безделушки, мелочи, которые на самом деле были бесполезными, но их символическая ценность росла пропорционально потраченным на покупку средствам и времени. Мещанки, будучи хорошими хозяйками, поддавались компульсивному желанию купить наряд и украшения. Не то чтобы наряды сами по себе были чем-то легкомысленным, но они почти всегда являлись признаком того, что их хозяйке нужно выделяться в обществе. Покупки отныне занимали краеугольное место в распорядке парижанок. В это время перемешивались удовольствие и долг, и процесс захватывал женское внимание целиком. Клиенток приглашали провести в универмаге целый день: ведь перед покупкой нужно сравнить товары, примерить, пройтись по ярко освещенным отделам, заглянуть и в другие большие магазины, прогуляться по крытым пассажам, которые придавали Парижу особый шарм.
Универмаг «Галери дю Лувр» распахнул свои двери в 1855 году, «Прентан» – в 1865-м, «Ла Самаритен» – в 1869-м; в 1863-м в столице насчитывалось около 220 пассажей. Стеклянные дворцы с величественными лестницами, вдохновленные интерьером «Оперы» и больших театров, были краем изобилия, превратившись сами по себе в зрелище, в город в городе. Товары выставляли, как произведения искусства, шелковые ткани ниспадали каскадом, ленты и гирлянды украшали отделы, всюду были расстелены восточные ковры. Издалека люди приезжали, чтобы посетить универмаг Бон Марше, восьмое чудо света; Аристид Бусико придумывал развлечения: концерты, впечатляющие праздничные витрины, которые привлекали покупательниц, ослепляя многоцветием и россыпью товаров. «Магазиномания» стала характерной чертой буржуазных нравов, а также фактором, способствующим социальной однородности: все большая часть населения, благодаря каталогам, которые распространяли в провинциях, вовлекалась в рост продаж.
Покупки стали праздником. Помимо затраченных финансов и времени, это был ритуал, одинаковый для женщин всех возрастов и из всех слоев общества. Все подчинялись диктату моды: парижанки, провинциалки, которые были в городе проездом, служанки, которые хотели прикоснуться к стилю жизни высших классов. Горничная копировала хозяйку, продавщица, работая с роскошными тканями и богатыми клиентками, оттачивала чувство вкуса, гризетка закупалась у старьевщика, но украшала платье новыми лентами. Самые бедные проводили долгие вечера у лампы, орудуя ниткой и иголкой, или же относили местной швее картинки платьев, вырезанные из газеты, чтобы та сотворила нечто похожее. Пока муж зарабатывал на хлеб насущный, жена с чувством собственного достоинства царила в мире вещей и безделушек. То, что раньше было роскошью, доступной лишь элите, превратилось в награду для все растущего числа хозяек. Развлечение и серьезные занятия слились в единую игру. Эмиль Золя в «Дамском счастье» (1883) писал, как большой универмаг, набитый новинками, стремился заменить церковь. Это превратилось в религию тела, красоты, кокетства и моды, а женщины проводили в магазинах кучу времени.
Экономическое процветание и социальные изменения поддерживали друг друга, порождая неуемные потребности и создавая поверхностное счастье, поощряя легкомыслие, которое стремилось наслаждаться материальными благами, пользоваться техническим прогрессом, покупать новые развлечения, соревноваться в фантазии и аксессуарах. То были маленькие вспышки удовольствия, освещающие серые будни.
Джованни Больдини. «Граф Робер де Монтескью-Фезенсак», 1897 год. Музей Орсе, Париж
«Отчего нас называют легкомысленными?» – спрашивал виконт де Лоне (псевдоним Дельфины де Жирарден) в «Парижских письмах» (Lettres parisiennes, 1837).
«Оттого, что мы занимаемся легкомысленными вещами? Но если мы заняты ими всерьез, это уже не легкомыслие. Легкомысленный человек – тот, кто ничему не придает значения; мы же, напротив, считаем это ничто очень важным».
Так что не было ничего важнее лент и бантов, которые ничего не закрепляли, воланов и помпонов, манжет из валансьенского кружева, резных оборок, вышивки крючком, элегантных безделушек… На их изготовление швеи тратили часы и называли их «фриволите». Парижская элита тосковала по Старому режиму, по беззаботной эпохе, тень которой волновала поэтов и мечтателей. Верлен, написавший свои «Галантные празднества» в 1869 году, думал о картинах «Качели» и «Паломничество на остров Киферу», когда пытался воскресить тот мир изящества и грез, легкомысленную или «удобную жизнь», существование между мечтой и счастьем в ночном сиянии «лунного света».
Женская обувь, около 1840 года. Гравюра, музей Карнавале, Париж
Мода оставалась на первом месте среди легкомысленных занятий, она воспевала праздную жизнь и изгоняла хандру, так же как и праздники: она тоже была легкомысленна, но Дельфина де Жирарден отмечала, что такие занятия также дают народу работу! Мода отдавала дань уважения красоте и была признаком престижного положения; но красота без дополнительных украшений всего лишь естественная; чтобы превратиться в «аристократическую», требовались искусство и те самые легкомысленные пустяки. Женщина могла быть красивой от природы, но она не услышала бы заслуженных комплиментов, если не следила бы за последними веяниями моды. Обязанность быть элегантным касалась всех, и мужчин, и женщин, если они хотели принадлежать к «бомонду» и стереть образ работающего буржуа. По мере того как социальные классы все сильнее смешивались, а оборудование на производстве стандартизировалось, разница начинала ощущаться в мелочах, крошечных деталях. Сколько времени уходило на то, чтобы выглядеть элегантно, никто не считал: женщина должна была проводить часы у своей портнихи и сапожника, доверять голову рукам парикмахеров, примерять шляпки, выезжать в Булонский лес в восьмирессорном экипаже, пить чай и ужинать на бульварах, появляться в «Опере» ко второму акту. А мужчина должен был стереть все следы труда и уметь беззаботно тратить деньги, заработанные потом и кровью. Роскошь, престиж легкомысленных занятий и расточительство придавали смысл общественной жизни. После провала Реставрации потребовалось заменить проигравшую аристократию новой – «элегантной», у которой было много свободного времени.
Дельфина де Жирарден, одна из самых красивых женщин столицы, своими остроумными советами направляла неофитов, которые хотели изучить тонкости искусства жить и чувствовать себя в своей тарелке на светских раутах. Она хотела уберечь их от ловушек салонов, потому что «легкомысленный человек – профессия тяжелая, она всегда полна трудностей». Вот первые правила для мужчины, который хотел поспевать за модой:
«Быть всегда легким и никогда – удрученным,
– не интересоваться ничем и быть в курсе всего,
– целыми днями размышлять о туалетах так, чтобы казалось, будто вы о них вовсе не думаете,
– являться в четыре разных салона в одно и то же время,
– приезжать в «Оперу», только чтобы посмотреть на новую танцовщицу или услышать виртуозно исполненный мотив от модного музыканта,
– всегда знать, какую именно женщину весь свет рассматривает в лорнет» (1839).
Список продолжался и заканчивался циничным, но обязательным пунктом:
«Тщательно избегать прочных привязанностей, потому что привязаться к кому-то или чему-то, к идее, проекту – значит начать костенеть, стареть, назначить себе срок, сказать свое последнее слово».
Инстинкту самосохранения нужны правила; легкомыслие требовало проявления гибкости, новизны и остроумия; оно ни к чему не обязывало, касаясь всего лишь поверхностно, и не могло состариться; его символом мог бы стать флюгер, но флюгер «умный». Женщины, по словам колумнистки, добиваются успеха в этой профессии более стихийно, нежели мужчины. Потому что им требуются живость и беспечность, а эти черты им присущи от природы. Что касается интеллекта, то он им необходим, но никогда, ни в коем случае нельзя его демонстрировать!
Множество разнообразных групп в обществе могли посоревноваться за звание самых легкомысленных, и требовалась ловкость, чтобы в них разобраться. На вершине пирамиды восседали светские львы и львицы. Это слово пришло из английского общества и обозначало львов в лондонском Тауэре, которыми восхищались посетители. Львы – элегантные, богатые и свободные мужчины той эпохи; им было около сорока лет; они любили азартные игры, лошадей, вино и женщин (подчеркивая, что презирают их) и рассуждали обо всем с пренебрежительным видом; на их лицах застыла скука. Они пришли на смену мюскаденам и инкруаяблям периода Директории; их звали, подчиняясь англомании той эпохи, «фашионаблями» или же «щеголями», затем – «денди» или «желтыми перчатками». Эти модные молодые люди в период Второй империи станут «франтами», «кокодесами» или «уставшими». Любой элегантный человек, мужчина или женщина, во внешнем виде которого был ряд характерных признаков, таких как прическа в стиле Генриха III, усы в стиле Кромвеля, галстук, закрепленный дорогой булавкой, красивые бриллианты на шее и кружева, мог считаться модником. Эту новую элегантность описывали одним прилагательным – «шик», которое тогда писалось как chique. Но нужно было также проявлять характер. Помимо безупречного внешнего вида, чтобы стать звездой вечера, требовалось оказаться героем невероятной истории, попасть в удивительное приключение или даже дать повод для неприятного слуха:
«Лев (произносите как “осел”) на пышном вечере – все равно, что невеста на свадьбе, <…> что жираф в ботаническом саду» («Парижские письма»).
С тех пор как гербы аристократов начали исчезать, парижские простолюдины, по-прежнему влюбленные в шарм Старого режима, создали другие ориентиры и новое воображаемое для появившейся элиты. Парижский высший свет пришел на смену королевскому двору.
Графиня Кастильоне, любовница Наполеона III. Фотография Пьера-Луи Пирсона, около 1861 года. Коллекция Брауна
Светские львы и жуиры периода Июльской монархии куда ловчее управлялись с тростью, нежели со шпагой; они тщательно подбирали наряды: галстуки из накрахмаленного муслина или кружевные жабо, облегающие сюртуки вкупе с ароматными сигарами и шляпами, сдвинутыми набекрень. Некоторые, например лорд Сеймур, были настоящими кутилами; они часто появлялись в фойе и ложах «Оперы», в избранных клубах и кружках, в «Кафе де Пари»; княгиня Христина Бельджиойозо, которую называли «веселой красавицей», в своем особняке на улице Монпарнас организовала кружок. Она принимала писателей и художников, среди которых выбирала себе любовников. В саду маркиза Бонифаса де Кастеллана в Фобур Сент-Оноре ставили комедию, и светские дамы боролись за роли! В 1848 году главными актерами в «Мизантропе» были академик Ремюза в роли Альцеста и графиня де Контад в роли Селимены. Английский термин «High Life» еще не был известен; чтобы узнать, к какому социальному классу принадлежит человек, люди не задавали вопрос, ведет ли он роскошную жизнь, а просто спрашивали: «Он человек светский?» Экзамен на принадлежность к кругу проходил под пристальным вниманием тысяч пар глаз: Жак Арну, персонаж романа «Воспитание чувств», который мнил себя модником, впервые появился в свете в черной бархатной куртке, фраке, белых панталонах, батистовой сорочке и высоких сапогах, но две детали, выдающие дурной вкус, разрушили все его усилия: изумрудные запонки, сверкающие на сорочке, и красные сафьяновые сапоги! Важны были только образ и знаки, которые в нем считывались.
В газетах появлялось все больше рубрик о моде; они объединяли и укрепляли интересы тех, кто ей следовал. Можно было быть глупцом, но при этом хотя бы модно одетым. Мода контролировала всю светскую жизнь: одежду, а также предметы мебели, гастрономию, расписание, места, где можно показаться, лошадей и даже искусство. Слоган газеты «Мода» (La Mode), которую возглавляли Эмиль де Жирарден (супруг Дельфины) и Шарль Латур-Мезерей, гласил: «Элегантность превыше богатства, вкус превыше роскоши». После «Моды» и «Безделушки» (Bagatelle) появилась «Сильфида» (La Sylphide). Литераторы не гнушались публикациями в этих порой поверхностных газетах и становились их авторами: Бальзак, Эжен Сю, Жюль Жанен писали для «Моды». В выпуске от 11 июля 1840 года журналист отмечал, что «льву литературному» положено пренебрежительно отзываться о собственных трудах: «Не заговаривайте с ним о его произведениях, он ответит, что ненавидит их. А про стихи? Скажет, что написал их для своего книготорговца, который его донимает». Среди пишущих для «Модного обозревателя» (Moniteur de la mode) были такие известные журналисты, как Альфонс Карр, Анри Мюрже, Альфонс Эскиро. В 1874 году даже Стефан Малларме в течение четырех месяцев руководил выходящим раз в две недели журналом «Последний писк» (La Dernière Mode). Он полностью отвечал за редакцию и под различными псевдонимами, такими как Мисс Сатин, Маргерит де Понти и т. д., подробно описывал дамские наряды и украшения, пьесы, которые стоит посмотреть, и рестораны, которые стоит посетить. Блеск тканей, гагат и сверкающие драгоценные камни обладали, как и слова, их описывающие, магической силой и шармом. Они были способны заставить мечтать, рассеять страх перед небытием. Малларме в лекции об Огюсте де Вилье де Лиль-Адане сравнивал атласное платье с «доспехами против злых чар». Какое чудесное определение легкомыслия! Но, несмотря на виртуозные тексты, журнал перестал выходить весной 1875 года.
По словам мадам де Жирарден, светский лев – это человек, на которого приходят посмотреть, а денди – человек, который хочет, чтобы на него смотрели. Львом можно стать на день или месяц (но не больше), денди можно быть ежедневно при условии, что человек умел себя подать и соблюдал ряд строгих правил. Но на самом деле у каждого был свой стиль поведения: скептичный, элегантный, равнодушный, невозмутимый, ироничный, гордый, тактичный, манерный. Альфред д’Орсе, Роже де Бовуар, Шарль Бодлер, Эжен Сю, Жюль Амеде Барбе д’Оревильи, Генри Сеймур – все это представители дендизма, которых объединяла независимость от требований моды; они обладали своего рода властью, которая довлела над другими. То было суетное господство легкомысленного мира. Его критерии перечислила Мари-Кристин Натта в эссе «Величие без убеждений» (Grandeur sans convictions, 1991). Еще Стендаль упоминал принципы дендизма, когда князь Коразов советовал Жюльену Сорелю: «Поступайте всегда противоположно тому, что от вас ожидают. <…> Печальный вид не соответствует хорошему тону; надо иметь вид скучающий»[76]. А Шатобриан в 1839 году описывал этих модников:
«…денди должен держаться победительно, непринужденно и дерзко; должен тщательно следить за своим туалетом, носить усы или бородку, подстриженную ровным полукругом, словно «мельничный жернов» королевы Елизаветы <…> если ему случается ехать верхом, он не расстается с тростью, которую держит прямо, как свечку, и не обращает ни малейшего внимания на коня, очутившегося под ним как бы по недоразумению»[77] («Замогильные записки»).
В зависимости от случая дендизм мог доходить до нелепости и претенциозной рисовки или, напротив, воплощал собой строгую дисциплину высшей касты, подлинную эстетику, идущую рука об руку с моралью. Денди доводил искусство быть красивым ради самого себя до совершенства, и, как писал Теофиль Готье, «воистину прекрасно только то, что абсолютно ни на что не годится»[78] («Мадмуазель де Мопен», 1835). Бодлер красил волосы в зеленый и уделял внешнему виду внимания не меньше, чем стихам. Готье надел вишневый жилет на премьеру «Эрнани». Д’Орсе менял перчатки восемь раз за день. Барбе д’Оревильи брал уроки обращения с веером и по два часа занимался туалетом, придумывая наряды причудливых форм и цветов: брюки в полоску, красные жилеты, плащи на испанский манер, белые костюмы вечером. Он искал красоту в себе так же, как и в своем творчестве. Считалось, что бесполезное прекраснее полезного, игра прекраснее серьезности, маска или искусство правдивее сути. Дендизм, по словам Бодлера, прежде всего «подобен закату солнца, как гаснущее светило, он великолепен»[79]. Это аристократический ответ на «наступающий прилив демократии, заливающий все кругом и все выравнивающий»[80] («Поэт современной жизни», 1859–1860). В своем стремлении превзойти реальность и бросить вызов буржуазии эти «метафизики из будуара», как их называл Жан д’Ормессон, достигали величия, «мистического величия абсурдного легкомыслия».
Томас Филлипс. «Портрет лорда Байрона». Частная коллекция
У денди 1840-х годов был английский отец, Джордж Браммелл (1778–1840), который умер в нищете во Франции и которого Барбе д’Оревильи возвел в ранг мифического героя. Будучи другом принца Уэльского, будущего Георга IV, он славился в британском высшем обществе своим обаянием, сдержанной и безупречной элегантностью. Браммелл был авторитетом в области моды и уделял по пять часов своему туалету, борясь одновременно с жеманством двора и демократизацией нравов. Говорят, что он начищал туфли пеной от шампанского и заставлял лакея разнашивать костюмы. Его одежда была строгой и изысканной, белье – белоснежным, и ничто не было важнее высоты воротника, который он отгибал на сорочку; унаследованного состояния ему не хватило, чтобы ежедневно обновлять гардероб или платить по игровым долгам. Браммелл прославился тем, что «не сделал ничего, но обессмертил себя именно этим» (А. Фреми. «Король моды». «Парижское обозрение». Le Roi à la mode. Revue de Paris, октябрь 1836). Идя по его стопам, английские денди переняли и переделали рабочий костюм, превратив его в новую эмблему сдержанной элегантности.
Чтобы быть денди, человек был должен располагать деньгами и временем. Они не работали, считая это унизительным занятием, а вся их философия состояла в борьбе с жизнью буржуа, мелочностью, экономией, привычками, посредственностью. Без досуга и богатств их фантазии остались бы причудами простолюдина, приносили бы «отвратительную пользу». В целом все материальные блага, включая искусство ухода за собой, считались банальностью, если доставались не бесплатно и имели какую-то ценность, кроме символической: это был символ отличия, оригинальности и превосходства, благодаря которому денди вели себя кичливо и гордо, будучи единственными хозяевами в этой сфере. Денди позволяли себе право действовать, вступать в отношения, выходить из них, не нравиться другим и противоречить себе, они никому не подчинялись, не обладали особыми навыками, и даже если культивировали искусственность, то скептично относились к любым иллюзиям. Это был своего рода культ себя самого, культ отличия от других или театрализованная и методически выстроенная концепция, которую денди ваял, как произведение искусства.
Денди не искали ни любви, ни счастья, у них не было никаких амбиций, они не жаждали играть какую-то роль в обществе, ничему не поклонялись, но постоянно укрепляли свою волю. Бодлер считал, что в набросках Константена Гиса изображен яркий образ невозмутимого денди, для которого все – зрелище, и в первую очередь он сам: у него легкая походка, уверенные манеры, простота и аура превосходства, особая манера носить одежду и править лошадью. По мнению Барбе д’Оревильи, дендизм – это прежде всего продукт скучающего общества, которое отвлекается с помощью легкомысленных развлечений, пропорциональных глубине отчаяния: ведь денди мог и не любить себя.
Наполеон Сарони. Фотография Оскара Уайльда, 1882 год. Библиотека Конгресса, Вашингтон
Денди жил настоящим моментом; у него не было будущего, и ему вполне хватало мимолетности, но в его вызове не содержалось ничего разрушительного, что придавало бы такой жизни смысл. Денди в лучшем случае был дерзок, но прежде всего игрив, любил удивлять и провоцировать. Будучи эстетом, он создавал себя в соответствии с искусственными ценностями, потому что мир – это театр и, как сказал Ницше, «всякий глубокий ум нуждается в маске». Не существовало отдельного модного течения дендизма, потому что их мода все еще вытекала из потребности отличаться от других. Бодлер любил абсолютную простоту, четкие линии и изысканные ткани. Барбе д’Оревильи, более светский человек, предпочитал экстравагантность и все, что напоминает ему о свободном периоде романтической юности. Альфред д’Орсе обладал естественной аристократической элегантностью; он жил в Лондоне и Париже, где был законодателем мод: он искал эффектные образы, и достаточно было ему надеть сюртук из нетипичной ткани, чтобы все бросились подражать. Роже де Бовуар, который в 1832 году опубликовал первую книгу «Ученик из Клюни» (L’Écolier de Cluny), изначально прославился благодаря оригинальному наряду, а уже потом – благодаря творчеству: он носил синий костюм с золотыми пуговицами, желтый жилет из собачьей шерсти и жемчужно-серые панталоны. Журналист Вильмесан, который как-то пришел к нему с визитом, застал хозяина в красных кашемировых панталонах и в халате из дорогого зеленого шелка с золотой вышивкой! А Эжен Сю, «толстый мальчик, плотно затянутый в одежду» (Жюль Леконт, «Письма о французских писателях». Lettres sur les écrivains français, 1837), в молодости носил костюм денди-аристократа: чтобы завершить образ, он надевал «сапоги на каблуках высотой два-три дюйма» и ходил с маленькой тростью, украшенной драгоценными камнями. Трость, напоминающая стек, лорнет, платок, галстук, пуговицы, перчатки – все эти бесполезные, но незаменимые для завершенного образа аксессуары врезались в память прежде всего. Кем бы он ни был, денди тщательно ухаживал за телом, он любил все, что могло устранить признаки старения или исправить природу, и прежде всего скрыть смерть. Но наряд никогда не должен был выдавать, сколько усилий на него потратили. Денди сознательно оставался легкомысленным, он страдал и заявлял о тщетности своих поисков. Его противоположностью был человек из богемы, который ненавидел мир элиты, потому что тот стремится к роскоши; но богема ничуть не меньше жаждала развлечений, была столь же легкомысленна, когда ради любви к себе впустую тратила жизнь.
А что насчет легкомыслия декадентов? Денди конца века, будь то Оскар Уайльд, Жорис-Карл Гюисманс, Робер де Монтескью-Фезенсак и многие другие, придерживались такого образа жизни, когда внешнее важнее. Такой денди был сам себе зрителем, но не боялся и встреч лицом к лицу: он жил и спал перед зеркалом, как сказал Бодлер в «Фанфарло». Никакой глубины, существовала лишь поверхность; все в нем – блеск и игра отражений. В таком поведении был некий героизм: и в счастье, и в несчастье денди придерживался своего курса: выглядеть элегантным, легкомысленным, расточительным, веселым и всему улыбаться, отвергая однозначную ясность, вальсируя между трагедией смертной жизни и комедией поверхностного существования. Такая способность отвергать ряд пугающих мыслей тоже своего рода форма мужества.
Жан Беро. «Ночные красавицы», около 1900 года. Музей Карнавале, Париж
Не брать обязательств, предаваясь только быстрым развлечениям и играм, довольствуясь мимолетными мгновениями счастья, – разве не это в первые годы XX века обеспечило Франции репутацию легкомысленной страны, которой завидовали из-за высокого уровня жизни, зрелищ, культуры, столицы? В начале XX века Франция восстановилась после разрушений во время войны 1870 года и укрепилась благодаря появлению III Республики. Тогда она еще была уверена в своей мощи; высшие классы жили беззаботно. Этот период продлится до объявления войны в 1914 году; средние классы богатели. Буржуазия в накрахмаленных воротничках главенствовала не только над аристократией, но и над народными классами, поскольку восстания XIX века были подавлены.
Фотография Всемирной выставки 1900 года в Париже. Библиотека Конгресса, Вашингтон
1900 год: 51 миллион посетителей, французов и иностранцев, в течение 210 дней сходили на Всемирную выставку в Париже, чтобы полюбоваться роскошными экзотическими зданиями, дворцами из «Тысячи и одной ночи», японской пагодой, Карпатским замком, румынским монастырем, османской беседкой, колокольнями, арками и золотыми куполами, полностью белым арабским городом из Трокадеро и многими другими чудесами, пока на фоне звучала разнообразная музыка. Центральный неф Большого Дворца, освещенный благодаря волшебной фее по имени Электричество, был данью уважения стилю ар-нуво. Говорили, что вдохновение черпают у природы: там были железные изгибы и завитки, стальные лианы, ракушки и зонтики из цветного стекла, инкрустация эмалью, сверкающие кабошоны. Зеваки выстраивались в очереди, чтобы поаплодировать проезжающим экипажам голландской королевы Вильгемины, персидскому шаху, российскому великому князю и другим правителям мира сего. То был чертог иллюзий, эфемерный город, которому суждено было исчезнуть осенью: помимо чистой прибыли в несколько миллионов франков, полученной за восемь месяцев, у выставки существовали и другие задачи. Она успешно разрядила политическую обстановку, помогла наладить дипломатические отношения и вернуть Парижу его имидж столицы роскоши и развлечений.
Париж был центром мира, куда люди приезжали и тратили целые состояния. В то время во Франции еще не существовало подоходного налога, который был введен 2 июля 1914 года. Всемирные выставки служили огромной витриной для товаров со всех концов света, демонстрируя мифические, идеализированные предметы, само изготовление которых было подвигом. Практическая ценность таких изделий отходила на второй план: «Они открывают фантасмагорию, в которую человек вступает, чтобы отдаться развлечению»[83] («Париж – столица ХХ столетия», 1939). Изобретательность коснулась также искусства моды и изменила ее отношения с повседневностью; молодая французская мода, которая зарождалась в атмосфере эксцентричности, превратилась в зрелище. Его впервые представляли манекенщицы, которые стали гастролировать по всей Европе. Самые красивые женщины Парижа, укутанные в мех шиншиллы или бобра, обеспечили триумф кутюрье. Жесткие «турнюры» пылились в шкафах, их заменили volubilis – юбки по форме цветка вьюнка, которые обтягивали ноги и бедра и подчеркивали изящный силуэт. Тюль, кружева, легкие ткани, парча, боа пришли на смену тяжелым шелкам, а шляпы с широкими полями придавали взгляду загадочность. Молодой модельер Поль Пуаре, который учился своему ремеслу у Жака Дусе, произвел революцию в моде, сочетая яркие цвета и объявив войну корсетам и юбкам с оборками. Свободная грудь, ноги в юбках с разрезом или в легких брюках, затянутых на лодыжках, волосы, уложенные под тюлевую ленту – в 1910 году женщина напоминала восточную одалиску, грациозную и гибкую.
Высокая мода, конечно, была доступна не всем, но ее выставляли в витринах, и ее сияние коснулось даже самых скромных бутиков. Мода была искусством, роскошь – определенным образом жизни, который проявлялся в покупках ненужных аксессуаров, ценных безделушек, на которые Париж практически владел монополией.
Аббат Мюнье, духовный наставник нескольких знаменитостей из парижского высшего общества начала века, подчеркивал легкомыслие, царившее в светских кругах, отмечая в дневнике их «исключительную страсть к развлечениям». Легкомыслие оставалось неизменной чертой богатого и избалованного класса, который был слеп к изменениям в обществе. Никто не сумел точнее описать характерные черты этого круга, чем ироничный и жестокий Марсель Пруст, который упивался описанием тонкостей: там смешивались тщеславие, дерзость, забывчивость, предрассудки, искусственность, непостоянство, но также и грация, талант, ум. И, напротив, те, кому был чужд дух легкомыслия, если они еще и не обладали художественным чутьем или оставались равнодушны к воинствующему дрейфусизму, в большинстве своем оказывались ханжами или педантами, неспособными составить хорошую компанию в обществе. Что же касается юных девушек из маленькой компании, так дорогой сердцу рассказчика, их естественное легкомыслие было частью склонности к счастью.
Нелегко говорить о легкомыслии, этом тонком шлейфе, обволакивающем кожу, – Пруст признавал, что это понятие сложно углубить, потому что, «чтобы дать <…> законченное впечатление суетности, необходима известная доза серьезности, которая особе насквозь суетной недоступна»[84]. Общество по сути своей было легкомысленным, потому что довольствовалось приличиями для вида, незначительными жестами. Хорошие манеры, элегантность, вежливая речь, унаследованные от дворов прошлого, эти неискоренимые правила светского кодекса оказались всего лишь пустыми условностями, которые сковывали ум. Но, «вывернув внешнее вовнутрь», они определяли личность и упорядочивали отношения между людьми в соответствии со строгой и тонкой иерархией. Так что умение обратиться к принцессе Пармской в третьем лице стало более серьезной обязанностью, нежели проявление милосердия или целомудрия. И так «поверхностное стало важным и глубоким»! Светское легкомыслие заключалось не только в том, чтобы блистать на одних ужинах и пренебрегать другими приемами; оно было неотделимо от салонной жизни. Но, поскольку в основе его лежала пустота, ничто, в итоге оно портило ум и чувствительность.
Жак Эмиль Бланш. «Портрет Пруста», 1894 год. Музей д’Орсе, Париж
Именно с помощью языка лучше всего выражалось это снисходительное легкомыслие, которое сплачивало высшее общество. По мнению герцогини Германтской, ум – качество элитных кругов – определяется не интеллектом, не знаниями, не достоинствами, не оригинальностью, а талантом обращаться со словами. Изысканная вежливость подразумевала, что из разговора исключались любые серьезные темы, прямые и однозначные высказывания и человек «никогда не выражал искренне свое личное мнение о каких-либо вещах». И наоборот, нужно было уметь улыбаться и подчеркивать забавные, дерзкие или игривые детали в любой теме; анекдотичность, различные детали, релятивизм, скептицизм – все это нужно было для того, чтобы табуировать любой обмен глубокими идеями, любую серьезную информацию. Сван искусно владел этим языком двусмысленностей, используя самое надежное оружие – иронию, «как если бы не вполне соглашался с тем, что говорил»[85]. Ирония лишала разговор сути, сея сомнения. Пруст таким образом старался развенчать эти мелкие уловки, которыми пестрели светские диалоги, их кодированные языки или игривые беседы, насыщенные остротами и метафорами. В них систематический поиск парадоксов превращался в зубоскальство, все это сопровождалось мимикой, как у соучастников заговора, и особыми интонациями. Ум Германтов, который наивные люди считали тонким, на деле был ленивым, поверхностным, дилетантским. Это был ум снобов, которому довольно словесных пируэтов, и с его помощью высокомерная знать всюду, как фальшивую мелочь, рассыпала мелкие знаки собственного превосходства.
На рубеже веков эта ироничная отстраненность, которую так хорошо проиллюстрировали персонажи герцогини Германтской, барона де Шарлю и Шарля Свана, превратилась в высшее проявление элегантности. Она была каноном парижской жизни, унаследованным от духа дендизма, девиз которого – стремиться отличаться от «обычных» людей и уклоняться от серьезных вопросов. В устах Свана отсутствие шкалы ценностей, на которой зиждился его скептицизм, кажется, оправдывало легкомыслие и дилетантизм: как остаться серьезным, когда все, от интеллектуальных убеждений до вкусов, зависит от класса, моды или эпохи? Поэтому легкомыслие и превратилось в образ мышления и состояние души людей из высшего общества; оно забывчиво и делает жизнь приятной, в этом его преимущество. Благодаря ему можно, как гурману, наслаждаться эстетическими впечатлениями, будь то произведение искусства, обед, остроумная фраза или наряд. Пруст оказал значительное влияние не только на литературу, но и на молодых людей из высшего общества и министерства иностранных дел: они играли в Сен-Лу, Шарлю или Норпуа. Прилагательное «прустовский» стало любимым определением у светских людей. Однако при этом они забывали, что романист отвергал эту концепцию эстетского образа жизни, потому что она сводит искусство к поверхностному и легкомысленному развлечению.
Жорж Барбье. «Да!», акварель в «Воланах и оборках. Модный альманах», 1921 год
«Поцелуй». Открытка, 1919 год
Галантный кодекс флирта также зиждился на искусстве владения словом. Непостоянная игра между «да» и «нет», между уклонением и соблазнением, она ни к чему не обязывала влюбленных, а в любви все, что не абсолютно, то легкомысленно. Поль Бурже в 1890 году превосходно описал эти контрастные и капризные настроения, которые превращают флирт в «акварельные краски любви». Георг Зиммель видел искусство кокетки, которая манипулирует дистанцией и близостью. У нее был особый талант «не дать прикоснуться», она оставляла поклонника в неизвестности, в двух шагах от желанной цели. Поверхностное влечение, первые сентиментальные шаги – флирт не грозил никакими последствиями. Он защищал влюбленных от разочарований, и это обесценивание любви можно рассматривать как передышку для тела и сердца. Техники соблазнения, элегантность и утонченность ухаживаний были важнее победы.
Возможно, флирт существовал с тех самых пор, как свет стал светом; тем не менее изоляция полов друг от друга не облегчала ему задачу. Хотя препятствия в виде дуэньи или монастырских решеток могли сделать результат еще более желанным! В любом случае, ослабление родительского давления, начало женской эмансипации в конце XIX века и освобождение нравов в XX веке способствовали развитию флирта, который тогда вошел в буржуазные нравы. Он дал выпустить пар прагматичному и ориентированному на эффективность обществу, любящему браки по расчету и с недоверием относящемуся к страсти. В ожидании брака молодые люди и девушки крутили легкие интрижки; им хватало небольшого волнения и немного озорных нежностей. Флирт подчинялся неопределенным и несерьезным правилам: существовали язык цветов, вееров, платочков, перчаток, легкие касания рук и ног; можно было погладить щеку, крепко обнять, прошептать признание. Эти новые модели поведения, победившие застенчивость между полами, распространились по всему обществу; они придали уверенности юношам, когда те открыли для себя удовольствие от нежности и проявления внимания, и смелости девушкам, которые были экспертами в любовных беседах и искусстве нравиться. Дерзость и скромность разделились: отношения стали более равноправными и игривыми. Философ Ален скажет, что мудрость легкомыслия, которое на деле менее беспечно или более осторожно, чем кажется на первый взгляд, заключается в том, что оно «очень пристально отслеживает момент появления серьезности». Легкомыслие служило этапом обучения перед тем, как вступать в отношения. Можно было издалека отличить, какое увлечение мимолетно. И терпеливо ждать приличного брака, союза «на века» («Сердечные приключения». Les Aventures du cœur).
В «дневниках» молодых девушек и в рассказах о юности описывались волнения, которые герои переживали в двадцатилетнем возрасте. Это отрывочные свидетельства историй людей из высших слоев общества, из которых нельзя сделать общий вывод. Хотя в народной среде романтические искры подталкивали молодых людей и девушек к довольно схожим, но более кратким ухаживаниям. Флирт оставался развлечением. Катрин Поцци, чья семья относилась к высшей буржуазии, год за годом рассказывала о том, как обучалась любви. Она была очень умной, скучала и испытывала свои чары – это было частью ее досуга. В 1898 году, когда она написала эти строки, ей было 16 лет: «Днем шел дождь, и я провела время, болтая, смеясь, споря и ссорясь с ним» (Эдмоном Бабю, другом ее старшего брата). По ее просьбе молодой человек, увлекшись игрой, был готов преклонить пред девушкой колено, но неожиданно явилась служанка и помешала его порыву. Как далеко они могли бы зайти? Катрин была девушкой скорее свободолюбивой и хорошо понимала, что отчасти играет комедию. По ее словам, она не хотела сводить мужчин с ума, но она признавалась, что, вернувшись с очередного вечера, «дрожала от желания, которое [она] вызывала в сердцах всех мужчин»! Мария Башкирцева, Катрин Поцци, Полин де Брольи и другие оставили воспоминания о своих первых встречах с каким-нибудь кавалером или о первых флиртах. Из-за ярлыка «девушки легкого поведения» и тревоги за репутацию эти девушки ходили по лезвию бритвы. Флирт должен был оставаться легким касанием и ничем больше.
Жорж Барбье. «Заклятия, вечернее платье от Beer. Журнал Gazette du Bon Ton», 1922. Частная коллекция
Существовал ли «подходящий возраст для флирта»? Игры в соблазнение могли отсрочить старение. Женщина, которой в 1930 году исполнилось 40 лет, могла похвастать тем, что выглядит на 30: работа хорошо организованной прислуги оставляла ей время, чтобы заниматься своими более или менее легкомысленными делами. Например, уходом за внешностью и примеркой платьев у портнихи. Новые женские журналы давали советы, как остаться молодой и желанной. Появились «минодьеры». Это были небольшие шкатулки, в которых хранили незаменимые для поддержания красоты аксессуары: пудреницу, расческу, помаду, духи и зеркальце. Молодые или зрелые, незамужние или замужние, женщины с удовольствием принимали мужские знаки внимания, а небольшое кокетство вызывало ревность мужа, поглощенного своими делами. Флирт был развлечением.
Мужчины, в свою очередь, сделали проявление некоторого легкомыслия в любви признаком вершины успеха. Это был символ того, что они умеют распоряжаться жизнью, что труд не мешает развлекаться и что они могут тратить время попусту так же, как и свои состояния. Буржуа представал «человеком со свободным временем», то есть он мог посещать бесплатные мероприятия, культурные, спортивные или светские события. Речь шла не об отдыхе и расслаблении, которые необходимы в любой трудовой жизни, а о небольшой добавке из неожиданностей и ухаживаний. Мужчины флиртовали, ухаживали, заводили романы, копировали поступки и эмоции. В такой игре любовь теряла большую часть сакральности и мощи, позволяющей рушить границы. По мере развития ХХ века и прогресса в области контрацепции, который способствовал освобождению нравов, новые Дон Жуаны станут походить больше на «коллекционеров», нежели на романтических любовников. А встречи превратятся в однодневные приключения, когда партнера можно заменить на другого. Свободная любовь развивалась за счет легких развлечений и флирта.
Трагедия войны 1914–1918 годов оставила почти полтора миллиона погибших на полях сражений и более шестисот тысяч инвалидов. Это был непоправимый демографический, моральный и экономический удар, и страна понимала, какую цену ей пришлось заплатить. Но тем не менее! Очень скоро горн, возвестивший о перемирии, вновь подарил людям иллюзию того, что все еще будет, нужно лишь наверстать упущенное время. 11 ноября 1918 года в столице с успехом прогремела очаровательная оперетта «Фи-Фи». За несколько месяцев Париж вновь повеселел; пережившие войну, те, кто не погряз в нищете, алкоголе или отчаянии и кто хотел наверстать упущенное, погрузились в бурную жизнь и начали безудержно развлекаться. Эти «ревущие годы» пытались воссоединиться со счастливым прошлым, которое в 1920-х годах окрестили «бель эпок» («Прекрасная эпоха»). Легкомыслие было, по сути, лишь проявлением меланхолии, ностальгии по утраченному счастью, о котором люди продолжали мечтать.
Как всегда, веселье оставалось привилегией счастливчиков: деньги – это лишь средство, позволяющее не думать о деньгах, как объяснял персонаж Луи Арагона, Барбентан, или сорить ими, потому что суть богатства заключается не столько в обладании, сколько в тратах. Вместо сбережений и кубышки богачи предпочитали спекуляции и легкую наживу. Нувориши выставляли себя напоказ, миры смешивались: финансы, искусство и зрелища сплелись в клубок. Все чаще появлялись мезальянсы. Люди реже принимали гостей и чаще встречались вне дома, в ресторанах или дансингах. В целом политическая и экономическая неопределенность подпитывала фатализм, а в скептично настроенном обществе, в котором нарушен порядок вещей, легкомыслие процветает.
Женщины в 1920-е годы. Фотография
Афиша концерта Жанны-Флорентины Буржуа по прозвищу «Мистенгет», 1925 год. Музей рекламы, Париж
Старый свет довольно хорошо пережил войну. По-прежнему популярен был утренний воскресный променад, дорога Акаций в Булонском лесу. Гуляющих было столько же, это было место для светских встреч, где все подчинялось строгим законам: появляться следовало в полдень, ни раньше, ни позже. Там появлялись девушки, бледные из-за множества бессонных разгульных ночей, и элегантные дамы, укутанные в мех чернобурки, выгуливающие сеттеров или пекинесов, удалые всадники, одетые с иголочки старые дамы и месье. «У всех гуляющих был такой вид, словно они явились сюда для чего-то, но для чего именно – они и сами толком не знают»[86], – отмечал Арагон в романе «Орельен» (1945), действие которого происходит после Первой мировой войны. Не было нужды объяснять ритуалы, они просто исполнялись, вот и все. Легкомыслие означало послушание или покорность строгим правилам светского кодекса: мода, роскошь, коротко стриженные волосы на затылке, красная помада, струящиеся платья, открывающие спину, визитные карточки, которые оставляли в прихожих, и приглашения, которые возвращали, бокал шампанского и остроумная беседа, вынужденная любезность, звонкий смех, тряска в автомобиле, мчащемся со скоростью 60 км/ч. Вся эта комедия внешнего лоска, которую Арагон изобразил в просветах всепоглощающей страсти, нужна была для того, чтобы скрыть тот факт, что время уходит, смерть подкрадывается ближе, а любовь неизбежно заканчивается трагедией.
В Париже деньги и мода открывали почти все двери, но провинция оставалась более серьезной и осторожной. Буржуа, художники, писатели, разбогатевшие бездари, манекенщицы, певицы, дадаисты и сюрреалисты собирались на Монпарнасе, в «Доме» и «Ротонде», где нужно было выделяться. А на другом берегу Сены, на улице Буасси-д’Англа, кабаре «Бёф сюр ле Туа» также было пристанищем для литературного и художественного авангарда. Порой Жан Кокто играл там на барабанах, блистал своим умом, и остроумная беседа с ним объединяла самых разных людей. Андре Дерен, Пабло Пикассо, Эрик Сати, Реймон Радиге, Блез Сандрар, Анна де Ноай встречались и, ведя беседу, придавали серьезным темам, таким как религия и политика, милый и непринужденный тон. Эксцентричность, щепотка безумия, которые всегда являются лишь изнанкой моды, и юношеская дерзость порой могли заменить талант.
Очень пагубным оказался скандал, который разразился вокруг романа Виктора Маргерита «Холостячка». Он был опубликован в 1922 году, и из-за него автора исключили из Ордена Почетного легиона. По правде говоря, в самом рассказе о молодой буржуазной интеллектуалке, которая начала ненавидеть сильный пол, узнав незадолго до свадьбы, что у жениха есть любовница, нет ничего легкомысленного. Но роман очень быстро произвел фурор, молодые люди читали его тайком, а девушки подражали героине Монике Лербье, коротко стригли волосы, показывали ноги или носили костюмы, похожие на мужские, правда, их образ смягчал талант Коко Шанель! Свобода торжествовала, открывая дверь любым прихотям и иллюзиям; князья женились на актрисах, шикарные дамы, одетые в парчу, посещали кабаки, девушки одевались как юноши, женщины ходили в дансинги в одиночку. На одном рисунке Франциска Пульбо старый метрдотель открывал дверь девушке в шляпе набекрень, живущей в его доме. Диалог в подписи был таким: «Но мадмуазель пьяна! – Пустяки. Вы еще маму не видели!» Свобода нравов, эксцентричность, причуды, пьянство – за праздниками Франция забывала о погибших на войне.
Десять лет после подписания Версальского договора Париж жил только танцами. Во время войны они были запрещены, но в столице открылось множество подпольных заведений: кабаки, склады, мастерские художников, залы в глубине помещений, где собирались пары, которых не разлучила война. После подписания перемирия пришлось еще немного подождать, чтобы законно дать разгуляться веселым сарабандам. Однако сами танцы начали складываться тут же: на площади Оперы в день прибытия президента Вудро Вильсона американцы начали кружиться парами без музыки, и вскоре их примеру последовали первые зеваки, а затем и вся толпа. По воскресеньям люди шли танцевать на холме Монмартр под звуки аккордеона. В 1919 году дансинги – само слово пришло от американцев – начали открываться в Париже почти ежедневно: на Монпарнасе, Елисейских полях, Монруже. Кабаре Монмартра увольняли куплетистов, чтобы нанять музыкантов, играющих на банджо. В Казино де Пари, когда еще громыхали пушки, уже звучали заводные или ностальгические мелодии джаз-бандов, дразня нервы и подталкивая к чувственным танцам. Музыканты играли на больших публичных балах, а разорившиеся небольшие театры превращались в танцзалы. Андре Варно привел список парижских балов, которые пользовались оглушительным, но порой мимолетным успехом: в «Аполло» – гигантском танцевальном зале с двумя оркестрами – по пятницам проходил гала-бал с разнообразными развлечениями; туда можно было также приходить танцевать ежедневно после пяти вечера. Как только появлялось свободное место – подвал, гараж, кафе, – его сразу же обустраивали для танцев; балы проводили на ипподроме, у Гомона, в Мак-Маоне на улице Акаций в бывшем гараже. На улице Фобур-Монмартр открылась «Шехерезада», а на улице Рошуар – «Колизей». Эти танцзалы привлекали посетителей разноцветной подсветкой и роскошными ужинами для зажиточных людей. Другие залы, поменьше, с приглушенным освещением и изысканным декором, привлекали гораздо более шикарную публику своей спокойной атмосферой. В третьих дансингах танцевали во время ужина, столы располагались вокруг танцплощадки.
Жозефина Бейкер. Фотография, 1925 год
Жозефина Бейкер в Фоли-Бержер, 1936 год. Музей афиш и рекламы, Париж
Один конкретный танец заставлял трепетать тела и сердца – танго. Богатому обществу не нужно было дожидаться войны, чтобы увлечься его музыкой; сладострастные ритмы подчеркивали моменты ухода и возвращения, переходя от радости к разрывающей душу печали, а обнявшаяся пара двигалась в унисон, подстраивая шаги и дыхание в полумраке, наполненном пьянящими ароматами. Прекрасная эпоха для флирта под звуки гавайских гитар. Уроки танго мгновенно стали популярными в бедных кварталах столицы. У танца была заманчивая мелодия, упрощенные шаги, танго завлекало «своими дешевенькими чарами, своими бордельными синкопами»[87] (Луи Арагон. «Орельен»). Всевозможные танцы изобретали новые фигуры и новые типы близости: ритмичный танец уанстеп, блюз, регтайм, пасодобль, моду на который запустила Мистенгет, спев песню «Валенсия», и, прежде всего, шимми и чарльстон, которые произвели фурор в 1925 году. Их ввела в моду Жозефина Бейкер. Женщины танцевали в платьях с открытыми коленями и обнаженной спиной.
Веселый Париж задавал тон; понемногу, с увеличением скорости транспорта, появлением первых автомобилей и времени на отпуск танцевальная лихорадка охватила провинцию, публичные балы и дансинги. Там торжествовали современные ритмы, фокстрот и танго. Морис Сакс, сметливый хроникер «ревущих двадцатых», писал в книге «Время “Бёф сюр ле Туа”», что десятилетие 1918–1928 годов походило на «вечный праздник 14 июля»![88]
Вечеринка могла обойтись дорого: от 10 до 20 франков за вход, не считая бутылки шампанского, которую нужно было с помпой открыть, и красивого нового платья, которое требовалось надеть. Поэтому все чаще люди танцевали дома. Нет пианино? Сойдет фонограф. Росло число встреч в узком кругу. Каждый приносил с собой закуску, бутерброды, пирожные, бутылки. В буржуазных кругах прижилась мода на вечеринки-сюрпризы, привезенная из Америки. Речь идет о том, что компании врывались в дом и устраивали там праздник: скручивали ковры, мебель отодвигали, спальня превращалась в гардеробную, а на обеденном столе высились кучи птифуров и бутылок. Сакс писал, что не было такого человека, который «лег бы спать, не боясь, что к нему нагрянет толпа посреди ночи»! В большинстве случаев это были незнакомцы, потому что суть игры состояла в том, чтобы приводить друзей своих друзей. Затем придумали костюмированные вечеринки-сюрпризы и маскарады, чтобы неожиданность стала еще более яркой. Пили также много. С 1924 года из США завезли коктейли, которые появились из-за сухого закона. Это были изысканные и крепкие смеси с чарующими названиями: «Побег любви», «Ласка сердца». Перед светским алкоголизмом простиралось прекрасное будущее.
Морис Шевалье в фильме «Улыбающийся лейтенант» Эрнста Любича, 1931 год
Легкомыслие и развлечения завоевали все слои общества. В поисках острых ощущений мечтающие удивиться толпы парижан стекались на представления: залы Фоли-Бержер, Эльдорадо, Мулен Руж, Олимпии выставляли на обозрение обнаженные тела, появляющиеся на сцене в веере страусиных перьев.
То был золотой век мюзик-холла. Модные мелодии песен En pleine folie («В разгар безумия»), Cœurs en folie («Безумные сердца»), La Folie du jour («Нынешнее безумие») напевали вместе с Жозефиной Бейкер. Стриптиз привлекал клиентов новизной. Поль Пуаре как-то подобрал цветочницу в ресторане «Фуке» и привел на дружескую вечеринку: она танцевала полностью обнаженной и отказывалась одеться, пока кутюрье не состряпал ей платье из скатерти. Она станет знаменитой певицей, и звать ее будут Мом Муано[89]. Увлечения сменялись с огромной скоростью; одна мода, эта «мимолетная страсть», вытесняла другую. И люди повторяли за Морисом Шевалье припев песни, написанной Альбером Виллемецем, популярным в «ревущие двадцатые» автором:
Так пели сирены послевоенного времени, в то время как другой рефрен – «Германия заплатит» – еще был у всех на устах.
В «ревущих двадцатых» веселые праздники сначала были привилегией парижан, которые могли жить ночной жизнью; в провинции они приживались медленно. Рабочий класс, который выходил на работу с рассветом, не имел права на легкомыслие, несмотря на то что оплачиваемый отпуск, учрежденный в 1936 году Народным фронтом, давал им немного свободного времени. Именно в это десятилетие необыкновенное средство развлечения, куда волшебнее кемпингов, рыбалки или кабаков, предоставило каждому возможность позабыть о фабриках. Это было кино. Оно мгновенно стало популярным и постепенно сместило с пьедестала мюзик-холл. По субботам вечером семьи приходили в кинотеатры или в городские театры, которые ради показов превращали в кинозалы. Сидя в темноте с другими людьми, каждый в одиночку видел сны, но разделял коллективные эмоции; люди отождествляли себя с персонажами, заочно переживали захватывающие детективные истории и страстные романы, адаптированные из романов в газетах или заимствованные из великих произведений литературы и театра, – час или два удовольствия, которыми можно наслаждаться без стыда, пользуясь полной свободой.
Луи Фейад, Абель Ганс, Марсель Л’Эрбье, Луи Деллюк, Рене Клер были мастерами немого кино 1920-х годов, которых в 1930-х сместило с трона успешное кино с голосом и песнями. Правительства могли заниматься своей политикой в сложных условиях, но воображение людей будоражили очаровательные, наивные или провокационные образы Вивиан Романс, Жаклин Делюбак, Даниэль Дарьё, Клодетт Кольбер, Арлетти, Ивонны Принтем, а также мужские персонажи Мориса Шевалье, Шарля Буайе или Жана Габена. В 1936 году, году Народного фронта, в Париже царил Саша Гитри, и он создал особый мир по своим представлениям. Его фильм «Помечтаем…», основанный на незамеченном тексте 1916 года, показал тысячам зрителей галантные жесты, слова, которыми нужно ухаживать, и волнения во время адюльтера. К блеску театров на Бульваре кино добавило новые ощущения, которые могут дать свобода обращения с пространством и временем и коммуникативная сила образа. В 1938 году большим успехом пользовались фильмы Марселя Карне «Набережная туманов» и «Северный отель» или фильмы Жана Ренуара. В 1939-м это были «Правила игры», наряду с несколькими более реалистичными фильмами: «Преступление господина Ланжа» Ренуара (снят в 1935-м) или «День начинается» Карне (снят в 1939-м). Кино стало народным искусством, и оно должно было продавать мечты.
Американское кино подпитывало фантазии о французском легкомыслии, чувственности и терпимости. С противоположного берега Атлантики в Париж приезжали восхитительные американские комедии, которые завоюют успех после Второй мировой войны; в них действие происходило в столице развлечений, они отличались духом свободы, галантной атмосферой без пуританства, которое тогда царило в Америке. Париж – это состояние души; Эрнст Любич, сын берлинского портного, превратил его в город счастья; вместе с Морисом Шевалье он показывал французской публике интриги, возникающие из-за чувств, которые снимал с большой тонкостью и изобретательностью, заставляя зрителей стать соучастниками («Парад любви», 1929). На экране шампанское лилось рекой, люди прохлаждались на террасах в кафе, юные прелестницы не всегда были невинны, а любовные утехи порой приводили к комическим ситуациям, граничащим с истерикой… «Ниночка» (1939) ознаменовала прощание Любича с парижским легкомыслием, поскольку разразилась война. Зрителя предупредили об этом в титрах: «Действие этого фильма происходит в Париже, в чудесную эпоху, когда сиреной называли красивую брюнетку, а не сигнал тревоги».
Мода, 1965 год. Фотография Патрика Рушона
В течение XX века идеологии постепенно угасали вместе с мировыми конфликтами. Так как людям не удавалось представить будущее, скептицизм заменил веру в традиционные ценности, такие как религия, демократия, труд или прогресс. Глубокие мутации произошли во время экономического восстановления после войны 1940 года, они изменили поведение людей. Потребление и досуг стали моралью того времени, которую Жан Бодрийяр в 1970 году сравнил с новой «эйфорической отчужденностью» («Общество потребления»). В следующем десятилетии Жиль Липовецкий, в свою очередь, наблюдал за формами, которые принимает процветающее общество конца века, которое он окрестил «обществом-модой»: это мир, где множатся вещи, мир накопления, досуга и коммуникации, быстрых изменений на службе всемогущего «я», которое формируют рекламные сообщения и «постоянный соблазн» («Эра пустоты», 1983; «Империя эфемерного», 1987). Так что все делается для того, чтобы скрыть трагедию человеческого существования и создать счастливое, то есть легкомысленное, сознание.
Вместе с тем как общество в 1945–1975 годах обогащалось, во Францию вернулся и оптимизм. Этот период назвали «тридцать славных лет». То было время надежды, которая опиралась на промышленный подъем, социально ориентированное государство, возможность для большинства населения владеть собственностью, на культуру и отпуска. Деколонизация завершилась в 1962 году; перестали вести речь о долге памяти, но заговорили об обязанности продолжать экономический рост. Людям обеспечили полную занятость, в 1954 году был введен потребительский кредит. Мишель Лерис, автор небольшого глоссария, состоящего из анаграмм, придумал юмористичное определение легкомыслия: «Подаренный плод, истощившись, легко исчезает»[90]. Как удержаться от соблазна и вслед за ним не придумать неологизм, характеризующий периоды беззаботной и легкой жизни, «легкогоды»?
Средства массовой информации демонстрировали нормы благополучного существования, а технические новинки, китч, искусство безделушек постоянно совершенствовали способы, позволяющие облегчить жизнь и поразвлечься по-новому. Кулинария превратилась в восьмой вид искусства. Культурные ценности не были забыты, поскольку символическое само по себе превратилось в объект потребления, придав дополнительную ценность материальному капиталу. Люди читали романы Франсуазы Саган, которая описывала своего рода неистовую жизнь, не подчиняющуюся идеологиям. Публика любила чувственность и обманчивую наивность Брижит Бардо. Зрители бунтовали вместе с молодыми и дерзкими персонажами «Кузенов» Клода Шаброля (1958), аплодировали образу Парижа 1910-х, воскрешенному в «Жюле и Джиме» (Франсуа Трюффо, 1962). Люди пересекали океаны и пустыни на самолетах, чтобы испытать новые эмоции, соприкоснувшись с другими культурами. Все эти способы благополучной жизни были частью современной «гедонистической революции»; логика консюмеризма основана на том, что потребность нужно удовлетворять сразу же и непрерывно эти потребности обновлять.
Афиша фильма «Презрение» Жана-Люка Годара, 1963 год
Мода, которая, благодаря прет-а-порте, коснулась широких слоев населения, по определению была сферой эфемерного и легкомысленного, независимо от того, какие социологические функции ей приписывали; по словам Липовецкого, современная мода, в отличие от давешней, предназначена не для того, чтобы подчеркивать социальные различия, хотя представители элит до сих пор и вдохновляют ее. Мода теперь выражает индивидуальность, одновременно удовлетворяя тягу к фантазии и потребность в соблазнении.
Общественным образцом 1960–1970-х годов была юная девушка. Этот образ транслировали звезды кино: юбки становились короче, что символизировало беззаботность, молодость и освобождение. Одеться – значило обновить свою личность. Фрейд называл это «нарциссизмом малых различий». Люди похожи, и им нужны различия в одежде и резкая смена моды, чтобы стать заметными в мире, который все больше унифицировался. Таким образом, внешность, раз она постоянно меняется в зависимости от вкуса и прихотей, стала определять пространство свободы для каждого человека. Остались лишь небольшие, персонализированные, «кастомизированные» версии красоты, одежды, декора, досуга, комфорта. Каждый человек отличается от других благодаря тонким нюансам, так что «легкомыслие моды стоит на одной ступени с современным культом серьезности». Легкомыслие играло роль освободителя и устанавливало собственные критерии привлекательности.
По мнению Липовецкого, изучавшего последние десятилетия XX века, современное общество представляет собой общество одновременно «взбудораженное и равнодушное», нормой в нем стала репрезентация, «внешний вид», «соблазнение нон-стоп». Это нарцисс, свободно ищущий источники питания. Возможно, он не отворачивается от дисциплины и усилий (направленных на диету, спорт или гигиену), но он создает для себя дисциплину личную, которая служит исключительно изменчивым личным интересам и целям. Это нарцисс-модник, он потребляет и кутит, это легкомысленный и беспечный персонаж. Серые дни после мая 68-го[91] заронили в него зерно скептицизма, но он сопровождается юмором. Это разочарованный смех, который лишает все вокруг ореола святости и уникальности. Нарцисс любит играть со словами, с поступками, с жизнью. Он мало рискует, отвергает любую репрессивную культуру, а контрацепция позволила ему избавиться от драм, которые случались во время любовных авантюр.
«Дорогая! Бедняжка, на вас напал посреди улицы дикий кот! Я сказала себе: платье чересчур открытое для дизайна Ёсимо Каямабаты!»
Рисунок Вуча.
В этом обществе, где правит мягкий компромисс, юмор стал королем, и он требует от своих придворных весело отстраняться от любой ситуации: «Появился новый непринужденный и безобидный стиль, в нем нет ни отрицания, ни серьезного послания. Он характерен для юмора в моде, журналистике, радиоиграх, рекламе, многих комиксах» («Эра пустоты»). Эта культура поверхностного счастья, без вызовов и чувства вины, «счастье-лайт», как писал Липовецкий. И его не может уменьшить даже постоянное освещение в медиа всех бедствий мира, которые попадают на первые полосы: четверть часа переживаний и сострадания во время выпуска новостей дарит значок принадлежности к благому делу, зритель будто участвует в благотворительной акции. Новости дают каждому возможность успокоить совесть, переходя от одной трагедии к другой, не принимая все близко к сердцу.
Венцом экономики легкомыслия, возможно, стало чудо, которое сотворили фея Интернета и магия информатики. Косвенным образом последствия их появления влияют на людское поведение. Абсолютно новая форма присутствия в мире изменила отношения человека со временем и поступками, породив ряд норм: в этой новой модели ожидаемыми благами стали развлечение, восторг и любопытство. Мир превратился в огромную витрину с неограниченным контентом, где все находится в пределах нажатия клавиши на клавиатуре: потребительские товары, а также социальные связи, дружба, любовь. Люди пользуются устройством, не зная принципов его работы, пользуются функциями, не подозревая об этапах работы, затраченной на его производство. Все это порождает своего рода доступность и бесплатность. Они помогают немедленно, виртуально, одним нажатием кнопки потреблять богатства целого мира. «Из ничего, без каких-либо усилий, возникает идеальное потребление», – как писал философ Мишель Клускар. Отныне целая культура посвящает себя, ценой гиперпродуктивного подпольного труда, благополучию и новым мечтам общества, которое всегда готово быстро переключиться с одного на другое и которым руководит стремление создавать новые рынки.
Однако в последние несколько лет постмодернистское общество 2000-х годов страдает от всеобщего кризиса, поразившего развитые страны. У общества больше нет ни кумиров, ни объединяющих проектов, ни «славного образа себя самого». Оно сомневается в технике и беспокоится о глобальном потеплении. Гиперпотребление наделило властью деньги, а «триумф настоящего» отрицает перспективу любого будущего. Мир больше не может скрывать хрупкую природу и неравенство людей, которых затягивает все более угрожающая гонка. В то же время рекламные стереотипы играют со всевозможными привлекательными образами – «пустота в технологии “техниколор”», – а иллюзии на лучшее будущее рассеиваются. Художественное творчество, в котором осталось мало общего с «изящными искусствами», пронизано идеей смерти или чудовищности: насилие современной «суеты» (Ники де Сен-Фалль, Мишель Журниак, Дени Лаже, Аннет Мессажер) рекламирует небытие. Обращаясь к символам прошлого, эти яркие цветные черепа и скелеты, освещенные неоном, отрицают любую гуманистическую надежду, всякое упование на существование загробной жизни. А их флуоресцентные образы смерти предстают как тень катастроф ХХ века: геноцидов, современной чумы – СПИДа, загрязнения окружающей среды, подвергающего природу серьезной опасности.
Обречено ли легкомыслие исчезнуть, как некий Золотой век? Или же оно – та самая пена, которая необходима, чтобы полный трагедий мир оказался сносным? У него всегда было то преимущество, что оно, подобно флюгеру, может вращаться и черпать силу в своей противоречивости. Оно как анестетик, средство, вызывающее эйфорию, оно – контрапункт для фиксизма, тоталитарного мышления, тирании или непреклонности. И его небольшие развлечения могут помочь разрядить конфликты, борясь с напряженной повседневной жизнью. Тогда оно использовало бы свою непринужденность и притягательность, чтобы сгладить общественные отношения; приспосабливаясь к нестабильной жизни, боролось бы с системами и зависимостями, выступало бы за разнообразие образцов и веселую гетерономию, вместо того чтобы отклоняться в сторону нарциссического ожесточения. Легкомыслие стало бы своего рода непринужденным образом жизни, счастливым существованием в минорном ключе, скромным счастьем, то есть «хорошей порой», которая может принимать «колебания качелей» или радоваться «первому глотку пива и другим мелким радостям», если прибегнуть к названию романа Филиппа Делерма (1997). Таким образом, можно избегнуть как отхода в сторону стоицизма, так и диктатуры развлечений.
Стрекоза из басни требует иного отношения к поступкам и времени. Общество феминизировалось, и женщина – которая тысячу лет воплощала собой легкомыслие – отказывается попадать в ловушки серьезного отношения к жизни и доминирования. Долгое время она не участвовала в так называемых важных делах, поэтому риск отдалиться от них у нее меньше. И сегодня, когда перед ней открываются новые перспективы, она осмеливается признать, что всемогуществу предпочитает отношения с обществом, которые держатся на очаровании и соблазнении, ведь теперь подобные отношения вполне совместимы с учебой и работой. Если легкомыслие означает милую беспечность, оно также меньшее зло перед тяжестью земного мира. Оно заявляет про свое право найти в каждом человеке веселого ребенка, играющего, дабы восстановить силы. Шамфор говорил, что день, когда человек не смеялся, потрачен впустую. Мудрец XXI века же просит право потерять немного драгоценного времени, чтобы прожить моменты, в которых нет особого смысла: это мягкая стратегия, омолаживающая терапия, предназначенная для того, чтобы облегчить боль от осознания собственной смертности. Пусть даже ценой небольшого обмана! «Разве не могут люди быть поверхностными из глубины?» – спрашивал Ницше в предисловии к «Веселой науке».
В оригинале frivolité (в т. ч. «фривольность»). – Здесь и далее –
Речь о фриволите – технике плетения кружева.
«Человек играющий».
Перевод В. М. Бакуева.
Перевод Е. А. Гунста.
Во французском термине frivoleur можно увидеть корни слов frivolité («легкомыслие») и volage («ветреный»).
В оригинале «Праздность».
Перевод И. Б. Смирновой.
Перевод Н. Любимова.
Перевод П. Вейнберга.
Перевод Н. Долгоруковой, О. Школьниковой, П. Бычкова.
Перевод Н. Долгоруковой, О. Школьниковой, П. Бычкова.
Перевод Д. А. Горбова.
Перевод Д. А. Горбова.
Перевод Е. Н. Бируковой.
Перевод Е. Н. Бируковой.
Революционные секции Парижа – административные единицы, на которые был поделен город.
Перевод Н. Шульгиной.
Перевод О. Хомы.
Перевод О. Хомы.
Перевод А. С. Бобовича.
Перевод А. С. Бобовича.
Церковный Синодальный перевод.
Перевод М. Е. Сергеенко.
Перевод А. С. Бобовича.
Перевод А. С. Бобовича.
Перевод Ю. Б. Корнеева.
Перевод О. Хомы.
Перевод издательства «Жизнь с Богом», 1994.
Перевод Ю. Б. Корнеева и Е. Л. Линецкой.
Перевод Ю. Б. Корнеева и Е. Л. Линецкой.
Перевод Ю. Б. Корнеева и Е. Л. Линецкой.
Красный каблук считался символом аристократии.
Перевод Ю. Б. Корнеева и Е. Л. Линецкой.
Перевод Ю. Б. Корнеева и Е. Л. Линецкой.
Головной убор из лент и искусственных буклей, укрепленных на каркасе.
Перевод под ред. Е. А. Густа.
Шелковая узорчатая ткань с эффектом плетения.
Крупнейший драматический театр Парижа в XVII веке.
Четверостишия.
Персонажи пьесы Мольера «Ученые женщины».
Персонаж пьесы Мольера «Мизантроп».
Типы карточных игр.
Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.
Перевод Ю. Б. Корнеева и Е. Л. Линецкой.
Перевод М. Архангельской.
Перевод М. Архангельской.
Финансовая система, выстроенная в 1716–1720 годах шотландским экономистом и спекулянтом Джоном Ло (1671–1729), которая закончилась финансовым кризисом.
Перевод В. А. Барбашевой.
На русском в переводе В. А. Барбашевой: «легкомысленный». Во французском языке это существительное.
Перевод под ред. М. П. Баскина.
Бог пиршеств и веселья в древнегреческой мифологии.
Lanturelus (
Загадка, в которой данное слово раскладывается по буквам для составления другого слова.
Зубоскальство, насмешки – persiflage (
Перевод А. А. Поляк, Н. А. Поляк.
Мариводаж – изысканный, даже вычурный галантный стиль речи и поведения.
Перевод В. А. Барбашевой.
Перевод П. С. Бернштейн.
Перевод П. С. Бернштейн.
Перевод П. С. Бернштейн.
Девятый месяц республиканского календаря, период с 20 мая по 19 или 20 июня.
Инструмент наподобие волынки.
В период Директории название модников и модниц из роялистски настроенной «золотой молодежи», вызывающе эксцентричных в одежде и манере разговора.
Молодые люди, относительно обеспеченные и модно одетые, которые были уличными бойцами термидорианской реакции в Париже во время Великой французской революции.
Каркас из ивовых прутьев или китового уса для придания женскому платью пышной формы.
Большое наклонное зеркало на ножках.
В период Директории три самых влиятельных светских персонажа: сама Тереза Тальен, ее муж, Жан-Ламбер Тальен, и Поль Баррас.
Перевод Е. Гунста.
День начала Великого поста в латинском обряде католической, англиканской и некоторых лютеранских церквей. Отмечается за 46 календарных дней до праздника Пасхи.
Место для развлечений, сад, примыкавший к ферме. Ныне не существует.
Вторник перед Пепельной средой и началом католического Великого поста, последний день карнавала.
У католиков – четверг на третьей неделе Великого поста, в который совершаются религиозные процессии. Совпадает с карнавалом по датам.
Человек в костюме грузчика.
Градостроительные работы, проводившиеся в Париже в период Второй империи (третья четверть XIX века) по поручению Наполеона III под руководством барона Османа.
Парижская швея.
Перевод А. Чеботаревской.
Перевод О. Гринберг и В. Мильчиной.
Перевод Е. Баевской.
Перевод Н. И. Столяровой и Л. Д. Липман.
Перевод Н. И. Столяровой и Л. Д. Липман.
В оригинале «безумные годы».
Перевод Е. В. Колодочкиной.
Перевод С. А. Ромашко.
Перевод А. Франковского.
Перевод А. Франковского.
Перевод Н. М. Жарковой.
Перевод Н. М. Жарковой.
День независимости во Франции.
La môme Moineau (
В оригинале анаграмма Fruit offert vole vite effrité, основанная на термине frivolité.
Социальный кризис во Франции, начавшийся с леворадикальных студенческих выступлений и вылившийся в демонстрации, массовые беспорядки и почти 10-миллионную всеобщую забастовку.