Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Мария Кульнева

Редактор: Юлиана Пшениснова

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Елена Кунина

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Денис Изотов

Корректоры: Елена Биткова, Марина Угальская

Верстка: Максим Поташкин

Источники фотографий: Фотоархив Папы Римского Франциска, Ватикан; DEA/Biblioteca Ambrosiana/De Agostini/Getty Images; Olivier Morin/AFP Photo/ East News; Courtesy Sergio Rubin/Clarin/AFP Photo/East News (3); Vatican Pool/ Getty Images (2); Juan Ayala/AFP Photo/East News; Franco Origlia/Getty Images (3); Bergoglio Family/AFP Photo/East News; Vatican Media/AFP Photo/East News; Franco Origlia/Jesuit General Curia/Getty Images; Daniel Vides/NA/AFP Photo/East News; Vincenzo Pinto/ AFP Photo/East News (2); Osservatore Romano/Vatican Media via Vatican Pool/Getty Images; Jaroslaw Maciej/Alamy/Legion-Media; Vatican Media/Legion-Media; Vatican Media via Vatican Pool/Getty Images; Independent Photo Agency/Alamy Live News/ Legion-Media (2); Andrea Bonetti/Greek Prime Minister’s Office via Getty Images/ Getty Images; Lior Mizrahi/Getty Images; Osservatore Romano/Vatican Media via Vatican Pool/Legion-Media (2); Buda Mendes/Getty Images; Michael Kappeler/ dpa Picture-Alliance via AFP/East News

© 2025 Mondadori Libri S.p.A., Milano

Published by arrangement with ELKOST International literary agency, Barcelona

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Книга моей жизни – это рассказ о пути надежды, который неотделим от истории моей семьи, моего народа и всех детей Божьих. На каждой странице, в каждом шаге это также книга тех, кто шел вместе со мной, кто был до нас и придет после.

Автобиография – это не частная история, а багаж. Память не только то, что мы помним, но и то, что нас окружает. Она говорит не только о прошлом, но и о будущем. Память – это настоящее, которое никогда не уходит окончательно, как сказал один мексиканский поэт. Кажется – вчера, а на самом деле – завтра.

Люди говорят «жди и надейся», и недаром в испанском языке слово esperar означает одновременно «надеяться» и «ждать». Но надежда – это прежде всего добродетель, подталкивающая вперед, и двигатель перемен; напряжение, которое объединяет память и утопию, чтобы в будущем воплотить мечты в реальность. И если мечта начинает меркнуть, нужно вернуться назад и оживить ее в новых образах, черпая надежду из тлеющих углей памяти.

Мы, христиане, должны знать: надежда никогда не обманывает и не предает – все рождается, чтобы расцвести вечной весной.

И в конце мы скажем лишь одно: я не помню ничего, где не было Тебя.

Не могу сказать, сколько раз я слышал историю об этом корабле, носившем имя дочери короля Виктора Эммануила III, которой также была уготована трагическая гибель в концлагере Бухенвальд много лет спустя, незадолго до окончания другой страшной войны.

«Принцесса Мафальда»… Историю о ней рассказывали в нашей семье. Передавали из уст в уста в квартале. Эмигранты по обе стороны океана слагали о ней песни: «Из Италии на “Мафальде” уплывали больше тысячи пассажиров… Отцы и матери тянули руки к детям, исчезавшим в волнах…»

Наконец они отправились в путь.

Дедушке с бабушкой удалось продать свое скромное имущество в пьемонтской деревне, и они поехали в Генуэзский порт, чтобы сесть на корабль «Юлий Цезарь». У них были билеты третьего класса в одну сторону. Они долго ждали, пока закончится посадка пассажиров первого класса и очередь дойдет до третьего. Корабль вышел в открытое море, последние огни маяка – старой Лантерны – растворились за горизонтом, и они поняли, что больше никогда не увидят Италию. Придется начинать все заново на другом конце света.

Было 1 февраля 1929 г. Та зима выдалась одной из самых суровых в столетии: в Турине столбики термометров опускались до 15 градусов ниже нуля, в других регионах – до 25. Федерико Феллини в одном из своих фильмов назвал 1929-й годом великого снегопада[5]. Всю Европу, от Уральских гор до Средиземноморья, покрыл толстый слой снега, щедро запорошило даже купол собора Святого Петра.

После двух недель плавания с остановками в Вильфранш-сюр-Мер, Барселоне, Рио-де-Жанейро, Сантусе и Монтевидео лайнер наконец причалил в порту Буэнос-Айреса. Моя бабушка Роза, несмотря на 30-градусную жару и высокую влажность, по-прежнему не снимала красивое пальто, в котором уехала из дома. По тогдашней моде она украсила его воротником из лисьего меха, а за подкладкой зашила все деньги, что у них были. Бабушка продолжала носить пальто, словно униформу, даже когда они сошли на берег и, задыхаясь, продвигались вглубь страны вверх по реке Парана до конечной цели – еще 500 км. Только тогда Несгибаемая, как прозвали бабушку, решила, что можно ослабить бдительность.

В порту прибытия всех троих зарегистрировали как «заморских переселенцев». Дедушка Джованни, бывший крестьянин, которому удалось открыть кафе-кондитерскую, числился торговцем, его жена Роза – домохозяйкой, а сын Марио, мой отец, к великой гордости родителей окончивший курсы бухгалтерии, – счетоводом.

Многие соотечественники разделили с ними это долгое путешествие надежды. Миллионы людей на протяжении целого столетия уезжали из Италии в Америку – в Соединенные Штаты, Бразилию, но особенно много в Аргентину. Только в Буэнос-Айрес за четыре года до того памятного 1929-го отправилось более 200 000 человек.

Память о страшном крушении «Мафальды» еще жила, и это не единственная рана с конца прошлого века. В те годы была очень популярна песенка «Мамочка, дай мне сто лир, я хочу уехать в Америку» – гимн поколений переселенцев, который, что характерно, заканчивался описанием морской катастрофы. Особенно интенсивной была сезонная миграция. Осенью, когда в Италии сбор урожая заканчивался, люди отплывали из Генуи, чтобы успеть собрать второй в Южном полушарии, где как раз начиналось лето. Весной многие возвращались домой с несколькими сотнями лир, бóльшая часть которых оседала в карманах организаторов и посредников. Расплатившись с ними и купив обратный билет, мигранты нередко оставались с несколькими десятками лир в кармане в качестве вознаграждения за четыре-пять месяцев каторжного труда.

«Сириус», «Фриска», «Мафальда»:

истории этих трагедий сливались и переплетались

Смерть во время путешествия была частой спутницей мигрантов: 50 человек погибли от голода и лишений на кораблях «Маттео Бруццо» и «Карло Раджо», отплывших в 1888 г. из Генуи в Бразилию; 20 задохнулись на «Фриске». В 1893 г., поднявшись на борт «Ремо», мигранты поняли, что билетов продано вдвое больше, чем мест, и на корабле вспыхнула холера. Мертвых сбрасывали за борт. Число пассажиров ежедневно уменьшалось на несколько человек. В итоге корабль даже не приняли в порту. А потом случилось крушение «Сириуса», в котором погибли 500 итальянских мигрантов, направлявшихся в Буэнос-Айрес. В народных песнях, которые пели под аккордеон на пьемонтских холмах и на новой родине, истории тех трагедий сливались и перемешивались: «Сириус» становился «Мафальдой» и наоборот – новые слова ложились на ту же печальную мелодию.

Но люди все равно уезжали. Прежде всего от бедности, но иногда и от гнева: чтобы изменить судьбу, спастись от ужасов Первой мировой войны и надвигавшейся Второй, избежать участия в боевых действиях, ведь все уже насмотрелись смерти в лицо. Люди стремились воссоединить семьи, искали лучшие условия для жизни, чтобы больше не терпеть нужды. Эта история не нова: «Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было…»[6] «Хуже, чем было, уже не будет. В крайнем случае буду голодать там, как голодал дома. Разве не так?» – рассуждает один переселенец в книге очерков «На океане» (Sull’Oceano)[7] Эдмондо Де Амичиса, тоже пьемонтца и автора знаменитого «Сердца» (Cuore)[8].

Мигранты часто шли на огромные жертвы и преодолевали много трудностей, лишь бы попасть на корабль, – чаще всего поддавшись уговорам миграционных агентов, которые приходили в деревни во время ярмарок и расписывали Америку как край чудес, землю обетованную. Они получали от миграционных компаний плату за каждую семью, которую удавалось убедить покинуть родные места, и в прессе их порой сравнивали с работорговцами. Миграционные агенты распространяли в деревнях и селах брошюры и поддельные письма от тех, кто уже перебрался на другую сторону мира. Некоторые даже уверяли, будто крестьянин, потерявший в Америке трудоспособность, может рассчитывать на щедрую пенсию; другие гарантировали предоставление права собственности на землю.

Первым испытанием для мигрантов была дорога до порта. Они продавали скудное имущество, чтобы заплатить вербовщикам, зачастую алчным и бессовестным, которые не раз, пока новый закон не попытался навести в этом деле хоть какой-то порядок, попросту скрывались с деньгами.

Путь к порту напоминал паломничество, иногда индивидуальное, иногда семейное, а порой и коллективное: люди шли целыми общинами, словно в крестном ходе, под звон колоколов, которые потом нередко увозили с собой на кораблях. Многие приходили за несколько дней до отплытия и разбивали лагерь прямо на пристани.

Некоторым так и не суждено было ступить на желанную землю – океан отверг или поглотил их навсегда. А те, кому это все-таки удалось, высадившись в Буэнос-Айресе, сталкивались с грубой, жестокой реальностью. Мигрантов размещали в так называемом Отеле для иммигрантов, который представлял собой огромный барак, где после медосмотра, регистрации и дезинфекции можно было оставаться максимум пять дней – за это время нужно было найти работу в городе или в сельской местности. Вот как это описывал в начале XX в. корреспондент Corriere della Sera: «За последние три дня прибыло 3800 переселенцев, большей частью наши соотечественники. Отель для иммигрантов забит до отказа. <…> Он (и это называют отелем!) стоит на бесформенной, неровной, грязной пустоши между мутной, беспокойной Рио-де-ла-Плата и городом. <…> Едкий запах карболки не может перебить тошнотворную вонь, которая исходит от скользкого грязного пола, старых деревянных стен и сочится из открытых дверей, – запах скученности, нищеты, человеческого горя. <…> Выше, на досках, остаются более явственные следы этого горестного пути – я назвал бы их отпечатками душ. Имена, даты, любовные признания, проклятия, воспоминания, непристойности, нацарапанные на краске, написанные карандашом, вырезанные на дереве. Чаще всего рисовали корабль».

Конечно, этот этюд, обращенный в прошлое, не случаен – он отражает ностальгию, тоску по родине. «Прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя…» (Пс. 136:6) – говорят изгнанники, вспоминая Иерусалим. И волхвы, в сущности, выражают то же чувство: они тоскуют о Боге. Эта тоска разрушает конформизм и заставляет стремиться к желанным переменам, в которых мы нуждаемся. Тоска по корням – здоровое чувство, ведь народ без корней обречен, а человек – болен. Именно из корней мы черпаем силу, чтобы двигаться вперед, приносить плоды, расцветать. Как говорит аргентинский поэт Франсиско Бернардес, «все расцветающее на дереве питается тем, что скрыто под землей».

События прошлого, его знаки и царапины перекликаются с настоящим, с другими портами и морями.

Моим родным повезло больше. Они приехали в Буэнос-Айрес по приглашению братьев деда, которые перебрались в Аргентину еще в 1922 г. и сумели устроить себе хорошую suerte[9]: начинали простыми рабочими, строили дороги от речного порта до сельских окраин, но вскоре открыли собственную фирму по укладке мостовых и асфальта и дела их шли в гору. После регистрации семья не стала задерживаться в «Отеле для иммигрантов» и двинулась дальше, в провинцию Энтре-Риос, в город Парана, где двоюродные деды с нетерпением их ждали. Они жили в четырехэтажном доме – палаццо Бергольо, который построили своими руками. Это был первый дом с лифтом во всем городе. Каждый брат занимал один из четырех этажей: Джованни Лоренцо, Эудженио, Эрнесто и мой дед Джованни Анджело. В Пьемонте остались только старший брат деда Карло и единственная сестра Луиза, которая вышла замуж и стала Мартиненго. Семья наконец воссоединилась, насколько возможно, – именно ради этого и уехали мои дедушка и бабушка.

Мой будущий отец, молодой бухгалтер, работал управляющим. Но недолго. Мировой кризис 1929 г. – Великая депрессия – расползался все шире. А вскоре один из моих двоюродных дедов, Джованни (Хуан) Лоренцо, он же президент компании, заболел лейкемией и лимфосаркомой и умер, оставив вдову Элизу и троих детей. Двойной удар – экономический крах и семейная трагедия – оказался фатальным. В 1932 г. им пришлось продать все: оборудование, фирму, дом, даже семейную часовню на кладбище. Они остались ни с чем, в полной нищете, буквально без штанов. Предстояло все начинать с нуля, и они так и сделали. С той же решимостью, что и в первый раз.

Но тогда, впервые ступив на аргентинскую землю тем жарким февральским утром, ни мой будущий отец, ни дедушка, ни бабушка, которая под палящим солнцем не снимала свое шерстяное пальто, конечно, еще не знали, что их ждет. Как не знали тысячи, миллионы женщин и мужчин, которые прошли этим путем до них и последуют за ними. Среди них были ремесленники, лесорубы, строители, шахтеры, санитары, кузнецы, плотники, сапожники, портные, пекари, механики, стекольщики, маляры, повара, мороженщики, парикмахеры, каменотесы, торговцы и счетоводы, а также несметное количество крестьян и батраков. Они несли с собой нищету, трагедии и шрамы, оставленные на них судьбой, но также силу, мужество, упорство и веру, а еще множество талантов, которые, как в притче из Евангелия от Матфея (25:14–30), ждали лишь возможности принести плоды. Эта армия оборванцев ждала только шанс, чтобы построить добрую половину Нового Света. Впрочем, так оно и вышло. Это народ вольный и упрямый (rassa nostrana libera e testarda – пьем.), как выразился в прекрасном, щемящем стихотворении Нино Коста – один из крупнейших пьемонтских поэтов того времени, который умер от горя, не в силах вынести гибель сына, 19-летнего партизана. Бабушка Роза заставила меня в детстве выучить наизусть эти стихи, написанные на пьемонтском диалекте: «О златые от пшеницы аргентинские равнины… неужели вы никогда не слышите дуновения монферратского ветра или напева горной песни?» Эти строки посвящены пьемонтцам, работавшим вдали от Италии. Иногда они возвращаются на родину «и на накопленные деньги приобретают домик или клочок земли и растят дочерей…» А иногда «лихорадка или хворь от непосильного труда пригвождает их к безымянной могиле, затерянной на чужбине».

Вот почему много лет спустя, отправляясь в первую поездку за пределы Ватикана в качестве понтифика, я знал, что должен ехать на Лампедузу. Этот крошечный остров в Средиземном море стал форпостом надежды и солидарности, но также символом всех противоречий и трагедий миграции, морским кладбищем для многих, слишком многих жертв. Когда за несколько недель до поездки я узнал об очередном кораблекрушении, мысль об этом не давала покоя, точно заноза в сердце. Я должен был поехать туда, хотя изначально это не планировалось. Ведь и я родился в семье эмигрантов. Мои отец, дед и бабушка, как и многие другие итальянцы, уехали в Аргентину и разделили участь тех, кто остался ни с чем. Я тоже мог оказаться среди сегодняшних изгоев, поэтому в моем сердце всегда звучит вопрос: почему они, а не я?

Я должен был поехать на Лампедузу, чтобы помолиться, выразить сочувствие, поблагодарить и поддержать волонтеров и жителей этого маленького острова, которые подавали замечательные примеры солидарности. А главное – чтобы пробудить нашу совесть, напомнить об ответственности.

В пьесе Лопе де Веги «Фуэнте Овехуна» жители одноименной деревни убивают командора-тирана, причем делают это так, чтобы нельзя было установить, кто именно нанес смертельный удар. И когда королевский судья спрашивает: «Кто убил командора?» – все отвечают: «Фуэнте Овехуна, сеньор». Все и никто. Сегодня подобный вопрос встает с прежней остротой: кто виновен в пролитой крови? Никто! Мы все отвечаем примерно так: я – нет, я здесь ни при чем, это кто-то другой, но точно не я.

Перед лицом глобального безразличия, которое превращает всех нас в «безымянных», как персонаж романа Алессандро Мандзони «Обрученные» (I Promessi sposi)[10], – ответственных без имен и лиц, забывших собственную историю и судьбу. Перед лицом страха, грозящего свести нас с ума, вновь и вновь эхом отдается вопрос Бога к Каину: «Где… брат твой? <…> Голос крови брата твоего вопиет ко Мне…»[11]

Эмиграция и война – две стороны одной медали. Говорят, война – величайшая фабрика мигрантов. И это верно. Так или иначе, изменения климата и нищета – во многом горькие плоды необъявленной войны, которую человек ведет против справедливого распределения ресурсов, природы и собственной планеты.

Мир с каждым днем становится все более элитарным и жестоким по отношению к аутсайдерам, изгоям, выброшенным за борт. Развивающиеся страны продолжают терять лучшие природные и человеческие ресурсы в угоду горстке привилегированных рынков.

Подлинное развитие всегда инклюзивно, плодотворно, направлено в будущее, к грядущим поколениям. Ложное же, эксклюзивное развитие всегда и везде делает богатых еще богаче, а бедных – еще беднее. Бедным не прощают ничего, даже самой их бедности. Им не позволено быть слабыми или падать духом, их считают либо угрозой, либо ни на что не способными. Им не дано увидеть свет в конце туннеля нищеты и страданий. Дошло до того, что стали разрабатывать и внедрять враждебную архитектуру[12], лишь бы избавиться от их присутствия, убрать с глаз долой даже с улиц.

Можно возводить стены и блокировать проходы, тешить себя иллюзией безопасности за счет тех, кто остался снаружи. Но это не будет продолжаться вечно. «День Господень», о котором говорили пророки (Ам. 5:18; Ис. 2–5; Иоил. 1–3), сокрушит барьеры между странами и заменит высокомерие элит солидарностью многих. Маргинализация миллионов людей не может длиться бесконечно. Их крик становится все громче и разносится по всей земле. Как писал дон Примо Маццолари, известный итальянский священник, пророческий, светлый и неудобный голос неклерикального духовенства, «Бедняк – это постоянный протест против нашей несправедливости; бедняк – пороховая бочка. Поднеси к ней огонь, и мир взлетит на воздух».

Невозможно игнорировать настойчивый призыв, с которым Слово Божье обращается к нам через бедных. Куда ни посмотри, компас Священного Писания указывает на тех, у кого нет самого необходимого: угнетенных, сирот, вдов, чужестранцев, мигрантов. Иисус не побоялся отождествить Себя с этим бесчисленным множеством людей: «…так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф. 25:40). Не приближенным, не единомышленникам, а меньшим, голодным, жаждущим, нагим. Уклониться от этого отождествления – значит выхолостить откровение, исказить Евангелие, превратить его в фольклор и спектакль вместо живого присутствия. Для христиан нет «первых», кроме «последних, которые будут первыми»[13]. Эти «последние» каждый день взывают к Господу, моля избавить их от бед. «Последние» – те, кто оказались на экзистенциальных окраинах наших городов, обманутые и брошенные умирать в пустыне, те, кого пытают, насилуют и унижают в лагерях, отважились бросить вызов волнам безжалостного моря.

Сегодня войны идут в одних регионах мира, но оружие для них производят в других – там, где отвергают и гонят прочь беженцев, порожденных этими конфликтами, в которых используется то самое оружие.

Что такое война, я узнал от дедушки Джованни еще в детстве. Из его уст я впервые услышал эти горькие истории. Он участвовал в битве при Пьяве[14]. В июне 1904 г., когда ему было 20 лет, его признали негодным к военной службе из-за синдрома торакальной недостаточности. Он был ростом 166 см, с темными волнистыми волосами и карими глазами. Дедушку освободили от трехлетней службы, и он вернулся домой, в родной Портакомаро. А через два года, в начале 1906-го, уехал в Турин, где сначала был разнорабочим в лавке тканей у дяди Карло, одного из первых, кто перебрался в столицу региона, а потом устроился в кафе ликеристом. Обычная история, неразрывно связанная с судьбами многих молодых людей той эпохи: появление первых промышленных центров, бегство из деревни в город в поисках свободы и лучшей доли, стремление вырваться из тисков нужды и лишений.

Но у каждого эмигранта в душе есть заветное место. Для Бергольо таким местом всегда оставалась деревня в Портакомаро с крутыми склонами и орешниками. Вот почему в феврале 2001 г., за несколько часов до того, как Иоанн Павел II возвел меня в сан кардинала Буэнос-Айреса, я в последний раз поднялся по дороге к Брикко-Марморито. Смотрел на холмы, виноградники, старый дом. Погрузил руки в землю и набрал полную пригоршню. Здесь родился мой дед, здесь умер его отец Франческо, здесь наши корни…

Я вернулся в Портакомаро, уже будучи Папой, на 90-летие кузины Карлы, в ее дом. Вместе с ней и кузеном Элио мы ели аньолотти[15] и пили гриньолино – местное вино. Время от времени я звоню им, и мы говорим на пьемонтском диалекте – это первый язык, который я выучил. Бывает, что Элио в это время играет в бочче[16] в клубе, и тогда я перекидываюсь парой слов со всеми присутствующими. Для них я по-прежнему Джорджо[17].

В Турине Джованни встретил Розу, мою бабушку. Роза Маргарита Вассалло была его ровесницей и тоже приехала из деревни. Родилась она у подножия святилища Тодокко, в местечке ьяна-Криксия, что в провинции Савона, на границе Лигурии и Пьемонта, а в Турин попала ребенком. Семья была большая, и бабушку, восьмую из девяти детей, отдали на воспитание тете по матери, тоже Розе, которая вместе с мужем Джузеппе, сапожником, работала консьержкой в одном из палаццо в центре города. Родителям девочки, моим прадедушке Пьетро и прабабушке Анджеле, это решение далось нелегко. Они долго думали, советовались с приходским священником и учительницей и в конце концов решили, что эта живая, любознательная, смышленая девочка, которая, несмотря на трудности, так тянулась к знаниям, должна получить хотя бы начальное образование и шанс на лучшую жизнь. В восемь лет Роза покинула родные края и, преодолев более 140 км, оказалась в огромном городе, где улицы и площади казались бескрайними, дома теснились друг к другу, а уличные фонари будто никогда не гасли благодаря чуду под названием «электричество», которое пришло из Парижа и двигало трамваи без помощи лошадей. У дяди с тетей своих детей не было, обоим перевалило за 50, и они приняли девочку с радостью, как родную дочь. Бабушка навсегда сохранила нежную привязанность к тете Розе, да и к родителям с братьями и сестрами, конечно. Даже оказавшись на другом краю света, она продолжала поддерживать связь со всеми: письма, новости, фотографии сплетались в единую нить.

Когда дед увидел ее в Турине в начале XX в., она была хрупкой, но смелой девушкой с каштановыми волосами и большими глазами и работала швеей. Молодые люди полюбили друг друга и 20 августа 1907 г. обвенчались в церкви Санта-Тереза. Они поселились в двух шагах от храма, и, когда год спустя, 2 апреля 1908 г., родился их первенец Марио Джузеппе Франческо, мой отец, его крестили там же.

Я непременно хотел помолиться в этой маленькой жемчужине барокко, столь важной для моих дедушки с бабушкой и отца, когда в июне 2015 г. приехал в Турин с пастырским визитом на представление Туринской плащаницы. Прикоснуться губами к той купели было все равно что вернуться домой.

Теперь у деда Джованни были жена и маленький сын. Вместе с бабушкой они уже мужественно пережили немало горя. Но ничто не могло спасти Джованни от мировой войны, разразившейся в следующем десятилетии. Ненасытный зверь войны требовал больше новой плоти: призывали всех резервистов. Дедушке было уже 30.

Эшелон из Турина

Не остановится в Милане.

Он мчится прямиком на Пьяве,

На кладбище юности.

Деду присвоили личный номер 15 543. В заключении призывной комиссии было сказано: молодой человек с круглым подбородком (точь-в-точь как у меня) и заостренным носом, профессия – владелец кафе. Синдром торакальной недостаточности никуда не делся, но теперь это не сочли препятствием. В начале июля 1916 г. деда определили в 78-й пехотный полк, расквартированный в Казале-Монферрато, а в ноябре отправили на передовую – на Пьяве и Изонцо, к итало-словенской границе севернее Гориции, в район горного хребта Саботино. Немногим ранее на этом хребте дон Маццолари потерял единственного брата, воевавшего в составе 28-го артиллерийского полка.

Дед провел в окопах долгие месяцы, в круговерти все более яростных боев.

Я многому научился из его рассказов. Даже язвительным песенкам про армейских шишек и короля с королевой.

Генерал Кадорна пишет королеве:

«Хочешь Триест увидеть, пришлю тебе открытку».

Бом-бом-бом – грохочут пушки.

Генерал Кадорна лопает бифштексы,

Бедному солдату – каштаны и орешки.

Генерал Кадорна ест, пьет да дрыхнет,

А солдат на фронте сгинет и не охнет.

Генерал Кадорна был когда-то кучер,

А осликом в упряжке – Виктор Эммануил.

Бом-бом-бом – грохочут пушки.

Один капрал в увольнении, молодой каменщик из бергамских долин, спел пару таких куплетов и получил шесть лет военной тюрьмы за пораженчество и неповиновение…

Дед рассказывал мне об ужасе, боли, страхе, отупляющей абсурдности бессмысленной войны. Но также о случаях братания между вражескими войсками, ведь пехота с обеих сторон состояла из крестьян, рабочих, простых тружеников. Перекидывались шутками с помощью жестов, мимики, коверкая чужой язык. Делились табаком, куском хлеба, какой-нибудь мелочью – словом, чем могли; устраивали короткие передышки, чтобы хоть немного облегчить страдания и изоляцию окопной жизни. Разумеется, все это делалось тайком, в строжайшем секрете: командование могло отреагировать на такие проявления человечности крайней жестокостью, вплоть до расстрелов. Случалось даже, что артиллерия била по своим же позициям, чтобы пресечь контакты между солдатами, которые месяц за месяцем, год за годом все яснее понимали: враги вблизи, глаза в глаза, совсем не похожи на тех уродливых монстров, что рисовала военная пропаганда. Это такие же бедолаги с тем же затравленным, испуганным взглядом, которые сидят и мучаются в той же грязи. «С тем же настроением, только форма другого цвета»[18], – как поется в песне одного итальянского барда.

Что остается после войны? Прежде всего – ее жуткие итоги. Только в дедовом 78-м полку насчитали 882 убитых, 1573 пропавших без вести и 3846 раненых. Все это его однополчане, товарищи, друзья.

«Командование будто с ума сошло, – писал в мемуарах один пьемонтский пехотинец, лейтенант, отправленный на Изонцо с 68-м полком. – Вперед! Невозможно? Что с того? Все равно вперед! Сущее безумие. Те, кто строчил приказы, отдавали их издалека; должно быть, наступающая пехота через бинокль смотрелась эффектно. Генералы не были с нами, они видели колючую проволоку только в углах своих кабинетов».

«Боеприпасы, которые никогда не кончаются, – это люди», – с циничной жестокостью заметил начальник Генштаба генерал Кадорна. А другой высокопоставленный офицер докладывал правительству: «На Изонцо люди гибнут потоками».

Жертвы войны исчислялись миллионами. Половина из мобилизованных погибла, получила тяжелые ранения или пропала без вести. По самым скромным подсчетам, военных и мирных жителей полегло не меньше 15 млн. Но эту цифру можно смело умножить на четыре, если учесть последствия испанки – эпидемии, которая сплелась с войной в смертельном танце, как часто случается и в сегодняшних конфликтах.

В итоге это и впрямь была чудовищная «бессмысленная бойня», как писал Папа Бенедикт XV в своем проникновенном послании главам воюющих государств[19]. Он назвал войну самоубийством континента.

Мой дедушка уцелел. Его перевели в 9-й берсальерский полк в Асти, и он покинул поля сражений. В декабре 1918-го его отправили в бессрочный отпуск, а затем демобилизовали со свидетельством о «хорошем поведении» и 200 лирами выходного пособия. Примерно 300 евро по современным меркам – награда за то, что остался жив. Прошло три года, прежде чем он смог воссоединиться с семьей. «Долго жила душа моя с ненавидящими мир» (Пс. 119:6). Как многие деды Италии и Европы, он вернулся к жизни дважды: сначала как уцелевший солдат, а потом как свидетель для детей и внуков.

Что еще оставляет после себя война? Несправедливость, которая громоздится на несправедливости. В памяти всплывают слова дона Лоренцо Милани, священника, учителя, великого просветителя-бунтаря, написанные вместе с его учениками в 1965 г.: «Мы взяли учебники и перелистали сто лет итальянской истории в поисках “справедливой войны”. Не наша вина, что не нашли. <…> Когда мы учились в школе, наши учителя, прости их Господь, подло обманывали нас. Некоторые бедняги искренне верили в то, что говорили: лгали нам, потому что сами были обмануты. Другие знали, что лгут, но боялись. Большинство же просто были легкомысленны. Если их слушать, все войны велись “за Родину”. Учителя забывали указать нам на очевидное: войска идут в бой по приказу правящего класса. <…> Я обязан предупредить моих мальчиков, что их несчастные отцы страдали и заставляли страдать других на войне, защищая интересы ограниченного круга лиц (к которому даже не принадлежали!), а не собственной Родины. <…> Меня обвиняют в неуважении к павшим. Неправда. Я чту память этих несчастных жертв. Именно поэтому считал бы оскорблением восхвалять тех, кто послал их на смерть, а сам остался в безопасности. <…> К тому же почтение к мертвым не должно заставить меня забыть о моих живых детях. Я не хочу, чтобы их постигла та же трагическая участь. Если однажды они смогут пожертвовать жизнью, я буду гордиться, но пусть это будет во имя Бога и угнетенных, а не ради господина Савойи или Круппа».

Что в итоге оставляет война? Как правило – семена нового конфликта, нового насилия, новых заблуждений и ужасов. Многие историки отмечают, что нацистский режим и ультранационализм в разных частях Европы во многом являются порождением предыдущей войны. И сегодня гонка вооружений, борьба за сферы влияния, агрессивная и силовая политика никогда не приводят к стабильности. Никогда. Разумных войн не существует: война не приносит ничего, кроме страданий, оружие – ничего, кроме смерти. Война глупа. Народ почти всегда это понимает, ведь он не глуп. Альберт Эйнштейн писал: «Мое мнение о человеческой расе достаточно высоко, чтобы поверить, что этот мерзкий призрак давно бы исчез, если бы здравый смысл народов не подавлялся систематически оголтелой пропагандой»[20].

У моего деда Джованни Анджело Бергольо, родившегося в 1884 г. в деревушке Брикко-Марморито в Портакомаро, сына Франческо Джузеппе и Марии Бруньяно, войны – и та, через которую он прошел, и та, что уже надвигалась, – оставили стойкий антимонархический настрой на всю жизнь.

«Это несправедливо! – говорил он. – Несправедливо, что народ должен кормить эту шайку бездельников-дармоедов, да еще и расплачиваться собственной шкурой за их привилегии и грехи! Пусть идут работать!» Помню его ликование, когда в июне 1946 г. пришла весть о поражении монархистов на референдуме, в результате которого в Италии установилась республика, – тогда впервые голосовали и женщины. Только на принцессу Мафальду, которую ветераны и эмигранты саркастически называли Мальфэ[21], антисавойский пыл деда не распространялся: она довольно натерпелась, заплатила за всех, говорил он.

После отъезда дедушки на другой край света его мать, моя прабабушка Мария, дважды проделывала долгий путь из Италии, чтобы навестить его и братьев. Она была очень добрым человеком. Там, в Аргентине, она и умерла во второй свой визит, в начале 1930-х гг. Прабабушка родилась в 1862 г. в Сан-Мартино-Альфьери, в нескольких километрах от Асти, а скончалась в аргентинской провинции Санта-Фе, где сыновья асфальтировали участок национальной автомагистрали Ruta. Там ее и похоронили.

Долгие годы я чувствовал, что мне чего-то не хватает, ведь почитание усопших в нашей семье всегда было священным долгом. Через пять лет после похорон полагалось эксгумировать останки и перекладывать в гроб поменьше, и я помню, с какой любовью и благоговением мама исполняла этот скорбный долг, даже протирала кости спиртом. Словом, мне недоставало прабабушки. Наконец лет 20 назад мне удалось разыскать ее могилу и перенести останки в семейный склеп к детям и другим родственникам. Теперь она покоится с семьей своего сына Эудженио на английском кладбище Хосе-Паса. А ее сын Джованни, мой дед, похоронен на кладбище Хардин-де-Пас. Он умер 30 октября 1964 г. в возрасте 80 лет в итальянском госпитале от рака. Я тогда преподавал в анта-Фе.

Если о Первой мировой войне я слышал от деда, то о Второй узнал в Буэнос-Айресе из рассказов множества эмигрантов, которые приехали туда, спасаясь от новой бойни. Их было так много… Миллионы. Итальянцы, немцы, поляки… Многие поляки устроились на ту самую фабрику, где потом работал мой отец. Слушая этих мужчин и женщин, мы, подростки, начали понимать, что произошло. Мы узнали о бомбежках, преследованиях, депортациях и концлагерях. Мы осознали, чем была та новая страшная война. Вот почему я считаю крайне важным, чтобы молодежь понимала, каковы последствия двух мировых войн прошлого века: эта память – болезненное, но бесценное сокровище для формирования сознания.

Это сокровище даже способствовало развитию итальянского и европейского искусства. Родители водили нас на все фильмы великих мастеров неореализма: Росселлини, Де Сика, Висконти. Тогда показывали сразу три картины: главную и две второстепенных. Мы брали из дома бутерброды и проводили в кинотеатре целый день. Я убежден, что неореализм и итальянское послевоенное кино – это великая школа гуманизма. Фильм «Дети смотрят на нас» (I bambini ci guardano), которым Де Сика предвосхитил ту эпоху, стоило бы показывать всем, кто собирается вступить в брак. Я часто упоминаю о нем, когда венчаю молодоженов. А некоторые сцены из фильма «Рим – открытый город» Роберто Росселлини врезались в память навсегда: Анна Маньяни и Альдо Фабрици стали нашими учителями борьбы, надежды, мудрости. Маньяни любила говорить гримеру на съемках: «Оставь все морщины, ни одной не убирай. Я всю жизнь их зарабатывала». Наннарелла[22] – мудрая женщина. А еще был Феллини. Мой юношеский Феллини – тот, что до «Сладкой жизни». Я его обожал. А в «Дороге», которую я увидел в 18 лет, даже узнаю себя.

В ключевой сцене молодой акробат и балагур Матто – пожалуй, самый францисканский персонаж Феллини – говорит чудаковатой трубачке Джельсомине в исполнении Джульетты Мазины:

– Можешь мне поверить: все, что существует на свете, для чего-нибудь нужно. Ну, например, хотя бы вот этот камень…

– Какой?

– Безразлично… Хотя бы вот этот… Так вот, даже этот камешек для чего-то нужен.

– А для чего?

– Для чего? Откуда я знаю, для чего? Если б я все на свете знал, я был бы Господом Богом. Только Он один знает, когда ты родишься, когда умрешь. Нет, я не знаю, для чего нужен этот камень. Но для чего-то он нужен. Потому что если он не нужен, ничто на свете не нужно. И звезды нужны. Я в этом уверен. И даже ты… даже ты для чего-то нужна, ты, смешная морковка.

В этой сцене незримо присутствует святой Франциск. И есть камень. Все мы – камешки на этой земле. Каждый человек – «камень, который сделался главою угла», хоть его «отвергли строители» (Мф. 21:42). Тот самый камень, что придает смысл всему, даже непостижимому для нас. В этом заключается один из принципов игнатианской духовности: искать и находить Бога во всем[23].

Я прекрасно знаю, что в свое время эти фильмы, особенно «Сладкую жизнь», жестко критиковали в определенных кругах, включая церковные. У каждой эпохи свое ханжество, которое, возможно, смущается при виде раскованной девушки, купающейся в фонтане Треви. Но в этом фильме есть суть – незыблемая, как скала, проникающая в самую глубину, свойственная подлинному искусству.

Пьер Паоло Пазолини говорил, что фильм «Сладкая жизнь» исследует «взаимосвязь греха и невинности», а потому является высочайшим, абсолютным творением современного католицизма. Отец-иезуит Назарено Таддеи видел в нем «великую христианскую духовность». А другой иезуит, отец Вирджилио Фантуцци, друг Феллини, писал, что «каждое произведение этого режиссера пронизано таинственным дыханием скрытого Бога».

Все трое были по-своему правы. Эти фильмы – настоящие сокровища, из которых мы должны черпать вдохновение. Они – учителя нашего времени.

Вместе с тем аргентинское кино тех лет (например, «Островитяне» Лукаса Демаре) было глубоко человечным. Оно стало неотъемлемой частью нашей семейной культуры, а также источником для размышлений и темой нравственных бесед с нами, подростками. Аргентинское кино тоже было превосходным, высочайшего уровня.

Важно, чтобы молодежь сохраняла память о прошлом, о своих корнях, передаваемую от дедов, отцов и матерей, чтобы не остаться без опоры и не повторять те же ошибки. Пусть знают, например, как зарождается и крепнет извращенный популизм, изоляционистский национализм: достаточно вспомнить федеральные выборы в Германии 1932–1933 гг. и Адольфа Гитлера – бывшего пехотинца, одержимого поражением в Первой мировой и «чистотой крови», обещавшего возрождение Германии после провала предыдущего правительства. Пусть молодые знают, как начинается популизм. И чем он заканчивается. Обещания, основанные на страхе, прежде всего на страхе перед чужим, иным, – типичный предвестник популизма, диктатуры и войн. Ведь для другого чужой – это ты сам.

Слова дедушки Джованни звучали в моих ушах и сердце, когда в сентябре 2014 г. я поднялся к мемориалу Редипулья в провинции Гориция – огромному кладбищу Великой войны[24], где покоятся останки более 100 000 итальянских солдат, 60 000 из которых остались безымянными: у них отняли все, даже имя, а у родных – возможность оплакать близких у могилы. Незадолго до этого я побывал в Фольяно, где похоронены 15 000 «вражеских» солдат пяти национальностей, из которых опознана лишь малая часть.

Я только что любовался щемящей красотой тех мест: мужчины и женщины работают, создают семьи, дети резвятся и играют, старики мечтают… И вот я иду среди тысяч и тысяч одинаковых могил молодых людей. Смотрю на надгробные плиты…

И когда я служил там мессу вместе с епископами и сотнями священников, приехавших из всех стран – участниц конфликта 1914–1918 гг., я смог произнести только одну фразу: «Война – это безумие!» Передо мной было ее наглядное, жестокое воплощение. Бог продолжает творить и призывает всех нас участвовать в Его деле, а война уничтожает все. Даже самое прекрасное из созданного Богом – человека. Она извращает братские узы. Война – это безумие, а ее ужасный план – разрушение и уничтожение. У входа на кладбище витает циничный девиз любой войны: «А мне какое дело?» Это похоже на ответ Каина Богу: «Разве я сторож брату моему?» (Быт. 4:9). Ответ, который не щадит никого: ни стариков, ни детей, ни матерей, ни отцов…

В тот день у военного мемориала Редипулья я плакал

В тот день в Редипулье я плакал. То же повторилось в Анцио в 2017 г., когда я почтил память павших во всех войнах на американском кладбище в Неттуно и прошел через бесконечные ряды белых крестов. Точно таких же крестов, которые два года спустя будут чтить в Нормандии в 75-ю годовщину высадки американских войск: тысячи солдат погибли в один день, сражаясь с нацистским варварством, а гражданских жертв было еще больше. Не забудем и 10 000 немецких солдат, которые воевали и погибли, повинуясь режиму, одержимому человеконенавистнической идеологией. У всех, кто покоится под этими плитами, были свои планы, мечты, таланты, которые могли расцвести и принести плоды, но человечество просто сказало им: «А мне какое дело?»

То же самое происходит и сегодня – из-за новых и старых интересов, безумных геополитических замыслов, алчности и жажды власти. И сегодня в сердцах тех, кто планирует террор, устраивает вооруженные конфликты, наживается на производстве оружия, запечатлена та же фраза: «А мне какое дело?» Фраза, которая оскверняет и эксплуатирует все подряд. Даже самое святое. Даже Бога. Бога войны не существует. Войны развязывает дьявол. Бог есть мир. Именно поэтому в «Документе о человеческом братстве во имя мира во всем мире и совместной жизни» (Декларация Абу-Даби), подписанном в Объединенных Арабских Эмиратах в феврале 2019 г. мной и великим имамом Аль-Азхара, шейхом Ахмедом аль-Тайебом, мы настоятельно призвали «прекратить использовать религии для разжигания ненависти, насилия, экстремизма и слепого фанатизма и употреблять имя Божие для оправдания убийств, изгнания, терроризма и угнетения». Мы обратились с этим призывом «во имя нашей общей веры в Бога, Который создал людей не для того, чтобы их убивали, мучили или унижали, и не для того, чтобы они враждовали между собой. Ведь Бог Всемогущий не нуждается в защитниках и не желает, чтобы Его именем запугивали людей». Призывать Бога в свидетели собственных грехов и преступлений – величайшее богохульство.

Мы должны сделать все возможное, чтобы положить конец гонке вооружений и тревожному распространению оружия – как частными лицами, так и государствами, как в зонах военных конфликтов, так и в мирных городах. Особенно это касается экономически развитых стран, где оружие используют ради сиюминутной популярности или ложного чувства безопасности. Пытаться побороть зло злом – значит неизбежно создавать худшее. Политические лидеры, придерживающиеся такой позиции, неспособные к диалогу и компромиссу, понимающие свою роль не как смиренное служение, способствующее созданию условий для мирного сосуществования, а как демонстрацию превосходства, не приведут свои народы к миру, справедливости и процветанию. Скорее всего, они толкнут их в пропасть, к гибели.

После катастрофы Второй мировой войны с самого начала моего понтификата стали вырисовываться очертания третьей, которая ведется «точечно», локально, с преступлениями, резней, разрушениями, с чудовищным уровнем жестокости, где первыми жертвами становятся мирные жители – старики, женщины и дети. Похоже, именно этим характеризуются современные войны. Если раньше тот, кто объявлял войну, всегда посылал умирать других вместо себя, если война велась «За короля!», а погибал на ней простолюдин, то именно Первая мировая, война наших дедов, стала своего рода водоразделом. С тех пор в каждом конфликте – от Ближнего Востока до Балкан, от Азии до Африки – подавляющее большинство жертв составляет гражданское население; в начале XXI в. эта цифра достигает 80%. Один военный корреспондент написал: «В современной войне так называемыми сопутствующими жертвами стали солдаты». Почти во всех конфликтах последних 30 лет выжить в военной форме легче, чем, скажем, в красной детской футболке. Истребляют прежде всего безоружных и беззащитных: каждый третий убитый – ребенок. Большинство жертв просто пытаются пережить безумие войны. Ни о каком героизме и риторике не может быть и речи – война есть трусость и позор в высшей степени. Позор, который каждый из нас должен ощущать как личный, ведь трагедия в том, что люди больше ничего не стыдятся.

Мой дедушка Джованни, как и многие отцы и деды, преподал нам через сокровище своих болезненных воспоминаний важный урок: война никогда не бывает далекой. Она всегда рядом. Более того, она внутри каждого из нас, потому что любая война начинается в сердце.

Человечество не может и не должно свыкнуться с мыслью, что мужчины, женщины и дети снова и снова безнаказанно тонут в Средиземном море. Не должно принимать идею, будто проблемы и трудности можно решить возведением стен – не только метафорических, но и настоящих – бетонных и кирпичных, порой даже с колючей проволокой и острыми, как ножи, лезвиями. Когда мне показали такие заграждения, я был потрясен до глубины души. Я не мог принять увиденное и, оставшись наедине с собой, не сдержал слез.

Только те, кто возводит мосты, смогут двигаться вперед, а те, кто строит заграждения, окажутся узниками в собственных стенах. И прежде всего в плен попадут их сердца. Но человеческое сердце – это также первый шаг на пути к миру. Кто-то может сказать: «…о, Господи Боже! Я не умею говорить, ибо я еще молод» (Иер. 1:6). Я не знаю, как строить мир, я не учился этому, я человек необразованный, не глава государства, я еще юноша или уже слишком стар… Да и мир слишком велик, слишком сложен и далек… Но не слишком далеки твой дом, твоя улица, место работы или школа, ведь травля и насилие – тоже семена агрессии и войны. Никогда не бывают слишком далеки твои братья и сестры. Сам Иисус говорит нам в Евангелии, какими мы должны быть: «славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам» (Мф. 11:25). Станем же малыми и будем служить другим, взращивая в себе великодушие, кротость и смирение – простые качества, о которых говорил святой Павел, обращаясь к ефесянам (Еф. 4:1–6). Они необходимы, чтобы строить мир и укреплять единство в человеческом обществе. Это наставление действенно всегда, и особенно сегодня.

Если мы хотим понять, как устроен мир, и обрести силу, чтобы его творить, давайте станем «малыми». Как ребенок, идущий рука об руку с дедом.

Когда закончилась «бессмысленная бойня», мирный договор разделил ее участников на победителей и побежденных. Но «у побежденных простой народ голодал. Простой народ голодал и у победителей»[25], как напишет потом в своем стихотворении Бертольт Брехт. Ведь в войнах всегда так.

В Турине, городе, который будет среди побежденных, а пока превратился в огромный арсенал, положение стало критическим с самого начала и не улучшилось потом. Еще до вступления Италии в войну столицу региона наводнили беженцы из Центральной Европы, где уже бушевал конфликт. К ним добавились переселенцы из так называемых неосвобожденных земель[26]. Десятки тысяч людей размещали даже в школах, превращенных в убежища. Город стремительно терял молодых и крепких мужчин, женщины протестовали против нищенских зарплат и самой войны. Стоимость жизни выросла более чем вдвое, транспорт встал, хлеб выдавали по карточкам. То и дело вспыхивали бунты и восстания, которые армия подавляла кровопролитием и сотнями арестов. Улицы заполонили нищие, в пунктах помощи выстраивались бесконечные очереди за миской супа, множество детей, предоставленных самим себе, скиталось по улицам. Кризис безжалостно ударил по служащим, ремесленникам и мелким торговцам. И дедушка Джованни был одним из них.

В этом городе бабушка Роза и ее сын, без мужа и отца, ждали, когда же прекратится безумие войны.

Роза Вассалло, в замужестве Бергольо, несомненно, была отважной женщиной. Во время войны управление кафе легло на ее плечи. Однажды, перед самым закрытием, она заметила, как в подсобку крадется чья-то тень. Но Роза и не подумала убегать или прятаться. Вместо этого она схватила метлу, спустилась по лестнице, стала кричать и колотить изо всех сил, чтобы обратить вора в бегство. А ведь она была беременна. Когда дедушка ушел на фронт, бабушка ждала девочку – Бьянку. Последние месяцы беременности ей пришлось переносить в одиночестве, и 1 января 1917 г. она родила дома, с помощью повитухи, как тогда было принято у простых женщин. Но дедушке не суждено было увидеть дочь, потому что на следующий день девочка умерла. Это была очередная боль из многих, что выпали на долю бабушки Розы и ее мужа. После рождения Марио, их первенца, у бабушки было еще шесть беременностей и шесть родов: Джузеппина, Мария, Луиджи, Альберто, Бьянка и снова Бьянка. Ни один из этих детей не прожил больше нескольких часов после появления на свет.

Мой отец Марио так и остался их первым и единственным сыном. Он родился семимесячным, и именно это его спасло. Недуг бабушки, о котором тогда ничего не знали, проявлял свое губительное действие только с восьмого месяца беременности.

Мы с бабушкой Розой очень любили друг друга. Эта женщина стала для меня каждодневным примером простой святости – той святости воинствующей Церкви, о которой говорил святой Игнатий[27].

Дедушка Джованни и бабушка Роза с моим папой в юности

Бабушка много страдала, в том числе и душевно, но всегда мужественно шла вперед. Она принимала все события и обстоятельства, даже самые тяжелые, и находила силы, чтобы с терпением и упорством день за днем продолжать свой путь вместе с семьей. Именно от нее я впервые узнал о Христе, и это было прекрасно.

Эта женщина, которой удалось окончить лишь начальную школу, стала для меня великой наставницей. Именно она пробудила и укрепила во мне религиозное чувство.

Дедушке Джованни и бабушке Розе пришлось покинуть Турин. Вернуться в Портакомаро было невозможно, потому что там их ожидала издольщина, а это не гарантировало стабильного заработка, но главное – маленькому Марио пришлось бы бросить учебу. В этом вопросе бабушка оставалась непреклонней: ради образования моего отца они готовы были на любые жертвы.

До возвращения дедушки с войны оставалось две недели, когда бабушка с папой переехали в Асти – небольшой городок среди холмов и виноградников, недалеко от любимой рикко-Марморито, где было больше работы, чем в столице Пьемонта. Там тиски послевоенного кризиса сжимали не так беспощадно, а винодельческая отрасль даже переживала некоторый подъем. Воссоединившись с семьей, дедушка Джованни снова стал работать в кафе, а затем и сторожем в клинике. Бабушка продолжала шить на дому. Через несколько лет они открыли собственную бакалейную лавку.

Еще в Турине, совсем юной, бабушка Роза участвовала не только в приходских церковных мероприятиях, но и в многочисленных социальных и благотворительных проектах, появившихся в этом крупном промышленном городе после энциклики Льва XIII Rerum Novarum[28] с целью улучшения ситуации, которая становилась все более критичной. Там она познакомилась с Пьером Джорджо Фрассати – ее ровесником, хотя из совершенно другой социальной среды. Полный энтузиазма и энергии, страстный альпинист, душа компании, он обладал внутренней духовной силой и вовлекал молодых людей в бесчисленные дела милосердия. Он постоянно бывал в убогих мансардах и трущобах, где царили болезни и голод. Юноша, который двигался «против течения», принес благословенную бурю в свой круг и собственную семью, ведь святость всегда революционна. Этот молодой человек, святой Пьер Джорджо, которого должны были канонизировать летом Юбилейного 2025 года[29], на насмешливый вопрос: «Ты что, святоша?» отвечал просто: «Нет, я всего лишь христианин». Этот искренний и жизнерадостный парень вместе с друзьями создал «Общество сомнительных типов», основанное на солидарности и молитве. Он говорил, что «печаль должна быть изгнана из душ католиков», что нужно жить, а не прозябать. Своим примером он и сегодня может показать всем, прежде всего молодым людям, что такое дар здорового беспокойства, без которого жизнь исполняется не кротости, а робости, посредственности и малодушия, становится бесцветной и пресной, лишенной истинной красоты…

Больше возможностей проявить себя как женщина, гражданка и христианка бабушка получила в «Католическом действии»[30] в Асти. Ей пришлось жить со шрамами личных ран в стране, которая с трудом выбиралась из пропасти войны и вызванных ею социальных катаклизмов. В тот период бабушка познакомилась с Просперой Джанассо – активисткой католического движения, преподавательницей французского, которая обучала ее языку в свободное время. Бабушка компенсировала недостаток школьного образования чтением, социальной и религиозной активностью и огромным желанием учиться и действовать.

Вскоре бабушка Роза уже выступала с лекциями и проводила встречи по всей провинции, чаще всего с девушками и женщинами. Она говорила о вещах, которые, судя по всему, очень не нравились утвердившемуся к тому времени фашистскому правительству. Это было время Марша на Рим, и чернорубашечники действовали особенно агрессивно[31]. Однажды они закрыли зал, гдеолжна была выступать бабушка. Тогда она вытащила стол на середину улицы перед церковью Сан-Секондо, забралась на него и так провела митинг. Не раз ей угрожали, что заставят выпить касторовое масло. Ее принципы и вера не позволяли относиться к фашистскому режиму без подозрений и отвращения: авторитаризм, жестокие методы сквадристов, тоталитаризм, культ насилия и войны, а затем преследования и депортации – все это представлялось ей отрицанием духа Евангелия и братства. Семья Вассалло с самого начала невзлюбила этот режим. «Никакой он [Муссолини] не Бенито, – говорил бабушкин брат Нандо друзьям. – Его надо было назвать Малито[32]… Он сеет зло».

Мой отец Марио тем временем проявлял хорошие способности к учебе. Благодаря отличным оценкам он получил право на снижение платы за обучение как член малоимущей семьи. После окончания школы поступил в Технический институт, где заслужил стипендию и в октябре 1926 г. получил диплом бухгалтера. Наконец все они добились успеха: и мой будущий отец, и дедушка Джованни, и бабушка Роза, которые выросли только на хлебе и любви и больше ни на чем. Как в той замечательной комедии розового неореализма, где в деревню прибывает новый командир карабинеров и спрашивает крестьянина: «Что ешь?» – «Хлеб». – «А с чем?» – «С фантазией!»[33]

Семья светилась от радости и гордости: диплом бухгалтера вознаградил их за все усилия и жертвы.

Прошло всего несколько дней, и фашистский режим затянул удавку на горле итальянского общества: ввели тюремное заключение и ссылки для оппозиционеров и отказников от военной службы по убеждениям, а также смертную казнь за длинный перечень преступлений; закрыли множество газет, разгромили и сожгли дома и офисы благотворительных организаций; распустили все оппозиционные партии и большинство объединений. В маленьком Асти разрушили здание Палаты труда, а в окрестных городках некоторых антифашистов попросту убили.

Обстановка становилась все тяжелее, но католические организации пока держались.

Марио, мой папа, унаследовавший от матери стремление трудиться ради хоть какой-то справедливости на земле, как и многие его сверстники, участвовал в деятельности прихода, католических движений и благотворительных организаций, таких как Общество святого Винсента. Молодые люди занимались спортом, играли в любительском приходском театре, навещали бедняков и больных в госпитале. Как и бабушка, Марио начал проводить встречи и выступать с лекциями. Первая, еще до того, как он окончил институт, по иронии судьбы была посвящена теме «Папство». И, судя по всему, имела такой успех, что через пару лет его попросили выступить с ней снова.

Между тем Марио нашел работу временного служащего в отделении Банка Италии в Асти. Документы свидетельствуют о том, что он был отличным работником и получал жалованье в 300 лир в месяц. По нынешним меркам, с поправкой на инфляцию, это составляет меньше 400 евро – далеко не «справедливая оплата труда». Это многое объясняет: тогда, как и сейчас, даже наличие работы зачастую не гарантировало независимость, автономию и избавление от бедности. Становится понятно, почему столько образованных и талантливых молодых людей – как в прошлом, так и в настоящем – вынуждены мигрировать в поисках более достойных условий, чтобы просто иметь возможность прокормить себя, создать семью, растить детей…

Потом наступила весна 1931 г. Правительство специальным декретом вслед за скаутскими организациями закрыло все католические молодежные клубы и университетские федерации. Многие отделения «Католического действия» разгромили, некоторых активистов избили. На стенах спортивного клуба «Фулгор» в Асти, членом которого был мой папа, появились угрожающие надписи против католиков и священников. Даже всемирно известного дирижера Артуро Тосканини избили за отказ исполнить фашистский гимн Giovinezza («Юность») перед началом концерта. Его взяли под надзор политической полиции, и он больше не дирижировал в Италии вплоть до установления республики.

Но когда все это происходило, дедушка с бабушкой и папа уже плыли на «Юлии Цезаре» в Буэнос-Айрес. Я не помню, чтобы мой отец когда-нибудь, хотя бы раз, говорил по-итальянски. С родителями он разговаривал на пьемонтском диалекте, которым пользовались дедушка с бабушкой, но с нами, детьми, – только на испанском, и владел им превосходно. Когда я пытался заговорить с ним по-итальянски, он раздражался. Помню, как-то я писал письмо профессору Проспере Джанассо и спросил отца, как правильно построить одну фразу. Он разозлился и резко оборвал меня: «Как написал, так и правильно». Не знаю, с чем связано это вытеснение – с болью или чем-то еще, – но так оно и было.

Они навсегда покинули Италию, но не «Католическое действие». Даже из Аргентины они продолжали регулярно отправлять членские анкеты. В честь профессора Джанассо и подруги, с которой они столько пережили, бабушка Роза почти всегда заполняла их по-французски.

После их отъезда в Европе и Италии произошло множество трагических событий.

С принятием позорных расовых законов[34] Италия была официально признана расистским государством. За несколько недель до их принятия Папа Пий XI, выступая перед сотрудниками бельгийского католического радио, заявил: «Антисемитизм недопустим. Духовно все мы семиты». А после обнародования законов на частной аудиенции у иезуита Пьетро Вентури взорвался: «Мне стыдно… стыдно быть итальянцем! И вы, отец, так и передайте Муссолини! Мне стыдно не как Папе, а как итальянцу!» В одном из выступлений он назвал происходящее настоящим отступничеством, подчеркнув, что «чрезмерный национализм препятствует спасению душ, воздвигает барьеры между народами, противоречит не только закону Божьему, но и самой вере, самому Символу веры». В другой раз он отметил, что человеческий род – «это единая и всеобщая раса людей. Нет места для особых рас… Человеческое достоинство в том, чтобы составлять одну большую семью – род человеческий, человеческую расу. Такова идея Церкви». Архиепископ Милана кардинал Альфредо Шустер трижды назвал эти законы «ересью».

И все же, несмотря на примеры мужества, подлинного братства и даже героизма, сопротивление многих христиан преследованиям евреев, а также цыган и других народов, сотен тысяч людей с ограниченными возможностями и представителей меньшинств, «не было таким, какого человечество вправе было ожидать от учеников Христа», как позже сказал святой Иоанн Павел II, прося прощения. В 2014 г. я тоже попросил прощения за расовые законы, направленные против наших братьев-евангелистов и пятидесятников, будто они были безумцами, которые «портят расу». Среди преследователей и доносчиков на этих христиан были католики, крещеные люди. Поддавшись искушению дьявола, они не понимали, что многообразие в Духе, которое становится гармонией в единстве, есть истинное богатство. И в 2019 г., встречаясь с цыганской диаспорой в Блаже, я ощутил в сердце тяжесть дискриминации, сегрегации и жестокого обращения, которым подвергались эти люди. История свидетельствует, что христиане, в том числе католики, причастны к этому злу. Поэтому я просил прощения от имени Церкви – у Господа и у этих людей – за то, что, подвергая их дискриминации и жестокому обращению, мы смотрели на них взглядом Каина, а не Авеля и не сумели признать, оценить и защитить их самобытность. Каину нет дела до брата. Именно из безразличия и равнодушия прорастают предрассудки и разгорается злоба. Как часто мы судим опрометчиво, раним словами, сеем ненависть своим поведением и создаем пропасть между людьми. Но когда кого-то оставляют позади, вся человеческая семья перестает двигаться вперед. Мы не вполне христиане и даже не вполне люди, если из-за предвзятых суждений и предрассудков не способны разглядеть человека за его поступками.

Давайте и сегодня попросим прощения за то время и будем помнить о нем всякий раз, когда увидим, как этот обманчивый ветер зла поднимается снова.

Мы живем в эпоху, когда вновь оживают и распространяются чувства, которые многим казались изжитыми: подозрительность, страх, презрение и даже ненависть к людям или группам, которых считают чужими из-за их этнической, национальной или религиозной принадлежности. Эти опасные, разрушительные чувства порождают нетерпимость, дискриминацию, насилие и отрицание человеческого достоинства и основных прав. Тревожит и то, что политики поддаются искушению использовать страхи и реальные трудности людей как основу для пустых обещаний ради победы на выборах. Меня также печалит, что даже католические общины Европы не свободны от таких тенденций, которые пытаются оправдать туманным «моральным долгом» сохранения исконной культурной и религиозной идентичности. Но давайте вспомним слова евангелиста Иоанна: «Кто говорит: “я люблю Бога”, а брата своего ненавидит, тот лжец. Ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит» (1Ин. 4:20). Если мы не способны любить Бога в окружающем мире – во всех наших братьях, а не только в тех, кто нам нравится, кажется полезным или похожим на нас, – значит, мы просто не любим Бога. Мы лжецы. Мы как карнавальные хрустящие сладости кьяккере. На пьемонтском диалекте, языке воспоминаний бабушки Розы, эти хрупкие воздушные сладости называют bugie (ложь), потому что они пустые внутри. Таков и дух мира – пустой и обманчивый, ибо он порождение отца лжи – дьявола. Это дух разделения и ненависти, которому нельзя поддаваться, нельзя позволить ему завладеть собой, потому что он убивает душу.

В детстве бабушка Роза заставила меня выучить наизусть начало романа Алессандро Мандзони «Обрученные» – бессмертного шедевра итальянской литературы: «Тот рукав озера Комо, который тянется к югу между двумя непрерывными цепями гор…»[35] Это был великий дар. Я перечитывал роман четыре раза и до сих пор держу его рядом с письменным столом, чтобы возвращаться к нему время от времени. Он дал мне очень многое. В одном эпизоде монах-капуцин фра Кристофоро – человек, который жил, тяжко грешил, страдал, а потом обратился к Богу и, будучи францисканцем, постиг науку конкретности, представляющую истинную мудрость, близкую к народу, – говорит молодому герою: «Ты можешь возненавидеть и тем погубить себя. Этим чувством ты можешь оттолкнуть от себя всякое благословение. Ибо, как бы ни обернулись твои дела, какая бы ни выпала тебе удача, знай – все послужит тебе в наказание…» Как это верно. Ненависть убивает душу.

Вот почему необходимо решительно противостоять любым проявлениям замкнутости, ксенофобии, эгоцентризма и, что еще хуже, ненависти. Я писал об этом в послании молодежи всего мира после посвященного ей Синода[36]. Ненависть, раскол и месть лишь отравляют надежду и отнимают у нас то, что мы любим и, возможно, хотели бы защитить.

А тем, кто, как и я, уже немолод и успел прочесть множество страниц в книге истории и жизни, скажу: разве все это не напоминает вам кое-что? То, чего следует остерегаться, чтобы не допустить худшего? То, от чего рано или поздно всем придется бежать?

Аргентинская пословица гласит: «На плохую погоду – хорошее лицо» (Al mal tiempo, buena cara)[37]. Не прошло и трех лет после переезда на берега Рио-де-ла-Плата, как дедушке с бабушкой пришлось пережить очередное падение и новое возрождение. Мутный поток рецессии 1932 г. смыл все подчистую – и предприятие двоюродных дедов, и дом. Безработица в стране достигла невиданных масштабов. Дедушка Джованни, бабушка Роза и мой будущий отец Марио – все трое остались без работы и без гроша в кармане. Но у папы был опыт работы бухгалтером на фабрике в Паране, и он не прошел даром. Еще несколько месяцев назад ему приходилось довольно часто ездить из провинции Энтре-Риос в Буэнос-Айрес, сопровождая заказы и работая с поставщиками. В столице папа обычно останавливался в большом доме салезианцев[38] на улице Солис в районе Монсеррат – самом старом в городе. Для католика-пьемонтца, близкого к салезианским традициям, такой выбор был естественным, почти неизбежным.

Именно там папа познакомился с Энрико Поццоли – священником из Ломбардии, уроженцем Сена-Лодиджана, которого направили в Буэнос-Айрес в 1906 г., когда ему едва исполнилось 20. Для него, как и для моего отца, путешествие в Новый Свет стало дорогой в один конец. Оба они осели в Аргентине навсегда – и папа, и миссионер-салезианец, который с 1929 г. стал его духовником в базилике Марии Помощницы и Святого Карла Борромео в районе Альмагро, а потом – духовным наставником всей нашей семьи. Связанные неразрывными узами до конца своих дней, Марио Бергольо и Энрико Поццоли умерли в один год – в 1961-м, с разницей меньше месяца.

Встреча с отцом Энрико стала поворотной в жизни папы, а позже – и в моей, и в жизни всей нашей семьи. Именно он в трудную минуту, когда мои родные потеряли все, с отеческой заботой о «своих детях» познакомил их с людьми, которые одолжили им 2000 песо. На эти деньги дедушка с бабушкой открыли магазинчик в районе Флорес – квартале, где жили в основном итальянские и испанские эмигранты. Дом номер 2280 по улице Франсиско Бильбао стал для них и жилищем, и магазином. В лавке Бергольо продавали самые разные продукты – от муки до фасоли, от масла до вина. Товар отпускали и на развес, если покупатели приносили свою тару. Мой папа Марио, как и подобает хорошему бухгалтеру, вел счета и занимался поставками.

Так было до тех пор, пока папа благодаря предприимчивости бабушки не устроился клерком на фабрику по окрашиванию чулок и пряжи, тоже во Флоресе. А в свободное время он помогал священнику в благотворительной работе и участвовал в жизни прихода.

Именно отец Энрико – страстный фотограф и искусный часовщик – познакомил папу с братьями Сивори. Это были такие же молодые люди, как и он, посещавшие Католические рабочие кружки. Старший из них, Винченте, ровесник моего отца, был очень близок с салезианским священником и разделял с ним увлечение фотографией. Сивори родились в Буэнос-Айресе, но по отцовской линии происходили из анта-Джулии – деревушки, затерянной в холмах близ Лаваньи, в глубине Лигурии. Их семья тоже была частью множества итальянцев, отправившихся в далекую Америку в поисках хлеба насущного, спасения или счастья.

Так папа встретил маму – аргентинку во втором поколении. Ее отец Франсиско родился уже в Буэнос-Айресе, куда мой прадед Винченцо прибыл из Лигурии во второй половине XIX в. Мать, Мария Гонья, была пьемонткой из провинции Алессандрия, дочерью крестьян, отплывших из Генуи в Америку, когда бабушке было всего четыре года.

Реджина Мария Сивори, моя будущая мама, была сдержанной, хрупкой девушкой с большими темными глазами и обладала врожденной грацией – такой увидел ее папа в первый раз в салезианской молельне Сан-Антонио в Альмагро в 1934 г. Молодые люди полюбили друг друга, и, когда через год решили пожениться, венчал их отец Энрико. Это было 12 декабря 1935 г. в базилике Марии Помощницы и Святого Карла Борромео.

Папа и мама, которой недавно исполнилось 24 года, поселились во Флоресе на улице Варела, дом 268. Там, в маленькой съемной квартирке, 17 декабря 1936 г. в 21:00 появился на свет я, их первенец, Хорхе Марио. Крестили меня в той же церкви ранним утром на Рождество. Крестным стал мой дед по материнской линии, Франсиско, а крестной – бабушка Роза.

Мои родители в день свадьбы, 1935 г.

Вот почему Рождество всегда было для меня двойным праздником: день крещения – поистине великий день. Это второй день рождения, точнее, день возрождения. День, который дает нам корни земной и вечной жизни. День, когда мы рождаемся навсегда. Мы должны помнить этот день, ведь зажженное пламя необходимо поддерживать. Рождество – время подарков, и мне оно принесло лучший из всех возможных, потому что крещение – это безвозмездный дар для каждого. Ни дети, ни взрослые не могут его заслужить; его нужно взращивать, чтобы семя, полное жизни, пустило корни и принесло плоды. Этот дар приближает нас к Богу, причисляет к Его детям, несет радость спасения, говорит, что мы не одиноки в темноте истории. И учит смотреть на жизнь глазами Того, Кто в каждом из нас видит зерно красоты. Последнее слово в истории человечества – не зло, не ненависть, не война и не смерть. Обо всем этом говорит крещение. Это первая встреча с Иисусом – не как с персонажем из прошлого, а как с Личностью, живущей и поныне. С Ним не знакомятся по историческим книгам, а встречаются в жизни. И если мы хотим сделать себе подарок, давайте начнем с того, что вспомним этот день и отпразднуем как подобает.

Разумеется, обряд совершал отец Энрико Поццоли – как и для всех моих братьев и сестер. Для всех, кроме второго ребенка в семье, моего брата Оскара. Когда он родился, 30 января 1938 г., отец Энрико находился с миссией в Ушуайе, на южной окраине аргентинской Огненной Земли. «Почти на краю света», – писал он на открытках, которые отправлял из мест, где работал с итальянскими переселенцами и индейцами. Название «Ушуайя» на языке туземцев, пришедших в эти места тысячи лет назад, означает «залив на краю».

В одном из номеров «Салезианского бюллетеня» начала XX в., посвященного той миссии, напечатан древний миф о потопе. Его рассказали близ Ушуайи индейцы племени яганов – рыбаков, мастерски управляющих каноэ и обладающих богатым и мелодичным языком.

Однажды луна упала в море и вода поднялась так высоко, что покрыла всю землю. Люди и звери бросились на остров Кабле, который отделился от океанского дна и поплыл, словно огромный корабль. Так продолжалось до тех пор, пока луна не вернулась на небо, а остров снова не прирос к морскому дну.

Связь с мифологией всегда важна – это путь созерцания, который помогает открыть тайны бытия. Вот почему народы, разделенные тысячелетиями и континентами, порой хранят удивительно схожие мифы, которые проникают в глубины человеческого опыта, добираясь до самой сути и правды.

Как горько видеть уничтожение лесов и джунглей, земель, которые коренные народы веками и тысячелетиями берегли и хранили. Сегодня эти земли и народы разорены безумием мнимого прогресса. Реки, которые когда-то были свидетелями детских игр и кормили целые поколения, теперь осквернены, отравлены, мертвы. И пожалуй, никогда еще коренные народы не подвергались такой опасности на родной земле, как сейчас. В апостольских поездках в Темуко к индейцам мапуче, в уэрто-Мальдонадо к племенам Амазонии, в Чьяпас и на конференции в Апаресиде я ощущал мудрость, знания и глубокие раны людей, которые умеют жить в гармонии с природой. Они чтят ее как источник жизни, общий дом и алтарь человеческого единения. Но слишком часто и систематически эти народы оставались непонятыми и отвергались «цивилизованным» обществом. Многие презирали их ценности, культуру, традиции. Другие, ослепленные жаждой власти и наживы, отнимали их земли, грабили, оскверняли, насиловали. Как поет чилийская певица, поэтесса Виолета Парра, «У Арауко есть боль, которую я не могу выразить. Это вековая несправедливость, за которую отвечает каждый из нас». Арауко – это земля индейцев мапуче (или арауканов), что на их языке означает «люди земли». О несправедливости, что на протяжении веков творилась на этой земле у всех на глазах, невозможно молчать. За эту боль, страдания и смерть все человечество должно просить прощения.

Путать единство с единообразием – дьявольский соблазн. Единство – это не принудительная интеграция или маргинализация. Скорее это примиренное многообразие. Единство тех, кто слышит и уважает друг друга, – наше главное оружие против вырубки лесов и прежде всего – против «вырубки» надежды и совести. Горькая и неприглядная правда в том, что сегодня мы отчаянно нуждаемся в этой мудрости, знаниях и даже в болезненном сокровище нанесенных ран. Поэтому я со смирением говорил молодежи коренных народов: не миритесь с происходящим. Не отрекайтесь от своей жизни и мечтаний. Развивайтесь, учитесь, но, прошу вас, не предавайте наследие своих предков. Мир отчаянно нуждается в вас – именно в таких, какие вы есть. Станьте нашими учителями: социальные корни одного из тяжелейших в истории экологического кризиса касаются каждого из нас и призывают к действию. Мы больше не можем делать вид, будто ничего не происходит.

Недавно молодой иезуит из народа майя спросил меня об инкультурации[39]. Что я думаю о процессе, который стирает, скрывает идентичность и может привести к тому, что человек, принявший веру, потеряет связь с собственным народом? Я снова вспомнил бабушку Розу и ее историю о деревенском парне, уехавшем учиться в университет. Он столько лет жил вдали от дома, что забыл даже названия простых вещей на родном диалекте. Эта забавная история всегда вызывала у меня улыбку. В ней содержится важный урок: тот, кто забывает родную культуру, свои корни (мы, например, из крестьян), рано или поздно получит удар, который послужит хорошим напоминанием, как это случилось с тем забывчивым юношей, когда он нечаянно наступил на грабли. Ужасно, когда посвящение себя Богу воспринимают как социальный лифт. Я сказал молодому иезуиту: «Не терзай свою душу, прошу тебя! Оставайся майя. Иезуитом и майя до конца». Инкультурация вовсе не означает забвения родной культуры, напротив, она способствует ее развитию.

Мы должны инкультурироваться полностью.

На Огненной Земле дел было невпроворот, и отец Энрико, отдавший всю жизнь служению людям, работал не покладая рук, даже строил – сердцем и руками – колокольню с часами для церкви. Везде он был истинным тружеником Божьим в длинной черной рясе, с фотоаппаратом через плечо.

Для всей семьи Бергольо Энрико Поццоли навсегда остался мудрым и ненавязчивым ориентиром в жизни – как на радостных, так и на трудных ее страницах. Даже мои внучатые племянники и племянницы, которые никогда с ним не встречались, знали его по рассказам родителей и тетушек и дядюшек. Мы многим ему обязаны, но прежде всего тем, что он посеял и взрастил в нашей семье основы христианской жизни. Он подарил нам радость благодарности, которую с годами я ощущаю все глубже.

«Спасибо» – одно из главных слов в жизни, особенно в семье. Вместе с «пожалуйста» и «простите» – это ключи к доброте и миру. Представьте эти три слова табличками на дверях своих домов и сердец. Кажется, что произнести их просто, но мы знаем, как трудно бывает это сделать. И все же в них содержится великая сила, которая защитит дом даже в тяжелые времена. Без этих слов в стенах постепенно появляются трещины, ослабляющие дом, и он может рухнуть.

Порой создается впечатление, что наше общество стремится стать цивилизацией дурных манер и сквернословия, будто это признак независимости. Мы наблюдаем это не только в личных отношениях, но даже в публичном дискурсе. Доброта, забота, умение выражать благодарность часто воспринимаются как слабость и вызывают недоверие, а то и враждебность. Но с этой тенденцией надо бороться повсюду, начиная с фундамента общества – семьи. Мы должны быть непреклонны в воспитании благодарности и признательности, ибо через них проходит путь к достоинству личности и социальной справедливости. Если семья и каждый из нас забывает об этом, общество в целом тоже утратит такие качества. Для верующего благодарность составляет основу и суть веры: христианин, неспособный благодарить, попросту забыл язык Бога.

Слово «пожалуйста» означает проявление деликатности, выражает намерение побеспокоить или вмешаться в дела другого человека бережно, уважая его автономию. Я много раз видел такое отношение у отца Энрико. В книге «Цветочки святого Франциска Ассизского» (Fioretti di San Francesco) есть прекрасные слова: «Знай, дорогой брат, что учтивость – одно из свойств Бога… учтивость – сестра милосердия, которое тушит ненависть и хранит любовь»[40]. Если мир вокруг нас жесток и высокомерен, значит, нужно больше учтивости, начиная с семей и с самих себя.

Именно поэтому 13 марта 2013 г., впервые выйдя на балкон собора Святого Петра в качестве епископа Рима, которого ратья-кардиналы отыскали почти на краю света, я сказал братьям и сестрам простое «Добрый вечер». Я поздоровался, потому что эти простые слова выражают заботу, внимание и любовь к ближнему. Приветствие буквально означает пожелание здравия, спасения (Salve!)[41]; это напоминание о главном в жизни, выражение радости встречи, счастья от того, что другой человек существует. Все это заключено в простом приветствии. Оно является обязательством, а не пустой формальностью. Мы здесь, на этой земле, братья и сестры, и все мы нуждаемся в спасении. Поэтому сразу после приветствия я попросил всех помолиться вместе – епископ за народ и народ за своего епископа, – чтобы начать путь братства.

Там, где не просят прощения, не хватает воздуха. Сколько душевных ран и проблем в отношениях начинается с забвения драгоценного, необходимого слова «простите». Неслучайно в молитве «Отче наш», которой научил нас Иисус, есть слова: «Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим» (Мф. 6:12). В этой молитве обобщены все важнейшие аспекты нашей жизни. Признание своих грехов и искреннее желание вернуть отнятое – уважение, искренность, любовь – вот что делает нас достойными прощения.

Так останавливается зараза.

Если мы не прощаем, то и нас не простят; если не стараемся любить, то и нас не полюбят. Словами «как и мы прощаемолжникам нашим» Иисус вносит в человеческие отношения силу прощения. Не все в жизни справедливо. Когда нужно остановить зло, кто-то должен любить больше, чтобы начать новую историю благодати. Мы знаем: зло умеет мстить и, если его не остановить, оно распространится по всему миру и уничтожит его.

Я испытываю глубокую привязанность к отцу Энрико Поццоли, и это не просто чувство долга. Столько прекрасных воспоминаний… Но есть два мучительных эпизода, которые я хотел бы прожить заново, чтобы поступить иначе. Первый связан со смертью моего папы 24 сентября 1961 г. – мне тогда не было еще и 25. Отец Энрико подошел к гробу, чтобы сфотографировать пятерых детей рядом с ним. Но мне было стыдно, и с юношеским упрямством я сделал так, чтобы ничего не вышло. Думаю, он понял мой умысел, но ничего не сказал… Второй инцидент произошел всего через 20 дней, когда умирал уже он сам. За несколько дней до этого я приехал навестить его в Итальянский госпиталь. Он спал. Я не стал его будить, вышел из палаты и разговорился со священником в коридоре. Вскоре вышел другой священник. Отец Поццоли проснулся, узнал о моем визите и спросил, здесь ли я еще. Но я попросил передать, что уже ушел. Не знаю, почему так поступил, – была ли то робость, растерянность, или боль от недавней смерти отца, наложившаяся на новое горе, или что-то еще. Но одно знаю точно: я много раз испытывал глубокую печаль и стыд за ту ложь. Как бы я хотел «переиграть» ту сцену…

И все же этот человек остается для меня ориентиром каждый день, я всегда вспоминаю о нем, в том числе и в молитве.

Вместе с бабушкой Розой отец Поццоли оставил мне еще один великий дар, за который я глубоко благодарен: почитание Девы Марии. Много раз в его церкви в районе Альмагро я молился перед иконой Марии Помощницы, привезенной в Буэнос-Айрес из Турина и благословленной самим доном Боско. В хоре этой церкви в детстве пел великий певец и композитор Карлос Гардель, она была также приходом блаженного Зеферина Намункуры – представителя народа мапуче из Патагонии.

Я на собственном опыте убедился, что материнский взгляд Девы Марии может озарить тьму и возродить надежду. Этот взгляд умеет вселять доверие и дарить нежность – еще одно слово, которое сегодня многие предпочли бы вычеркнуть из словаря, хотя оно обладает мощной движущей силой. Взгляд Девы Марии помогает укорениться в истории и Церкви, по-настоящему заботиться о себе и друг о друге. Близорук мир, который смотрит в будущее без этого материнского взгляда: он может создавать прибыли, но не для всех, а только для немногих, потому что перестает видеть в людях детей. В таком случае мы будем жить в одном доме, но не как братья и сестры. Возможно, у нас и будет настоящее, зачастую злое и отравленное, но без будущего. Мы будем считать себя свободными, оставаясь рабами.

Однажды, когда мое детство давным-давно осталось позади, я встретил на конференции в Бельгии супругов, которые преподавали катехизис, были профессорами в университете, имели прекрасную семью и очень хорошо говорили об Иисусе Христе. В какой-то момент я спросил: «А как же почитание Богородицы?» «О, мы уже переросли этот этап, – сказали они. – Мы так хорошо знаем Иисуса, что Богородица нам не нужна». И в моей голове и сердце возникла мысль: несчастные сироты! Бабушка и отец Энрико научили меня своим примером, что Богородица не дополнительный аксессуар, не элемент духовного этикета, а насущная потребность христианской жизни. Ведь семья держится именно на этом материнском взгляде.

Вскоре после моего рождения родители переехали: сначала в маленькую квартирку в доме 542, а через год окончательно осели в доме 531 по улице Мембрильяр, прямо за лавкой дедушки с бабушкой, все в том же Флоресе. Это оживленный район, получивший свое название от базилики Сан-Хосе-де-Флорес, посвященной святому Иосифу, к которому отец Энрико также питал особую любовь. Рядом расположены здания в стиле модерн, дома из красного кирпича и маленькая площадь Эрминии Бруманы, где дети гоняли мяч. Дедушке с бабушкой и папе эта теплая, семейная атмосфера напоминала пьемонтские деревни. Мы стали единой большой семьей, а бабушка, которая все чаще брала меня к себе, чтобы помочь маме, превратилась в центр моего детства и один из краеугольных камней всей моей жизни.

Я люблю пунктуальность и научился ценить эту добродетель. Приходить вовремя считаю своим долгом, знаком вежливости и уважения. Но в первый раз я опоздал. Срок прошел неделю назад, а я все не решался появиться на свет. Мне было хорошо у мамы. К счастью, la partera[42], синьора Паланкони, которая приняла уже около 5000 родов, была женщиной умелой и опытной. В какой-то момент она поняла, что ждать больше нельзя, и вызвала семейного доктора, и тот не замедлил явиться. Когда он пришел, мама лежала на кровати в спальне. Доктор Сканавино осмотрел ее, успокоил… а потом – и это стало любимой историей на наших семейных встречах – уселся ей на живот и принялся надавливать и подпрыгивать, чтобы вызвать схватки. Так я и появился на свет в день святого Лазаря из Вифании – друга Иисуса, которого Он воскресил из мертвых. Я родился почти пятикилограммовым, тогда как мама весила около 44 кг – словом, это была нелегкая работа для нас обоих…

Здесь мне несколько месяцев и год

Мария Луиза Паланкони помогла появиться на свет всем детям в нашей семье, а позже даже сыну моей сестры.

Рождение второго ребенка, моего брата Оскара Адриана, названного в честь маминого дяди, я не помню, потому что тогда, 30 января 1938 г., мне было чуть больше года. Но я хорошо помню появление сестры Марты Реджины 24 августа 1940-го. А еще лучше – четвертого ребенка, моего младшего брата. Эта домашняя, семейная сцена до сих пор стоит у меня перед глазами, будто происходит прямо сейчас. Мы с Оскаром и сестрой болели гриппом и находились в нашей комнате, а младшая сестренка в своей. Пришел доктор Рей Сумай, осмотрел всех троих, потом уверенной походкой направился по коридору к библиотеке, где устроили маму. Он положил руку ей на живот и воскликнул: «О, уже скоро!» Через несколько часов явилась синьора Паланкони с большой сумкой. Папа и дядя сидели на кухне. Дверь библиотеки захлопнулась перед нашим носом. Мама с повитухой были внутри, а мы, дети, столпились снаружи у двери, приложив уши к замочной скважине, чтобы не упустить момент, когда появится новый член семьи, и услышать его первый крик. Взрослые рассказывали нам об аисте, который прилетает из Парижа, – может, потому, что со времен Всемирной выставки конца XIX в. казалось, будто оттуда приходит все самое новое и современное. Но мы с Оскаром уже все понимали. Мы знали, откуда берутся дети. И в тот вечер, 16 июля 1942 г., родился Альберто Орасио. Команда была почти в полном составе – обычная семья, живущая с достоинством. Родители учили нас этому словом и делом.

Я с мамой и братом Оскаром, 1938 г.

С двух лет и до 21 года я прожил в доме 531 по улице Мембрильяр. Одноэтажный дом с тремя спальнями (родительской и двумя детскими), ванной, кухней с небольшой столовой, гостиной и террасой. Эти дом и улица стали для меня корнями Буэнос-Айреса и всей Аргентины. Простой дом в обычном квартале малоэтажной застройки. Там царили мир и покой, атмосфера доверия к людям и веры в будущее. Когда мама задерживалась и боялась, что мы вернемся из школы раньше нее, она оставляла ключи постовому на углу. Как говорится, в те времена можно было спать с открытой дверью. Это был район среднего класса в сердце города, который менялся на глазах, в огромной стране – одной из самых больших в мире. По данным переписи 1869 г., численность населения Аргентины составляла около 2 млн человек, но к моему рождению в 1936-м – уже 12 млн. Эта цифра росла в геометрической прогрессии, а столица быстро превратилась в один из крупнейших мегаполисов планеты. Впоследствии численность населения увеличится более чем втрое. Молодая страна, рожденная на бескрайней равнине, в одной из самых дальних колоний огромной Испанской империи, на земле, не богатой драгоценными металлами. Вся сложная, трагическая и прекрасная история страны умещается в каких-то два с небольшим века, охватывая несколько поколений. Это моя родина, которую я люблю все так же сильно и горячо. Я каждый день молюсь за мой народ, который меня вырастил, воспитал и отдал служить другим.

С четырех стен родного дома начинался и расширялся мой детский мир. В 50 метрах находился дом бабушки и дедушки по отцовской линии, рядом – красильня, где папа снова работал бухгалтером. Чуть дальше, в сторону района Боэдо, – дом родителей мамы, а по улице Франсиско Бильбао, ведущей к парку, – детский сад при школе Богоматери Милосердия, куда я пошел в четыре года. А прямо за углом – пустырь, где мы с братом Оскаром и друзьями после школы гоняли мяч с закатанными рукавами и вечно ободранными коленками. Мячи почти всегда были тряпичные – маленькие чудеса народного творчества. Пластиковые мячи тогда еще не делали, а кожаные мы, мальчишки с площади Бруманы, не могли себе позволить.

Мы были славной компанией – небольшой ватагой ребятишек. Обычных ребятишек из плоти и крови, а вовсе не ангелов. Взрослые в нашем баррио[43] были для нас чем-то вроде общих отцов и матерей – они приглядывали за нами, наставляли и порой выручали из беды. Площадь, улица, весь квартал служили нам и спортивной площадкой, и школой жизни, где мы учились понимать друг друга, мириться после ссор, узнавать границы дозволенного. Одного из моих закадычных друзей звали Нене, – в 20 лет он погиб в автокатастрофе. Случалось, конечно, что мы дрались и ругались, но обычно мирились уже через 10 минут.

Конечно, я помню и такие проделки, которыми не особо горжусь. На углу площади стоял дом, где жила одна сеньора, вдова банковского служащего. После смерти мужа она соблюдала траур – тогда это означало тяжелые черные платья, темную вуаль и такие же шляпы. А когда траур закончился, мы заметили, что вдова тайком впускает к себе одного полицейского из нашего баррио. И мы, дети (мне было тогда лет 10), подкрадывались к окну ее спальни, орали, колотили в стекла, звали ее по имени… в общем, всячески досаждали. Сейчас мне и стыдно, и смешно, но из песни слов не выкинешь. Мы были как Джанни Урагани[44] на латиноамериканский манер.

Во время Карнавала (нам тогда было семь-девять лет) мы шествовали по баррио в костюмах и распевали озорные студенческие песенки, некоторые совершенно непристойные. Нас научил им один ливанец, и я до сих пор их помню. Однажды я нарядился тирольцем – со шляпой, пером и прочими аксессуарами. А в другой раз (мне тогда было 11, а Оскару девять) оделся женихом, а брат невестой. И вот идем мы в процессии, как вдруг какой-то парень вздумал шлепнуть Оскара по заднице. Тот развернулся, как громом пораженный, задрал юбку и погнался за обидчиком, чтобы врезать по физиономии. До сих пор улыбаюсь, вспоминая об этом.

На Карнавале с папой и Оскаром, 1940 г.

В своем баррио мы устраивали мургу[45] – шумное красочное представление, которое воплощало народную мудрость: «Чем нас больше, тем лучше!» (Si somos muchos, mucho mejor!). Мы плясали под ритмы ударных – бомбо, малого барабана, тарелок, распевали песенки за мелкую монету и весь день бросались воздушными шариками, наполненными водой. А вечером на проспектах Ривадавия и Мая начинался грандиозный парад с огромными платформами и ряжеными. Мы обожали Карнавал – это был настоящий праздник. Символ единения. Здоровое, чистое, свободное веселье. Недаром в 1976 г. диктатура отменит этот праздник специальным постановлением…

Помню, как мы всей компанией пошли смотреть фильм с Чарли Чаплином – там Шарло использовал зонтик в качестве парашюта. Когда мы вернулись домой, нам в голову пришла не слишком удачная идея повторить этот трюк. Мы забрались на террасу. Кто первый? «Я!» – решительно заявил Альберто, мой самый младший брат. Он раскрыл зонтик и не раздумывая прыгнул вниз. Приземление с первого этажа вышло совсем не таким мягким, как в кино, – оно сопровождалось звуками, похожими на те, которыми пестрят комиксы: «Бам!», «Крак!». Но Альберто, получивший пару синяков да несколько царапин, тут же вскочил на ноги. Когда родители вернулись домой, нам здорово влетело. Мы, конечно, поворчали для порядка, но, честно говоря, наказание было справедливым.

Флорес, расположенный в южной части столицы, – плод демографического бума на землях, которые изначально использовались для земледелия и скотоводства, – стал частью Буэнос-Айреса только в конце XIX в. Этот район представлял собой калейдоскоп народов, религий и профессий, здесь открывались храмы, школы, больницы, спортивные клубы, выходили газеты. Маленький пестрый мир, распахнутый навстречу другим мирам.

Я часто ходил с бабушкой и мамой на рынок, и среди всех лавок больше всего завораживала мясная. Мясник был в белом фартуке, завязанном на спине, с огромным отточенным ножом в большом кармане на животе, как у кенгуру, куда он складывал также и деньги. Я мог часами наблюдать за тем, как он разделывает туши быстрыми точными движениями, и мне казалось, что он очень много зарабатывает. Поэтому на вопрос, кем я хочу стать, когда вырасту, я неизменно отвечал: мясником! С возрастом, конечно, призвание становится яснее.

Мое детство было безоблачным. Все происходило совершенно естественно – игры, школа, учеба, религиозное образование. Основы веры усваивались так же просто и естественно, как родной язык. Мы учились говорить и верить одновременно. Вот почему я убежден, что вера должна передаваться на родном наречии, без схоластической искусственности и книжной изощренности, через общение в семье и повседневную жизнь. «Говори как ешь» (Parla come mangi) – гласит итальянская пословица, и точно так же можно сказать по отношению к молитве. В 10:00 по воскресеньям мы всей семьей отправлялись на мессу в церковь при школе Богоматери Милосердия, где училась моя сестра Марта, а все остальное происходило само собой. Помню вечерние процессии со свечами в Страстную пятницу. Мы с бабушкой вставали на пешеходном островке, где пересекались трамвайные пути, и ждали, когда пронесут распятие. Бабушка заставляла нас опуститься на колени и говорила: «Смотрите внимательно, дети. Он умер… но завтра воскреснет!» А в субботу, в день Воскресной мессы, едва начинали звонить колокола, все шли умываться, чтобы увидеть мир по-новому, свежим взглядом. Из этих глубоких корней и драгоценных воспоминаний произрастает моя связь с народной религиозностью.

Бабушка Роза была, пожалуй, самой набожной в семье, но в религиозном воспитании детей участвовали также и папа с мамой.

Все воскресенье было овеяно особой семейной святостью. Вернувшись из церкви, мы садились за стол, и эти трапезы превращались в долгие шумные домашние празднества, которые продолжались до самого вечера. Иногда это происходило в нашем доме, иногда у дедушки с бабушкой – тогда за столом собиралось человек 30. Бесконечные прекрасные обеды из пяти-шести блюд. И обязательно десерт. Мы отнюдь не купались в роскоши, скорее наоборот. Папа неплохо зарабатывал, но семья была большая, и, разумеется, дома ничего не выбрасывали: одежду старших чинили, перекраивали, перешивали для младших. Словом, мы жили бедно, но с достоинством и свято хранили традиции итальянской кухни.

Итальянцев в Аргентине называют «танос». Среди первых итальянских иммигрантов, прибывших на Ла-Плату, поначалу преобладали генуэзцы, так что общим для всех итальянцев прозвищем стало «хенейкес»[46]. Потом, так как многие уроженцы Северной Италии носили фамилию Баттиста, итальянцев начали называть «бачича». А когда хлынула великая волна переселенцев из южных регионов (Калабрии, Сицилии, Апулии, Кампании) и на вопрос, откуда они родом, все как один отвечали: «Soy Napulitano»[47], танос стало собирательным именем для всех нас, «любителей макарон».

Дома часто делали каппеллетти, я видел, как их лепят сотнями, закручивая мизинцем. Мама рассказывала, что до замужества не умела готовить даже яичницу. Но потом благодаря советам бабушек стала превосходным кулинаром.

Наш баррио был настоящим микрокосмом – многонациональным, многоконфессиональным и мультикультурным.

Мы всегда поддерживали добрые отношения с евреями, которых во Флоресе называли русскими, потому что многие приехали из-под Одессы, где находилась очень большая еврейская община, зверски уничтоженная румынскими и нацистскими оккупантами во время Второй мировой войны. Среди клиентов фабрики, где работал папа, было много евреев, занятых в текстильной промышленности, которые стали нашими друзьями. Мы, дети, дружили и с мусульманами, которых называли турками, поскольку большинство приехало с паспортами старой Османской империи. Среди них были сирийцы и ливанцы, а также иракцы и палестинцы. Первая арабоязычная газета в Буэнос-Айресе появилась еще на заре XX в.

Именно благодаря этому детскому опыту общения я всегда, на протяжении всего понтификата, придавал огромное значение отношениям с мусульманским миром: я убежден, что мы должны и можем многое делать вместе. Во время апостольского визита в Джакарту в сентябре 2024 г., у Туннеля Силатурахми (Туннель дружбы), соединяющего собор Успения Пресвятой Богородицы с мечетью Истикляль – крупнейшей в Юго-Восточной Азии и одной из самых больших в мире, мы с великим имамом Насаруддином Умаром подписали совместную Декларацию об общих принципах и ценностях[48]. Мы должны смотреть вглубь, туда, где находится то, что действительно объединяет нас, несмотря на различия, укреплять наши связи, противостоять косности, фундаментализму, экстремизму, манипулированию религией. Это наша ответственность: множеству угроз, мрачным временам, дегуманизации, надругательству над творением мы должны противопоставить знак братства. В 2019 г., в Объединенных Арабских Эмиратах, когда я ехал в аэропорт, чтобы вернуться в Ватикан после того, как отслужил на переполненном стадионе мессу – первую папскую мессу в этом регионе, водитель взволнованно показал мне на мечеть: «Посмотрите, в честь кого она названа!» Я прочел табличку: «Мария, Мать Иисуса». А во время Юбилейного 2016 г.[49] один африканский епископ рассказал мне, что по утрам, когда он открывает собор, туда заходят все: христиане – помолиться или исповедаться, мусульмане – почтить Богородицу у алтаря. Почитание Марии является мостом, объединяющим нас, а диалог – образом жизни, который мы призваны сохранять и пропагандировать, будь то в бурлящем плавильном котле Индонезии или на улочках Флореса конца 1940-х гг.

Турок уже здесь? А русские придут? В баррио моего детства различия были в порядке вещей и все друг друга уважали.

Одна очень дорогая нам женщина, вдова с сыном и дочерью, работала горничной и жила в доме хозяев, а пару раз в неделю приходила к нам помогать маме со стиркой и глажкой. Консепсьон (Кончетта) Мария Минуто была женщиной энергичной и сметливой – этому научили ее голод и нужда. Она эмигрировала в Аргентину из Сицилии с детьми, почти без гроша, после того как муж погиб на войне, и с поразительной силой духа сумела прокормить семью. То было поколение необыкновенно сильных женщин: Кончетте пришлось рожать сына в Сицилии, в разгар войны, и при первых схватках она отправилась в больницу одна, пешком по железнодорожным путям. Эта простая и стойкая женщина, говорившая на смеси испанского и итальянского, многому научила нас. Она рассказывала о bedda Sicilia[50], о том, как возделывают поля. Но главное – о войне, ее ужасах, лишениях, потерях.

И вот однажды апрельский день прорезал крик другой женщины из нашего баррио, Мари (у нее была дочь-тезка, которую мы для различия звали Мари Чика[51]), возвещая всем, и моей матери в первую очередь, что кошмар кончился: «Всё! Реджина, всё позади!» По радио только что передали весть об окончании Второй мировой войны.

Мы были очень привязаны к Кончетте, но потом, после моего поступления в семинарию, родители переехали и я потерял ее из виду. Спустя 20 лет, когда я был деканом факультета Высшего колледжа в Кордове, Кончетта и ее дочь разузнали обо мне и пришли повидаться. Но в тот день я был страшно занят и с легкомыслием, которое долго не мог себе простить, велел передать, что меня нет.

Осознав, что наделал, я расплакался.

Молился о встрече с Кончеттой, о возможности исправить эту несправедливость. Как я наконец понял, это была несправедливость по отношению к простым бедным людям.

Прошли годы. И вот однажды, когда я был уже кардиналом, ко мне пришел священник и с порога заявил: «Знаете, мать таксиста, который меня сюда привез, работала у ваших родителей на улице Мембрильяр!» И даже оставил номер телефона! Я тут же позвонил Кончетте, и следующие 10 лет мы больше не теряли друг друга. За несколько дней до смерти она вынула из кармана медальон Святейшего Сердца и протянула мне со словами: «Хочу, чтобы он был у тебя». Каждый вечер я снимаю его с шеи и целую, а утром, надевая под сутану, вижу перед собой эту женщину. Она умерла спокойно, в 92 года, с улыбкой на губах и достоинством труженицы.

Словно уличный рынок, наш квартал вмещал в себя все человеческое разнообразие. Тут были и честные труженики, и страдальцы, и праведники, и авантюристы.

Жили там и четыре старые девы – сеньориты Алонсо, благочестивые испанки, эмигрировавшие на Ла-Плату, искуснейшие вышивальщицы с безупречной техникой. Стежок – молитва, молитва – стежок. Мама отправила к ним учиться мою сестру Марту, но она смертельно скучала и жаловалась: «Мама, они же совсем не разговаривают, только молятся и ни слова больше!» Эти добрейшие женщины часто становились жертвами наших мальчишеских проказ. В день моего рукоположения в священники Кармен, Фина, Мария Эстер и Мария Елена Алонсо передали мне записочку, которую я храню до сих пор, смотрю на нее каждое утро и молюсь за них.

Чуть дальше по улице жила семья с дочерью-расавицей. Девушка вышла замуж и, по слухам, не хотела заводить детей, «чтобы не испортить фигуру». Хоть я был еще ребенком и плохо понимал такие вещи, это известие поразило меня до глубины души.

Почти на углу нашей улицы была peluquería[52] с жилой квартирой при ней. Парикмахершу звали Марго, у нее была сестра, которая занималась проституцией и совмещала это ремесло с мытьем голов, стрижкой и укладкой. Люди они были очень хорошие, и мама иногда даже ходила к ним делать прическу. Потом у Марго родился сын. Я не понимал, кто отец, и был заинтригован, но баррио этот вопрос, похоже, не особо волновал.

В том же доме, только в другой квартире, жил мужчина с женой – бывшей танцовщицей, тоже с репутацией проститутки. Она умерла совсем молодой от чахотки, сломленная тяжелой жизнью. Помню поспешную печаль тех похорон: вдовец выглядел мрачным и замкнутым, погруженным в свой эгоизм. Он был озабочен лишь тем, как бы не заразиться и побыстрее найти новую женщину на смену покойной. Мать той сеньоры, Берта, француженка, тоже была танцовщицей – говорили, что она выступала в парижских кабаре. Теперь она работала прислугой, часами гнула спину в чужих домах, но держалась с таким достоинством, что невольно вызывала уважение.

Я с детства познал темную, тяжелую сторону жизни – и все это я видел в одном квартале. Даже тюремный мир был мне знаком. Мы покупали у заключенных щетки для одежды, и так я впервые осознал существование этой реальности.

В квартале жили еще две девушки – Чиче и Порота, тоже сестры, промышлявшие проституцией. Но эти были высшего разряда: они назначали встречи по телефону и за ними приезжали на машине. Их знал весь баррио.

Шли годы, и вот однажды, когда я был уже викарным (вспомогательным) епископом Буэнос-Айреса, в епископской резиденции раздался звонок: это Порота разыскала меня. Я не видел ее с детства и совершенно потерял из виду. «Эй, помнишь меня? Слышала, тебя епископом сделали, хочу повидаться!» – слова лились из нее потоком. «Приходи», – ответил я. Мы встретились в резиденции, это был, кажется, 1993 г., я еще служил во Флоресе. «Знаешь, – начала она, – я работала проституткой везде, даже в Штатах. Потом влюбилась в мужчину постарше, он был моим покровителем, а когда умер, я изменила свою жизнь. Теперь у меня есть пенсия. И я хожу купать стариков в домах престарелых. На мессе бываю редко, ведь я со своим телом чего только не вытворяла, но теперь хочу заботиться о телах людей, до которых никому нет дела». Современная Магдалина. Еще Порота рассказала, что и ее сестра Чиче тоже изменилась и целыми днями молится в церкви: «Прямо в святошу превратилась! Скажи ей, пусть шевелится и делает что-нибудь для других!» Язык у нее был колоритный и образный – четыре ругательства на пять слов. Тогда она уже серьезно болела.

Через какое-то время, когда я стал кардиналом Буэнос-Айреса, Порота снова позвонила. Она хотела устроить праздник для подруг и спросила, не могу ли я отслужить для них мессу в церкви Сан-Игнасио. Я сразу согласился, но гадал, что же это за подруги. «Приходи пораньше, – добавила Порота, – многие хотят исповедаться».

В то время я часто встречался с отцом Пепе – доном Хосе ди Паолой, молодым священником, которого знал с начала моего епископского служения. С 1997 г. он был приходским священником в церкви Вирхен-де-Каакупе (Пречистой Девы из Каакупе) в Вилья–31. Это человек Божий, один из священников, которые всегда трудились в «вильяс мисериа»[53], трущобах Буэнос-Айреса. Только в столице таких районов около 30, а во всей провинции не меньше 1000. Вильи – это сгустки человеческой жизни, муравейники, где живут сотни тысяч людей. В основном это семьи из Парагвая, Боливии, Перу и из глубинки страны. Государство ничего не делает для этих людей, для них оно как будто не существует, а когда государство самоустраняется в течение 40 лет, не предоставляя ни жилья, ни электричества, ни газа, ни транспорта, неудивительно, что его место занимает параллельная организация. Со временем массово ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■[54], а вместе с ними – насилие. Все это ведет к распаду семей. ■■■■■■ – ■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ Там, на окраинах, которые для Церкви должны стать новым центром деятельности, группа волонтеров и священников вроде отца Пепе живет и каждый день несет свет Евангелия людям, отвергнутым смертоносной экономикой.

Тот, кто называет религию утешительной сказкой, разобщающей людей, пусть сначала прогуляется по вильям и посмотрит, какие невероятные перемены совершаются там благодаря вере и пастырскому служению. Пусть познакомится с огромным культурным богатством. Воочию убедится в том, что вера, как и каждое богослужение, – это всегда встреча и именно мы можем многому научиться у бедных, а не они у нас. Когда меня называют «Папой-вильеро», я молюсь лишь о том, чтобы всегда быть достойным этого звания.

Встречи с отцом Пепе благотворны для моей души и духовной жизни. Со временем мы стали настоящими друзьями. В тот год, кажется 2001-й, отец Пепе, уже довольно долго служивший в трущобах, переживал сложный, мучительный период, кризис священнического призвания, как он потом сам рассказывал. Он откровенно поговорил со своим руководством, попросил освободить его от священства и пошел работать на обувную фабрику. Когда он сообщил мне об этом, я просто сказал: «Приходи, когда захочешь». И он стал приходить: не раз после работы проделывал двухчасовой путь до кафедрального собора. Дождавшись его, я открывал дверь, и мы разговаривали. Всегда совершенно свободно. Встреча за встречей, месяц за месяцем шло время, пока однажды вечером он не пришел и не сказал: «Отец, вот я здесь… Я хотел бы служить мессу». Мы обнялись. Я спросил: «Хочешь, отслужим вместе 20 июля, в День друга?» Он обрадовался. «Тогда давай сделаем это в Сан-Игнасио, – сказал я, – меня пригласила туда одна женщина из Флореса».

С отцом Пепе в Вилья–31 в Буэнос-Айресе

И мы отправились на мессу. По улице Боливар дошли до церкви, где собрались бывшие и «действующие» проститутки. Все они хотели исповедаться. Служба вышла прекрасной. Порота тоже была довольна, почти растрогана. В последний раз она позвала меня через некоторое время, уже из больницы. «Я попросила тебя прийти, чтобы ты соборовал и причастил меня, – на этот раз мне не выкарабкаться, сам понимаешь». И все это вперемешку с руганью в адрес врача и соседки по палате – даже теперь, совсем обессиленная, она не утратила боевого духа. «Нрав и облик до могилы» (Genio y figura hasta la sepultura)[55], – говорят в Аргентине.

Но ушла она хорошо – как «мытари и блудницы», что «вперед вас идут в Царство Божие» (Мф. 21:31). Я очень любил Пороту. И до сих пор в день ее смерти не забываю помолиться за нее.

Мои дедушка и бабушка по материнской линии жили в Альмагро, в большом доме по улице Квинтино Бокайува, 556. Даже сейчас я помню этот дом во всех подробностях: прихожая, потом узкий коридорчик, дверь, за ней еще одна, ведущая во внутренний дворик, дальше гостиная, просторная столовая, кухня, ванная и две спальни, казавшиеся мне огромными. Во дворе были и другие постройки, а также сад, полный цветов, с одной тороны граничивший с курятником, а с другой – с мастерской, где мой дед, Франсиско Сивори, как и его брат, работал столяром-краснодеревщиком. Изысканная мебель, инкрустации, облицовка – все исполнено и отделано с величайшим мастерством и монашеским терпением.

Приятель деда торговал анилиновыми красителями для дерева и заходил в мастерскую каждую неделю. Они усаживались во дворе и подолгу беседовали, потягивая чай с вином. Для меня это был просто учтивый господин в темном костюме, с длинной седой бородой и изысканными манерами, – казалось, живется ему несладко. Каково же было мое удивление, когда взрослые сказали, что этот человек, представлявшийся просто доном Эльпидио, был вице-президентом страны и министром внутренних дел при президенте Иполито Иригойене в правительстве, возглавляемом Радикальным гражданским союзом, свергнутом в 1930 г. первым из длинной череды военных переворотов. Его звали Эльпидио Гонсалес. Два года он провел в тюрьме, а выйдя оттуда без гроша в кармане, отказался от пенсии или пожизненного содержания. Ночевал в дешевой гостинице на улице 9 Июля. Эту гостиницу потом снесли, когда решили превратить улицу в проспект. Большинство постояльцев тогда переселили в «Отель для иммигрантов» – еще худшую крысиную нору. В день выселения дон Эльпидио сложил свои скудные пожитки в потрепанный чемодан и, как обычно, отправился продавать краски. Рассказывали, что незадолго до этого в гостиницу явился эмиссар нового президента, вероятно обеспокоенного возможным политическим скандалом из-за сложившейся ситуации. У него был пухлый конверт с деньгами для дона Эльпидио – этой суммы хватило бы на покупку любого дома в Буэнос-Айресе. Но дон Эльпидио решительно отказался, предупредив эмиссара: если подобное повторится, он заявит о попытке купить его молчание. Точно так же он отказался от солидной пенсии, назначенной Национальным конгрессом для всех бывших государственных чиновников. Дон Эльпидио умер в бедности октябрьским утром 1951 г., на три года раньше своего друга Франсиско. Дед часто рассказывал нам, детям, историю дона Эльпидио как пример честности в политике.

Как и Эльпидио Гонсалес, мой дедушка был радикалом и занимал активную политическую позицию. Его призвали на воинскую службу в Аргентине в конце XIX в. и отправили в пампасы, в Кура-Малаль. До самой смерти, 26 июля 1954 г., он оставался худощавым, подтянутым и элегантным: не припомню, чтобы он выходил из дома без галстука, жилета, трости, а часто даже в гетрах, как тогда было принято. Родился он в Буэнос-Айресе 80 лет назад, 12 марта 1874 г., в семье выходцев из лигурийского Леванто, что в окрестностях Когорно, и был старшим из троих детей. Его жена, Мария Гонья, моя бабушка, была эмигранткой в первом поколении, дочерью сапожника и крестьянки. Она появилась на свет 3 июня 1887 г. в той части Пьемонта, которая переходит в Лигурию, там, где два региона соединяет и разделяет зеленая горная граница Апеннин, в доме номер 1 в Тео – крошечной деревушке муниципалитета абелла-Лигуре, где сегодня живет едва ли десяток человек. В Буэнос-Айрес она попала в раннем детстве. Когда они с дедушкой поженились 4 апреля 1907 г. в базилике Марии Помощницы и Святого Карла Борромео, ей было 19, а ему – 33. Но праздничный день омрачила трагедия: скончалась мать юной невесты, моя прабабушка. С тех пор имя ее матери, Реджина, навсегда запечатлелось в сердце бабушки: она не сомневалась, что именно так назовет свою первую дочь.

До замужества бабушка Мария работала служанкой в парижской семье в Буэнос-Айресе, поэтому не только умела вести хозяйство, но и прекрасно говорила по-французски. Она учила нас французским песенкам, которые я до сих пор иногда напеваю. Это была крепкая, молчаливая, энергичная, трудолюбивая женщина, сумевшая самостоятельно получить образование. Она много читала, когда работала в той французской семье. А еще она любила командовать; впрочем, все женщины в нашей семье отличались сильным характером – властные, но каждая со своим нравом. Бабушка постоянно спорила с мужем, но дед не обращал на это особого внимания – просто опускал голову и продолжал работать.

В центре мои дедушка и бабушка по материнской линии, Франсиско и Мария

У них родилось пятеро детей – три сына и две дочери, как потом и в нашей семье. Мама была третьим ребенком, первой девочкой. Она родилась 28 ноября 1911 г., крестили ее через два года, 27 апреля, тоже в базилике Марии Помощницы и Святого Карла Борромео. До замужества она жила в большом доме на улице Бокайува. Но после смерти деда Франсиско, когда мне было 17, эта ветвь семьи надломилась и распалась. Ссоры, гнетущая атмосфера озлобленности, разрухи и горя сделали свое дело. Бабушка переехала жить к маминой сестре, тете Каталине, младшей в семье, и много лет, до самой смерти, несла в себе боль семейного раскола.

Моя мать Реджина Мария Сивори была такой же прямой и искренней, как бабушка. Практичная женщина, она всегда стремилась к тому, чтобы семья продвигалась вперед, в том числе и по социальной лестнице. Прежде всего через культуру и образование: она заставила всех нас учиться играть на фортепиано, а Альберто, который слышать о нем не хотел, – на скрипке. Будучи честолюбивой женщиной, она порой тяготилась экономическими ограничениями, неизбежными в нашей жизни, хотя мы, дети, были счастливы и ни в чем не чувствовали недостатка. В домах обоих дедушек не было холодильника – его заменяла глыба льда в деревянном ящике, обитом жестью. Хотя мы не имели автомобиля, я хорошо помню суматоху, поднявшуюся на улицах Буэнос-Айреса в одно из воскресений 1942 г., когда движение изменилось с левостороннего, как в Великобритании, на правостороннее, как в Европе и США. Первые машины словно косились друг на друга, можно сказать принюхивались, встречали перемену растерянно и настороженно, как при заключении пари с неясным исходом.

Несмотря на трудности, мама изворачивалась как могла и вносила свой вклад в семью самыми разными способами. Телевизор появился у нас только много лет спустя, проигрывателя тогда тоже не было, но имелось радио, которое использовалось для нашего развития и совместного времяпрепровождения. Каждую субботу в два часа дня Государственное радио транслировало оперу. Мама собирала троих старших детей, включая меня, и пересказывала либретто, объясняла характеры персонажей, голоса – все, вплоть до мельчайших нюансов. Опера «Отелло» Джузеппе Верди: вот Дездемона готовится ко сну, ее терзают мрачные предчувствия. А сейчас из потайной двери появляется Отелло, подходит к Дездемоне, целует ее, но… Внимание, дети, сейчас он ее убьет! Мы вздрагивали. А вот молодой воин Радамес (опера Верди «Аида») возвращается с победой: начинается триумфальный марш! Можно было видеть этих египетских воинов, казалось, они вот-вот предстанут перед нами в доспехах, со знаменами и всеми прочими атрибутами. Все это зачаровывало нас.

Поэтому, когда мне было лет 16, а сестре Марте 10, мы начали ходить на оперу самостоятельно. Забирались на галерку и оттуда за один-два песо созерцали многих великих артистов. Я был посреди настоящего человеческого моря на большом концерте Тито Скипы в Буэнос-Айресе на открытой арене. Это выступление стало одним из последних в карьере величайшего лирического тенора в истории оперы. Полмиллиона человек завороженно слушали «Травиату» Верди и «Любовный напиток» Гаэтано Доницетти.

А еще была популярная и народная музыка. Помню, как в Аргентину приехал Карло Бути – король бельканто первой половины XX в. В 1946 г. более 200 000 человек собрались в казино «Буэнос-Айрес», чтобы услышать его пение. Звучали популярные песни той эпохи – довоенные и послевоенные, но слушать его дома было все равно что идти на мессу: настоящее священнодействие. Если по радио объявляли о его выступлении, никто не смел пропустить, никакие отговорки не принимались. Когда звучали Non ti scordar di me («Не забывай меня»), Regina della pampa («Королева пампасов») или какая-нибудь неаполитанская песня, папа словно оживал. Так я выучил наизусть ’O sole mio («О мое солнце»): «Che bella cosa na jurnata ’e sole, n’aria serena doppo na tempesta…» («Как ярко светит после бури солнце…»)[56]. Когда во время моего визита в Неаполь в качестве понтифика я услышал эту песню в исполнении хора мальчиков, меня охватило до боли знакомое чувство. Эти песни, столь любимые народом, навсегда останутся связующим звеном между двумя мирами, словно нить, протянутая через океан. Позже появятся Parole parole («Слова, слова») в исполнении Мины и Zingara («Цыганка»), которую пела Ива Дзаникки. Эти песни завоевали всенародную любовь.

Настоящим горем, и не только для пьемонтской общины Буэнос-Айреса, стала весть о трагедии над холмом Суперга в мае 1949 г. Самолет с футбольной командой «Торино» – одной из сильнейших в мире, составлявшей костяк сборной Италии, – врезался в ограду базилики Суперга. Погибли все. Много лет спустя я приехал в эту базилику и долго стоял у мемориальной доски с именами 31 жертвы. Но связующая нить не оборвалась – общая боль только укрепила узы.

Мы с мамой обожали Беньямино Джильи и Марию Канилья – наверное, самых популярных певцов того времени. А папа, так же как и мы, обожал маму. В январе 2015 г., возвращаясь из Шри-Ланки после апостольского визита, я экспромтом отвечал журналистам на вопрос о соотношении права на свободу вероисповедания и свободу слова: то и другое священно. Призывая к смирению, я добавил что-то вроде «Но если кто-то оскорбит вашу мать, он должен быть готов к ответному удару». Эти слова удивили некоторых. Но я говорил лишь об уважении к самым глубоким чувствам и убеждениям других людей, к их вере и той безграничной любви, которую испытывают к матери.

Я, мама, Марта и Оскар, 1941 г.

Отец всегда был влюблен в маму – дарил цветы и всякие милые пустячки. Он почти всегда пребывал в хорошем настроении, а в доме был непререкаемым авторитетом, но без малейшего намека на деспотизм. Чтобы воздействовать на нас, детей, ему обычно хватало одного взгляда. Папин укоризненный взгляд поражал как молния – он будто уничтожал тебя. Уж лучше бы дал пощечину.

Мы все были непоседами. Но при всей детской неугомонности и склонности ввязываться в авантюры я был подвержен внезапным приступам тоски и печали. Хорошо помню и то смутное беспокойство, с которым связано взросление, – не столько грусть, сколько меланхолия. Она всегда была моей спутницей, не постоянной, конечно, но все же неотъемлемой частью души – чувством, которое я научился распознавать, потому что оно сопровождало меня на протяжении всей жизни. Как часто узнавал я себя в стихах Поля Верлена:

Долгие песни

Скрипки осенней —

Зов неотвязный,

Сердце мне ранят…[57]

Помню один свой день рождения – 17 декабря, мне исполнялось 10 или 11 лет. Бабушка с дедушкой со стороны мамы уже пришли, а со стороны папы должны были появиться с минуты на минуту. Я в это время в одиночестве играл на террасе. Подошла сестра Марта и говорит: «Дедушка с бабушкой пришли, иди поздоровайся». «Да-да», – отвечаю я. Но так и не смог заставить себя спуститься. Чувствовал, что в тот момент мне лучше побыть одному. Еще один прожитый год ставил меня в тупик, бросал вызов: что теперь будет? И этот вызов сопровождала странная меланхолия от неумолимого хода времени.

Меланхолия периодически возвращается, и я научился распознавать такие моменты, в которые нахожу себя. Это даже необходимо: помогает остановиться, многое прояснить. Туман, неопределенность бытия создают пространство для встречи с собой. Такие моменты – важный сигнал: будь осторожен, что-то происходит, жизнь требует ответов. Я также научился делать шаг вперед. Поэтому романтизм – как в музыке, так и в литературе – всегда был мне близок. Фридрих Гёльдерлин наполняет меня энергией и радостью:

Дух Природы, мне являлся ты!

Мир благой! Стократ в слезах счастливых,

Как бурливые потоки те,

Что в морских сливаются заливах,

Я в твоей терялся полноте![58]

Люблю и прекрасную оду, написанную Гёльдерлином ко дню рождения его бабушки и заканчивающуюся словами: «Да исполнит человек обетование ребенка, которым он был».

Когда 17 февраля 1948 г. в доме на улице Мембрильяр родилась Мария Елена, после того как мама потеряла ребенка в начале беременности, наша семья собралась в полном составе, включая Чурринче – маленького пса неопределенной породы, которого мы назвали в честь неукротимого и свободолюбивого четвероногого друга маминых родителей. Мама говорила, что мы, пятеро детей, как пальцы одной руки: все мы ее, хотя и разные. «Если уколю один палец, будет так же больно, как если бы поранила любой другой».

На свадьбе дяди Винченте. Мои братья и сестры: слева Оскар и Марта; справа Альберто; внизу Мария Елена

Последние роды дались маме нелегко и не прошли бесследно: у нее развился частичный паралич. Полностью она восстановилась только через год. В тот год я и научился готовить. Мне уже исполнилось 12, я был старшим, так что заботы по хозяйству в основном легли на мои плечи. Когда мы возвращались из школы, мама обычно сидела в кресле, а на столе лежали ингредиенты для того или иного блюда. Начинался кулинарный урок для меня и Оскара: это положите сюда, а это – туда, сделайте софритто (соус из обжаренных овощей), убавьте огонь под сковородкой, готовьте на медленном огне… Этот экспресс-курс очень пригодился мне в 1972 г., когда я был деканом на факультете Высшего колледжа: по воскресеньям у повара был выходной и готовить для студентов приходилось мне. Сестра говорит, что мне особенно удавались фаршированные кальмары. Что ж, по крайней мере, я точно никого не отравил…

Мы всегда были очень близки с братьями и сестрами, как пальцы одной руки. А с Марией Еленой у нас сложились особые отношения. Когда умер отец, она едва вступила в подростковый возраст.

Папа был на стадионе с моим братом Альберто и радовался голу «Сан-Лоренсо», когда у него случился сердечный приступ. Его привели в чувство и отвезли домой. Я тогда был в Сан-Мигеле и, как только меня известили, бросился к нему. Через два дня, пока он лежал в постели, а врачи сновали туда-сюда, случился второй приступ. А вскоре и третий – последний. Тогда я уже был у его постели. В последующие 20 дней ситуация становилась все хуже, события развивались стремительно, но есть вещи, которые детям трудно понять и принять, например смерть отца. Даже тогда она застала нас врасплох. 24 сентября 1961 г. папе было всего 53. Для всех нас это стало страшным ударом и трагедией.

В тот год я стал для Марии Елены немного отцом, а не только старшим братом. Разлука с сестрой – пожалуй, одна из самых тяжелых жертв в моей жизни. Поэтому до сих пор каждое воскресенье вечером я ей звоню.

Через некоторое время у мамы тоже начались проблемы с сердцем, потребовалась операция. Митральный клапан заменили протезом из ткани животного, скорее всего свиньи, – этот хирургический метод как раз начали применять в начале 1960-х. Довольно долго все шло без особых осложнений, но в конце концов протез износился, появились тромбы. Мама умерла через 20 лет после папы, в 69 лет, 8 января 1981 г.

15 июня 2010 г. не стало Альберто, последнего из моих братьев. Оскар ушел раньше – 25 октября 1997 г., а сестра Марта – 11 июля 2007 г., в день, когда валил густой снег. Остались только мы с Марией Еленой.

И целая толпа племянников и их детей.

Футбол я любил всегда, и не важно, что играл неважно. В Буэнос-Айресе таких, как я, называли pata dura, что значит «обе ноги – левые». Но я все равно играл. Часто стоял на воротах – тоже хорошая позиция, потому что учит смотреть правде в глаза, встречать проблемы лицом к лицу. Может, ты и не знаешь точно, откуда летит мяч, но должен постараться его поймать. Все как в жизни.

Играть – это право. И есть священное право не быть чемпионом. За каждым мячом всегда бежит ребенок со своими мечтами и надеждами, со своими телом и душой. В игре участвует всё: не только мышцы, но личность целиком, во всех измерениях, включая самые глубинные. Недаром о том, кто выкладывается полностью, говорят: «Отдает всю душу».

Игра и спорт – прекрасная возможность научиться отдавать лучшее, что в тебе есть, идти на жертвы и, главное, действовать в команде, а не в одиночку. Сегодня мы живем во времена, когда так легко замкнуться в себе, а социальные связи становятся виртуальными, иллюзорными. Теоретически ты связан с другими, а на практике – одинок. Прелесть игры с мячом в том, что она подразумевает совместные действия: передавать пас товарищу, выстраивать комбинации, расти как личность и сплачиваться как команда… И тогда мяч становится не просто спортивным инвентарем, а инструментом, который помогает живым людям познать настоящую дружбу, встретиться в реальном пространстве, посмотреть друг другу в глаза, помериться силами и способностями. Многие называют футбол самой красивой игрой в мире, и для меня он всегда таким и был. Если воспринимать его именно так – как игру, которая учит прежде всего общению и бескорыстию, – он действительно полезен для всего тела: не только для ног, но и для головы и сердца. Дети это прекрасно знают и чувствуют без всяких объяснений. Поэтому святой Иоанн Боско любил говорить воспитателям и учителям: «Хотите привлечь детей? Подбросьте мяч – и не успеет он коснуться земли, как вокруг соберется толпа!» Это было верно в 1841 г., когда появился первый ораторий дона Боско[59], и остается верным сегодня, когда субъективизм возводят в абсолют, а собственное «я» ставят в центр мироздания.

«Веселясь на земном кругу Его…» – говорит Премудрость в Книге Притчей Соломоновых (8:31). И это – прежде всего, до того, как было создано остальное.

Миллионы мальчишек и девчонок по всему миру представляют, что играют в мяч.

Великий латиноамериканский писатель Эдуардо Галеано рассказывает, как однажды журналист спросил протестантского теолога Доротею Штеффенски-Зёлле: «Как бы вы объяснили ребенку, что такое счастье?» «Я не стала бы объяснять, – ответила она. – Я дала бы ему мяч».

Нет лучшего способа объяснить счастье, чем сделать человека счастливым.

А футбол как раз делает людей счастливыми, потому что дает возможность свободно выражать себя, соревноваться в увлекательной форме и просто наслаждаться игрой… Можно идти за мечтой, но необязательно становиться чемпионом. Футбол делает счастливым, даже если у тебя обе ноги левые.

Впрочем, моя мама, урожденная Сивори, рассказывала, что в наших жилах течет и кровь чемпионов. Дед Омара Сивори, одного из величайших нападающих в истории футбола, тоже был родом из окрестностей Лаваньи – той самой лигурийской глубинки, откуда происходят наши предки. Омар первым получил прозвище El Pibe de Oro[60], когда Марадона был еще в замысле Божьем. Омар Сивори родился в Аргентине на год раньше меня и, выиграв чемпионат с «Ривер Плейт», перебрался в Италию, где сначала играл в «Ювентусе», а потом в «Наполи». Когда дома речь заходила о многочисленном семействе Сивори в Аргентине и иногда упоминался знаменитый футболист, мама говорила, что все мы родственники, пусть и дальние, разбросанные по разным уголкам страны. Омар Сивори успел поиграть за обе сборные (Италии и Аргентины), а в начале 1960-х получил «Золотой мяч». Мы были почти ровесниками и, вероятно, даже дальними родственниками, но две левые ноги достались только мне…

Хотя Сивори был чемпионом, моим кумиром детства он стать не мог, ведь мы оба были тогда мальчишками, к тому же я болел за «Сан-Лоренсо»! В районе Боэдо, неподалеку от дома маминых родителей, красно-синие цвета «Сан-Лоренсо де Альмагро» были привычнее всего – они украшали улицы, развевались на балконах, обрамляли окна. В этом спортивном клубе, основанном в начале века вященником-салезианцем Лоренсо Масса, тоже выходцем из Пьемонта, в красно-синих цветах Покрова Марии Помощницы мой отец Марио, настоящий богатырь, играл в баскетбол. Баскетбол мне тоже нравился, и я немного играл. Этот спорт – прекрасная школа жизни. До сих пор, говоря об опорах в жизни и «духовном стержне», я представляю баскетболиста, который, твердо стоя на опорной ноге, поворачивается вокруг своей оси, чтобы защитить мяч и найти пространство для паса или броска. Так вот, для всех нас, христиан, и особенно священников, этот «духовный стержень», опорная нога, вокруг которой мы выстраиваем повседневное существование, является крестом Христовым.

Но главным видом спорта в клубе был, конечно, футбол. И если как игрок в футбол или баскетбол я оставлял желать лучшего, то как болельщик был безупречен. С папой и братьями Оскаром и Альберто мы всегда ходили болеть за «Сан-Лоренсо» на стадион «Вьехо Газометро»[61]. Этот стадион стал колыбелью для нас, cuervos – «воронов», как прозвали нас фанаты соперников за черные салезианские одеяния. Часто с нами ходила и мама. Это был романтический, семейный футбол, и худшее, что можно было услышать с трибун: «Продажный!» или «Позор!», не более того. Мы отправлялись к стадиону с двумя большими стеклянными банками, которые по дороге оставляли в пиццерии, куда папа заходил сделать заказ. На обратном пути забирали банки, наполненные улитками в остром соусе, и горячую пиццу, испеченную в каменной печи. Так что, каким бы ни был счет, после матча у нас всегда был праздник.

Кажется, я до сих пор чувствую аромат той пиццы – это моя «мадленка Пруста»[62]. Честно говоря, просто выйти и поесть пиццу – одна из тех маленьких радостей, по которым скучаю больше всего. Всегда любил ходить пешком. Уже будучи кардиналом, я часто бродил по улицам, ездил на метро. Некоторые находили это странным и настаивали, чтобы я ездил на машине или с сопровождением, но мне просто нравилось ходить. Улица многому учит, и я немало узнаю по пути. Люблю город сверху донизу, от начала до конца: улицы, площади, таверны, пиццу за столиком под открытым небом – у нее совсем другой вкус, чем у той, что доставляют на дом. Я горожанин до мозга костей.

«Вьехо Газометро», домашней арены «Сан-Лоренсо», больше не существует. В 1979 г. по приказу военной диктатуры клуб провел последний матч на том стадионе, а затем его снесли ради спекулятивной сделки. Так «Сан-Лоренсо» выгнали из родного района Боэдо.

Лет 15 команда скиталась по разным площадкам города, пока наконец не построили новый стадион. Но мечта вернуться в Боэдо никогда не покидала сердца cuervos. В 2019 г. клуб «Атлетико Сан-Лоренсо де Альмагро» объявил, что вернул себе землю старого стадиона и намеревается восстановить «Газометро». Говорят, новый стадион хотят назвать «Папа Франциск», но мне эта идея не очень нравится.

И ребенком, и архиепископом я всегда любил город

Я посмотрел почти все домашние матчи чемпионата 1946 г., который мы выиграли за несколько дней до моего десятилетия. И спустя более 70 лет члены той команды все еще стоят у меня перед глазами, словно это было вчера: Блазина, Ванзини, Бассо, Зубиета, Греко, Коломбо, Имбеллони, Фарро, Мартино, Сильва… Великолепная десятка. А еще… Еще был Понтони. Рене Алехандро Понтони – центрфорвард, бомбардир «Сан-Лоренсо», ведущий игрок «Циклона»[63], мой кумир. Вот уж у кого с ногами было все в порядке. Он бил с одинаковой легкостью и правой и левой, виртуозно вел мяч, отличался изобретательностью, прекрасно играл головой, мастерски владел ударом через себя. Мог забить гол любым способом, и я видел, как он это делал.

«Посмотрим, хватит ли у кого-нибудь из вас смелости забить гол, как Понтони…» – сказал я на встрече с футболистами сборных Аргентины и Италии, где капитанами были Месси и Буффон, перед благотворительным матчем вскоре после моего избрания Папой. Парни улыбнулись немного растерянно, – наверное, не поняли, о чем я. Но тот гол – «бац, бац, бац – гол!» – навсегда отпечатался у меня в памяти, как многое из того, что завораживает детский взгляд, впитывающий все, как губка, и остается с нами на всю жизнь. Октябрь 1946 г., чемпионат близится к концу, «Сан-Лоренсо» против «Расинга» из Авельянеды: навес слева, Понтони спиной к воротам принимает мяч на грудь и, не давая ему коснуться земли, перебрасывает назад, потом через защитника, бегущего навстречу, и со штрафной линии молнией отправляет прямо в правый от вратаря угол. Гоооооооооол! В Южной Америке в каждом голе больше «о», чем в Европе, любой заурядный гол – это golazo[64], а тем более такой! Я обнимаю отца и братьев. Все болельщики обнимаются. В детстве Понтони был для меня символом футбола, командной игры и неподдельной любви к спорту, настолько большой, что европейским клубам, сулившим ему миллионы, он предпочитал свой клуб и возможность быть с семьей, друзьями, с теми, кто его любил. Он был великим игроком и остался им даже после серьезной травмы, которая через пару лет нанесла серьезный удар по его карьере. После этого он играл в разных клубах Южной Америки – в Колумбии, Бразилии, потом вернулся в «Сан-Лоренсо» и, завершив карьеру, открыл тратторию. Он прожил хорошую жизнь.

Его сын, тоже Рене, приезжал ко мне в Ватикан через пару лет после моего избрания.

Я не смотрю телевизор с 1990 г. – соблюдаю обет, данный Деве Марии Кармельской в ночь на 15 июля того года. В тот вечер я был в общине в Буэнос-Айресе, мы смотрели телевизор и на экране появилась какая-то пошлая сцена, которая меня глубоко возмутила. Я встал и ушел. На следующий день меня должны были перевести в Кордову. Словно Бог подсказал мне, что телевидение не для меня, от него один вред. На мессе я дал обет Деве Марии и с тех пор нарушал его лишь в редчайших случаях: в 1999-м, когда в Буэнос-Айресе разбился самолет, и 11 сентября 2001-го – вот, пожалуй, и все. Так что матчи «Сан-Лоренсо» я не смотрю по телевизору уже 30 лет. Как-то в интервью меня даже спросили, кто мне ближе – Месси или Маскерано. Я ответил, что не могу судить, так как не различаю стили их игры. Месси несколько раз приезжал в Ватикан с официальными визитами, но ведь я столько лет не смотрю футбол. Тем не менее я уверен: ни о том, ни о другом нельзя сказать pata dura, как обо мне!

Счастливый кардинал c красно-синей футболкой «Сан-Лоренсо», 2011 г.

Но, конечно, меня информируют обо всем, в том числе и о «Сан-Лоренсо». Один швейцарский гвардеец каждую неделю оставляет на моем столе результаты матчей и турнирную таблицу. В год моего избрания на Папский Престол красно-синие выиграли чемпионат, а потом, впервые в истории, Кубок Либертадорес[65]. Через несколько дней делегация клуба приехала ко мне с Кубком чемпионов Южной Америки, и в конце общей аудиенции я сказал: «Вы – часть моей культурной идентичности». Как писал великий певец футбола Освальдо Сориано[66], тоже cuervo из Боэдо, «в футболе не выбирают победителя. Болеть за “Сан-Лоренсо” – это крест, который ложится на плечи с тем же воодушевлением и гордостью, что и судьба быть аргентинцем». Это рука отца, который ведет меня на стадион, мой баррио с его людьми, площадкой, друзьями и детскими мечтами…

Я слышал, как один тренер детской команды сказал: по полю нужно ходить на цыпочках, чтобы не растоптать священные мечты ребят. Как важно не давить на них шантажом, который убивает свободу и фантазию. Не нужно учить детей коротким путям, которые ведут лишь к блужданиям в лабиринтах бытия. Печально, когда родители превращаются в ультрас[67] или менеджеров собственных детей, – увы, такое случается. Быть хорошими людьми – вот наша общая, единственная и по-настоящему важная победа.

Для меня и сегодня самые прекрасные футбольные матчи – те, которые проводятся на маленьких площадках. Неважно, как они называются, – Эрминии Бруманы, как площадка моего детства, или как-то иначе; это может быть булыжная мостовая, лужайка в саду или пыльный раскаленный пустырь в любом уголке мира.

«Сколько бы технократы ни планировали футбол до мельчайших деталей, сколько бы сильные мира сего ни манипулировали им, он все равно остается искусством непредсказуемого», – писал Галеано. И принадлежит народу, – добавлю я.

Итак, давайте посчитаемся и посмотрим, кто будет в моей команде. Положим на землю два камешка и представим, что это ворота. Может, их займет тот, у кого обе ноги левые, а может, мы станем меняться и тогда у нас будет знаменитый «летающий вратарь». Все вместе гоняемся за мячом, приручаем его. И неважно, как тебя зовут, чей ты сын и откуда пришел. В этом и есть подлинная красота игры. Так мы растем.

Спорту свойственно объединять, а не разделять. Строить мосты, а не стены. Любая настоящая социальная деятельность борется с культурой отвержения и предрассудками и развивает культуру встречи и принятия, которая соответствует глубочайшей и сокровенной сути человеческого существа, естественным образом ориентированного на отношения, взаимодействие, познание других. Романо Гвардини, великий теолог, родившийся в Италии, но с детства живший в Германии, писал: «Человек прежде всего дан самому себе в “форме начала”, в открытости и готовности к тому, что встретится ему на пути. Если он замыкается, костенеет, закрывается в себе и никогда не рискует открыться реальности, он становится все более несчастным и жестким. Он “сохраняет свою душу для себя” и потому все больше ее теряет».

Когда в 1860-х реставрировали и достраивали кафедральный собор Буэнос-Айреса, решили скопировать фасад Бурбонского дворца в Париже в чистом неоклассическом стиле, хотя он совершенно не вязался с барочной архитектурой храма. Поскольку это было время национальной реорганизации и страна стремилась к единству, фронтон украсили барельефом со сценой встречи Иосифа с братьями. Этот образ всегда меня трогал, – думаю, отчасти из-за истории моей семьи, но главным образом по милости Божьей.

В нашей семье тоже была долгая история конфликтов. Дяди, двоюродные братья ссорились и расходились – в Аргентине, между Аргентиной и Италией. Пока наконец все не уладилось. Когда в семье обсуждали очередной такой случай или намечался новый конфликт, я много плакал украдкой и просил Господа, чтобы этого не случилось. Мне было по-настоящему больно. Слава Богу, мы – папа, мама и пятеро детей – жили в мире и согласии. Но, думаю, эти истории наложили на меня отпечаток и укрепили в сердце желание не допускать вражды между людьми, способствовать сохранению единства и примирению в случае ссоры. Когда я вспоминаю детские страхи, именно эта мысль приходит мне в голову. Если я чувствовал, что родители повздорили – обычно из-за пустяков, – вот тогда я боялся по-настоящему. Меня охватывала безысходная, иррациональная тоска. Помню, как однажды родители поссорились, хотя это случалось редко. Не знаю, что было причиной в тот раз. Это было за обедом, потом папа прилег отдохнуть перед возвращением на работу, а мама схватила сумку и пальто и вышла из дома, наверное отправилась за покупками. Но я вбил себе в голову, что она ушла от нас. А вдруг навсегда? Мои глаза наполнились слезами, я спустился в сад и разразился рыданиями. Соседка, девушка лет двадцати, спросила, что случилось. Сквозь рыдания я рассказал ей о своих страхах. Она обняла меня и с материнской нежностью постепенно успокоила.

Я всегда говорю молодоженам: ссорьтесь на здоровье, разбейте пару тарелок, если сочтете нужным, – в какой-то мере это совершенно нормально. Но только не при детях. И постарайтесь помириться до конца дня. Потому что холодная война назавтра – это серьезная опасность.

Думаю, в моем детском опыте содержится зародыш того, что годы спустя я осмыслил и назвал культурой встречи. По сути, это тоска и стремление, которые я несу в себе с детства.

Культура встречи требует готовности не только отдавать, но и принимать от других, побуждает выйти за пределы себя, стать странником. Если мы поставим во главу угла встречу с людьми и совместный путь, то легче отбросить даже жесткие, но с уважением споры и преодолеть разногласия. Бразильский поэт и композитор Винисиус ди Морайс говорил: «Жизнь, друг мой, – это искусство встречи, хоть и полна она разлада». Он пел об этом в самбе – музыке, которая сама родилась из встречи культур, различий и инструментов индейцев из Баии, афробразильцев, а потом цыган, поляков и множества других иммигрантов, составлявших рабочий класс в суровых реалиях строек. По-настоящему сблизиться с другими, прийти к взаимопониманию – значит не бояться различий и связанных с ними трудностей.

Помимо футбола и баскетбола, я любил собирать марки – эту страсть привил мне дядя Оскар Адриан, четвертый мамин брат, погибший в автокатастрофе. Я путешествовал в своем воображении, знакомился с персонажами, заключенными в этих зубчатых квадратиках, со странными животными, цветами, растениями, удивительными зданиями, переносился в далекие времена и экзотические края. Все это очаровывало и завораживало меня так же, как герои детских книг. Потому что больше всего я любил читать. И делал это повсюду. Даже на краю футбольного поля, которое мы с приятелями кое-как размечали на земле. Для моих родителей культура была потребностью, которую надо развивать и удовлетворять, такой же естественной, как еда или питье. Помню детскую энциклопедию в 20 томах «Сокровище юности» (El tesoro de la juventud), которая была у тысяч аргентинских детей, потому что ее разносили по домам и продавали в рассрочку. К более дорогому изданию прилагался небольшой деревянный шкафчик. Это было настоящее сокровище с отрывками из классики и приключенческих романов, с фотографиями, рассказами о научных открытиях, чудесах природы и человеческого гения. Потом всех нас заставили прочесть «Сердце» Де Амичиса – для меня это стало настоящей школой чувств. Энрико, Сильвия, Антонио, Старди, Луиджина, Гарроне и даже негодяй Франти, который «ехидно улыбался», – все дети из туринской начальной школы 1881 г. из романа Де Амичиса слились с моей компанией друзей и одноклассников. Но я читал все подряд, включая комиксы, – от «Паторузу» (Patoruzú), наверное, самого популярного в Аргентине комикса о богатом касике (вожде) из народа теуэльче, обладающем огромными землями в Патагонии, сверхчеловеческой силой и добрым, но наивным сердцем, до «Супермена».

Я был ненасытным читателем, но не ботаником, не первым учеником и не знаменосцем. Учился хорошо, был в числе лучших, но не первым, только третьим или вторым.

Детский сад я посещал при католической школе Богоматери Милосердия, куда потом вернулся для первого причастия.

Моей наставницей была сестра Долорес Тортоло, и если я полюбил школу, то прежде всего благодаря ей. Она дала мне понять, что человек растет не в одиночестве. Нам всегда нужен взгляд со стороны, чтобы помогать развиваться. Никогда не забывал эту женщину. Я полюбил школу потому, что меня научила этому сестра Долорес.

С братом Оскаром в день первого причастия

Затем родители определили меня в государственную школу полковника Педро Сервиньо. Она находилась на улице Варела, что пересекает проспект Директорио, тоже недалеко от дома. Неважно, что у нас не было машины, – я мигом добирался туда пешком. В те годы Флорес был зелеными легкими города, улицы часто оставались немощеными, и, перебегая их, я снимал белый школьный фартук, чтобы не испачкать. Почти в каждом доме был внутренний дворик или садик; жизнь в основном протекала на улице, все друг друга знали и непременно здоровались.

Я помню всех своих учителей. Первую учительницу звали Стелла Дора Кирога де Аренас, нас связывали прекрасные, глубокие отношения. Я проучился у нее два первых года. Потом были Эльвира Роса Моралес, Лиа Хулия Пелуффо и Роберто Бруса. Однажды в четвертом классе учительница Лиа отругала меня, уже не помню почему, а я в ответ не придумал ничего лучше, как послать ее куда подальше. Учительница не растерялась. Она взяла мою тетрадь и написала, что хочет видеть маму. Конечно, мама явилась на следующий день. Они долго говорили наедине, потом позвали меня. Я вошел, опустив голову и потупив взгляд, и мама меня отчитала. «Попроси у учительницы прощения», – сказала она, и я попросил. «Поцелуй ее», – я поцеловал. Учительница отправила меня обратно в класс, и я радовался, думая, что легко отделался. Но второй акт драмы разыгрался дома, когда я вернулся из школы…

Это было очень гуманное воспитание. Авторитет школьного учителя и самого института школы был очень важен и должен оставаться таковым, особенно сегодня.

Учительница была для нас ориентиром, второй мамой. Когда в первый год моего обучения умерла мать учительницы Стеллы и я увидел, как она пришла вся в черном, впервые понял, что такое траур. Мы никогда не теряли друг друга из виду и всю жизнь поддерживали отношения. Потом она овдовела, а когда ей было 94 года, я проводил ее в последний путь.

У нас не было машины, и мы никуда не ездили на каникулы, а проводили их у дедушек с бабушками. Чудесное время – бесконечно долгое лето, почти три месяца. Двоих из нас отправляли к папиным родителям, троих – к маминым. На следующий год мы менялись: тот, кто был у одних, ехал к другим. А папа с мамой оставались дома вдвоем, чтобы немного отдохнуть. Наверное, из-за этой привычки я до сих пор провожу отпуск «дома», как делал всегда, хотя теперь живу в Доме святой Марты при Ватикане. Как-то я прочел любопытную книгу американского психиатра Луиса Биша, вышедшую в 1930-е гг., под названием «Радуйся, что ты невротик!» (Be Glad You’re Neurotic!). По мнению автора, невротиков можно разделить на две категории: несчастных и счастливых. Разница в том, что первые винят себя за свою непохожесть на других, за гиперчувствительность, за слишком бурную и сложную внутреннюю жизнь, а вторые понимают, что все это – ценный ресурс, используют его и успешно самореализуются. Поэтому можно в шутку сказать, что с неврозами надо обращаться бережно! Каждый день угощать их мáте[68]… Принцип игнатианской духовности «искать и находить Бога во всем» может воплотиться даже в наших маленьких неврозах, если мы позволим Его милосердию осветить их.

У меня тоже есть свои особенности: например, я слишком привязан к привычной обстановке. Последний раз я отдыхал «вне дома» 50 лет назад, в 1975 г., когда провел отпуск в иезуитской общине. Но и тогда, и сейчас в отпуске я отдыхаю по-настоящему, полностью меняя ритм жизни. Если обычно я встаю не позднее пяти утра, то в отпуске сплю подольше, больше молюсь, читаю любимые книги, слушаю музыку… Все это помогает мне восстановить силы и обновиться.

Классическая музыка – цветок, который взращиваю с юности, и это тоже дар и наследие мамы. Шуберт, Шопен, которого я так любил в молодости, Вагнер, Бетховен, трагическая ностальгия великих романтиков, ария Баха Erbarme dich mein Gott («Смилуйся, мой Боже»), которая с каждым разом кажется мне все более возвышенной, и, конечно, Et Incarnatus est («И воплотился…») Моцарта из его Большой мессы до минор, способная взять за руку и привести к Богу.

Недавно я наткнулся на высказывание Густава Малера, великого композитора и дирижера эпохи позднего романтизма, которое мне очень понравилось. Вот что он говорил о традициях: «Традиция – это не поклонение пеплу, а сохранение огня». Традиция не музей, а залог будущего. Постоянное возвращение к пеплу – это ностальгия интегралисто[69], но истинный смысл в том, что традиция есть корень, без которого дерево не может приносить плоды.

С классической музыкой я общаюсь постоянно, но всегда чередую ее с популярной. Например, с творчеством Эдит Пиаф – еще одной великой страстью моей матери, или с танго и милонгой. Карлос Гардель говорил, что для исполнения танго недостаточно обладать мелодичным голосом – эту музыку нужно чувствовать, ведь она идет изнутри. Именно так и происходит с нами, аргентинцами, особенно с «портеньос»[70] – жителями Буэнос-Айреса.

Танго говорит о многом, в том числе о поражении: о том, что пошло не так или, возможно, утрачено. «Умение проигрывать – это мудрость», – пишет аргентинский поэт-иезуит Освальдо Пол. Есть прекрасное танго под названием Rencor («Злоба»). Оно – о «проклятой ненависти в жилах», которая превращает «жизнь в горькую кару», в «открытую рану, что наполняет грудь яростью и горечью». В жизни случается погружаться в такие глубины, которые открывают наши слабости, страдания, противоречия… И ставят перед выбором: либо жизнь, либо смерть.

В каждом падении скрыта мудрость. «Умение проигрывать – это мудрость». Мудрость настоящих борцов, которые знают: всем случается падать, порой достигая дна, но главное – не оставаться внизу. Об этом поется и в прекрасной песне альпийских стрелков: в искусстве восхождения победа не в том, чтобы не падать, а в том, чтобы вставать. Великие альпинисты знают: природа не дарует силу, она обретается в пути.

В конце концов, без неудач и падений не было бы и истории спасения: «поражение» Креста, принятое до конца, – основа новой жизни. Мудр тот, кто поднимается и идет дальше, кто не тратит время на жалобы, а продолжает борьбу, не ожесточается в обиде и эгоизме, а всегда принимает жизнь.

Отголоски всего этого звучат и в народной и популярной музыке. Хотя, как мне говорили, я не первый понтифик, слушающий танго в Ватикане: Касимиро Айн, по прозвищу Эль Васкито, аргентинский танцор, разбогатевший в Европе, по слухам, танцевал перед Пием XI в 1920-е.

Хулио Соса, оркестр Хуана Д’Арьенцо, милонга Астора Пьяццоллы и Амелиты Балтар, Ада Фалькон, которая потом стала монахиней и жила в деревне в провинции Кордова, и Асусена Майсани, жившая по соседству с нами, которую я соборовал в больнице через несколько недель после рукоположения… все они тоже были со мной и составляли мелодию моей жизни.

Танго может быть драматичным, но пессимистичным – никогда, ведь оно в равной степени выражает муку и порыв, тоску и надежду. Это нерв, сила, характер, эмоциональный, интуитивный диалог, который идет издалека, от древних корней, и предполагает умение и вести, и быть ведомым, нежность и заботу о других. «Дарит прошлое тому, кто не жил, и будущее тому, кто не надеется»[71], – сказано о танго. Прекрасное танго способно заставить танцевать даже тишину.

Мы всегда учились в обычных государственных школах, но из-за состояния здоровья мамы после последней беременности нужно было максимально освободить ее от забот, поэтому в тот год троих старших детей, включая меня, отправили в колу-интернат. Отец Поццоли устроил меня и Оскара в салезианскую школу-интернат Уилфрид-Барон-де-Лос-Сантос-Анхелес в городе Рамос-Мехия неподалеку от Буэнос-Айреса. Там я учился в шестом классе в 1949 г.

Жизнь в интернате была единым целым. В калейдоскопе дел и занятий дни летели стрелой, так что мы не успевали скучать. Я чувствовал себя погруженным в мир, который не содержал в себе ничего искусственного, хотя и был тщательно выстроен с педагогической точки зрения. Завтрак, месса, уроки, игры на переменах – все протекало естественно и плавно. Разные аспекты жизни составляли единый практический опыт. Школа создала католическую культуру, которая не была ханжеской или оторванной от реальности. Она воспитала во мне не только нравственное и христианское сознание, но и человеческие, социальные, творческие качества… Учеба, ценности сосуществования, внимание к нуждающимся, к тем, кому приходилось труднее (помню, как научился отказывать себе в чем-то, чтобы отдать более бедным), спорт, стремление к мастерству – все было подлинным и формировало привычки, которые в совокупности составляли образ жизни. Мы были целиком погружены в этот мир, но открывались трансцендентности мира иного. И во всё старались вкладывать смысл. Ничто не казалось «бессмысленным», по крайней мере в главном. Конечно, случались вспышки нетерпения у кого-то из воспитателей, мелкие повседневные несправедливости, стычки между ребятами. Я не хочу, как свойственно бывшим воспитанникам, предаваться ностальгии в духе Пруста, когда память выхватывает только светлое и отметает все ограниченное и несовершенное. Разумеется, в школе были недостатки, но в образовательной системе я изъянов не нахожу. Насколько помню, там никогда не торговали истиной. Типичный пример – понятие греха. Чувство греха – часть католической культуры, и в школе то, чему я научился дома, укрепилось, обрело четкую форму. Впоследствии человек мог стать бунтарем, атеистом… но в глубине души чувство греха оставалось запечатленным навсегда – это истина, от которой не отмахнешься, чтобы облегчить себе жизнь.

В школе Уилфрид-Барон

(я четвертый слева во втором ряду стоящих)

Худшая, самая большая и опасная ложь – это «истина без одного элемента», как выразился Ланца дель Васто, многогранный писатель, философ, христианский мыслитель, сторонник концепции ненасильственного протеста, выступавший против войны и ядерного вооружения, строитель мира. Не истина, а ее суррогат, комическое или драматическое искажение – подход, который делает ложь правдоподобной, ошибку приемлемой, профана высокомерным, невежду мудрецом, а бессильного всемогущим. Иуда – вот мастер правдоподобия и сплетен. А сплетни и правдоподобие – самые коварные враги истины. В сплетнях и клевете всегда есть что-то демоническое.

В школе я почти неосознанно научился искать смысл во всем и постигать истину вещей. А еще – научился учиться. Часы занятий в тишине формировали стойкую привычку к концентрации, умение фокусироваться на главном. Я освоил методику обучения, которую раньше не знал, и даже приемы мнемотехники.

Помимо учебы, мы много играли. Спорт был важнейшей частью нашего опыта. В учебе, как и в спорте, соревновательный аспект имел определенное значение: нас учили соперничать с достоинством, играть честно. Годы спустя мне доводилось слышать критику этого соревновательного аспекта воспитания… Но, что любопытно, чаще всего она исходила от христиан, которые заявляли, будто «освободились» от этого педагогического принципа, а потом дрались за деньги и власть, причем самым нехристианским образом.

В последующие годы у меня особенно развилась способность чувствовать. И я понял, что семя было посеяно именно в тот период, когда я учился в интернате. В Рамос-Мехии взрастили мою чувствительность. Я говорю не о сентиментальности, а о чувстве как ценности сердца. Это значит не бояться чувствовать и признаваться себе в своих переживаниях. Воспитание мужественного благочестия, соответствующего возрасту, было еще одним ключевым аспектом. Тесно связанное с любовью вообще и чувствительностью, оно проявлялось как любовь к чистоте. Здесь часто возникает большое недопонимание. Не знаю, как было в иных школах или в другие времена, но меня учили любить чистоту без всякой навязчивости. В этой школе не было одержимости темой секса – куда больше я встречал ее позже у некоторых педагогов и психологов, выставлявших напоказ свою раскрепощенность, но на деле толковавших любое поведение во фрейдистском ключе, повсюду усматривая сексуальную подоплеку.

А еще были вечерние беседы. Обычно это было делом директора, отца Эмилио Кантарутти, но иногда его заменял инспектор Мигель Распанти. Хорошо помню один вечер в октябре 1949 г., когда дон Распанти только что вернулся из Кордовы, куда ездил на похороны матери… В тот вечер он говорил нам о смерти. Много лет спустя я понимаю: та короткая вечерняя беседа стала для меня ориентиром на всю жизнь в отношении этой темы. Именно тогда я без страха осознал, что однажды умру, и это показалось мне самым естественным.

Мы чувствовали, что растем и развиваемся гармонично, хотя в то время я, конечно, не смог бы выразить это словами. Салезианцы из школы-интерната подготовили меня к дальнейшему обучению и к жизни.

Вспоминается один случай в этой школе, который кому-то может показаться мелочью, но только не для меня. Однажды я одолжил свой велосипед товарищу, тот упал и сломал его. Я сказал, что он должен починить велосипед, и парень согласился. Его матери пришлось оплатить ремонт. Наверняка это стоило ей немалых жертв, ведь семья была небогатая. И эта вина преследовала меня годами. Действительно годами. Я чувствовал, что поступил несправедливо, проявил недостаток великодушия, и это чувство преследовало меня очень долго.

Больше я того мальчика не видел. Но много лет спустя, в 2009 г., когда я был кардиналом, ко мне пришла судья из Буэнос-Айреса, моя ровесница. Она сообщила, что обнаружен документ, подтверждающий реальную угрозу покушения, а потому меня нужно взять под охрану. Я попытался возразить, но судья была непреклонна: это ее прямая обязанность. Она добавила, что мне придется носить бронежилет, но тут непреклонным оказался я: об этом не могло быть и речи. Я находился под охраной три месяца. Первые дни охранники держались настороженно, но потом увидели, что я хочу прожить этот опыт максимально естественно и просто, и мы начали разговаривать обо всем на свете. Как-то я рассказал, что учился в интернате в Рамос-Мехии.

– Мой отец тоже там учился, – сказал один из охранников.

– Как твоя фамилия? – спросил я.

– Пенья, – ответил он.

– А отца зовут Хосе Валентин?

– Да.

Это был сын того самого мальчика, разбившего мой велосипед! Я взял у охранника номер телефона отца, позвонил ему и наконец попросил прощения, причем дважды. Только после этого чувство вины, терзавшее меня 59 лет, отпустило.

Однажды меня спросили, когда кончается детство и человек перестает быть ребенком. Думаю, я знаю, когда это произошло со мной.

Летом 1950 г., когда мне было 14 лет и я только что окончил учебу в школе-интернате, отец позвал меня к себе.

– Впереди три месяца каникул, – сказал он. – К дедушкам с бабушками поедешь как всегда, но не на все три месяца, а на один. Остальные два будешь работать.

В тот день я почувствовал, что детство закончилось и начинается другая жизнь. Я прожил свое детство сполна, поэтому не тоскую по нему. Если я о чем и сожалею, то лишь о том, что не успел исправить ошибки, допущенные в детстве.

Я и раньше, с 10 лет, подрабатывал в магазине дедушки с бабушкой, но тогда я в основном просто шнырял по складу и таскал сладости, что мне очень нравилось. Торговали они в долг: развозили заказы, все записывали в книжечку, а люди платили только в конце месяца. Для них это была работа, а для меня, по сути, игра.

Теперь все становилось серьезнее. Отец нашел мне место на чулочной фабрике у своего клиента, еврея из Греции по имени Моше Нахмиас. Он был хорошим человеком, и потом даже пришел ко мне в семинарию на церемонию облачения в сутану. На фабрике я должен был заниматься уборкой. Три года подряд работал там на каникулах: вместе с группой женщин и подростков мыл полы и туалеты, а в промежутках выполнял кое-какую канцелярскую работу.

После средней школы я собирался стать врачом. Даже предварительно записался в лицей недалеко от дома, на улице Карабобо – прямо напротив дома футболиста, который в молодости любил устраивать с мальчишками Флореса уличные баталии, длившиеся до темноты. Его звали Альфредо Ди Стефано, потом он стал одним из величайших футболистов всех времен. Словом, я планировал пять лет учиться в лицее генерала Уркисы, а затем поступить в университет. Но однажды в воскресенье, за обедом у маминых родителей, дядя Луиджи и дядя Винченте сказали мне: «И что дальше? Выйдешь оттуда ходячей энциклопедией – будешь знать обо всем понемногу, но ничего толком. Выбери лучше техническую школу, там учиться на год дольше, шесть лет вместо пяти, зато с хорошими перспективами: будешь химиком, механиком, строителем, сможешь утверждать проекты…» Выпускники таких школ имели право утверждать проекты зданий до двух этажей.

Словом, они меня убедили. К тому же всего за несколько месяцев до этого государственный химический институт, специализирующийся на пищевых технологиях, открыл экспериментальную школу, которая ежегодно принимала лишь горстку учеников. Выпускники могли поступить в любой университет, даже в Чикаго – уже тогда признанный мировой центр науки и исследований. Туда я и поступил.

С товарищами из Технической школы

(я первый справа среди стоящих)

В марте 1950 г. я начал учебу в Специализированной технической школе химической промышленности № 12, расположенной на улице Гойя, 351, в районе Флореста. Сейчас это Технический колледж № 27 имени Иполито Иригойена, президента республики, при котором вице-президентом был друг дедушки Франсиско – дон Эльпидио. Нас было 14 человек, все парни – обучение тогда еще велось раздельно. Отец стал первым председателем Ассоциации содействия школе.

Учеба была серьезной и требовала много сил: утром и днем чередовались практические и теоретические занятия, в первые три года преобладали гуманитарные дисциплины – испанская литература, история, английский язык. Но главным образом это была, конечно, научная школа. Учебники по неорганической химии для третьего курса соответствовали университетскому уровню. Окончив такую школу, можно было пропустить первый курс университета и сразу сдавать экзамены на второй.

С четвертого года практика проходила на производстве или в лаборатории. Меня направили в исследовательскую лабораторию, специализирующуюся на пищевой промышленности. Мы проводили броматологический анализ для определения питательной ценности продуктов, органолептические испытания. Помню, как-то мне поручили определить степень прогорклости шоколада, и между пробами, признаюсь, я съел его немало. В лабораторию Хикетьер-Бахман в центре города, на улице Аскуэнага, между Ареналес и Санта-Фе, я приходил в 7:00 и работал до 13:00, потом отправлялся в школу (это занимало час), где занимался с 14:00 до 18–19:00, и так каждый день. Нагрузка была серьезная, ритм напряженный, но я многому научился, к тому же работа оплачивалась: получал 200 песо – неплохие деньги для начинающего специалиста.

Атмосфера в группе была дружеская, но без столкновений и размолвок не обходилось. Особенно с парой ребят, которых мы по недомыслию считали тупицами и недотепами. Это была не травля, а скорее пренебрежение, презрение. С одним из них дошло до драки. Однажды я повел себя нечестно, и меня потом долго мучила совесть: в схватке повалил одного парня на землю, при падении он ударился головой и даже потерял сознание. Я сделал это трусливо, что меня особенно угнетало. Отец отвел меня в дом того парня, где я нашел его в постели и извинился. Постепенно все наладилось, юноша влился в коллектив, но груз того несправедливого поступка еще долго давил на меня.

Прошли годы, и, когда я уже был архиепископом Буэнос-Айреса, мы встретились с этим парнем: он стал помощником пастора евангелической церкви, у него была прекрасная семья, пятеро детей. Я увидел человека великой доброты, который преподал мне еще один важный урок. С тех пор мы не теряем друг друга из виду.

Другой мой бывший сокурсник, Альберто, неаполитанец по происхождению, приезжал ко мне в Ватикан со всей семьей. Когда я уже был епископом Буэнос-Айреса, он однажды позвонил и сказал: «Пожалуйста, навести мою мать. Она при смерти, но не может уйти спокойно, говорит, что тревожится за меня и у нее камень на сердце из-за большой ответственности». Я приехал к этой женщине, которой было за 90. Слабым голосом она рассказала о своих терзаниях.

– Не волнуйтесь, сеньора, с вашим сыном все будет в порядке, – сказал я.

– Можно мне уйти? – спросила она.

– Да, сеньора.

На следующий день мать Альберто умерла с миром в душе.

Из нашей группы в Технической школе в живых осталось четверо, и спустя 65 лет мы по-прежнему поддерживаем связь: в День друга, 20 июля, обмениваемся письмами, поздравлениями, новостями, шутками. Мы держимся вместе, насколько это возможно.

Но, к сожалению, не всем 14 парням, которые в марте 1950 г., полные надежд, впервые переступили порог Специализированной технической школы химической промышленности № 12, суждено было получить диплом в конце 1955 г. Некоторые трагически погибли на этом пути.

Он был сыном полицейского. И, пожалуй, самым умным и одаренным из всех нас – знаток классической музыки и литературы… Этот крупный парень, самый дородный среди нас, был настоящим гением и эрудитом.

Но человеческий разум порой непостижим. И однажды, в день, который ничем не отличался от других, этот парень взял отцовский пистолет и убил ровесника, своего друга, жившего по соседству.

Для нас эта новость прозвучала как гром среди ясного неба – мы были шокированы. Парня поместили в специальное отделение для преступников в психиатрической больнице, и я поехал его навестить. Тогда я впервые столкнулся с тюрьмой – двойной тюрьмой, потому что это была еще и клетка для душевнобольных. Поздороваться с другом смог только через крошечное окошко размером с почтовую марку, разрезанную на четверти решеткой в тяжелой железной двери. Это было ужасно, я был глубоко потрясен. Мы ездили к нему с несколькими товарищами. А через несколько дней в школе услышал, как уборщик и ребята из другого класса насмешливо судачат о нем. Я страшно разозлился. Высказал им все, что думал, потом бросился к директору выразить возмущение: такого больше не должно повториться, особенно возмутительно участие уборщика, ведь парень и так достаточно страдает в этом аду между тюрьмой и психбольницей. После той вспышки за мной закрепилась репутация порядочного и принципиального человека – не знаю, насколько заслуженная. Так бывает с репутацией. Того парня потом перевели в исправительное учреждение, но мы продолжали переписываться. От пожизненного заключения его спасло то, что на момент преступления он был несовершеннолетним. Через несколько лет он вышел на свободу.

После получения диплома, когда я уже проходил новициат[72], мне позвонил бывший сокурсник и сказал, что связался с сестрой того парня. Раздавленная горем, она сообщила, что вскоре после освобождения ее брат покончил с собой. Ему было около 24 лет.

Иногда, как говорится в Книге Притчей, «помыслы в сердце человека – глубокие воды…»[73].

Эта боль напомнила мне о другой.

Однажды, когда я учился на четвертом курсе и ехал в автобусе, ко мне подошел первокурсник. Кажется, спросил, не могу ли я достать ему какую-то книгу. Я сказал, что она есть у меня дома и принесу. Так мы и познакомились. Он был единственным ребенком в семье и в школе прославился проблемами с дисциплиной. Я уже чувствовал в себе призвание, остро ощущал свое предназначение, хотя никому об этом не говорил. Поскольку парень еще не принял первое причастие, я начал его опекать, беседовать с ним, в общем, заботился как мог. Даже ходил к нему домой и познакомился с родителями – хорошие люди, семья Эредиа, но… Когда я учился на шестом курсе, этот парень зарезал мать ножом. Ему было лет 15, не больше.

Помню похороны в том доме, землистое лицо отца, его двойное, безутешное горе. Он олицетворял собой страдания Иова: «Помутилось от горести око мое, и все члены мои, как тень» (Иов. 17:7).

Эта новость обрушилась на школу как гроза, можно сказать, заставила нас осознать трагичность и сложность жизни. Хорхе Луис Борхес писал: «Я задумывал (получилось ли, не знаю) книгу рассказов без особых хитростей. Вместе с тем не рискну утверждать, что они просты, как не просты на земле ни одна страница, ни одно слово, поскольку подразумевают мир, чье самое очевидное свойство, по всей вероятности, – сложность»[74].

Чтобы передать сложный опыт жизни, необходимо смирение.

Я высоко ценил и глубоко уважал Борхеса, меня поражали серьезность и достоинство, с которыми он подходил к жизни. Это был человек великой мудрости и глубины. Когда мне едва исполнилось 27 и я стал преподавать в Колледже Непорочного Зачатия в Санта-Фе литературу, психологию и курс творческого письма, мне в голову пришла идея отправить Борхесу через его секретаря (мою бывшую учительницу фортепиано) два рассказа, написанных студентами. Я выглядел моложе своих лет, так что студенты прозвали меня Каруча (carucha – детское личико на испанском), а Борхес уже был одним из самых знаменитых писателей XX в. И все же он попросил прочитать ему эти рассказы – сам он был уже практически слеп – и, более того, они ему очень понравились. Он предложил мне собрать их в книгу, которую позже аргентинское издательство Castellví опубликовало под названием «Оригинальные рассказы» (Cuentos originales). Борхес даже вызвался написать предисловие. Пожалуй, оно самое щедрое из всех, что принадлежат его перу: «Этот пролог – не только к данной книге, но и к каждой из возможных серий произведений, которые представленные здесь молодые люди могут создать в будущем».

Я пригласил Борхеса прочитать несколько лекций о литературе гаучо, и он согласился. Он мог говорить о чем угодно и никогда не важничал. В свои 66 он сел на автобус в Буэнос-Айресе и восемь часов ехал ночью до Санта-Фе. Однажды мы опоздали на лекцию: когда я заехал за ним в гостиницу, он попросил помочь ему побриться. Борхес был агностиком, но каждый вечер читал «Отче наш», потому что обещал это матери, и умер, приняв последнее причастие. Разве может быть бездуховным человек, который написал:

Кроме школьных друзей были еще приятели из прихода Сан-Хосе-де-Флорес. Мы стали чаще встречаться после того, как я окончил три первых курса. Мы проводили время вместе, устраивали вечеринки и праздники. Моя сестра Марта обручилась с парнем из нашей компании.

На празднике с друзьями и родственниками

(моя сестра Марта первая слева вверху, я внизу справа)

Я в то время увлекся двумя девушками: одна была из Флореса, из нашего прихода, а другая из баррио Палермо – это своего рода Маленькая Италия Буэнос-Айреса с площадью Италии в центре, где установлена конная статуя Джузеппе Гарибальди. Я познакомился с той девушкой, потому что наши отцы дружили и семьи часто встречались. Но это не были «официальные ухаживания» – мы просто гуляли вместе, танцевали танго. Мне было 17, и я уже чувствовал призвание к священству. Обе эти дамы еще живы, и я встречался с ними, уже будучи епископом: одна стала старостой прихода в баррио Кабальито, у нее муж и дети; другая по-прежнему живет в Палермо, тоже с прекрасной семьей.

А еще раньше, в детстве, я был влюблен в девочку из Флореса. Я позабыл об этой нежной истории, но мне напомнили о ней вскоре после избрания Папой. Это была моя одноклассница из начальной школы, Амалия Дамонте. Я написал ей письмо, в котором заявил, что мы должны пожениться: ты или никто, и для убедительности нарисовал белый домик, который собирался купить для нас двоих. Невероятно, но та девочка сохранила рисунок на всю жизнь. Она жила на улице Мембрильяр в нескольких метрах от нас, ее семья тоже была родом из Пьемонта. Но, несмотря на общие корни, у ее мамы, видимо, были другие планы: едва я появлялся в поле зрения, как она хваталась за метлу, чтобы прогнать меня.

Это была обычная, простая эмоциональная и социальная жизнь – сначала детская, потом подростковая и юношеская. Игры, учеба, развлечения, прогулки с друзьями, первые любовные порывы.

Вместе с тем жизнь во всей своей сложности приберегала и горькие, печальные истории – о несправедливости, о трудностях и проблемах, в том числе семейных. Например, такие, как история тети Розы.

Роза Гонья приходилась старшей сестрой моей бабушке по материнской линии. Она жила в одной из комнат большого дома на улице Бокайува, расположенной рядом со столярной мастерской дедушки. Роза была крестной матерью маминой младшей сестры Каталины. Странная женщина под 40, она так и не вышла замуж и вела крайне одинокую, уединенную жизнь, как-то отдельно от семьи: не приходила на наши праздники, не участвовала в общих трапезах и торжествах. После инсульта у нее остался частичный паралич лица, и мы, дети, с присущей нам бесцеремонностью и жестокостью, называли ее между собой «тетя Сеттебелло»[76]. Нам она казалась немного тронутой, и порой мы подшучивали над ней.

Потом мы повзрослели. Когда мне было 16 или 17, я почувствовал потребность навестить тетю Розу. К тому времени она уже покинула дом дедушки с бабушкой и снимала крохотную комнатку с ванной и кухонькой, которую забила невероятным количеством вещей – по большей части нелепых и ненужных. Сегодня сказали бы, что у нее синдром компульсивного накопительства; кажется, это расстройство называется диспозофобией. Как позже выяснилось, тетя Роза сворачивала и прятала деньги в рулоны туалетной бумаги. Я приходил к ней и испытывал острую жалость – больно было видеть ее одинокой, в таком плачевном состоянии. Мне казалось, что эта женщина за всю жизнь не познала человеческого тепла и ласки. В своей каморке она жила, как неприкаянная бродяжка, погребенная под грудами вещей, которые накопила и продолжала приносить. Входя в ее жилище, я, словно исследователь, пробирался через хлам, коробки и безделушки, а выйдя оттуда, чесался минут 30. Мне хотелось ей помочь, сердце болело за нее, но я не знал, как это сделать: бабушка Мария была жива, все ее пятеро детей тоже, но тетю Розу словно вычеркнули из семьи. Она была моей тетей-бродяжкой.

В 1958 г., когда мне был 21 год и я проходил иезуитский новициат в Кордове, отец приехал меня навестить. Я попросил его: пожалуйста, сходите к тете Розе. Папа был человеком большого милосердия – он пообещал и тут же пошел. Потом ходил еще и рассказывал об этом в письмах (при прохождении новициата нам не разрешалось пользоваться телефоном). И когда он снова приехал ко мне, я спросил: «Почему бы вам не забрать тетю Розу к себе?» Они уже перебрались на проспект Ривадавия, 8862, – в тот большой дом, где мне так и не довелось пожить и где три года спустя умер отец. Так они и сделали. Подготовили уютную комнатку рядом с лестницей, и тетя переехала к ним. В этом доме, а не в одиночестве прошла последняя часть ее жизни.

Прошло несколько лет. Я уже учился на первом курсе философского факультета. 15 августа, кажется, 1962 г. я занимался под «Мессию» Генделя, когда зазвонил телефон и мне сообщили, что тетя Роза умерла в 83 года. Она ушла спокойно. Долгие годы ее жизнь была сплошной несправедливостью, которую под конец удалось исправить благодаря щедрости моих родителей.

21 сентября 1953 г. На этот день у меня была назначена встреча. Праздничный понедельник – в наших краях в этот день отмечают наступление весны, и мы с друзьями из прихода давно это обсуждали.

День весны это также и День студента – большой праздник для всей молодежи. Люди выходят на улицу, устраивают пикники, греются под первыми лучами солнца, прогоняющего зимнюю сырость и холод, играют на гитаре, слушают концерты под открытым небом, а аллеи и сады украшает цветущая жакаранда, которую еще называют фиалковым деревом. Жители Буэнос-Айреса в этот день обычно идут в Японский сад, на площадь Франции или в парк «Палермские леса» (Парк 3 февраля) – одни из самых красивых мест столицы.

Итак, мы договорились о встрече.

Утром по просьбе мамы мне нужно было помочь ее знакомой оформить документы для получения пенсии, а потом отправляться на встречу на станции. Но когда по пути к трамваю я проходил мимо церкви Сан-Хосе, то почувствовал, будто кто-то меня зовет. Словно какая-то неведомая сила принуждает меня войти внутрь. Я даже с некоторым суеверием подумал: если не войду, может случиться что-то плохое… И я вошел, взглянул в глубину длинного нефа и увидел, что от алтаря мне навстречу идет священник. Я его не знал, никогда раньше не видел, хотя именно в эту церковь обычно ходил на воскресную мессу. В тот момент я почувствовал, что должен исповедаться. Священник вошел в исповедальню – последнюю слева от алтаря, – и я последовал за ним. Не знаю, как иначе рассказать о том, что произошло: разумеется, я исповедался в своих грехах и священник обошелся со мной с любящей добротой… Но очевидно, что этого недостаточно для объяснения. Дело в том, что вышел я оттуда другим человеком – с ясным осознанием, что стану священником.

Прежде, когда я учился в салезианской школе-интернате, эта мысль смутно мелькала у меня в голове. Но то была всего лишь вероятность, не более чем мальчишеская фантазия, которую я держал при себе. Пришло лето, начались каникулы, я стал работать уборщиком на фабрике, и эта мысль улетучилась так же внезапно, как появилась. И уж точно в тот весенний день у меня не было таких планов. И даже когда я входил в церковь тем утром, ничего подобного мне в голову не приходило.

Но теперь я «упал с коня»[77], и все изменилось.

В тот день я не встретился с друзьями на автобусной станции, как мы договаривались. Позже где-то написали, будто я собирался объясниться с девушкой, но это неправда – чистый вымысел. Я не пошел на станцию. Произошло нечто невероятно важное, и делать вид, будто ничего не случилось, было невозможно. Я не знал, что у меня уже назначена другая встреча, но, как потом не раз убеждался, Господь нас опережает. В Аргентине есть слово, которое точнее передает суть: primerea[78]. Он как ветвь миндаля, что расцветает первой, та ветвь, о которой говорит пророк Иеремия (Иер. 1:11)[79]. Ты думаешь, будто ищешь Его, но Он уже нашел тебя, грешишь, а Он ждет, чтобы простить.

Я с изумлением понял, что Он уже был там.

Выполнив просьбу мамы, я вернулся домой, пообедал и больше никуда не пошел.

Но, выйдя из исповедальни, я на минуту задержался поговорить со священником, которому было лет 50: «Я вас никогда раньше не видел, вы ведь не местный, отец?» – спросил я.

Он ответил, что его зовут Карлос Дуарте Ибарра, а родом он из провинции Корриентес, что в 800 км от Буэнос-Айреса, на границе с Бразилией. Больше я ему ничего не сказал и не поделился своими чувствами. Впрочем, и никому другому в те годы я не рассказал бы об этом.

Через неделю я снова навестил этого священника и в последующие месяцы часто приходил к нему, иногда вместе с моим дорогим другом Луиджи Кантоном. С отцом Дуарте я понемногу начал говорить обо всем, в том числе и о том, что со мной произошло. Он был родом из Сан-Томе – небольшого городка с 20 000 жителей, основанного как иезуитская миссия и через реку Уругвай соединенного Мостом интеграции с бразильским Сан-Боржа. Теперь отец Дуарте жил в доме священников во Флоресе и лечился от рака в военном госпитале, где служил капелланом. У него была лейкемия. Он рассказал, что пришел к вере уже взрослым, а до священства был театральным актером. Отец Дуарте производил впечатление образованного и культурного человека. Мы вместе ходили в театр, на оперу. Однажды он предложил посмотреть фильм на христианскую тему – американский блокбастер, который в тот год пользовался огромным успехом: «Плащаница» с Ричардом Бёртоном. Потом я пересмотрел его вместе с бабушкой Розой. Наши встречи с отцом Дуарте продолжались, мы беседовали, он успокаивал меня с огромным уважением и человечностью.

Так продолжалось до тех пор, пока болезнь не начала прогрессировать. Чуть больше чем через год отец Дуарте умер. Я был с ним в госпитале, когда это произошло, и плакал от горя так, как никогда прежде. Впервые я испытал такое отчаяние. Чувствовал себя совершенно потерянным, одиноким, брошенным. Боялся, что с уходом этого человека – единственного, кому я доверил свои мысли, того, кто дал мне ощутить милосердие Божье, – меня покинул и сам Бог.

Но я снова встретился с Его милосердием.

21 сентября – День святого Матфея. Бéда Достопочтенный, комментируя обращение Матфея-мытаря, говорит, что Иисус взглянул на него miserando atque eligendo (лат.). Эта фраза стала моим девизом – сначала епископским, а затем и папским. Выражение труднопереводимое, буквально: «милосердно избирая» или «избирая с милосердием». Это почти как ремесло, которым дедушка Франсиско занимался в своей столярной мастерской на улице Бокайува. «Он избрал его с милосердием». Годы спустя, читая латинский бревиарий[80], я наткнулся на это место и понял: Господь вылепил меня, как ремесленник, Своим милосердием. Всякий раз, приезжая в Рим и останавливаясь в доме для священников на улице Скрофа (Международная резиденция для духовенства Павла VI), я шел в церковь Сан-Луиджи-деи-Франчези (Святого Людовика Французского), чтобы помолиться перед картиной Караваджо «Призвание святого Матфея», на которой изображена очень символичная сцена с персонажами в современных художнику одеждах, погруженная в густой полумрак, прорезаемый лучом света.

Но не стоит думать, будто в тот сентябрьский день меня как громом поразило и что-то выкристаллизовалось во мне раз и навсегда. Это мысль, которая оставляет след, исчезает и возвращается снова, мощная идея, на которую наслаиваются чисто человеческие механизмы защиты и подавления. Она как бы «архивируется», а потом вновь обретает четкую форму и возвращается, с каждым разом делаясь ярче и сильнее.

Мое первое удостоверение личности в 18 лет

Я часто размышляю об этом, читая об обращении Павла – о том, что случилось с ним по дороге в Дамаск в тот день, когда он упал с коня. Скорее всего, с ним произошло то же самое. Не думаю, что он сразу все понял: отправился в пустыню, потом в Аравию и обратно в Дамаск… Такие процессы осуществляются медленно, им нужно время, чтобы созреть.

Разумеется, я вернулся в школу и продолжил свою обычную жизнь: учеба, друзья, прогулки, работа в лаборатории, участие в делах «Католического действия» и прихода. Но никому не говорил о своем желании стать священником. Я ощущал одиночество – то «пассивное одиночество», которое испытываешь без видимой причины, не из-за кризиса или утраты. И все же я «упал с коня» и передо мной открылась другая дорога.

Даже в темные моменты, даже когда я грешил, я чувствовал, что Господь не оставил меня; что Он – и в этом этимологическое значение слова «милосердие»[81] – открыл сердце несчастному. Для меня милосердие – это поистине удостоверение личности Бога. Меня всегда поражала библейская история Израиля, описанная в 16-й главе Книги пророка Иезекииля. Там Израиль сравнивается с новорожденной девочкой, которой не перерезали пуповину и бросили истекать кровью. Бог увидел ее, бьющуюся в крови, очистил, помазал маслом, одел, а когда она выросла, украсил шелками и драгоценностями. Но она, опьяненная собственной красотой, стала блудить – не брала плату, а сама платила своим любовникам. Однако Бог не забудет Свой завет и поставит ее выше старших сестер, чтобы Израиль помнил и стыдился, когда ему простится все содеянное (Иез. 16:63)[82]. Для меня это одно из величайших откровений: ты останешься «избранным народом», а твои грехи будут прощены. Иисус сказал, что пришел не для праведников, а для грешников; не для здоровых, которым не нужен врач, но для больных. Милосердие неразрывно связано с Божьей верностью. Господь верен, потому что не может отречься от Себя. Святой Павел хорошо объясняет это во Втором послании к Тимофею: «Если мы неверны, Он пребывает верен, ибо Себя отречься не может» (2Тим. 2:13). Ты можешь отречься от Бога, можешь грешить против Него, но Бог не может отречься от Себя. Он остается верным.

Я помню свои грехи и стыжусь их, но даже тогда Господь никогда не оставлял меня. Он никого никогда не оставляет.

Я – грешник. Это самое точное определение. И это не фигура речи, не диалектический или литературный прием, не театральная поза. Я – как Матфей на полотне Караваджо – грешник, на которого Господь обратил Свой взгляд. Именно так я ответил, когда меня спросили, принимаю ли я избрание понтификом: «Я грешник, но уповаю на милосердие и бесконечное терпение Господа нашего Иисуса Христа и принимаю в духе покаяния».

Когда люди удивляются тому, что я неоднократно подчеркивал эту мысль, я в свою очередь удивляюсь им. Я чувствую себя грешником и уверен в том, что Господь взглянул с милосердием. Обращаясь к заключенным тюрьмы Пальмасола во время апостольского визита в Боливию в 2015 г., я сказал: «Перед вами стоит прощенный человек. Человек, который спасен от множества своих грехов».

Бог взглянул на меня с милосердием и простил.

Я и сейчас совершаю ошибки и грехи и исповедуюсь каждые две-три недели. Я делаю это, так как мне необходимо чувствовать, что милосердие Божье все еще со мной.

Мы должны доверять Богу и Его милосердию, которое способно нас преобразить. Всегда. Бог прощает лаской, а не принуждением. Если христианин хочет, чтобы все было ясно и определенно, он не найдет ничего. Традиция и память о прошлом помогут нам обрести мужество открывать для Бога новые пространства. Дон Примо Маццолари[83] писал: «Мы – новизна, даже если несем на плечах 2000 лет истории. Евангелие – это новизна». Тот, кто постоянно ищет дисциплинарные решения, кто чрезмерно стремится к доктринальной «безопасности», кто упорно пытается вернуть утраченное прошлое, обладает ригидным и инволюционным мировоззрением, а это делает веру одной из идеологий, а не живым опытом.

Я твердо уверен: Бог присутствует в жизни каждого человека, без исключений. Даже если чья-то жизнь обернулась катастрофой, если она разрушена пороками, наркотиками или чем угодно еще, Бог присутствует и в этой жизни. Его можно и нужно искать в жизни каждого человека. Даже если в поле полно терновника и сорняков, всегда найдется место, где может прорасти доброе семя. Бог – это не успокоительное. Он не просто утешает психологически, но делает гораздо больше: дарует нам надежду на новую жизнь. Человек не остается узником своего прошлого, каким бы оно ни было, а начинает смотреть на настоящее иначе.

Все мы грешники. Если бы я сказал, что безгрешен, то был бы крайне развращенным человеком. Обращаясь к Деве Марии в молитве, мы называем Ее матерью «нас, грешных» – и это правда. Грешных, но не развращенных. Матерью развращенных Она быть не может. Потому что развращенные предают собственную мать, отрекаются от семьи и своего народа. Они делают эгоистичный, я сказал бы – сатанинский выбор: запирают дверь изнутри на ключ, да еще на два оборота. Духовно развращенный человек не признает свои грехи, в нем нет смирения, он никогда не считает себя неправым, чувство вины ему неведомо. Неспособность испытывать чувство вины – тяжелая и распространенная болезнь, особенно в наше время. Страшная болезнь. Матфей, мытарь, которого Христос сделал апостолом, изменив его сердце и имя, был предателем своей страны и грешником, но не развращенным. Он не захлопнул дверь наглухо. Достаточно узкой щели, чтобы Бог мог войти, и Его милосердие сделало со мной именно это.

Учеба продолжалась, а вместе с ней – работа в исследовательской лаборатории по утрам. И мне это нравилось. Моей начальницей была замечательная женщина – Эстер Баллестрино де Кареага, специалист в области биомедицины и фармацевтики. Работая с колбами, реагентами и микроскопами, она научила меня не только культуре труда, но и необходимой для этого скрупулезности. Поспешность, с которой я порой приносил результаты исследований, вызывала у нее подозрения: «А этот тест ты тоже сделал?» – спрашивала она. Я отвечал, что не вижу необходимости, ведь все предыдущие анализы ясно указывали на определенный результат. «Так не годится, – возражала она, – в нашей работе скрупулезность и точность – это всё. Научные выводы должны подкрепляться эмпирическими данными».

Но эта великая женщина сделала для меня еще больше. Она научила меня думать, в том числе о политике.

Она родилась в 1918 г. в городе Энкарнасьон (Парагвай), получила высшее педагогическое образование и стала активисткой Революционной фебреристской (февралистской) партии, движения за эмансипацию, а также движения сельских тружеников. Марксистка, попавшая под прицел властей и латифундистов[84], преследуемая при диктатуре президента Ихинио Мориниго, она выбрала изгнание в Аргентину, где вышла замуж и родила трех дочерей, с которыми я до сих пор поддерживаю связь.

Когда мы познакомились, Эстер было 35, мне – около 17. Это были годы знаменитого дела Розенбергов – американской супружеской пары еврейского происхождения, приговоренной к смертной казни в США. Арестованные в разгар маккартизма, они были признаны виновными в передаче Советскому Союзу документов по разработке атомной бомбы. Процесс был запутанным, эмоциональным и спорным. Дело глубоко взволновало мировую общественность: развернулась масштабная международная кампания с обращениями о помиловании при участии американского писателя Дэшила Хэммета, немецкого поэта и драматурга Бертольта Брехта, Пабло Пикассо, Фриды Кало, Жан-Поля Сартра, Альберта Эйнштейна и даже Папы Пия XII. Но все было напрасно. Супругов казнили на электрическом стуле в тюрьме Синг-Синг. Дело Розенбергов стало одной из первых тем наших дискуссий с Эстер, которая рассказывала мне об этом деле, попутно излагая свою точку зрения.

Она давала мне книги, подталкивала расширять кругозор новой литературой. В те годы unidad básica[85] (местные штабы перонистского движения[86]), как и комитеты радикалов и социалистов, были очагами политической культуры, которую активно развивали. Мне нравилось бывать во всех этих местах. Я даже читал журнал La Vanguardia, распространяемый социалистами на улицах. Когда Эстер приносила коммунистическую газету Nuestra Palabra, я читал и ее, хотя не со всем соглашался. Мы обсуждали прочитанное, и это побуждало меня думать. Эстер была порядочной женщиной, совершенно не фанатичной, к тому же с прекрасным чувством юмора. Меня также интересовало социальное искусство, культурная и политическая деятельность Народного театра Леонидаса Барлетты, который давал представления в подвале на улице Диагональ Норте.

Однажды я сказал, что коммунисты украли наше знамя, потому что знамя бедных – христианство. И это не подлежит сомнению: Евангелие от Матфея, содержащее протокол, по которому нас будут судить[87], появилось куда раньше Ленина. Во всех смыслах.

Тот, кто верит в Бога, в Иисуса Христа, знает, что сердце Евангелия – благая весть для бедных. Достаточно просто почитать Священное Писание. Иисус говорит предельно ясно: «Он помазал Меня благовествовать нищим и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу…» (Лк. 4:18). Благовествовать нищим, тем, кто нуждается в спасении и отвергнут обществом. Читая Евангелие, видишь, что Иисус отдавал предпочтение отверженным – прокаженным, вдовам, сиротам… И грешникам тоже… В этом мое утешение. Ведь грех – это тоже нищета, требующая искупления, рабство, от которого нужно освободиться.

Я родился и вырос в «радикальной» семье. Мой дед по материнской линии был радикалом 1890-х, одним из тех, кто устроил Революцию в парке[88], которая в конце XIX в. привела к падению президента Мигеля Хуареса Сельмана.

В каком-то смысле наша семья была «элитной», что немного парадоксально, ведь мы вовсе не были богачами. Скорее бедняками, которые поднялись по социальной лестнице до среднего класса, а порой с грохотом скатывались обратно. В 1946 г., когда в Италии, к радости дедушки Джованни, голосовали против монархии и провозглашали республику, в Аргентине начинался долгий, сложный и многогранный опыт перонизма. А мои родные, все до единого, были антиперонистами. Заместителем Хуана Перона был Ортенсио Кихано, и нас, детей, научили петь: «Перон, Кихано – двое с грязными руками!» Потом, годам к 15, я начал интересоваться социальными реформами Перона и проникся к нему некоторой симпатией. Помню, в одно воскресенье мы обедали у дедушки с бабушкой по материнской линии. Там был дядя Гильермо, предприниматель, хороший человек, муж тети Каталины. Он очень много говорил, злословил, ругал Перона и никак не мог остановиться… Мне надоело слушать эту заезженную пластинку, и я взорвался: «Да какое вы имеете право! – вскричал я. – Вы богач, что вы знаете о бедных, об их проблемах и страданиях!» А он еще и на Эвиту[89] нападал, называя ее женщиной легкого поведения, потому что она была актрисой. А я ему: «Зато она помогает бедным! А вы, вы помогаете бедным?!» Мы осыпали друг друга оскорблениями, ситуация накалялась. В конце концов я схватил сифон с сельтерской и плеснул ему в лицо. Тетя вывела меня из комнаты, и только тогда буря утихла. Потом я, конечно, извинился. Но это стало своего рода публичным крещением моей политической страсти, хотя вода досталась не мне. В первоначальной формулировке перонистской доктрины, кстати, прослеживается связь с социальным учением Церкви. Перон передавал свои речи Николасу Де Карло, который в те годы был епископом Ресистенсии в провинции Чако, чтобы тот прочитал их и сказал, согласуются ли они с церковной доктриной.

Политика всегда волновала меня. В бывшей Югославии говорили: «Два словенца – хор, два хорвата – парламент, два серба – армия». А два аргентинца, добавлю я, – внутренний конфликт.

Но главное – это была моя первая открытая реакция в защиту бедных. Напряженность – социальный аспект, который впоследствии я искал и все чаще находил в Церкви, в ее учении, призывающем бороться против любой несправедливости, не поддаваясь идеологической колонизации или культуре безразличия.

Эстер Баллестрино де Кареага была необыкновенной женщиной. Я очень ее любил. Когда началась guerra sucia[90] – жестокая программа репрессий, подавившая в стране любое инакомыслие в культурной, политической, социальной, профессиональной и университетской среде, – петля вокруг ее шеи начала затягиваться. После государственного переворота 24 марта 1976 г., в результате которого власть в стране захватили военные во главе с Хорхе Рафаэлем Виделой, Эстер обратилась за помощью в Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев. Она получила статус беженца, но даже этого оказалось недостаточно для ее защиты: квартиру неоднократно обыскивали, а родственников арестовывали.

13 сентября 1976 г. похитили зятя Эстер – Мануэля Карлоса Куэваса, мужа дочери Мабель. 13 июня 1977 г. арестовали 16-летнюю дочь Ану Марию, которая была на третьем месяце беременности. Через месяц Эстер пришла в редакцию Buenos Aires Herald, чтобы заявить об аресте и исчезновении дочери. Всех поразили так хорошо мне известные твердый взгляд и властность, с которой она говорила. В октябре, после четырех месяцев кошмара, Ана Мария вернулась домой. Ее истязали в подпольном центре содержания под стражей «Клуб Атлетико» – это полицейский склад, превращенный в тюрьму. Она рассказала, что арестованных заковывали в цепи и на полную громкость включали нацистские гимны и речи Гитлера, чтобы заглушить крики истязаемых. На Ану Марию надевали капюшон, раздевали, били, пытали электрическим током, подвешивали за руки и ноги, душили пластиковыми пакетами, прижигали сигаретами. Изнасилование было неотъемлемой частью пыток, но Ана Мария избежала этой участи благодаря находчивости: когда палачи сорвали с нее одежду, они увидели на теле девушки кожный микоз.

– Что это у тебя? – спросили ее.

Ана Мария опустила глаза. Она была умной девушкой и ответила:

– Мне стыдно говорить…

– Что у тебя? – орали мучители. – Говори!

– Проказа, – едва слышно произнесла девушка.

– Ты прокаженная?

– Да…

После этого ее снова заковали в цепи.

Зять Эстер, которого схватили за несколько месяцев до Аны Марии, пропал без вести. Он стал одним из 30 000 аргентинских desaparecidos[91].

После освобождения дочери Эстер позвонила мне. Я тогда был провинциалом Аргентины[92] и преподавал в Высшем колледже Сан-Мигеля в Кордове. Она сказала: «Моя свекровь при смерти, ей очень плохо, и я хочу, чтобы ты соборовал ее. Можешь приехать ко мне?» Никто из их семьи не был верующим, кроме свекрови. Мне все это сразу показалось странным. Я понял, что дело тут в другом, и поехал к Эстер. Едва я переступил порог, как она раскрыла истинную причину спешки: у нее была богатая библиотека – книги, которые она ценила, читала, изучала, подчеркивая важные места. Среди них много политической, социологической и марксистской литературы. Теперь эти книги могли усугубить ее положение, ведь за ней следили. Эстер спросила, есть ли у меня место, где можно спрятать и сохранить ее библиотеку. Я ответил утвердительно. Мы погрузили книги в машину, и я отвез их на склад колледжа.

Эстер вывезла в безопасное место пожилую свекровь и трех дочерей – сначала в Бразилию, потом в Швецию, где Ана Мария родила девочку. Дочери просили мать остаться с ними в изгнании, но Эстер отказалась. Те, кто знал эту необыкновенную женщину, не удивились. «Я буду бороться, пока не найдутся все, потому что все desaparecidos – мои дети», – говорила она. Эстер была одной из основательниц движения «Матери площади Мая»[93] и с самого начала сотрудничала с ассоциациями родственников политзаключенных и пропавших без вести.

8 декабря 1977 г. Эстер похитили агенты политической полиции у церкви Санта-Крус. Ей было 59 лет. Никто из любивших эту женщину больше никогда не увидел ее живой.

В июле 2015 г. во время апостольского визита в Парагвай, в нунциатуре[94] в Асунсьоне, я встретился с двумя дочерями Эстер – Аной Марией и Мабель. После 1977 г. я переписывался с их отцом, Раймундо Кареагой, вплоть до его смерти. Он вернулся в Парагвай в 1984 г., при диктатуре генерала Альфредо Стресснера. Для переписки он дал мне вымышленное имя – Нахир Леал, на которое я отправлял ему письма.

Мы обнялись. «Наша молодежь бунтует, и вы тоже», – сказали Мабель и Ана Мария. Я ответил, что для продолжения этой борьбы мне всегда будет нужна их помощь. Они подарили мне фотографию: Эстер в лаборатории Хикетьер-Бахман со своими сотрудниками, среди которых был и я – в белом халате, с мальчишеским лицом, молодой Хорхе. А вместе с фотографией – поэтический текст Галеано:

«Матери площади Мая», женщины, рожденные своими детьми, – греческий хор этой трагедии…

– Я просыпаюсь и чувствую, что он жив, – говорит одна, говорят все.

– К утру надежда постепенно угасает. В полдень он умирает. После обеда воскресает. Тогда я снова верю, что он придет, и накрываю на стол, но он снова умирает, и ночью я засыпаю без надежды. Я просыпаюсь и чувствую – он жив…

Их называют сумасшедшими.

О них обычно не говорят. Ситуация нормализовалась, доллар подешевел, и некоторые люди – тоже. Безумные поэты отправляются к мертвым, а нормальные целуют меч, молчат и рассыпаются в похвалах.

Совершенно нормально, когда министр экономики охотится на львов и жирафов в африканской саванне, а генералы – на рабочих в пригородах Буэнос-Айреса. Новые правила языка предписывают называть военную диктатуру «Процессом национальной реорганизации»[95].

Третья дочь Эстер, которая носит имя матери, до сих пор живет в Швеции.

Много лет спустя вскрылись подробности операции, в ходе которой в первые дни декабря 1977 г. похитили Эстер. Оказалось, что в их группе был предатель. Он сумел втереться в доверие к родственникам пропавших и активистам, собиравшимся в церкви Санта-Крус. Он представлялся Густаво Ниньо, его прозвали белокурым ангелом за светлые волосы и голубые глаза. Говорили, что он часто рассказывал о брате, который тоже сгинул в какой-то военной мясорубке. Порой Ниньо оставался поговорить по душам с монахинями на церковном дворе. Поцелуй в щеку был условным знаком – так он помечал тех, кого следовало похитить. Человек, представлявшийся Густаво Ниньо, на самом деле был Альфредо Астисом, офицером аргентинского военно-морского флота. За два дня вместе с Эстер схватили всю «группу Санта-Крус», в том числе Асусену Вильяфлор и Марию Понсе де Бьянко, двух других основательниц движения «Матери площади Мая», а также двух французских монахинь из миссии Нотр-Дам-де-ла-Мотт: Алису Домон, известную как сестра Кэти, и Леони Дюке. Миссия направила их к беднякам в трущобы Буэнос-Айреса. Племянница Леони Дюке – Женевьева Жаннингрос из конгрегации «Малые сестры Иисуса», с которой я поддерживаю связь, – уже больше 50 лет живет в трейлере в римском луна-парке. Я дважды навещал ее, уже будучи Папой: походная плитка, множество книг, разбросанные бумаги, тонкий матрас на полу – свидетельница Евангелия среди ярмарочных артистов и циркачей.

В те дни группа готовила петицию со списком desaparecidos и требованием к правительству раскрыть места заключения. Петиция была опубликована в газете La Nación 10 декабря 1977 г., в день исчезновения двух монахинь. Среди подписавших значился и мнимый Густаво Ниньо. Через 34 года его приговорят к пожизненному заключению.

Я всеми способами пытался добыть информацию, как и во многих случаях, когда масштаб происходящего начинает проясняться. Искал сведения об Эстер, о двух французских монахинях и еще об одном знакомом парне, которого тоже схватили по доносу фальшивого Густаво Ниньо в те же дни. Его звали Ремо Карлос Берардо – художник, идеалист, прекрасный парень. Он вырос в баррио Ла-Бока, где его все знали. У него было пять братьев. Младший из них, Амадо, банковский служащий, исчез пятью месяцами раньше. Он работал вместе с отцом Карлосом Мухикой – священником-мучеником, убитым пятью выстрелами 11 мая 1974 г. у портовой церкви Сан-Франсиско-Солано в Вилья–31, где он только что отслужил мессу. Ремо Берардо начал посещать собрания «группы Санта-Крус» в том числе и для того, чтобы искать брата.

Но все они исчезли. По некоторым свидетельствам последующих лет, Эстер вместе с двумя другими «матерями» и французскими монахинями 10 дней подвергалась нечеловеческим пыткам в секторе «Капуча» центра содержания под стражей ESMA (Escuela Superior de Mecánica de la Armada – Школа механиков ВМС), зловещего места в самом центре Буэнос-Айреса. 17 или 18 декабря женщин усыпили, погрузили в самолет и сбросили живыми в море у побережья Санта-Тереситы, в 200 км от столицы. Один из многих «полетов смерти» – обычная преступная практика диктатуры. Смерть наступала от удара о воду.

Мы стучались в каждую дверь – с гневом, болью, отчаянием и огромным разочарованием. И повсюду натыкались на ложь и дезинформацию.

Ради двух священников-иезуитов, Орландо Йорио и Франца Ялича, которых продержали под стражей почти пять месяцев, я перепробовал все. Даже отслужил мессу для Виделы. После первой формальной и бесплодной встречи, во время которой Видела делал пометки и обещал «провести расследование», я решил попробовать другие пути. Выяснил, какой военный капеллан будет служить в резиденции Виделы мессу, на которой будет присутствовать вся его семья, и попросил священника притвориться больным. Я отправился туда вместо него и после службы настойчиво потребовал от Виделы принять конкретные меры. А когда во Флоресе поползли слухи, что два священника похищены оперативной группой ВМФ, я дважды обращался к адмиралу Эмилио Массере, чтобы разобраться в ситуации и добиться освобождения. Они тянули время, отрицали, увиливали от ответа. Я разозлился и заявил: «Мне нужно, чтобы они вернулись живыми!»

К счастью, в конце концов они вернулись.

Но были тысячи убийств, пыток, исчезновений. «…съедающие народ мой, как едят хлеб», – говорит псалмопевец (Пс. 13:4). Малейшего повода было достаточно, чтобы разделить участь страдальцев, потому что режим превратил доносы в систему.

Это были страшные годы, невероятно напряженные и для меня: приходилось тайно перевозить людей через блокпосты неподалеку от военной базы Кампо-де-Майо, отвечать за жизни людей, за общее спасение. По просьбе уругвайского священника я организовал побег молодого человека, которому на родине грозила смерть.

Он прилетел в Буэнос-Айрес по фальшивым документам. Я встретил его на своей машине, уложил на пол между сиденьями, накрыл толстым одеялом и, миновав так три блокпоста, довез до колледжа в Сан-Мигеле. Когда мы приехали на место, я заставил его снять обручальное кольцо (парень был женат) и представил как молодого человека, приехавшего в колледж для духовных упражнений, чтобы подумать о священстве. Лучше всего было не замешивать в это дело лишних людей. Он прожил у нас неделю, пока готовился его отъезд в Бразилию. Одним ранним утром я одел парня в сутану, дал свое удостоверение личности (мы были немного похожи) и отвез в аэропорт Ньюбери, где он должен был сесть на рейс в Фос-ду-Игуасу, бразильский город на границе. Мы оба понимали: если его раскроют, то убьют, а потом доберутся и до меня. Слава Богу, все прошло благополучно, парень спасся, дождался в Бразилии падения диктатуры и наконец вернулся домой. Он до сих пор жив, даже писал мне в Ватикан… Но эмоционально это было очень тяжело. Почти год со мной работала психотерапевт – очень мудрая и талантливая еврейка, которая уже консультировала меня по вопросам тестирования семинаристов. Я приходил к ней раз в неделю, и ее советы всегда были полезны. Я помню их до сих пор, и они все еще помогают мне.

В те черные годы и в Церкви были свои тени. Именно поэтому, во имя полной и честной памяти, став понтификом, я распорядился открыть архивы Ватикана первой и второй секций Государственного секретариата и нунциатуры Буэнос-Айреса. Многие священники были убиты во время диктатуры, в том числе епископы. Среди них – Энрике Анхелелли, тоже сын итальянских эмигрантов, которого я хорошо знал: в его Андской епархии Ла-Риоха были наши миссионеры-иезуиты. В 1973 г., за несколько недель до моего избрания провинциалом, он наставлял нас в духовном уединении. В Ла-Риохе, куда я приехал вместе с генеральным настоятелем Ордена, мы обнаружили гонимую Церковь, забрасываемую камнями, но единую – народ и пастырь вместе. Тогда отец Анхелелли дал нам всем наставление, которое я в течение многих лет взращивал в себе как драгоценное семя: «Одним ухом слушайте Слово Божье, другим – народ». Через три года он прислал в колледж в Сан-Мигеле трех семинаристов, которым грозила смерть. Я укрыл их там, и между нами на долгие годы завязалась дружба. Один из них теперь викарный епископ в Сантьяго-дель-Эстеро, двое других – приходские священники в своих епархиях. За следующие два года к нам приехали еще несколько молодых людей, которых мы представляли как студентов или прибывших для духовных упражнений.

Анхелелли был настоящим пастырем – человеком Божьим, человеком молитвы, великой свободы и столь же великой любви. Вдохновленный Вторым Ватиканским собором, он придал своей епархии новый, смелый импульс и открыто обличал ростовщичество, наркоторговлю, игорные дома и все формы эксплуатации со стороны власть имущих и латифундистов. «Я не могу проповедовать смирение, – говорил он. – Бог не желает, чтобы люди мирились со злом». Ему много раз угрожали, даже незадолго до гибели, но он все равно не молчал: «Конечно, мне страшно, но Евангелие не спрячешь под кровать», – признавался он близким. Его жестоко убили 4 августа 1976 г., когда он возвращался из Эль-Чамикаля, где отслужил мессу в память о двух священниках и мирянине, своих ближайших соратниках. Все трое были убиты. Тела священников, изрешеченные пулями, с повязками на глазах, со страшными следами пыток и связанными руками и ногами, нашли несколькими днями ранее. «Фиат–125» Анхелелли протаранили несколько раз и в конце концов перевернули; сопровождавший его священник, отец Артуро Пинто, уцелел только потому, что убийцы сочли его мертвым. Полиция, а затем и прокуратура поспешно закрыли дело, объявив произошедшее обычным дорожным происшествием. Двух высокопоставленных офицеров, которых видели стреляющими епископу в голову, приговорили к пожизненному заключению лишь 38 лет спустя. Но мы все сразу поняли, что произошло на самом деле.

За каждой историей скрывалась драма. Каждая драма рассказывала свою историю. Иногда – со счастливым концом. Как история моего дорогого друга Серджо Гобулина. Он родом из Италии, приехал в Буэнос-Айрес четырехлетним ребенком. Учился в семинарии, потом женился. Чтобы помогать беднякам, перебрался в Вилья-Митре в Сан-Мигеле, недалеко от иезуитского колледжа, где учились и миряне. Я навестил его в доме с земляным полом. Когда в 1975 г. он решил жениться на Ане, учительнице из того же квартала, именно я их венчал. Через год пришли военные, чтобы забрать обоих. Ане с грудной дочкой удалось бежать. Серджо схватили, когда он вместе с жителями трущоб прокладывал водопровод собственными руками.

Ходили слухи, что его держат на одной из баз ВВС. Я отправился к командиру авиабазы – тому явно было не по себе, он тянул время. Я сказал этому военному: «Кровь невинного человека приведет тебя прямо в ад». И даже описал, каков он, этот ад. В душе командир был неплохим человеком, что называется, «добрый малый». Через два дня он сообщил мне, что мой друг невиновен и вечером его отпустят. Но возникла новая проблема: Серджо не завязывали глаза, и он видел всё и всех, поэтому остальные твердили, что его надо убрать. Снова потянулись дни мучительной тревоги и отчаяния. В конце концов Серджо освободили. Завязали глаза и бросили на улице в километре от дома. Он был в ужасном состоянии: избитый до крови, израненный физически и психологически. Позже он рассказал мне, что его пытали 18 дней. Я добился разрешения поместить Серджо в Итальянский госпиталь вместе с женой и маленькой дочерью. И сразу же связался с консульством, чтобы оформить для них политическое убежище. Им необходимо было уехать во что бы то ни стало, иначе их ждала участь других desaparecidos. Вскоре их отправили в Италию морем.

Сейчас Серджо с женой живет в Порденоне, мы до сих пор созваниваемся. Как-то раз в разговоре он признался, что после моего избрания Папой не знает, как ко мне обращаться. «Ну, в паспорте мое имя осталось прежним», – ответил я.

В июле 2005 г. группа судмедэкспертов объявила об опознании останков пяти женщин, похищенных 8–10 декабря 1977 г. Их наспех захоронили с пометкой NN как «неизвестных». Это были Асусена Вильяфлор, Мария Понсе де Бьянко, Анхела Ауад, сестра Леони Дюке и Эстер Баллестрино де Кареага – удивительная женщина и мой добрый друг. Море вернуло их тела. Я тогда был кардиналом и позаботился, чтобы их похоронили в саду церкви Санта-Крус, где они когда-то собирались.

Эстер с тремя дочерями. Великая, мужественная женщина

Женщине, пережившей то, что испытали эти «матери площади Мая», я позволяю все. Она может говорить что угодно. Потому что ее боль невозможно даже представить. «Мне нужно хотя бы увидеть тело сына, его кости, знать, где его похоронили, куда бросили…» Отчаяние «матери площади Мая» страшно – это физическая память, память плоти и крови. Иногда они спрашивают: «Где была Церковь в те дни?» Я молчу и просто иду с ними. Мы должны быть рядом с этой болью, уважать ее, держать за руку. Как и боль их детей.

Ана Мария Кареага, дочь той несгибаемой женщины, что боролась вместе с другими матерями, потерявшими детей или принявшими в свое сердце чужое горе, сегодня возглавляет Институт изучения прав человека при Университете Атлантида и руководит расследованием судьбы desaparecidos в департаменте Ла-Коста. Анита – девочка, которую она носила под сердцем в момент похищения, – приезжала ко мне в Ватикан в августе 2024 г. Теперь она взрослая женщина. «Не сдавайтесь, – сказал я ей. – Храните память о том, что получили в наследство – не только идеи, но и живые свидетельства». Как ее мать и бабушка, чей портрет висит в моем скромном кабинете в Доме святой Марфы, как другие «матери площади Мая», указавшие путь, она продолжает борьбу за справедливость. Я убежден: помимо признания этих женщин всем человечеством, Бог особенно бережет их в Своем сердце – всех до единой, ведь они настоящие борцы. Я молюсь за них, как и за всех людей доброй воли, что трудятся и сражаются ради торжества справедливости и всеобщего братства.

8 июня 2018 г. я подписал декрет о беатификации[96] Энрике Анхелелли; отца Карлоса де Диос Муриаса – молодого францисканца, полного жизни и энтузиазма; французского священника Габриэля Лонгвиля и Венсеслао Педернеры – катехизатора и организатора Католического сельского движения. На Педернеру напали в его собственном доме на глазах у жены и дочерей: четверо в масках постучали в дверь и прошили его тело 20 пулями. Он умер в больнице, простив убийц. Преследуемые за правду и евангельскую любовь, убитые диктатурой из ненависти к вере, четыре мученика из Эль-Чамикаля были причислены к лику блаженных в апреле 2025 г. Те, кто надеялся их кровью отпраздновать свою победу, стали свидетелями собственного поражения.

Останки Алисы Домон, сестры Кэти, так и не удалось обнаружить и идентифицировать. Ей было 30, когда она уехала в Аргентину, чтобы заботиться о детях-инвалидах и учить их вере. Вместе с сестрой Леони ее представили Виделе, который тогда еще не был генералом. У него был сын Алехандро, страдавший эпилепсией с тяжелой умственной отсталостью. Мальчик нуждался в уходе, и обе монахини заботились о нем в Доме милосердия в Мороне.

Наконец мы получили дипломы. В декабре 1955 г. наша группа успешно завершила учебу и устроила большой выпускной бал. Закончилась и работа в лаборатории. Вместе с летом настала пора принимать решения, а я не знал, как заговорить об этом с родителями. Особенно с матерью, ведь она была уверена, что я поступлю в университет и стану врачом.

Начинать разговор мне не пришлось, потому что мама опередила меня. В один из ноябрьских дней она поднялась на чердак над террасой, где я устроил себе убежище, чтобы заниматься в тишине, подальше от шума и гама комнаты, которую делил с братьями. Мы, дети, сами поддерживали порядок, так что маме не нужно было у нас прибираться. Ее вела ко мне интуиция, любопытство и смутное подозрение о чем-то, что ускользало от ее понимания. Может быть, на чердаке она могла найти этому объяснение. Она обнаружила там множество книг, но совсем не тех, что предполагала увидеть: в основном богословские труды, некоторые на латыни.

Когда я вернулся, мама уже ждала меня. Вид у нее был недовольный. «Разве ты не собирался стать врачом?» – спросила она. Я ответил, что думаю и о другом пути: по-прежнему хочу лечить, но не тела, а души. Этот ответ ее не обрадовал. Она настаивала на университете: «Сначала получи образование, а потом решишь, чем заниматься». Это была не ссора, а откровенный, напряженный разговор, но мама так и не изменила своего мнения. Она даже не проводила меня потом в семинарию и не пришла на церемонию облачения в сутану.

Нельзя сказать, что наши отношения ухудшились, и я, конечно, не перестал быть одним из пяти пальцев ее руки, как она говорила о своих детях. Просто таким образом она показывала, что не согласна ни со способом, ни со временем моего выбора, но я волен решать сам. Мы не ругались, но виделись, только когда я приезжал домой, – мама ни разу не навестила меня в семинарии. Она лишь вместе с отцом сопровождала меня в Кордову, когда я вступал в Общество Иисуса (Орден иезуитов), да и то поначалу вела себя довольно сдержанно.

С папой все было проще. Он сказал: если я действительно чувствую, что это мой путь, то он счастлив за меня. Но нам нужно было обсудить это всем вместе. Я решил обратиться к отцу Поццоли и обо всем ему рассказать. Он выслушал меня, велел молиться и положиться на волю Божью, а затем благословил именем Марии Помощницы.

Через несколько недель кто-то из домашних предложил спросить совета у отца Поццоли. Он был духовником нашей семьи, священником, который крестил меня 19 лет назад… И я с самым невинным видом согласился: да, конечно, отличная мысль.

Это было 12 декабря 1955 г. Родители отмечали 20-ю годовщину свадьбы. Сначала была месса в церкви Сан-Хосе-де-Флорес, на которой присутствовали только мама с папой и мы, пятеро детей. Мессу служил отец Поццоли. Потом все вместе отправились завтракать в кондитерскую La Perla de Flores на проспекте Ривадавия, на углу с Ривера Индарте, неподалеку от церкви. Папа пригласил и отца Поццоли, который, догадываясь о предстоящем разговоре, согласился без колебаний.

Молодой семинарист в Вилья-Девото

В разгар завтрака на стол подали главное блюдо – мое призвание. Отец Поццоли начал издалека. Университет – это, конечно, прекрасно, сказал он, образование всегда важно, но надо прислушиваться к Господу и принимать то, что Он посылает… Не занимая ничью сторону, он принялся рассказывать истории разных призваний, а под конец – собственную. Рассказал о том, как быстро прошел путь от иподиакона до диакона и священника, как этот выбор подарил ему то, о чем он и не мечтал…

Он не стал прямо говорить родителям, чтобы они отпустили меня в семинарию, не требовал немедленного решения. Это было бы не в его характере. Он просто прояснил мысли и смягчил сердца, используя разные аргументы. Испанцы сказали бы: «Немного извести, немного песка» (Una de cal y otra de arena). Остальное сложилось само собой.

В начале 1956 г. я поступил в епархиальную семинарию Непорочного Зачатия в Вилья-Девото. Но сначала, разумеется, рассказал о своем намерении бабушке с дедушкой.

«Я всегда знала, что ты не согласишься на заурядную жизнь и у тебя есть высокие амбиции, – сказала бабушка Мария и напомнила, как однажды в детстве я захотел прочесть книгу Джозуэ Кардуччи[97] из папиной библиотеки, чего бы это ни стоило: – Хоть тебе было трудно понять ее, ты не сдавался».

Бабушка Роза, которая все знала заранее, но не показывала вида, просто сияла от счастья: «Если чувствуешь, что Бог зовет тебя, – это чудесно». И добавила, что двери дома всегда открыты для меня, если я решу вернуться.

Как и в школе-интернате, я полностью погрузился в жизнь семинарии: евхаристии, молитвы, футбол, учеба. Хуан Карлос Сканноне, иезуит, один из крупнейших представителей народной теологии, преподавал нам греческий и литературу. Мы жили в общине, как в интернате, домой нас отпускали только на выходные. Меня сразу назначили наставником младших воспитанников, поступавших в семинарию в 12 лет.

Семинария мне нравилась, но я оставил ее. Вернее, меня вынесли оттуда на носилках, при смерти, – как говорится, «ногами вперед». В августе 1957 г. по семинарии прокатилась эпидемия азиатского гриппа, который в тот год унес миллионы жизней по всему миру. Заболели все. Но если мои товарищи через четыре-пять дней вставали на ноги, то мне становилось только хуже. Температура зашкаливала и не думала спадать. Наш врач, которого мы, семинаристы, красноречиво прозвали Животным, знал всего три способа лечения: слабительное – от любых болей в животе; йод – от ран и аспирин – от всего остального. Санитар, бывший машинист паровоза, полностью одобрял эти назначения и дозировки. В те дни дедушка с бабушкой по отцовской линии готовились отметить золотую свадьбу – торжество по случаю 50-летия совместной жизни намечалось на 20 августа, но я на нем присутствовать уже не мог. Наконец префект (один из наставников), молодой священник, рукоположенный два года назад, взял дело в свои руки: «Я отвезу тебя в больницу», – сказал он. Меня экстренно госпитализировали в Сирийско-Ливанскую больницу в Вилья-Пуэйрредон.

Я появился на свет только потому, что мои бабушка с дедушкой не сели на корабль «Принцесса Мафальда». А выжил главным образом благодаря одной монахине.

Доминиканка Корнелия Караглио, настоятельница монахинь, работающих в больнице, сразу взяла меня под свой особый контроль – попасть в ее руки было истинным благословением. Это была опытная, образованная женщина, в прошлом – учительница в Греции. Она мгновенно оценила тяжесть моего состояния и вызвала специалиста, который откачал из моей плевральной полости полтора литра жидкости. Я начал медленное, неуверенное восхождение, балансируя между жизнью и смертью. Чтобы избежать сердечных рефлексов, перед бронхоскопией мне ввели морфин, из-за чего мир казался искаженным, а люди – крошечными. Это тоже было частью кошмара, в который я провалился. Я чувствовал, что положение серьезное. Обнял маму, которая примчалась к моей постели, и спросил: «Мама, скажи правду, что со мной? Что происходит?» Я понимал, что все слова, которые мне говорят, – милосердная ложь.

В этой больнице работали прекрасные врачи: доктора Апуд и Де Алл – молодой врач, с которым я встретился много лет спустя, уже будучи архиепископом. Еще был доктор Зорракин, фтизиатр, который проводил дренаж грудной полости. Но жизнь мне спасла прежде всего сестра Корнелия. Эта онахиня-итальянка тоже родом из Пьемонта, из Бейнетте, что в провинции Кунео. Услышав, что мне назначили определенные дозы пенициллина и стрептомицина, она дождалась, когда врач уйдет, и решительно распорядилась: «Удвоить». У нее были чутье, опыт и, безусловно, смелость.

Товарищи-семинаристы начали меня навещать, некоторые сдали кровь для переливания. Постепенно жар отступил, и я начал возвращаться к жизни.

Мне уже случалось испытывать на себе силу религиозного и человеческого служения, не впервые монахини заботились обо мне. Никто не спасается в одиночку – ни в каком смысле.

В первый раз это было в самом начале моей жизни. Конгрегация «Малые сестры Успения», основанная во второй половине XIX в. отцом Этьеном Перне, в 1932 г. создала общину во Флоресе – рабочем квартале, где жили преимущественно семьи трудящихся и иммигранты. Монахини служили бедным и больным, работая сиделками и даже служанками. Они приходили в дома нуждающихся, терпеливо трудились, ухаживали за больными, помогали по хозяйству, водили детей в школу и готовили им еду. А потом, так же незаметно, как появлялись, возвращались в свою обитель. С одной из них, тогда еще молодой послушницей сестрой Антонией, я поддерживал связь всю жизнь, до самого ее последнего дня. А она пришла ко мне в мой первый день на земле вместе с сестрой Оливией, ирландкой. Мама не могла кормить меня грудью, я постоянно плакал, и папа попросил их прийти. Это были опытные, практичные женщины. Сестра Оливия положила руку маме на грудь и сказала: «Милая, ты не сможешь кормить ребенка…» И они сразу же отправились на поиски ослиного молока.

Наша семья была очень привязана к этим монахиням. Мы с родителями часто их навещали. Обитель находилась в 10 кварталах от нас, в низине, которую затапливало во время дождей. Через улицы были перекинуты железные мостки, соединявшие две стороны, поэтому мы называли монахинь las hermanitas del puente[98]. Родители и бабушка стали активными членами сообщества мирян при конгрегации.

Это были удивительные женщины.

После гражданской войны в Испании, которая стала генеральной репетицией Второй мировой и союза Гитлера с Муссолини, многие республиканцы нашли убежище в Аргентине. Некоторые работали с моим отцом на фабрике. Однажды один из них тяжело заболел и испытывал страшные муки: началась гнойная инфекция и все тело покрылось язвами. Жене приходилось работать, так что ухаживать за больным и присматривать за тремя детьми было некому. Папа пошел к «Сестрам Успения» за помощью, предупредив, что этот человек – закоренелый антиклерикал и ужасный богохульник. «Я пойду», – сказала настоятельница, сестра Мадлен, француженка. Когда она пришла, больной встретил ее самыми грязными ругательствами, каких не найти ни в одном словаре. Но она спокойно принялась за дело. Промывала и перевязывала раны, следила за порядком в доме, забирала детей из школы, а когда жена возвращалась с работы, молча уходила в монастырь. И так изо дня в день. Постепенно ее кротость усмирила больного: он извинился, и со временем они подружились. Так продолжалось больше месяца, пока мужчина не выздоровел и не вернулся к обычной жизни.

Через некоторое время этот человек выходил с фабрики вместе с двумя товарищами-республиканцами. Они увидели на другой стороне улицы двух монахинь, которых оскорблял какой-то рабочий. Обидчик тут же был сбит с ног мощным ударом кулака. Как только он поднялся, товарищ моего отца преподал ему суровый урок: «О Боге и попах говори что хочешь, но Мадонну и монахинь трогать не смей!»

Рядом с нами, всего в нескольких сотнях метров, находилась еще одна монашеская община – «Сестры милосердия». Сестра Долорес Тортоло, моя воспитательница в детском саду и первая наставница в вере, помогла мне сформировать оптимистичное, позитивное мировоззрение и вместе с тем – чувство ответственности. Я бесконечно ей благодарен. Я навещал Долорес всю жизнь, до самой ее смерти в 1986 г., когда ей было за 90. Не зная о ее состоянии, я вернулся из Германии, где во Франкфурте учился в Философско-теологическом институте Святого Георгия, как раз в день ее смерти.

Эти две конгрегации оказали огромное влияние на меня и на всю нашу семью. Монахини были нашими спутницами и наставницами во многие радостные и трудные моменты жизни.

В сентябре 1957 г. в Сирийско-Ливанской больнице решили, что я достаточно поправился и могу вернуться домой для окончательного восстановления. Дома меня вновь одолели те же сомнения, что и до поступления в семинарию. Я переосмыслил свое пребывание в Вилья-Девото и почувствовал желание стать… точно не знаю кем – скорее всего, миссионером. Но я не хотел идти этим путем в одиночестве. Не видел себя одиноким секулярным священником. Мне нужна община. Я всегда испытывал эту потребность – ощущать и осознавать себя частью целого, элементом полотна, а не оторванной нитью.

Социолог Зигмунт Бауман писал: «Слово “сообщество” вызывает приятное чувство, что бы оно ни означало. <…> Компании и другие социальные объединения могут быть дурными, но сообщество – никогда. Сообщество – это всегда благо… оно воплощает все, в чем мы нуждаемся и чего нам недостает, чтобы чувствовать уверенность, спокойствие и защищенность»[99].

Никто не спасается в одиночку. Сообщество – это не просто обрамление, а неотъемлемая часть христианской жизни и благовестия.

Когда сразу после избрания я вступил в папские апартаменты, мой внутренний голос отчетливо произнес: «Нет». Эти апартаменты на третьем этаже Апостольского дворца нельзя назвать роскошными. Они старинные, обставлены со вкусом, просторные, но не роскошные. Однако это как перевернутая воронка: помещения обширные, но вход очень узкий. Туда попадают поодиночке, а я, и в этом все дело, не могу жить без людей.

Поэтому я решил остаться в Доме святой Марфы – гостевой резиденции слева от собора Святого Петра на территории Ватикана. Во время конклава мне по жребию досталась комната 207. Комната, где я живу теперь в качестве Папы, – 201; она находится в нескольких шагах от прежней, на втором этаже, и раньше была гостевой. Окна выходят на небольшую площадь, ведущую к заднему входу в собор. Мне там хорошо.

Разумеется, тогда мое решение вызвало небольшой переполох. Кто-то возражал: в Доме святой Марфы должны жить священники, работающие в курии, и я буду постоянно с ними сталкиваться. «Но я привык быть со своими священниками», – возразил я. Каждое утро в 7:00 я служу мессу в капелле вместе с небольшой группой народа Божьего. Обедаю с другими постояльцами. Христианство, как все знают, призывает к совместной трапезе. Это естественная часть общинной и семейной жизни.

Когда через несколько недель один профессор с любопытством спросил о глубинных причинах моего выбора, я ответил: «Знаете, я не могу жить в Апостольском дворце по причинам психологического характера. Такова моя натура».

Мне необходимо жить вместе с другими людьми. Даже Папа не спасается в одиночку.

Всю жизнь меня окружали святые – чаще всего простые люди, которые, может, и в церковь ходили два-три раза в год, если вообще бывали там, но жили достойно, честно зарабатывали свой хлеб, заботились о ближних. Это всегда глубоко трогало меня: Берта, Мари, женщины из квартала, отцы семейств – сколько людей, отличавшихся необычайной человечностью, духовностью и житейской мудростью. И здесь, в Доме святой Марфы, в Ватикане, я каждый день встречаю таких людей, которые смиренно, незаметно трудятся с истинным духом любви и служения.

А вот сплетников и любителей позлословить я старался избегать с самого детства, считая это свойство тяжким недугом, который парализует сердце. «Многие пали от острия меча, но еще более пало от языка», – говорится в Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова (Сир. 28:21)[100]. Сплетни и злословие – отнюдь не безобидная слабость. Это язва, которая не приносит ничего, кроме раздора и страданий.

Пока я поправлялся, меня регулярно навещал духовник семинарии и причащал раз в неделю. Тем временем идея жизни в духовном ордене, в общине, снова формировалась и укреплялась во мне, хотя я пока не определился с выбором – доминиканцы или иезуиты?

За полтора года в семинарии я ни разу не усомнился в своем призвании и мысль о женитьбе даже не приходила мне в голову. И все же однажды я увлекся интеллектуальным светом и красотой девушки, с которой познакомился на свадьбе дяди. Я был сбит с толку, и какое-то время голова у меня действительно шла кругом. Мне было трудно молиться, так как образ той девушки не выходил у меня из головы. Пришлось заново обдумывать свой выбор, бороться и позволить себе встать на религиозный путь. Но это нормально. Более того, ненормально было бы не пройти через такое. Я и сегодня считаю: если юноша или девушка чувствует особый зов Господа и при этом не испытывает хоть капли сомнения или страха, значит, что-то не так. Это настораживает. Господь призывает к великим делам, и если воодушевление от Его призыва сопровождается легким трепетом – это замечательно, так и должно быть.

Я же искал чего-то большего.

Доминиканцы мне нравились, у меня были друзья среди них. Но семинарией руководили иезуиты, которых я хорошо знал. В Обществе Иисуса меня привлекали три вещи: община, миссионерская деятельность и дисциплина. Особенно последние две, хотя я так и не поехал на миссию и был довольно непослушным и недисциплинированным. И все же меня завораживала дисциплина иезуитов, их умение организовывать время. Я чувствовал потребность полностью посвятить себя делу, быть полезным, действовать. Меня влекло то, что сегодня назвали бы готовностью служить Церкви, то есть выполнять все, что поручат.

Я поделился своими мыслями и чувствами с отцом Поццоли. Он выслушал меня и в конце концов одобрил мое решение. Но прежде чем начать путь, мне предстояло пройти через новые тяжелые испытания.

В конце октября врачи обнаружили у меня три крупные кисты в легком – требовалось срочное хирургическое вмешательство. В ноябре я снова лег в больницу и перенес операцию. Страдания были мучительными. Без преувеличения. Тогда вскрывали грудную клетку и раздвигали ребра при помощи ретрактора Финочетто – уже одна эта процедура оставляет след на всю жизнь. Затем начиналась сама операция: мне удалили верхнюю долю правого легкого. Операция прошла успешно, но мучения на этом не закончились. Несколько дней я провел под кислородной палаткой с катетером в легких. Каждое утро врач приходил с огромным шприцем и вводил физраствор для промывания плевры; канюля была присоединена к крану с проточной водой, под давлением которой трубка прочищалась. Боль была невыносимой. Родные и друзья навещали меня, но больше всего меня тронули и поддержали не дежурные фразы, а слова сестры Долорес: «Ты подражаешь Иисусу».

Это принесло мне покой. Страдания не исчезли, но обрели иной смысл и ценность.

Боль сама по себе не добродетель, но отношение к ней и то, как мы ее переносим, может стать таковой. Наше призвание ведет к полноте жизни и счастью, а боль на этом пути – препятствие. Вот почему смысл собственной боли человек по-настоящему постигает через боль вочеловечившегося Бога – Иисуса Христа. Любые попытки облегчить страдание дадут лишь частичный результат, если у них нет трансцендентного основания.

Когда меня наконец выписали, решение было принято: я вступлю послушником в Общество Иисуса. Но это должно случиться только в марте. Отцу Поццоли не нравилось, что до тех пор я буду сидеть дома, особенно во время каникул. Не знаю, как ему удалось, но он договорился с инспектором, чтобы я провел лето в горах Тандиль, где у салезианцев был большой дом отдыха – Вилла Дон Боско, окруженная густым лесом. Моим измученным легким это тоже пошло бы на пользу.

25 января 1958 г. я впервые поднялся в небо, чтобы отправиться за 360 км от Буэнос-Айреса, в самое сердце Сьерра-дель-Тандиль. Это был DC–3, двухмоторный винтовой самолет – один из символов Второй мировой войны, но не в лучшем состоянии. По дороге одна дама пожаловалась на холод, и стюард тут же принес извинения: «Видите ли, сеньора, в хвостовой части отвалилось несколько деталей». Впрочем, совершенно незначительных, поспешил он добавить.

Те недели пролетели незаметно. 10 марта я уложил в чемодан две смены белья, как было велено, попрощался с братьями и сестрами и вместе с родителями поехал на вокзал Ретиро, чтобы сесть на автобус, который должен доставить меня в Кордову, где находится огромное здание, построенное иезуитами полвека назад в бывшем Английском квартале.

Завтра я постучусь в эту дверь.

Новициат Святого Семейства занимал целый квартал. Он появился почти полвека назад на пустыре, где раньше текли ручьи и были свалки, к северу от города, который, как и другие, расползался, словно масляное пятно, захватывая новые территории, а население росло и умножалось. Теперь этот район называется Пуэйрредон – в честь одного из героев сопротивления Буэнос-Айреса и борьбы за независимость Аргентины. Утром 11 марта 1958 г. мы с родителями подошли к массивным двустворчатым дверям этого огромного дома. Брат-привратник Сирило Родригес впустил нас и попросил подождать в приемной рядом с привратницкой. Затем неспешно отправился за наставником новициев, отцом Гавиньей.

Вскоре пришел мужчина примерно 50 лет. Коротко поприветствовав нас, он напомнил мне и родителям правила посещений на ближайшие два года: свидания возможны, но непродолжительные – максимум час; родителей и братьев будут принимать здесь, в комнате для гостей, поскольку без специального разрешения им нельзя проходить в другие помещения. За исключением серьезных или особых обстоятельств я не могу покидать новициат и ездить к родным в Буэнос-Айрес. Мы обнялись на прощание с мамой и папой. Когда дверь за ними закрылась, новиций второго года провел меня по всему зданию, коротко рассказывая об укладе и порядках моей новой обители. Такая задача, порученная наставником, называлась «ангел».

На первом этаже размещались комнаты священников; в другом крыле – новициев. Помещения просторные, но зимой в них довольно холодно. Мой провожатый показал мне кровать в спальне, которую я буду делить с двумя другими братьями. Я увидел лазарет, две часовни, библиотеку, лекционный зал со столами на 20 студентов, а также кладовую. Затем мы прошли к кухне, огромной трапезной с П-образным столом, за которым могла разместиться сотня человек, и, наконец, во внутренний дворик. Там располагалось еще одно здание, а также баскетбольная и футбольная площадки на утрамбованной земле. А в глубине высилась большая церковь общины с отдельным входом с улицы – из-за нехватки средств ее так и не достроили и даже 30 лет спустя крыша оставалась временной.

Отец Кандидо Гавинья, наставник новициев, был человеком сдержанным и серьезным, добрым и тактичным, но… как бы это сказать, мы с ним не очень ладили. Настолько, что однажды он даже предложил мне: «Может, стоит подумать о том, чтобы вернуться домой и создать семью?» Нет, я думал совсем не об этом. Мы просто не понимали друг друга: я был истинным аргентинцем – прямолинейным и открытым, а он, получивший образование в Колумбии и проживший там много лет, усвоил колумбийский менталитет – очень формальный и церемонный. Как если бы пьемонтец приехал в Сицилию и попытался навязать там свой менталитет и привычки.

В июле отца Гавинью избрали провинциалом иезуитов. Он сменил на этом посту отца Франсиско Сарагоси, который теперь стал новым наставником новициев в большом доме в Кордове. Ему было тогда 54 года, и он стал мне вторым отцом – впоследствии я даже выбрал его крестным при рукоположении в священники.

Нас, новициев, насчитывалось примерно 20 человек. Жизнь была суровой: жесткий распорядок дня со строгими правилами, духовными упражнениями и… тишиной. Тишина – это основа всего.

Атмосфера была комфортной, и постепенно я освоился.

Мы вставали в 6:00 и становились на колени в своих комнатах для первой медитации – так начинался день. Затем в тишине шли в часовню на общую молитву и мессу. После завтрака приступали к «смиренным трудам». У каждого новиция были свои задачи и поручения: подметать лестницы и коридоры, чистить туалеты, мыть посуду, помогать на кухне. Вместе мы перечистили несколько тонн картошки. Потом начинались занятия. В первый год изучали латынь, во второй добавлялись греческий и риторика. Нам давали время для личного испытания совести, после чего мы обедали в большой трапезной, где тоже действовали строгие правила, включая молчание во все дни, кроме праздничных. Затем короткое посещение часовни, небольшой отдых и 30-минутная сиеста перед общей молитвой Деве Марии и дневными занятиями. После полдника три раза в неделю мы играли в баскетбол или футбол. Перед игрой мы снимали сутаны, надевали черные брюки и темные передники. Я полностью восстановился после операции и играл наравне со всеми – обычно в баскетбол, а иногда стоял на воротах в футболе. Игра продолжалась, пока служитель не объявлял: «Мыться!» – и мы бежали в душевые. Это была не очень приятная процедура: дровяной котел маленький и зимой вода почти не нагревалась. Вечером – духовное чтение и молитва в часовне, затем ужин, после которого оставалось 15 минут свободного времени перед вторым испытанием совести. В 22:00 – отбой.

Жизнь была тяжелой, но я чувствовал себя на своем месте и благодарил Провидение за то, что оно привело меня сюда.

По четвергам, а летом на целые недели, мы ездили в Кинта-дель-Ниньо-Диос – сельскохозяйственное поместье Ордена. Грузовик подавал сигнал, мы запрыгивали в кузов и отправлялись на ферму. Собирали фрукты, сажали деревья, часами долбили каменистую почву. Те саженцы теперь стали большими акациями, мимозами, чаньярами, эвкалиптами, соснами – целым лесом, который получил статус муниципального заповедника. Летом мы совершали долгие прогулки к плотине Сан-Роке, ходили в походы в горы, купались в реке…

По субботам и воскресеньям мы преподавали катехизис. Отправлялись в квартал рядом с больницей Трансито Касерес, который тогда был настоящими трущобами. Мы пробирались через промоины, заросли и камни к убогим лачугам, где жили дети. Поговорив с родителями, собирали «учеников» группами по семь-восемь человек в патио или под деревом и начинали утренние уроки Закона Божьего. Иногда приносили конфеты, но не часто, поскольку у нас самих не было денег, чтобы их покупать. После занятий до самого обеда все вместе играли в футбол. Я до сих пор помню этих детей. Там была семья сицилийского происхождения – братья Наполи, Антонио Хосе и Педро, а еще семья Дзанотте. Все они жили на проспекте Принглес, в нескольких кварталах от новициата. В те времена этот район называли «овраг».

Мне нравилось учить детей катехизису – и здесь, и позже в Чили. Этот опыт стал для меня уроком на всю жизнь. Царство Божие принадлежит детям и подобным им (Мк. 10:13–16). «Не презирайте ни одного из малых сих» (Мф. 18:10).

С первых дней понтификата я чувствовал, что должен взять на себя ответственность за все зло, причиненное детям некоторыми священниками, – таковых довольно много, хотя это малая часть среди всех служителей Церкви. Но дело не в цифрах. Даже единственный случай насилия в Церкви – это чудовищно. Со стыдом и покаянием Церковь должна просить прощения за страшный вред, причиненный священниками, совершившими сексуальное насилие над детьми. Это преступление оставляет глубокие шрамы боли и бессилия прежде всего у жертв, но также у их близких и всего сообщества. «…страдает ли один член – страдают с ним все члены» (1Кор. 12:26). Что касается Чили, в месяцы после моего апостольского визита в 2018 г. я в полной мере осознал реальность многочисленных случаев злоупотреблений в епархии Осорно. Виновный был лишен сана, несколько епископов подали в отставку, которую я принял. Замалчивание или сокрытие этой темы вне Церкви, а тем более внутри нее недопустимы. Это не обсуждается.

Когда я был викарным епископом во Флоресе, кажется, в 1993 г., мне сообщили об инциденте с диаконом, приехавшим из-за границы для подготовки к священству. Этот молодой человек попытался домогаться мальчика-инвалида, у которого парализована нижняя часть тела. Самое страшное не случилось, потому что мальчик хоть и был парализован, но оказался не из робкого десятка: он дал диакону отпор и… тот получил по заслугам. Я тут же вызвал диакона и сказал: «Вы должны уехать немедленно» – и уведомил о случившемся епископа его страны.

К таким сообщениям нужно относиться с предельной серьезностью, без малейших колебаний или недооценки. Но мы также должны разбираться во всем и избегать ловушек. Во Флоресе был случай, который причинил мне сильную боль, – клевета, попытка шантажа в отношении очень достойного священника. Одна семья угрожала подать заявление о домогательствах, чтобы получить деньги. Мы провели расследование, полиция установила скрытую камеру, и в итоге ложь и мошенничество были полностью разоблачены.

За время моего понтификата был принят ряд решений о лишении сана, в том числе в отношении кардиналов, как в случае с архиепископом Вашингтона Теодором Маккарриком. Но этого недостаточно. Каждый случай должен и будет рассматриваться со всей серьезностью и строгостью. Боль жертв – это стон, возносимый к небесам, проникающий в душу, который слишком долго игнорировали, скрывали и подавляли. В справедливом гневе человеческом Церковь видит отражение гнева Божьего, преданного и оскорбленного этими бесчестными служителями. Как я уже говорил, эхо безмолвного крика детей, которые вместо отеческой заботы и духовного руководства встретили палачей, заставит содрогнуться сердца, оцепеневшие от лицемерия и власти. Хотя мировая статистика показывает, что большинство случаев насилия происходит в семьях или ближайшем окружении, эта язва поражает все сферы общества и подобные соображения никогда не освободят нас от долга и ответственности. Это наш позор и унижение, как я заявил во время визита в Бельгию в сентябре 2024 г. Пусть каждый думает о своей доле ответственности. Оглядываясь назад, можно сказать: никогда не будет достаточно того, что мы делаем для прощения и возмещения причиненного вреда. Заглядывая в будущее, можно сказать: никогда не будет лишним все, что мы предпринимаем для создания культуры, способной предотвратить не только повторение подобного, но и попытки это скрыть. В Апостольской нунциатуре в Брюсселе я встретился с 17 жертвами насилия со стороны представителей духовенства. Два часа выслушивал рассказы об их ранах, выразил свою боль за пережитое ими в детстве и благодарность за их мужество сегодня. Я сказал, что такие преступления не имеют срока давности. Прежде всего, разумеется, виновны насильники, но и епископ, который знает и молчит, также несет ответственность. Покрывательство – это позор, помноженный на позор.

Жертвы должны знать: Папа на их стороне. И в этом вопросе я непреклонен.

В первый год новициата мы месяц посвятили духовным упражнениям, а во второй, 1959-й, – паломничеству. Мы отправлялись в путь по трое, полностью полагаясь на Провидение. Такое испытание новиции проходили еще со времен святого Игнатия. Меня определили в группу с парнем по фамилии Паутассо, тоже пьемонтского происхождения, который через несколько месяцев покинул Общество, и Сантьяго Франком – он уже был рукоположенным секулярным священником, но вступил в новициат, чтобы стать иезуитом. Мы направились на юго-восток, преодолев более 400 км от Кордовы до Росарио через многочисленные города и поселки. Путешествовали пешком или автостопом, без гроша в кармане. В каждом селении просились на ночлег в приходе в обмен на любую работу: подмести церковь, побелить стены, помочь в организации мероприятий. Мы питались благодаря щедрости людей, и никто из нас не голодал и не замерзал.

В Рио-Сегундо нас принял приходской священник Маркос Давид Бустос Замбрано. Он жил в доме при церкви с матерью, отцом, которому было 104 года, но он оставался в прекрасной форме, и сестрой. Отец Бустос Замбрано был великим человеком, настоящим Отцом с большой буквы, добрым пастырем, знавшим каждого прихожанина и его нужды. И курил как паровоз.

Едва мы появились, он устроил нас в комнате и отправил переписывать надгробия на местном кладбище. Это был священник, работавший с людьми вплотную, умевший быть рядом и заботиться о каждом как при жизни, так и после смерти.

20 лет спустя, за несколько месяцев до своей кончины, он написал письмо: «В семье меня зовут Давид, а здесь – Отец. Я аргентинец, сын эмигрантов, священник с маленькой буквы, всегда служил в сельской местности. В этом приходе я уже 31 год. Я довольно стар, но не перестаю учиться. Ношу длинную черную сутану… Я человек земли и неба, несущий мир – плод справедливости и любви, послание Отца Небесного, направленное через воплощенного Христа». Этот священник дал людям очень многое. Его собрат, отец Энрике Виска, 45 лет был приходским священником в соседней Оливе, пока епископ не отстранил его, потому что, как говорили, он слегка «тронулся»: например, хотел беатифицировать свою покойную мать… Отец Виска тяжело переживал вынужденную отставку. Тогда отец Бустос Замбрано стал приглашать его в свой приход служить мессы по усопшим с вымышленными именами, которые придумывал на ходу, – молитвы за упокой душ в чистилище. И все это для того, чтобы отец Виска не чувствовал себя отверженным и не остался без средств к существованию.

Отец Давид был великим священником. Он дал мне, молодому новицию, советы, которые я помню до сих пор.

А вот продолжение истории отца Виска. Однажды жители городка Джеймс-Крейк, относившегося к приходу Оливы, поссорились с новым священником прямо во время престольного праздника из-за того, что он отказался возглавить процессию. Тогда прихожане решили позвать старого священника, все еще жившего в Оливе. Отец Виска согласился, приехал в Джеймс-Крейк, спокойно провел процессию и приготовился к проповеди. Начало этой проповеди никто из присутствующих не забудет никогда: «Сукины дети, вы меня выгнали, а теперь прибежали звать обратно…» – и дальше в том же духе. Он отчитывал прихожан за то, что они не заступились за него, когда епископ отстранял его от прихода, говорил, что Бог их покарал и заставил вернуться к нему с повинной. Вся проповедь была посвящена тому, как важно сохранять верность своему священнику.

Все эти истории остались со мной и помогли увидеть реальную жизнь священников, особенно пожилых и оказавшихся в трудной ситуации.

Из Рио-Сегундо мы направились в Импиру – небольшое поселение в том же департаменте. Попали как раз на престольный праздник. Пожалуй, это было первое проявление народного благочестия, которое я увидел за пределами Буэнос-Айреса. Торжество в честь Богородицы в Импире поразило и впечатлило меня так сильно, что даже сегодня, более чем через 60 лет, я помню гимн, который люди пели во время службы с такой искренней преданностью.

В тот месяц паломничества я многому научился, в том числе резонировать с глубинными вибрациями Южной Америки и ее народа.

12 марта 1960 г., в годовщину канонизации святого Игнатия, меня признали готовым принести обеты бедности, целомудрия и послушания. Я дал обещание, которое впоследствии дополнил торжественными обетами, означающими окончательную принадлежность к Обществу Иисуса, включая обет послушания и готовности служить Папе и выполнять любые миссии, какие он поручит. Эти обеты я принес в апреле, 13 лет спустя.

После обряда посвящения, когда мы обедали в трапезной, отец Сарагоси подошел ко мне и сказал: «Готовься, поедешь в Чили проходить юниорат»[101]. Через несколько дней я отправился в городок Падре-Уртадо в нескольких километрах от Сантьяго. Там я провел следующие 12 месяцев. Альберто Уртадо, в честь которого назван город, – святой нашего времени, посвятивший жизнь беднякам и рабочим. Этот человек подвергался преследованиям, пережил множество страданий, но никогда не терял присутствия духа. Он любил повторять, что будущее во многом зависит от умения слушать. В Чили я убедился в этом на собственном опыте.

Духовный центр Игнатия Лойолы стал совершенно иным опытом по сравнению с Кордовой. Прежде всего это была школа гуманитарного образования. А еще – школа дружбы и человечности. Чилийцы помогли мне стать человечнее. И если во мне есть человечность, то я обязан ею им.

Преподаватели были высочайшего уровня, все без исключения. Помню французского профессора, читавшего лекции о Бодлере:

Я прожил молодость во мраке грозовом,

И редко солнце там сквозь тучи проникало[102].

И о Шарле Пеги́, поэте и эссеисте из Орлеана, который писал: «Социальная революция будет моральной или не будет вовсе»[103]; «Надеяться трудно. А легкость и привычность отчаяния – это великое искушение»[104]; и еще: «Есть нечто похуже, чем даже иметь извращенную душу. Это иметь привычную душу»[105].

Я также много работал над Вергилием и даже написал о нем обширное исследование, которое сохранилось в Буэнос-Айресе. Пожалуй, «Энеида» – классический текст, который я изучил глубже всего. До сих пор у входа в мой кабинет висит табличка со знаменитой строкой 462 из первой книги: «Sunt lacrimae rerum et mentem mortalia tangunt» («Слезы – в природе вещей, повсюду трогает души смертных удел…»)[106].

Да, мир полон слез, и это трогает душу, но мой разум открывался навстречу великому гуманизму.

По выходным мы ездили в окрестные деревни служить бедным. Ухаживали за больными, преподавали катехизис. Некоторые дети были так бедны, что не имели обуви и ходили в школу босиком, зимой страдали от холода и постоянно голодали.

Этот опыт оставил глубокий след в моей душе. Я сразу поделился им в письме со своей сестрой Марией Еленой, которая была еще ребенком. Меня так поразило, насколько наша жизнь, пусть скромная и небогатая, оказалась далека от той беспощадной нищеты.

Еще раньше, в Кордове, я месяц работал в больнице. Мы ухаживали за пациентами: кормили, мыли, брили их. Там я впервые столкнулся с откровенной супружеской изменой. У меня уже был некоторый жизненный опыт, но прикосновение к этой язве причинило мне сильную боль. Я ухаживал за умирающим с огромной раной на шее, которую приходилось постоянно обрабатывать. И прямо там, у его постели, красивая и молодая жена, говорившая по-французски (они были с Ближнего Востока), в открытую флиртовала с врачом. Это было настолько бесстыдно, что я едва мог в это поверить.

После юниората в Чили я в марте 1961 г. вернулся в Аргентину, чтобы начать трехлетний курс философии в Высшем колледже Святого Иосифа в Сан-Мигеле – к западу от Большого Буэнос-Айреса, огромного пояса рабочих кварталов вокруг столицы. Группы там были немаленькие – около 70 студентов из Чили, Мексики, Уругвая, Боливии и Парагвая, не считая аргентинцев. Некоторые однокурсники звали меня Гринго – видимо, из-за не совсем южноамериканской внешности. В Сан-Мигеле у меня был замечательный учитель, отец Мигель Анхель Фьорито – профессор метафизики, духовный наставник и главный редактор журнала Stromata, где публиковались статьи преподавателей факультета. Благодаря своим интеллектуальным и духовным качествам отец Фьорито стал непререкаемым авторитетом для всех студентов. А для меня он был Учителем с большой буквы и личным наставником в духовной проницательности.

С отцом Фьорито, моим учителем духовной проницательности

(он в центре, я справа от него)

Именно он подтолкнул меня к размышлениям о народной теологии и религиозности, о реалистичном видении народа Божьего без романтизации и разделения на категории. Отец Фьорито был мастером диалога и умел слушать, его влияние сказывалось на мне долгие годы и, безусловно, проявилось во многих темах и делах, которыми я занимался во время понтификата.

Последний раз я видел его за несколько дней до смерти. Это было воскресным днем в конце июля 2005 г., вскоре после его дня рождения. Он лежал в Немецком госпитале и уже несколько лет не мог говорить. Он утратил эту способность, но общался при помощи глаз и выразительных взглядов. По его лицу медленно скатились две слезы. Эти слезы он подарил мне. Даже в прощании он преподал мне урок.

После завершения курса философии в 1963 г. я получил степень лиценциата. Перед началом изучения теологии меня направили в Колледж Непорочного Зачатия в Санта-Фе преподавать литературу, искусствоведение и философию ученикам двух выпускных классов.

За несколько месяцев до этого я написал генеральному настоятелю Ордена отцу Педро Аррупе. Он был первым иезуитским провинциалом в Японии и ректором новициата в Хиросиме, где находился в день атомной бомбардировки.

6 августа 1945 г. в 8:15, на расстоянии чуть более 4 км от места, где отец Аррупе был с другими иезуитами и молодыми новициями, произошел взрыв. Он рассказывал, что увидел «ослепительную вспышку», а открыв дверь, услышал грохот, «похожий на рев чудовищного урагана, который выбивал двери и окна, сносил стены, крушил мебель… Все это разлеталось на куски и сыпалось нам на головы». Несколько секунд «казались смертельными», хотя все присутствующие остались живы. Они побежали через рисовые поля, пытаясь понять, что произошло, но над городом висело плотное облако, прорезанное языками пламени. Поднявшись на холм, они не смогли «различить, где раньше был город, потому что перед нами лежала Хиросима, стертая с лица земли». Огромное огненное озеро за считаные минуты превратилось в руины. Пытаясь спастись, люди «из-за страшных ран передвигались с трудом, не в силах бежать так быстро, как хотелось бы, чтобы поскорее выбраться из этого ада».

В тот день 6 августа мне еще не исполнилось девяти лет. Наш дом в квартале Флорес находился почти в 20 000 км от гигантского смертоносного гриба, поднявшегося над Японией. Нас разделяли языковые барьеры, культурные различия и огромный Тихий океан, которого никто из нашей семьи никогда не видел (я и сам увидел его лишь много лет спустя). И все же тот день навсегда остался в моей памяти. Помню полные слез глаза матери и отца, услышавших о трагедии. Они плакали. В одно мгновение «яркая вспышка, желтая и ослепительная, как десять тысяч солнц» уничтожила около 80 000 человек, а сколько еще заболело и умерло в последующие месяцы и годы от воздействия радиации, подсчитать невозможно. Рассказывали, что кожа сходила с руки раненого, как перчатка. То, что мгновение назад было оживленным и шумным городом, важным торговым и промышленным центром на острове Хонсю, превратилось в ядовитую пыльную пустыню. Не осталось ни домов, ни площадей, ни одного из множества храмов – только черная дыра разрушения и смерти. «На стенах отпечатались контуры человеческих тел, словно негативы на фотопленке», – рассказывал репортер Джон Херси, который через год приехал на руины города. На мосту у Музея науки остался отпечаток человека с повозкой: по четкой и ясной тени, оставленной радиацией, видно, что в момент взрыва, уничтожившего человека и животное, мужчина погонял лошадь кнутом.

Ядерное оружие – это безумие. «Человечество изобрело атомную бомбу, но ни одна мышь никогда не сделает мышеловку», – сказал Альберт Эйнштейн.

Через три дня та же участь постигла Нагасаки.

Есть фотография, ставшая для меня символом бесчеловечного варварства войны. На ней запечатлен мальчик лет десяти, который несет на спине, словно школьный ранец, самую тяжелую ношу – мертвого братика. Лицо напряженное, трагическое и сдержанное. Он стоит и ждет, когда придет его черед отдать в крематорий тело младшего брата, убитого атомной бомбой в Нагасаки. Вся боль этого ребенка выражена в единственном, почти незаметном жесте: он кусает губы до крови.

Я впервые увидел эту фотографию, уже будучи Папой, – кажется, ее прислал мне один журналист. Она пронзила мое сердце. Я долго молился, глядя на этого мальчика. Потом решил распространить изображение в виде карточки. От себя добавил только надпись: «Плод войны». И раздавал повсюду, при любой возможности. Эта фотография стоит тысячи слов.

Плод войны: когда картинка стоит тысячи слов

Военные хирурги не раз видели такой взгляд на лицах детей, пострадавших от мин-игрушек в Кабуле, бомбежек в Алеппо в многострадальной Сирии и в других конфликтах. Часто их боль не оставляет места даже слезам. Эти дети полны негодования. Потрясены и оскорблены. Глубоко возмущены предательством мира взрослых, который должен их защищать, но слишком часто остается равнодушным. Вот почему мы должны вернуть себе детский взгляд (Мф. 18:1–5): сталкиваясь с несправедливостью – а война есть величайшая несправедливость, каким бы именем ее ни прикрывали, – дети возмущаются. В их глазах – взгляд Бога.

В первые дни после взрыва отец Аррупе благодаря медицинским знаниям, полученным в Испании, превратил новициат в полевой госпиталь. Лекарств не было, но, как рассказал Габриэль Гарсиа Маркес в интервью 10 лет спустя, «один крестьянин принес священнику двадцать килограммов борной кислоты». При помощи этого средства, разведенного в воде, удалось облегчить страдания от ожогов и спасти десятки людей.

Для иезуитов отец Аррупе стал иконой служения вере, борьбы за справедливость и безусловной любви к бедным даже в бурные и сложные годы. Он говорил: нельзя рассуждать о бедности, не испытав ее непосредственно в тех местах, где она существует, – об этом он ясно написал в письме, направленном в Центр социальных исследований и действий (Centro de Investigación y Acción Social, CIAS). Иначе человек рискует стать абстрактным идеологом или фундаменталистом. Отец Аррупе писал: «Только помогая другим, становишься по-настоящему человеком» и «Нельзя обличать несправедливость, поступая вопреки Евангелию». При этом отец Аррупе был человеком молитвы. Помню, как он молился, сидя на земле по-японски. Это придавало мне уверенности.

В 1981 г. с ним случился инсульт в самолете, летевшем из Бангкока в Рим. Незадолго до этого, в центре для беженцев, он попрощался с нами, братьями-иезуитами, пригласив к молитве. Это была его дивная лебединая песня, последний завет перед долгим и достойным угасанием.

В 1963 г. я, молодой новиций, написал ему о своем желании завершить период апостольского служения в японской миссии. Меня с юности влекли те земли, я испытывал к ним глубокую симпатию и любовь. Но из-за проблем с легкими мне отказали.

В Японию я попал только в ноябре 2019 г., во время 32-й апостольской поездки, которая привела меня в Таиланд и любимую Страну восходящего солнца. До этого я лишь ненадолго приезжал туда в 1987 г.

Я молился на холме Нисидзака перед Мемориалом мучеников – Голгофой, где в конце XVI в. воздвигли 26 крестов с распятыми францисканцами, иезуитами, терциариями[107]. Трое из них были еще совсем детьми. Я приехал туда как паломник, чтобы укрепиться в вере через этих братьев. Святилище говорит не столько о смерти, сколько о торжестве жизни. Это Гора Блаженств и Воскресения, которая хранит свидетельства людей, исполненных Духа, свободных от эгоизма и гордыни. История святого Павла Мики и его товарищей не славная легенда о былых подвигах, но живая память и огонь, который горит в душе каждого апостола и миссионера на этой земле. Сегодня, как никогда прежде, даже больше, чем в первые века, христиане во многих уголках мира страдают и принимают мученическую смерть за веру. Мы должны бороться, возвышать голос, чтобы религиозная свобода была гарантирована всем и везде на планете, и строго осуждать любые манипуляции религией и использование ее в качестве инструмента, где бы это ни происходило.

Как паломник мира, я счел своим долгом посетить Нагасаки и Хиросиму. Я смиренно нес в сердце мольбы и чаяния своих современников, особенно молодых, и крик бедных, которые всегда являются самыми беззащитными жертвами ненависти и конфликтов.

В Парке мира в Нагасаки неподалеку от эпицентра атомного взрыва

Подчиняясь логике оружия и отказываясь от диалога, мы трагически забываем о том, что еще до того, как привести к жертвам и разрушениям, оно способно порождать кошмары. Как сказал святой Павел VI в своем обращении к ООН 4 октября 1965 г., оружие «требует огромных расходов, останавливает проекты солидарности и созидательного труда, искажает психологию народов». Нельзя любить с оружием в руках. Я молился за жертв взрывов. И преклонился перед мужеством и достоинством тех, кто долгие годы переносил ужасные страдания души и тела.

Мне довелось услышать рассказ о невыразимом от живой свидетельницы тех событий, которая тогда была обычной восьмиклассницей: «Вдоль дороги брели люди, похожие на призраков. Их тела были настолько обожжены, что я не могла отличить мужчин от женщин, – волосы у них стояли дыбом, лица распухли, губы отвисли, обгоревшие руки, с которых слезала кожа, вытянуты вперед, – рассказывала госпожа Йосико Кадзимото. – Никто на свете не может даже представить этот ад. В последующие дни трупы начали разлагаться, белый дым окутал все вокруг и Хиросима превратилась в один огромный крематорий. Я долго не могла избавиться от этого ужасного запаха, въевшегося в тело и одежду…» Через три дня по дороге домой девочка случайно встретила отца. Он искал ее три дня и три ночи без сна и отдыха, уже не надеясь увидеть живой. Они бросились друг другу в объятия. Йосико была безмерно счастлива снова обнять отца… Но вскоре у него горлом пошла кровь и он умер. За ним последовала и мать после долгой борьбы с лучевой болезнью. Радиация не пощадила и дочь, которой предстояло пройти долгий мучительный крестный путь борьбы с раком.

Эти истории и места должны заставить нас осознать, какую боль мы, люди, способны причинять друг другу. И вместе с тем наполняют надеждой на лучшее будущее. Никто, особенно в атомный век, не имеет права закрывать глаза на руины культуры, неспособной к диалогу. Мы обязаны извлекать уроки из истории и не можем допустить, чтобы новые поколения забыли о случившемся. Эта живая память должна стать гарантией и стимулом для построения более справедливого будущего, помогая передавать из поколения в поколение: «Nunca más!»[108] Никогда больше войн, никогда больше грохота оружия, никогда больше таких страданий!

Использование атомной энергии в военных целях – преступление не только против человека и его достоинства, но и против самой возможности будущего в нашем общем доме. Это так же аморально, как и обладание ядерным оружием. За это нас будут судить. Новые поколения восстанут как судьи нашего провала, если мир окажется лишь пустым звуком, а не станет реальностью, воплощенной нашими действиями среди народов земли. Запасов имеющегося в настоящее время ядерного оружия хватит, чтобы уничтожить планету четырежды за год, а химического оружия достаточно, чтобы истребить все человечество 5000 раз. Любое оружие не просто вестник смерти – оно еще и показатель несправедливости. А несправедливость – это порочный корень нищеты. Невозможно говорить об оружии, обходя стороной чудовищную несправедливость, которую оно порождает и защищает, давая привилегии немногим за счет большинства. Беженцы, теснящиеся на кораблях, взывают о помощи, ищут спасения, не зная, какие порты их примут, – и это в той самой Европе, которая охотно открывает свои гавани для судов, груженных высокотехнологичным и дорогостоящим оружием, способным сеять разрушения, не щадя даже детей. В мире, где миллионы семей живут в нечеловеческих условиях, деньги, потраченные на производство, модернизацию, содержание и торговлю все более смертоносным оружием, и состояния, нажитые на этом, – непрекращающееся преступление, вопиющее к небу. Как и карьеры, включая политические, которые строятся и крепнут на этой торговле. Если мы закрываем на это глаза, то все разговоры о мире – чистое лицемерие.

Мы должны помнить, держаться за руки и защищать. Защищать каждую жизнь, признавая ее священное и неприкосновенное достоинство. В этих нравственных императивах заключен урок Хиросимы. Урок, который далек от утопии. Наоборот: это культурный, социальный и политический реализм. Он созвучен чаяниям миллионов людей по всему миру. Созидательный путь диалога, пусть даже изнурительно трудный, – единственное противоядие от разрушительного безумия, которое мы познали и продолжаем познавать.

Этот урок находил отклик в моем детском сердце, и мне предстояло усвоить его заново 74 года спустя.

В 1963 г. я остался на родине. Меня направили преподавать в качестве мaestrillo – так называют иезуитов-стажеров. По образованию я был химиком-технологом и рассчитывал, что буду вести математику или физику, но вместо этого стал преподавателем гуманитарных дисциплин. Справился, надеюсь, неплохо, во многом благодаря знаниям, полученным в Чили.

В первый год я сосредоточился на классической испанской литературе – от Гонсало де Берсео (XIII в.) до «Песни о Сиде» (Cantar de mío Cid), величайшего испанского эпоса, который со Средневековья разносили по свету менестрели и странствующие поэты.

Затем расширил программу и добавил аргентинских авторов, в том числе современных: литература гаучо, Мария Эстер Васкес, Леопольдо Маречаль, Борхес и др. Мне нравилось, что мои ученики могут изучать то, что их по-настоящему интересует. Это была эпоха The Beatles, и четверо учеников решили создать свою группу. Они сами сочиняли музыку и тексты. Группа называлась Shouters («Крикуны»). Театральные постановки всегда занимали важное место в жизни Колледжа Непорочного Зачатия. Там учились только мальчики, а в выбранной в тот год пьесе – поэме уругвайского писателя Хуана Соррильи де Сан-Мартина – были женские персонажи. Раньше все пьесы ставили без женских ролей, даже если приходилось серьезно переделывать, калечить произведение. Иногда, что еще хуже, женские роли исполняли мальчики. Мне это казалось обеднением и унижением как самой реальности, так и женского образа. Поэтому мы пригласили матерей и сестер наших актеров, и спектакль удалось поставить в первозданном виде, так, как он того заслуживал.

А еще меня радовало, что дети не просто изучают литературу, но и пробуют создавать собственные произведения. Я часто говорю, что в процессе обучения и воспитания необходимо сохранять баланс двух реальностей: зоны комфорта и зоны риска. Образование всегда предполагает определенный дисбаланс, и все же нужно находить правильную пропорцию между этими противоположностями. Мы двигаемся вперед, только если осознаем, что нам чего-то недостает, а иначе стоим на месте. Вот та пропорция, которую нужно находить каждый раз: с одной стороны, опираться на все, что уже приобретено и усвоено, то есть на зону комфорта, с другой – исследовать зону риска, которая должна быть соразмерной, и отваживаться выходить за пределы привычного и известного. Без риска не продвинешься вперед. Но и бросившись в пропасть, далеко не уйдешь.

Я очень любил этих 16–17-летних ребят, моих учеников. Они никогда не были мне безразличны. И я благодарен им за все, что они для меня сделали.

Преподавание стало для меня ценным опытом, причем двусторонним, потому что учить других – значит одновременно учиться самому и быть достаточно открытым для нового и неожиданного.

В Санта-Фе я провел два года, а затем, в 1966 г., вернулся в Буэнос-Айрес в качестве префекта четвертого курса и преподавателя литературы и психологии в Колледже Спасителя. После этого, с 1967 г., я на три года снова стал студентом – изучал теологию в Высшем колледже Святого Иосифа до получения степени лиценциата в 1971 г.

Это было время Второго Ватиканского собора, открывшегося в октябре 1962-го и завершившего работу в декабре три года спустя. На Церкви в Аргентине тоже сказывались общие противоречия и надежды, прогресс и отсталость. Даже в теологии ощущались эти контрасты. Преподаватели догматического богословия пытались открыться новому духу, библеисты шли в ногу со временем или даже опережали его, тогда как нравственное богословие по-прежнему оставалось казуистическим и декадентским.

Для всего мира это были беспокойные, бурные годы – время социальных и политических баталий, знаменитой речи Мартина Лютера Кинга в Вашингтоне «У меня есть мечта» (I have a dream). Время, полное надежд, но также и наивности. При критическом взгляде легко обнаруживались слабые стороны. Помню, когда в 1960 г. Джон Кеннеди стал президентом, один священник в Буэнос-Айресе начал ликовать, словно избрание католика на высший пост в США привело в Белый дом Папу Иоанна. Эта наивность приводила меня в ярость. Но еще больше я всегда злился из-за войн. Тогда шла вьетнамская война, которая находилась на стадии кровавой эскалации, как и сегодняшние конфликты.

Война всегда непостижима. Война – всегда бессмысленная бойня. Я чувствую ее всем своим существом, и это причиняло и причиняет мне боль.

За пять месяцев до моего рукоположения, в июле 1969 г., первый человек ступил на Луну. Разумеется, мы все вместе наблюдали за этим по телевизору, но в те годы меня еще сильнее, чем кадры высадки на Луну, поражали фильмы шведского режиссера Ингмара Бергмана. Они раздвигали горизонты еще шире: «Седьмая печать» (Det Sjunde Inseglet), где разыгрывается незабываемая шахматная партия между вернувшимся из крестового похода рыцарем и Смертью. «Девичий источник» (Jungfrukällan), основанный на средневековой легенде. «Сквозь тусклое стекло» (Sasom i en spegel) – ошеломляющее путешествие в лабиринты сознания. Название фильма заимствовано из Первого послания апостола Павла к Коринфянам: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познáю, подобно как я познан» (1Кор. 13:12).

После рукоположения в августе 1970 г. меня направили в Испанию, в Колледж Святого Игнатия Лойолы в Алькала-де-Энарес – родной город Сервантеса в автономном сообществе Мадрид – для прохождения третьей пробации, школы сердца и чувств, завершающей подготовку иезуитов. Моим настоятелем был отец Хосе Арройо. Этот человек принес мне огромную пользу, и я восхищаюсь им по сей день.

Последние вечные обеты, четвертые, я дал 22 апреля 1973 г. в Сан-Мигеле, когда уже был наставником новициев. А всего через три месяца, 31 июля 1973 г., меня назначили провинциалом Ордена. Мне было 36 лет, и я стал самым молодым провинциалом в истории Аргентины. Я часто говорил, что это назначение было безумием, и так оно и есть, но правда в том, что тогда я не мог поступить иначе.

Я совершил множество ошибок. И многому научился на них, хотя это было нелегко.

В тот день, 13 декабря 1969 г., в прекрасном саду Колледжа Святого Иосифа были рукоположены пятеро: Хардой, Авила, Бергольо (я), Градос Акоста и Мартенсен. Таинство совершил титулярный архиепископ Кордовы Рамон Хосе Кастельяно.

Была суббота, День святой Люсии. Отец Рикардо Мартенсен через пять лет основал общину «Движение Слова Божьего», которая сегодня действует во многих странах Южной Америки и в Испании. Он немного старше меня и сейчас, когда я пишу эти строки, все еще жив.

Авила впоследствии оставил священство и женился. Он умер несколько лет назад, как и остальные.

А я… мне трудно передать словами свои чувства в тот день. Я словно оцепенел. Так всегда бывает со мной, когда я сталкиваюсь с чем-то великим. Я замираю в полном спокойствии и умиротворении. Возможно, это моя защитная реакция. Чувства приходят позже.

Готовясь к рукоположению, я написал молитву – мое личное исповедание веры. Подписываюсь под ней сегодня, как и тогда:

С тех пор я священник уже 54 года

На церемонию пришла вся моя семья. Все, кто были еще живы: мама, бабушка, братья, сестры, зятья, дяди, даже учительница Стелла.

Когда под вечер они покинули Сан-Мигель, я отправился в свою комнату с несколькими друзьями, и мы немного поговорили. А наутро я сел на первый автобус до Буэнос-Айреса, чтобы отслужить свою первую мессу в церкви при школе Богоматери Милосердия, той самой, где принял первое причастие.

Там тоже собрались все близкие мне люди. Хотели устроить торжество, но я, ко всеобщему огорчению, был непреклонен: никаких празднеств и подарков. После службы монахини школы выставили у церкви столик с парой бутылок апельсиновой воды – стояло лето, было очень жарко. Мы выпили по стакану, попрощались и разошлись по домам.

Я всегда испытывал внутреннее неприятие светских празднеств и торжеств. Так было и в тот день, когда меня назначили провинциалом иезуитов, и во всех других подобных случаях до и после. Можно долго объяснять причины, а можно сказать проще и честнее: я не вижу в этом смысла. Я ведь ничего не выиграл – просто начинал свое служение.

После службы, едва я снял облачение, мама опустилась передо мной на колени, прося благословения. Этот жест глубоко тронул меня. До и после того дня она стала регулярно меня навещать. Когда я изучал теологию и не мог покидать колледж, она тратила по два часа на дорогу до Сан-Мигеля и обратно. А когда у моего чилийского товарища возникли трудности, мама приняла его в своем доме. Она была необыкновенно щедрой женщиной.

Бабушка Роза сияла от счастья. Несмотря на мой запрет, она все-таки сделала небольшой подарок к рукоположению. Они с дедушкой приготовили его по меньшей мере шесть лет назад – на случай, если после смерти сына им самим не суждено будет дожить до этого долгожданного дня. «Самое важное для священника – служить мессу», – сказала мне бабушка однажды, когда я приехал домой из новициата. И рассказала о матери, которая наказывала сыну, готовившемуся к рукоположению: служи каждую мессу так, будто она первая и последняя.

Бабушка упаковала небольшой подарок и приложила записку с указанием вручить мне его в день рукоположения. Это были ковчежец для причастия и сосуд для помазания. Но подарок она вручила сама, после мессы. Дедушка Джованни умер пятью годами раньше. Ее записку, где смешаны итальянский и испанский, на котором бабушка свободно говорила, но писала с трудом, я храню до сих пор:

В этот чудесный день, когда ты можешь держать в своих освященных руках Христа Спасителя и перед тобой открывается путь к апостольскому служению, с этим скромным даром, который имеет небольшую материальную ценность, но высочайшую духовную, твои бабушка Роза и дедушка Хуан, хоть физически далеко, духовно очень близки к тебе.

Да благословит тебя Господь. И удостоит тебя святости.

Бабушкино духовное завещание, которое она вручила мне на Рождество за восемь лет до смерти, я ношу с собой уже больше полувека:

Сан-Хусто, 25.12.1966, Рождество

Пусть мои внуки, которым я отдала все лучшее в своем сердце, проживут долгую и счастливую жизнь. Но если однажды боль, недуг или утрата близкого человека наполнят их скорбью, пусть помнят: один вздох перед Дарохранительницей с Телом и Кровью величайшего и священнейшего Мученика и один взгляд на Деву Марию у подножия креста способны пролить каплю целительного бальзама на самые глубокие и мучительные раны.

Я храню эту записку в своем бревиарии и часто перечитываю. Она для меня как молитва.

В последние годы жизни дедушке и бабушке по отцовской линии довелось перенести много страданий. У бабушки было несколько подруг-итальянок, с которыми она общалась. Еще она выписывала из Италии журнал по рукоделию Mani di Fata и вышивала. Руками бабушка действительно творила чудеса. Дедушка Джованни иногда играл в бочче с соседями. Но в целом они жили в полном одиночестве. Их жизнь была чередой невзгод, драм и перемен. Они закрыли магазин, купили пекарню и переехали к нам на проспект Ривадавия. После внезапной смерти папы, их единственного сына, снова стали жить отдельно. Потом продали пекарню и взяли в управление канцелярский магазин. В конце концов оба поселились при Итальянской больнице, где пожилым людям сдавали квартиры и обеспечивали уход. Там дедушка и умер. Когда это случилось и бабушка Роза овдовела, она снова переехала к маме. Теперь невестка и свекровь ладили, и бабушка оставалась с мамой до самого конца.

В доме у мамы, 1970-е гг.

Только в последние дни пришлось поместить бабушку в пансионат Сан-Камилло в районе Кабальито. Я оставался с ней до последнего мгновения тем ранним утром 1 августа 1974 г. Бабушка часто говорила: «У савана нет карманов», и она никогда не видела, чтобы грузовик с добром следовал за похоронной процессией. Мы уносим с собой только то, чем делились с другими. Ей было 90 лет. Я благословил ее, и она ушла с безмятежным лицом. В прекрасном стихотворении Нино Косты Rassa nostrana об эмиграции его земляков в Старый и Новый Свет, написанном на пьемонтском диалекте, множество персонажей: механики и каменщики, шахтеры и крестьяне, белокурые парни с небесно-голубыми глазами, энергичные дельцы, горцы со стальными нервами и лицами, раскрасневшимися от веселья… Но когда я думаю о дедушке с бабушкой, в памяти звучат последние строки: «Неурожай, лихорадка или хворь от непосильного труда пригвождает их к безымянной могиле, затерянной на чужбине…»

Лица моих дедушек и бабушек, родителей, тех, кто растит детей и зарабатывает на жизнь тяжким трудом, больных, старых священников, несущих в себе множество душевных ран, но с улыбкой служивших Господу, монахинь, незаметно выполняющих свой долг, воплощают для меня святой лик Церкви, лик народа Божьего. Церковь – дом для всех, а не тесная часовенка для кучки избранных. Нельзя превращать лоно Вселенской Церкви в уютное гнездышко нашей посредственности.

В 1992 г., вскоре после того, как меня назначили викарным епископом Флореса, в Буэнос-Айресе проводилось большое богослужение для больных и страдающих. Я принимал исповеди, и под конец службы ко мне подошла очень старая и смиренная женщина.

– Abuela[109], вы хотите исповедаться? – спросил я.

– Да.

– Но если вы не согрешили…

– Все мы не без греха, – сказала она.

– А если Господь не простит?

– Господь прощает все, – уверенно ответила женщина.

– Откуда вы это знаете, сеньора?

– Если бы Господь не прощал все, мира не существовало бы.

Она не обрела бы большей мудрости, даже если бы училась в Григорианском университете. Потому что мудрость, та внутренняя мудрость, что открывает сердце милосердию Божьему, дарована ей Святым Духом.

Народ – это не логическая категория. И не мистическая, если понимать под этим, что все сделанное и сказанное народом непременно хорошо и справедливо. Это не некий идеал. Нет. Народ – это скорее мифическая категория, если на то пошло. Мифическая и историческая. Народ формируется постепенно, через преданность общему делу или идее. История создается этим медленным процессом смены поколений.

Есть огромная разница между классическим мифом, который является созерцательным способом познания, и релато[110] – историко-повествовательной формой выражения реальности, жизни. Существует также фантазийный релато – создание историй, которые служат лишь оправданием того, что хотят навязать, способом выдать ложь за истину. В этом смысле релато – оправдание. Именно так власть зачастую оправдывает себя, особенно когда она нелегитимна или несправедлива. При помощи релато люди маскируют жизнь и самих себя.

В отличие от релато, миф – это способ познания реальности, путь к истине. Он вне времени, потому что неразрывно связан с человеческой природой. Миф заставляет задуматься, побуждает к поиску ответов, проникает в суть вещей, призывает к диалогу и постоянно обновляется, поскольку основан на живой реальности. Именно миф позволяет понять сущность народа.

Я с юности любил Достоевского. А позже, когда возглавлял философско-теологический факультет в колледже Сан-Мигеля, полюбил труды Романо Гвардини, посвященные великому русскому писателю и его религиозному миру. Народ у Достоевского, по мнению Гвардини, – это «мифическое существо», без всякой идеализации[111]. Пусть этот народ грешен, даже жалок, но он воплощает подлинную человечность. Он здоров и силен, несмотря на унижения, потому что является частью фундаментальной структуры бытия, общего призвания и смысла, который его превосходит. В этом народ «близок к Богу». Он глубоко связан с творением, в котором мы чувствуем «тайну Божьей любви к миру», ее непрестанно обновляющееся, творящее и искупительное действие.

В религиозном мире Достоевского судьба героев определяется принадлежностью к народу или оторванностью от него. А стержень народной идентичности – Евангелие. В одном из писем Достоевский несколько парадоксально объясняет, в чем заключается для него Символ веры: «Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но и с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной»[112].

Все герои Достоевского испытывают напряженность бытия, переживают зло, боль, падение, грешат. И все же Софья, спутница Версилова в «Подростке», ее муж, странник Макар, Соня, подруга Родиона Раскольникова в «Преступлении и наказании», старец Зосима из «Братьев Карамазовых» воплощают святость грешного народа. Потому что в сердце народа живет Христос. И преображение не достигается силой. Истинная преображающая сила – это живая и смиренная любовь, исходящая от Бога: «Смирение любовное – страшная сила, изо всех сильнейшая, подобной которой и нет ничего»[113].

Быть в гармонии с душой народа – вот противоядие от любого сектантского популизма, который низводит эту душу до идеологического элемента. Такая гармония рождается не из дистанции, а из совместного пути с народом. И этот путь открывает иную форму познания, где народ – не объект, а субъект. В совместном братском замысле. В общении и взаимодействии.

Народ – это субъект. А Церковь – народ Божий, проходящий через историю с ее радостями и скорбями. Именно это сегодня означает «чувствовать с Церковью», о чем говорит святой Игнатий Лойола в «Духовных упражнениях». Мой любимый образ Церкви – святой народ Божий и вера, в которую должен погружаться каждый богослов, а она в свою очередь поддерживает, принимает и оберегает его. Я часто использую это определение, взятое из Lumen Gentium[114], второй из четырех догматических конституций Второго Ватиканского собора. Принадлежность к народу имеет глубокое богословское значение: в истории спасения Бог спасал народ. Принадлежность к народу является обязательным условием личностной идентичности.

«Нет человека, который был бы как остров, сам по себе…»[115] – сказал английский поэт XVII в. Джон Донн. Бог влечет нас к Себе при всей сложности межличностных отношений в человеческом сообществе. Он – неотъемлемая часть народной динамики. Существует чувство реальности веры, присущее всему народу Божьему, даже тем, кто не обладает особыми интеллектуальными средствами для ее выражения. И это чувство требует, чтобы его уловили и поняли.

Бог не стыдится Своего народа, не стыдится идти с ним сквозь историю. Он захотел войти в нашу жизнь, с ее грехами и неудачами. Человек создан для того, чтобы творить историю, а не выживать в экзистенциальных джунглях. Нежелание творить историю, наблюдение за жизнью и миром с балкона – это паразитическая позиция.

Расхожая фраза «Каждый рождается с предначертанной судьбой» кажется мне столь же несправедливой, сколь и невыносимой. Это неправда. Жизнь дана нам не как оперное либретто – это приключение, в которое нужно броситься с головой. Неудачи не остановят нас, если в сердце горит огонь. Мы должны позволить себе встретиться с жизнью и Богом.

Я мечтаю о Церкви, которая станет нам матерью и пастырем, чьи служители умеют быть милосердными, заботятся о людях, сопровождая их, как добрый самарянин. Бог всегда сильнее греха. Это и есть Евангелие. Церковь, которая переосмысливает себя таким образом, стремится показать людям, в чем заключается смысл и фундаментальное ядро Евангелия: «Красота спасительной любви Бога, явленной в Иисусе Христе, умершем и воскресшем» (Evangelii Gaudium, 36)[116]. Организационные и структурные реформы – потом. Первоочередная реформа должна касаться внутреннего настроя. Служители Церкви, а епископы в особенности, должны терпеливо поддерживать шаги Бога в Его народе так, чтобы никто не отстал, но при этом сопровождать паству, обладающую чутьем, в поиске новых путей. Церковь должна не просто принимать и встречать людей с распростертыми объятиями, но искать и находить способы выйти за собственные пределы.

Мои корни итальянские, но вместе с тем я аргентинец и латиноамериканец. В великом теле Вселенской Церкви, которая дарует «преизобильное богатство благодати»[117], континентальная Церковь Латинской Америки обладает особой живостью, своими нотами, красками, нюансами, которые также представляют «богатство», и это отражено в документах генеральных конференций Латиноамериканского епископского совета.

Латиноамериканский континент отмечен двумя реалиями: бедностью и христианством. На этом континенте много бедных и христиан. Поэтому в тех землях вера в Иисуса Христа обретает особый колорит. Многолюдные процессии, горячее почитание священных образов, глубокая любовь к Деве Марии и множество других проявлений народного благочестия – все это красноречивое свидетельство. Когда мы смотрим на свой народ взглядом доброго пастыря, когда приходим не судить, а любить, то обнаруживаем, что этот культурный способ выражения христианской веры по-прежнему жив, особенно среди бедных. И это вне всякой идеализации бедности или теологического пауперизма[118]. Это факт. И великое богатство, дарованное Богом. В 2007 г. епископская конференция в Апаресиде сделала важный шаг в признании этого факта, назвав его «народная духовность».

Если взглянуть на последние пять веков в исторической перспективе, можно увидеть, что народная духовность – это особый путь, которым Святой Дух вел и продолжает вести миллионы наших братьев и сестер. Речь идет не просто о проявлениях религиозности и терпимости, а о подлинной духовности, которую необходимо укреплять на ее пути. Это не Золушка в доме, не те, кто якобы не понимает и не знает, кого «мы олжны просвещать». Конференция в Апаресиде напоминает, что «многие из этих людей, униженных, забытых и ограбленных, не опускают руки. Благодаря своей особой религиозности они держатся за безмерную любовь Бога, которая возвращает им чувство собственного достоинства».

Народное благочестие – это раскрытие памяти народа. Обесценивать эту духовность, считать ее второстепенной формой христианской жизни – значит забывать о главенстве Духа и безвозмездной инициативе Божьей любви. Священники из трущоб, которые разделяют быт и труды людей в беднейших кварталах, счастливые тем, что могут жить по Евангелию на стороне страждущих, лишенных достоинства и прав, видят в этой духовности не препятствие, а богословское пространство, трамплин для освобождения и преображения.

Роберто Хосе Тавелла, который почти 30 лет, с 1935 г., служил епископом Сальты на северо-западе Аргентины, у подножия Анд, рассказывал такую историю. Однажды он вошел в собор и увидел индейца, с глубочайшим сосредоточением молившегося перед образом Чудотворной Девы. Епископ прочитал положенные молитвы, а индеец все стоял там, невозмутимый и спокойный. Заинтересовавшись, отец Тавелла решил подождать и посмотреть, что будет дальше. Ждать, пока индеец не закончил молиться, пришлось долго. Тогда епископ подошел к нему.

– Благословите, padrecito[119], – сразу попросил индеец.

Завязался разговор.

– Что вы читали во время молитвы? – спросил епископ.

– Катехизис, padrecito, – ответил индеец.

Это был Катехизис святого Торибио XVI в.

Приоритет, отдаваемый Церковью бедным, должен вести нас к пониманию и принятию их культурных способов жизни по Евангелию. Человек по природе – существо социальное. Как сказал святой Иоанн Павел II, «человек одновременно и сын, и отец культуры, в которую погружен». И вера здесь не исключение. Вера всегда выражается в культуре. Вера – это прежде всего божественная благодать, но также и человеческий, а значит, культурный акт. Когда Церковь приближается к бедным, то, помимо огромных повседневных трудностей, обнаруживается трансцендентный смысл жизни. Потребительство каким-то образом не смогло их поработить. Жизнь устремлена к чему-то, что выходит за рамки земного существования. Трансцендентный смысл бытия, проявляющийся в народном христианстве, – это антитеза секуляризма и обмирщения. И это ключевой момент. Апаресида показывает, что это «величественное исповедание живого Бога, действующего в истории». В духовности этих людей заложен «богатый потенциал святости и социальной справедливости».

В апостольском обращении Evangelii Gaudium я напоминал, что миссия среди народа не украшение, не приложение, не одна из многих страниц бытия. Это гораздо больше: то, что я не могу искоренить из своего бытия, если не хочу себя разрушить. Каждый христианин и каждая община призваны быть орудиями Бога для освобождения всего народа и помощи бедным. Оставаться глухими к воплю бедных – значит не подчиняться воле Отца и Его замыслу. Это требует гораздо большего, чем отдельные акты щедрости: необходимо сформировать новый образ мышления, при котором сообщество и жизнь всех ставится выше присвоения благ немногими. Иисус хочет, чтобы мы прикасались к человеческой нищете, к страдающей плоти других, чтобы по-настоящему принимали их существование и познавали силу нежности. Когда мы это делаем, жизнь всегда становится удивительно яркой и многогранной, и мы интенсивно переживаем опыт бытия и принадлежности к народу. К народу освобожденному или борющемуся за свободу.

Соединить Христа и Марию в сознании верующих совсем не трудно. В итоговом послании Третьей генеральной конференции Латиноамериканского епископского совета, которая проходила в Пуэбле в 1979 г., говорится, что Мария «связывает небо и землю. Без Марии Евангелие становится бесплотным, искажается, превращаясь в идеологию, в бездушный спиритуализм». Мария была простой женщиной из народа, смиренной жительницей окраины, девушкой из Назарета, крошечного галилейского городка на задворках Римской империи и периферии Израиля. Они с мужем жили своим трудом. Когда Ангел обратился к Ней: «Радуйся, Благодатная» (Лк. 1:28), Она «смутилась», потому что в Своем смирении чувствовала Себя ничтожной перед Богом. Марио Сольдати[120] писал, что смирение – «это добродетель, обладая которой думаешь, что ее у тебя нет». В Песни Марии (Лк. 1:46–56) Богоматерь учит нас: Господь низлагает тщеславие и гордыню тех, кто мнит себя несокрушимой скалой.

Как-то раз один духовник, испросив разрешения, рассказал мне историю о девочке из простой семьи. Девочка страдала от загадочной болезни, и ее поместили в одну из больниц Буэнос-Айреса. Сердце ребенка останавливалось, и через неделю врачи сказали отцу: «Мы бессильны. Ей осталось жить несколько часов». Дело было под вечер. Отец, простой рабочий, в отчаянии поехал в Лухан, к базилике Богоматери, но, когда добрался туда, двери и ворота были уже заперты. Он припал к вратам храма и стал неистово молиться… Так он простоял всю ночь, даже не заметив, как она прошла. На рассвете сел на автобус и вернулся в больницу. В приемной его встретила жена: «Не знаю, что случилось. Врачи говорят, жар спал, они ничего не понимают». Через несколько дней девочку выписали.

Молитва порой становится настоящим испытанием.

Дева Мария слышит бедных. Она – мать несчастных и беззащитных. Она знает, что Господь возвышает их. И знает, чтó по-настоящему важно. Даже в Своей земной жизни, претерпевая великие страдания, Она продолжала служить людям. Чтобы понять Марию и обратиться к Ней, нужно придерживаться этой точки зрения. Павел VI в апостольском наставлении Marialis Cultus[121] (1974) говорит о связи Марии с освобождением бедных: «Сильная женщина, познавшая нищету и страдание, бегство и изгнание (Мф. 2:13–23), – все то, что не может остаться незамеченным для тех, кто стремится в евангельском духе поддержать освобождающую энергию человека и общества».

Церковь призвана всегда быть открытым домом Отца – отчим домом, а не контрольно-пропускным пунктом. Домом, где найдется место каждому человеку со всеми трудностями и невзгодами, где его всегда примут и облегчат страдания. Если Церковь будет исходить из этого миссионерского побуждения, она должна достичь всех без исключения. Но кому следует отдавать предпочтение? В Евангелии мы находим совершенно четкий ориентир: не столько друзьям, соседям, равным себе, своему кругу, сколько бедным и немощным – тем, кого часто презирают и забывают, кому «нечем воздать» (Лк. 14:14). Здесь не может быть сомнений, и никакие рассуждения не ослабят это предельно ясное послание. Сегодня и всегда «бедные – главные адресаты Евангелия», как напомнил Бенедикт XVI[122].

Церковь женского рода, а не мужского. Мы, клирики, – преимущественно мужчины, но мы не есть Церковь. Церковь женского рода, потому что она невеста. И она воплощает святой верный народ Божий: и мужчин, и женщин. Вот почему поиск новых критериев и способов, позволяющих женщинам активнее участвовать в различных сферах общественной и церковной жизни, чтобы их голоса приобретали все больший вес, а авторитет – всеобщее признание, – это вызов, актуальный как никогда. Мы должны двигаться вперед. В настоящее время вице-губернатором Ватикана является женщина, сестра Раффаэлла Петрини. Вместе с ней в Дикастерию[123] по делам епископов входят еще две женщины: монахиня сестра Ивонн Ренгот и мирянка Мария Лиа Дзервино, которые участвуют в выборе глав епархий по всему миру. Другие женщины занимают важные посты в Дикастериях по содействию целостному человеческому развитию, а также в Государственном секретариате и Дикастерии по делам коммуникаций. Директором Ватиканских музеев тоже является женщина.

Если мужчины-клирики не способны понять, что такое женщина и женская теология, они никогда не поймут, что такое Церковь. Один из величайших грехов, которые мы совершили, – это «маскулинизация» Церкви. Необходимо ее «демаскулинизировать». При этом следует иметь в виду, что и «маскулинизация» женщины не может быть гуманной и христианской, ведь другой великий грех – безусловно, клерикализм. Поэтому речь идет не о том, чтобы всех включить в клир и сделать диаконами в священном сане, а о том, чтобы в полной мере реализовать Марианский принцип, который в Церкви даже важнее Петровского: Мария превыше Петра и мистика женщины значительнее служения.

Как записано в документе, принятом в октябре 2024 г. по итогам Синода о синодальности (я впервые решил не издавать вслед за ним свое апостольское наставление, сочтя документ подлежащим немедленному исполнению), нет причин, препятствующих женщинам занимать руководящие посты в Церкви: невозможно остановить то, что исходит от Святого Духа. Вопрос о доступе женщин к диаконскому служению, требующий пристального внимания, также остается открытым для изучения. При этом уже сейчас необходимо всячески поощрять участие мирянок и монахинь в подготовке священников – семинаристы, несомненно, получат от этого огромную пользу. Хотя женщины уже вносят блестящий вклад в теологические исследования, занимают ответственные должности в церковных учреждениях и возглавляют общины, необходимо незамедлительно и в полной мере использовать все имеющиеся возможности, особенно там, где они пока остаются нереализованными.

Именно так, а не через какие-то ложные мирские реформы мы сможем полнее свидетельствовать о Боге, который есть «отец, но еще больше – мать». Об этом со словами, исполненными нежности к миру, истерзанному тогда, как и сегодня, бессмысленными войнами, говорил и Папа Лучани, Иоанн Павел I – улыбчивое лицо Церкви, которая никогда не закрывает свои двери и не тоскует по прошлому.

Положение женщины в современном обществе – тоже своеобразная форма бедности. Женское тело – символ жизни – слишком часто подвергается насилию и надругательству даже со стороны тех, кто должен беречь его и быть спутником жизни.

Многочисленные формы насилия, порабощения, увечье женских тел, коммерциализация, преступное унижение, низводящее женщину до вещи для продажи и эксплуатации, а также гендерная дискриминация и профессиональные ограничения – все это позор для нашего общества, кичащегося своей современностью и прогрессивностью.

Вот подлинное поругание Евангелия, позор, который обязывает нас к борьбе.

Я омываю ноги детям и матерям в Буэнос-Айресе, 2005 г.

Я много раз повторял священникам и мирянам Буэнос-Айреса: выходите и боритесь! Я предпочитаю избитую, израненную Церковь в уличной грязи, Церковь задыхающуюся, больную от собственной ограниченности и стремления к комфорту и безопасности. Это касается всей Церкви. Тот, кто замыкается в себе, постепенно становится администратором, управленцем, а не посредником. И делается несчастным. Несчастные священники превращаются в коллекционеров древностей или, наоборот, новинок – а это, в сущности, одно и то же, – вместо того чтобы быть пастырями, от которых «пахнет овцами».

В Книге пророка Иоиля сказано: «Старцам вашим будут сниться сны, и юноши ваши будут видеть видения» (Иоил. 2:28). В снах стариков – возможность для молодых обрести новое ви́дение, благодаря чему у каждого снова появится будущее. Но Церкви, особенно в некоторых странах, порой слишком замыкаются в своих программах, в привычных планах работы. Я прекрасно понимаю необходимость этих программ, но мне трудно возлагать большие надежды на организационные схемы. Дух готов подталкивать нас вперед. Он проявляется в способности мечтать и пророчествовать. Мы омолаживаемся только в том случае, если не замыкаемся в себе и готовы к диалогу. Это касается всех, включая молодых, которые рискуют превратиться в «младостарцев», наблюдающих за ходом истории со стороны. Нужно уметь мечтать и рисковать, ведь жизнь – это борьба, отказ от вечного компромисса с посредственностью. Поэтому я не раз призывал молодежь разговаривать со стариками. Если старики научатся мечтать, молодые смогут пророчествовать. А если молодые не пророчествуют, Церковь и общество задыхаются.

Реальность лучше видна с периферии, чем из центра. Это касается и человеческой реальности, его экзистенциальной периферии. У вас может быть стройная система взглядов, но, когда вы встречаете того, кто мыслит иначе, приходится искать аргументы в защиту собственных убеждений. Начинается дискуссия, и периферия чужой мысли обогащает вас. Плодотворной жизнь делают не накопление информации или виртуальное общение, но преображение бытия. Виртуальной любви не существует. Любовь требует живого опыта.

Каждый человек способен измениться. Даже тот, кто изломан или поддался искушению. Это не оптимизм, а уверенность в двух истинах. Во-первых, в человеке как личности. Личность – это образ Божий, а Бог не презирает Свой образ, Он всегда находит способ восстановить, искупить его, если тот потускнел. Во-вторых, уверенность в силе Святого Духа, преображающего сознание. Повторяю: это не оптимизм, а вера в человека – дитя Божье, а Бог никогда не оставляет Своих детей.

Мы, дети Божьи, порой ошибаемся, грешим. Но когда просим прощения, милосердие Божье всегда принимает и прощает нас. Оно не устает принимать и прощать. И обладает преображающей силой. Это мы порой устаем просить прощения.

Я такой же грешник, как и все. Тяжкий грех против любви – отречься от человека. Человек любит тебя, а ты его отвергаешь, обращаешься как с незнакомцем. Он любит тебя, а ты отталкиваешь его. Вот почему отречение от Бога – один из самых страшных грехов. И все же святой Петр совершил именно этот грех: отрекся от Иисуса Христа… а его сделали Папой! Встреча с взглядом Иисуса преобразила его сердце и жизнь сильнее, чем прежде.

Что еще я могу сказать? Ничего. Иду дальше. Продолжаю путь. Вперед!

Именно ради этого пути с народом Божьим и служения ему более 50 лет назад я стал священником.

Если что-то и тревожит меня сегодня, так это страх не оправдать доверие. Я чувствую: Господь дал столько возможностей творить добро, и меня беспокоит, что не всегда удается их использовать. Но это чувство спокойное, не мучительное. Это напряжение, которое говорит мне: будь осторожен, не оступись. И все же я чувствую себя в полной безопасности в руках Божьих, «как младенец, прильнувший к матери»[124]. Порой, молясь в этих объятиях, я засыпаю.

Я прожил долгую жизнь и уже обогнал своих отца, мать, братьев. Такую жизнь, какую мальчик, которым я был когда-то, не мог даже отдаленно представить. Размышления об этом сопровождаются благодарностью и чувством собственного недостоинства.

И это не просто слова. Я действительно чувствую себя недостойным. А еще – неблагодарным, ведь, получив столько хорошего, я совершил множество ошибок и часто заблуждался.

Вместе с тем я чувствую себя счастливчиком, незаслуженно везучим – не все мои братья и сестры так же реализовались в жизни. Разумеется, никто не умер с голоду, никого не презирали, но у каждого были болезненные периоды и свои трудности, у кого-то больше, у кого-то меньше, кто-то разводился, женился повторно. Я же – прощенный человек. Мне всегда прощалось. В моей жизни бывали кризисы, пустота, грех, периоды мирской суеты. А потом Господь освобождал меня от всего этого. Мысленно возвращаясь к тем темным временам – экзистенциальным или нравственным провалам, – спрашиваю себя: как мне удалось выжить? И все же я выжил и продолжил путь.

Если говорить о величайшей благодати, которую желаю получить от Господа, то это благодать стыда, и я уже испытал ее сполна. Мою жизнь можно описать словами из Книги пророка Иезекииля: «Я восстановлю союз Мой с тобою, и узнаешь, что Я – Господь, для того, чтобы ты помнила и стыдилась…» (Иез. 16:62–63). Чтобы помнил и стыдился…

Я чувствую, что не заслужил славы и общественного признания. И это, безусловно, самое сильное чувство. Меня привели сюда безвозмездно, и эта мысль вызывает во мне и стыд, и изумление. Глубочайшее изумление, которое парадоксальным образом принесло с собой покой – вот что я почувствовал в момент избрания на Святой Престол.

Сказать, что я никогда в жизни, и тем более в начале того конклава, ничего подобного не ожидал, будет сильным преуменьшением.

Да, я знал, что был тем, кого журналисты называют kingmaker[125], – как латиноамериканский кардинал, я обладал достаточным влиянием, чтобы направить определенное число голосов в поддержку того или иного кандидата. Но не более того.

Меня это не касалось. Сильными кандидатами, на которых указывали журналисты в те мартовские дни 2013 г., были другие: архиепископ Милана Анджело Скола, бостонский кардинал Шон О’Мэлли, архиепископ Сан-Паулу Одилиу Шерер и Марк Уэлле – канадский кардинал, председатель Папской комиссии по делам Латинской Америки.

В воскресенье, 10 марта, накануне конклава, все четверо кандидатов, как и многие другие кардиналы, служили мессу в своих титулярных римских церквях. У каждого кардинала есть такая церковь. Моей была церковь Сан-Роберто Беллармино на площади Унгерия – современный храм в стиле рационализма с алтарем, который некогда подарил Беньямино Джильи. Но мне показалось неуместным служить там в те дни. Поэтому я отслужил мессу ранним утром в капелле Международной резиденции для духовенства Павла VI на улице Скрофа, где остановился, а затем отправился обедать к Лелле, сестре Убальдо Калабрези. Он 20 лет был апостольским нунцием в Аргентине, а до этого – секретарем нунциатуры. Мы были очень близкими друзьями до самой его смерти. Всякий раз, приезжая в Рим, я обедал у Леллы и ее племянницы. Я был там своим человеком. После обеда приехали остальные родственники – дети, внуки и мы все вместе беседовали. О разном, но только не о конклаве.

На следующее утро, в понедельник, прошла последняя генеральная конгрегация – подготовительное собрание Коллегии кардиналов.

Я выступал на предыдущем заседании в субботу, предпоследним. Говорил кратко, без бумажки, примерно четыре-пять минут. И как оказалось (я узнал об этом именно в понедельник), моя речь вызвала интерес и внимание. Но я думал, что это просто вежливость, любезность, не больше. Один кардинал подошел ко мне и сказал:

– Послушайте, нам нужен человек, который воплотит все это в жизнь…

– Да, но где его взять? – ответил я.

– Это вы, – сказал он.

Я рассмеялся:

– Ха-ха-ха, да ладно вам, ну, всего доброго…

На следующий день, во вторник, 12 марта, начался конклав.

Утром я прибыл в Дом святой Марфы с чемоданом, куда сложил две сутаны, хранившиеся у меня в Риме, и еще кое-какие мелочи. Все прочее осталось в Буэнос-Айресе: книги, которые я только начал читать, проповеди, подготовленные к Вербному воскресенью и Великому четвергу, и другие вещи. Я уже купил обратный билет на субботу, 23 марта. Ни один Папа не станет вступать в должность на Страстной неделе, рассуждал я. Так что в субботу сяду в самолет и полечу домой. И точка.

У входа в Дом святой Марфы кардиналы выстроились в очередь, ожидая, пока проверят и зарегистрируют их вещи. Телефоны, компьютеры, любые электронные устройства и даже газеты под запретом. Во время конклава действует режим абсолютной секретности. Окна запечатаны, мобильная связь заблокирована.

Меня пропустили: «Проходите, Ваше Преосвященство, чемодан доставят в вашу комнату». Все было под замком – и в Доме святой Марфы, и в Сикстинской капелле. Когда служитель пришел передать мне чемодан и окликнул: «Кардинал Бергольо?» – кто-то за его спиной, как мне позже рассказывали, произнес: «Может, примет…» Видимо, некоторые кардиналы уже обсуждали эту возможность. Но я ничего такого не слышал, и подобная мысль даже не приходила мне в голову.

Позже, размышляя обо всем этом, я вспомнил, как за несколько дней до конклава ко мне, в резиденцию на улице Скрофа, заходил один архиепископ и интересовался моим мнением о сложившейся ситуации. Впрочем, мы все об этом думали. Я ответил уклончиво: мол, не знаю, есть имена, которые у всех на слуху… «А если выберут вас?» – спросил он. «Не надо так шутить». – «Но вы приняли бы избрание?» Я оборвал его: «Послушайте, при нынешнем положении Церкви ни один кардинал не может отказаться…» И все. Мне хотелось поскорее закончить этот неловкий разговор.

Во вторник в 10:00 в соборе Святого Петра служили мессу Pro eligendo Romano Pontifice[126], с которой начинается процедура избрания. После полудня состоялось шествие из капеллы Паолина (Святых Петра и Павла) в Сикстинскую, где мы принесли торжественную присягу.

Вечером прошло первое голосование – по традиции это скорее «голосование вежливости». Голосуют за друга, за человека, которого уважают… Запускается хорошо известный, отработанный механизм: когда есть несколько сильных кандидатов, те, кто еще не определился, такие как я, отдают голоса заведомо бесперспективным кандидатам. По сути, это «отложенные» голоса, которые ждут, пока ситуация прояснится. Вот почему за меня голосовали, но я прекрасно понимал, что это временные, «отложенные» голоса. И был совершенно спокоен.

На следующее утро, в среду, 13 марта, во втором туре голосования у меня по-прежнему были «отложенные» голоса. В третьем их немного прибавилось. Было очевидно: ситуация неустойчивая, окончательного решения нет, поэтому меня ничто особенно не удивляло. Я хотел сделать все возможное, чтобы успеть на самолет и отпраздновать Вербное воскресенье и Пасху в Буэнос-Айресе. После черного дыма я направился в трапезную обедать, но сначала разыскал архиепископа Гаваны Хайме Лукаса Ортегу, который просил текст моего выступления на генеральной конгрегации. Никаких записей у меня не было, поэтому я вкратце изложил четыре основных пункта своей речи. «Спасибо! Привезу домой память о Папе», – сказал он. Мне все еще казалось, что это шутка. Ортега спросил, может ли он распространить этот текст, и я согласился.

В лифте я встретил другого кардинала, тоже латиноамериканца:

– Вы уже подготовили речь? Смотрите, не оплошайте!

– Какую речь?

– Ту самую, которую будете произносить с балкона!

Очередная шутка? Дежурная фраза?

А может, просто его личное пожелание…

Позднее кардинал Ортега публично зачитал мои заметки во время Мессы освящения мира, которую служил две недели спустя в кафедральном соборе Гаваны:

Se hizo referencia a la evangelización…[127]В евангелизации смысл существования Церкви. «Сладостная и утешительная радость евангелизации» (Павел VI). Сам Иисус Христос изнутри побуждает нас к этому.

1. Евангелизация требует апостольского рвения. Она предполагает готовность Церкви выйти за пределы самой себя и устремиться к периферии – не только географической, но и экзистенциальной, туда, где существуют грех, боль, несправедливость, невежество и безверие, где блуждает мысль и коренятся страдания, нищета.

2. Когда Церковь не выходит за свои пределы ради евангелизации, она становится самореферентной и заболевает (вспомните скорченную женщину из Евангелия от Луки)[128]. Недуги, поражающие со временем церковные институты, коренятся в самореференции, в своего рода теологическом нарциссизме. В Откровении Иисус говорит, что стоит у двери и стучит[129]. Конечно, имеется в виду, что Он стоит снаружи и стучится, желая войти внутрь… Но иногда мне думается: а что, если Иисус стучит изнутри и хочет выйти наружу? Самореферентная Церковь пытается удержать Иисуса Христа внутри себя, не позволяя Ему выйти.

3. Самореферентная Церковь, сама того не осознавая, начинает верить, будто обладает собственным светом. Она перестает быть mysterium luna[130]и порождает величайшее зло – духовное обмирщение (по де Любаку[131], это худшее, что может произойти с Церковью). Это жизнь ради самопрославления. Иными словами, существует два типа Церкви: Церковь благовествующая, выходящая за свои пределы, Церковь, которая «Dei Verbum religiose audiens et fidenter proclamans» [Благоговейно внимает Слову Божию и с дерзновением его провозглашает – лат.][132], и Церковь мирская, живущая сама в себе, собой и для себя. Эта идея должна освещать путь возможных перемен и реформ, необходимых для спасения душ.

4. О будущем Папе: это должен быть человек, который через созерцание Иисуса Христа и поклонение Ему поможет Церкви выйти за свои пределы, устремиться к экзистенциальной периферии; тот, кто поможет ей стать плодотворной матерью, живущей «сладостной и утешительной радостью евангелизации».

Рим, 9 марта 2013 г.

Лифт доставил меня в трапезную. За одним из столов, где сидели европейские кардиналы, оставалось свободное место. «Ваше Высокопреосвященство, присоединяйтесь к нам!» – позвали меня. Едва я сел, как посыпались вопросы – о Латинской Америке, ее особенностях, теологии освобождения…

Я мысленно вернулся в те страшные годы: репрессии против перонистов в начале 1960-х, возникновение ультраправых групп, связанных с укрывавшимися нацистами, волна антисемитского насилия и терактов по всей стране, затем партизанская война… Вспомнил 1972 г., когда я был наставником новициев в Вилья-Барилари в Сан-Мигеле. Тогда выяснилось, что один студент прятал в шкафу взрывные устройства… Трагические времена. За обедом мы говорили обо всем понемногу. Я отвечал на вопросы, объяснял, рассказывал. Вопросов было так много, что это напоминало экзамен… Похоже, так оно и было: меня проверяли, хотя тогда я этого не понимал.

Когда мы закончили беседу и я поднялся, чтобы уйти, ко мне подошел испаноязычный кардинал:

– Ваше Высокопреосвященство!

– Да?

– Правда, что у вас нет одного легкого?

– Нет, мне удалили только верхнюю долю, где были три кисты.

– Когда это случилось?

– Давно, в 1957 году.

Кардинал покраснел, выругался сквозь зубы и воскликнул:

– Опять эти интриги в последний момент!

Тут я начал кое-что понимать. По крайней мере, понял, что существует опасность.

Я поднялся к себе на сиесту, чтобы, как говорят римляне, pennichella[133], и крепко заснул спокойным сном. В 15:30 встал и отправился в Сикстинскую капеллу на первом из предоставленных автобусов.

Прибыл одним из первых и, пока собирались остальные, разговорился с кардиналом Равази, председателем Папского совета по культуре. Мы заговорили о Книге Иова. Я тоже преподавал Книги мудрости, а он крупный специалист по этой теме. Мы так увлеклись беседой, что потеряли счет времени. Пришлось нас окликнуть: «Заходите же, только вас и ждем!» Двери закрылись, началось четвертое голосование.

Когда начался подсчет голосов, скрутатор[134], как обычно, стал громко зачитывать имена. Чтобы следить за ходом голосования, каждому выдают лист со списком всех кандидатов, где можно отмечать результаты. Этот документ потом надо вернуть, и вне зависимости от того, заполнен он или нет, его сжигают. Именно из этих листов и бюллетеней разжигают огонь для дымового сигнала. Но я никогда не заполнял такой лист, даже на предыдущем конклаве. Просто спокойно молился, перебирая четки. Следить за подсчетом довольно утомительно – это напоминает григорианское пение, только куда менее гармоничное. И вот я слышу: Бергольо, Бергольо, Бергольо, Бергольо… Бразильский кардинал Клаудиу Хуммес, префект Конгрегации по делам духовенства, сидевший слева, похлопал меня по плечу: «Не волнуйтесь, это действие Святого Духа». Наконец, когда набралось 69 голосов, я, кажется, все понял. Для избрания требовалось 75 голосов из 115, то есть две трети. Приступили к пятому туру голосования – второму в тот день. Но когда начали пересчитывать бюллетени перед вскрытием, обнаружился лишний: у кого-то слиплись два листка. «Что будем делать?» – спросил Джованни Баттиста Ре, префект Конгрегации по делам епископов. Голосуем заново. Даже если лишний бюллетень был пустым, требовалось повторить всю процедуру. Не вскрывая, сожгли все бюллетени и тут же провели новое голосование. Кардиналы снова один за другим подходили к алтарю. Преклонив колени, каждый произносил, что отдает голос «тому, кого по воле Божьей» считает достойным избрания. Затем вставал, клал сложенный бюллетень на серебряный поднос на алтаре, опускал в урну и возвращался на место. И так 115 раз, пока три скрутатора, выбранные жребием из числа выборщиков, не взяли большую урну, не пересчитали бюллетени и не начали оглашать имена.

Когда мое имя прозвучало в 77-й раз, раздались аплодисменты, хотя подсчет еще продолжался. Сколько голосов набралось в итоге, не знаю – я уже не слушал, шум заглушал голос скрутатора. Когда кардиналы аплодировали, а подсчет шел своим чередом, кардинал Хуммес, который учился во францисканской семинарии Такуари в Риу-Гранди-ду-Сул, встал и обнял меня с словами: «Не забывайте о бедных».

Эти слова пронзили меня до глубины души, буквально вошли в плоть. Именно в тот момент в голове всплыло имя Франциск.

Я никогда не думал, что исход конклава коснется меня лично, а уж тем более не размышлял о папском имени. На площади Святого Петра в те дни бродил бездомный с табличкой на шее: «Папа Франциск I». Но вспомнил я об этом гораздо позже, когда в газетах появилась фотография.

Я поднялся и подошел к архиепископу Сколе, чтобы обнять его. Он заслужил эти объятия. Затем меня вывели вперед. На часах было чуть больше 19:00, подсчет голосов завершился.

Кардинал Ре приблизился ко мне с судьбоносным вопросом: принимаю ли я каноническое избрание Верховным Понтификом? «Accepto»[135], – ответил я. Я чувствовал покой и умиротворение. «Каким именем желаете называться?» – спросил кардинал. «Vocabor Franciscus – Буду зваться Франциском». Раздались новые аплодисменты.

Служители поместили бюллетени в печь и подготовили капсулу для белого дыма, который поднялся из трубы Сикстинской капеллы в сгущающихся сумерках.

Затем я направился в ризницу, называемую «Комнатой слез», для облачения. На пальце у меня был кардинальский перстень, я его снял. Но в кармане лежал перстень епископа, который я и надел. Мне хотели дать другой перстень. «Нет-нет, оставлю свой, благодарю». Предложили красивый золотой крест, но я сказал: «У меня есть крест из альпаки, с епископского рукоположения, ношу его уже 20 лет». Я и на Консисторию[136] 2001 г. не стал заказывать новое облачение, а взял то, что осталось от моего предшественника, кардинала Кваррасино. Оно мне отлично подошло после небольшой переделки. Красные ботинки? Нет, у меня ортопедические. Плоскостопие, знаете ли. Но все это не было обдумано заранее. Я поступал спонтанно, следуя свои чувствам. Точно так же я отказался от бархатной моццетты и льняного роккетто… Все это не для меня. Через два дня мне сообщили, что следует сменить брюки на белые. Я улыбнулся и сказал: «Не хочу выглядеть как продавец мороженого». И остался в своих.

Одевшись, я вышел из ризницы и сразу направился к кардиналу Ивану Диасу, который был в инвалидном кресле. Возможно, еще не привыкнув к новому одеянию, я споткнулся о ступеньку. И это был мой первый шаг в качестве Папы. Но я устоял. Обнял кардинала Диаса. Потом вернулся на свое место, но не сел на приготовленный перед алтарем трон, как делал Иоанн Павел II. Я остался стоять, чтобы обнять каждого. Средневековье какое-то, когда перед тобой преклоняют колени и целуют руку. А тут все было просто, по-братски. Мы вместе помолились в капелле Паолина.

Не зная протокола, я попросил викария Рима, кардинала Агостино Валлини, и моего друга Хуммеса пойти со мной. По церемониалу меня должны были сопровождать кардинал Ре и другие, но я об этом не знал.

И вот я вышел на балкон перед площадью. И понятия не имел, что буду говорить.

В тот день, 13 марта 2013 г., я попросил благословения у народа Божьего

Эта мысль пришла мне в голову только во время молитвы в капелле Паолина. Но я был спокоен и безмятежен. И с тех пор это чувство меня не покидает.

А на балконе произошло то, что видели все.

Я попросил благословения у народа – святого верного народа Божьего. Мы, епископ и народ, вместе начали этот путь Римской церкви, которая с любовью и милосердием председательствует над всеми Церквями.

С архиепископом Агостино Маркетто, которого я считаю одним из лучших толкователей Второго Ватиканского собора, я знаком еще с тех времен, когда мы жили в Международной резиденции для духовенства на улице Скрофа, где я останавливался, приезжая в Рим в сане кардинала. И он сказал примерно следующее: «Меня смущало в Бергольо только то, что он никогда не улыбался… А теперь он улыбается постоянно». Кристина Киршнер, президент Аргентины, отметила примерно то же самое, только в более резких выражениях: «Кто поймет этого Папу? В Буэнос-Айресе у него была физиономия… – тут она употребила крепкое словцо. – А теперь он улыбается всему миру!»

Что тут скажешь? Мне всегда нравилось быть среди людей, и я всегда смеялся вместе с ними. Странно слышать, что у меня якобы вечно было постное лицо, хотя доля правды в этом, наверное, есть… Видимо, в сане кардинала я был чересчур осторожен, боясь ошибиться, и, пожалуй, слишком застенчив.

Вечером 13 марта, после обращения к народу, я спустился вниз вместе со всеми кардиналами. Внизу меня ждал сияющий огнями лимузин. Но я спокойно сказал: «Нет-нет, поеду с кардиналами». Мы все вместе сели в микроавтобус и вернулись в Дом святой Марфы. Больше я тот лимузин не видел.

Перед ужином я попросил соединить меня с Бенедиктом XVI, чтобы поприветствовать и поблагодарить его. А сразу после этого позвонил апостольскому нунцию в Буэнос-Айресе с просьбой передать аргентинским епископам, чтобы они не приезжали в Рим на интронизацию 19 марта. Лучше пусть раздадут деньги за билеты бедным и помолятся за меня. Но некоторые все же приехали, как это всегда бывает.

Потом я позвонил сестре, Марии Елене.

– Как ты? Как себя чувствуешь? – спросила она.

Я успокоил ее:

– Все хорошо, не волнуйся.

Слова давались с трудом. Мы обнялись – по телефону.

Мы всегда вместе в наших сердцах.

После ужина ко мне обратился кардинал Беччу, заместитель государственного секретаря по общим делам:

– Папа должен произнести тост…

Что ж, хорошо. Я улыбнулся, поднял бокал и сказал:

– Да простит вас Бог!

На следующий день я отправился в базилику Санта-Мария-Маджоре, чтобы поклониться Мадонне. Я всегда посещал ее, будучи кардиналом, и сейчас хожу туда до и после каждой апостольской поездки. Я прошу, чтобы Она сопровождала и направляла меня, как мать, благословляла мои поступки. С Мадонной я чувствую себя уверенно. Говорят, в Риме более 900 церквей, включая придомовые храмы, – это больше, чем в любом другом городе мира. Но тогда я знал лишь немногие из них: собор Святого Петра, разумеется, Санта-Мария-Маджоре, церкви Иль-Джезу, Сант-Иньяцио, Сан-Луиджи-деи-Франчези неподалеку от улицы Скрофа, и Сан-Роберто-Беллармино – мой титулярный храм в Риме. А еще в 1970 г., когда я был в Италии проездом, сходил в базилику Сан-Пьетро-ин-Винколи (Святого Петра в узах) на холме Оппио, чтобы посмотреть статую Моисея работы Микеланджело.

Вот и все. Я и сейчас знаю не так много храмов – трудно узнать город, когда ты Папа.

Я попросил отвезти меня туда ранним утром, на самой обычной машине. Мне предоставили синий «Форд-Фокус», которым я потом долго пользовался. В Санта-Мария-Маджоре я помолился перед иконой «Спасение народа Римского» (Salus Populi Romani), вверил свою епархию Марии, а затем попросил доставить меня в резиденцию для духовенства Павла VI – нужно было забрать оставленные там книги и оплатить счет за проживание. «Не беспокойтесь, мы все уладим», – сказали мне. Но я хотел поехать сам, считая, что так будет правильно. Поднялся в свою комнату, собрал вещи, упаковал чемодан, расплатился и со всеми попрощался. Потом позвонил почтальону на улице Боливар в Буэнос-Айресе, чтобы поблагодарить и попросить приостановить доставку газет, которые он каждое утро перебрасывал через ворота моего дома. «Потому что… ну, вы знаете», – сказал я ему. Он спросил, скоро ли увидит меня в родных краях. Я ответил, что всегда буду с ними.

После обеда я отслужил свою первую мессу в Сикстинской капелле со всеми кардиналами. Облачались мы вместе в Зале благословений. Церемониймейстер принес мне текст длинной проповеди, написанной на латыни, которую я должен был произнести. Я сердечно поблагодарил и оставил текст на столе. «Не беспокойтесь обо мне, я служу мессы много лет, – сказал я. – Но будьте рядом на случай, если понадобитесь». Я говорил экспромтом, опираясь на Литургические чтения, на своем итальянском, который тогда был еще хуже, чем сейчас.

Вечером меня отвели в папские апартаменты, которые оставались опечатанными с тех пор, как их покинул Бенедикт. Оказавшись там с отцом Георгом, префектом Папского дома, я сразу понял, что это место не для меня. Но вслух ничего не сказал. Сердечно поблагодарил отца Георга и начал обдумывать варианты.

Обращаясь к Господу в молитве, взвешивая все обстоятельства, я старался понять, где и как мне устроиться. Поговорил с кардиналом Бертелло, губернатором государства Ватикан. Он предложил поселиться в его апартаментах в Палаццо Сан-Карло у Ватиканских садов, где были свободные комнаты. Но и это место казалось мне слишком уединенным.

Потом, вернувшись однажды в Дом святой Марфы, я заметил, что убирают комнату прямо напротив той, где я жил во время конклава.

– Что это за помещение? – спросил я.

– Гостевая комната, мы готовим ее для патриарха Константинопольского Варфоломея.

Я заглянул внутрь: небольшая приемная, маленькая спальня с раздвижной дверью и крошечный кабинет. Все предельно просто. И я сразу подумал: вот мое место. Отправился к управляющему и сообщил о своем решении. Он сначала в полном изумлении воскликнул:

– Нет, это совершенно невозможно!

Потом смягчился:

– Но… Пожалуй…

И наконец согласился.

Так, через несколько дней после отъезда патриарха Варфоломея, комната 201 стала моей папской резиденцией.

«До дальнейшего уведомления», – объявил в те апрельские дни директор пресс-службы Ватикана отец Федерико Ломбарди. С тех пор прошло немало лет. В Доме святой Марфы мне хорошо – там я среди людей. А мелкие неудобства вполне переносимы.

Останусь здесь, сколько Богу будет угодно. К собственной смерти я отношусь весьма прагматично, как и к предупреждениям о возможных покушениях. Когда придет час, меня похоронят не в соборе Святого Петра, а в базилике Санта-Мария-Маджоре. Ватикан – место моего последнего служения, но не вечного упокоения. Я буду покоиться в месте, где сейчас хранят канделябры, рядом с Царицей Мира, к Которой всегда обращался за помощью и за годы понтификата приходил более сотни раз. Мне подтвердили, что все готово. Погребальный ритуал был чересчур помпезным, и я попросил церемониймейстера упростить его: никакого катафалка, церемонии запечатывания гроба и тройного гроба – кипарисовый в свинцовом, а тот в дубовом. Хочу, чтобы меня похоронили с достоинством, но как любого христианина, ведь епископ Римской церкви – пастырь и ученик, а не властитель мира сего.

Хотя Господь уже многое сделал для меня, я попросил Его еще об одной милости: позаботься обо мне, забери, когда сочтешь нужным, но Ты же знаешь, что я ужасный трус, когда дело касается физической боли… Поэтому, пожалуйста, пусть будет не слишком больно.

Если конклав – это время extra omnes[137], то Церковь, напротив, характеризуется принципом intra omnes[138]. И уже через мгновение после белого дыма это становится законом и для Папы. Церковь принадлежит Христу. А Христос принадлежит всем и существует для всех: «Итак, пойдите на распутия и всех, кого найдете, зовите на брачный пир» (Мф. 22:9). Призываются все без исключения. А значит – все внутрь. Добрые и злые, молодые и старые, здоровые и немощные. Таков замысел Господа. Конечно, с явным предпочтением последних: «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные; Я пришел звать не праведников, но грешников…» (Мк. 2:17). И это, несомненно, благая весть даже для тех, кто хотел бы превратить дом Господень в закрытый клуб с контролем на входе. Каждый из нас – грешник. В час истины выложи на стол всю правду и увидишь, что и ты грешник. Вот почему мне претят ярлыки вроде «Папа бедных» – это идеологизация, карикатура. Евангелие обращено ко всем и осуждает не людей, классы, условия или категории, а идолопоклонство, например культ богатства, который делает человека несправедливым, глухим к воплю страждущих. Папа тоже принадлежит всем. И прежде всего – бедным грешникам, начиная с самого себя.

Святой верный народ Божий – это не воображаемое собрание праведников. Господь благословляет всех, и Его Церковь не должна и не может поступать иначе. «Господи, прими меня таким, какой я есть, со всеми моими недостатками и изъянами, но преобрази меня в того, кем Ты хочешь меня видеть» – эти слова Иоанна Павла I, которые я процитировал в проповеди на его беатификацию 4 сентября 2022 г., отзываются в сердце каждого из нас.

Держать за руку, сопровождать, помогать, а не отлучать – вот наша пастырская задача. А еще прощать – обходиться с другими с тем же милосердием, какое Господь проявляет к нам.

Я священник уже 54 года, и лишь однажды мне довелось отказать в отпущении грехов. Дело было в Буэнос-Айресе, я заканчивал докторскую диссертацию о Гвардини и по вечерам спускался в иезуитскую церковь принимать исповедь. Как-то раз пришел мужчина лет 30, адвокат. Высокомерным тоном он начал перечислять всякие мелочи, а потом между делом тем же тоном, как бы невзначай обронил, что воспользовался служанкой. «Эти люди годятся для всего, они же не такие, как мы», – заявил он. Когда я попытался возразить, он встал и с раздражением удалился. Гордыня – отвратительнейший из пороков, самовозвеличивание отравляет братские чувства и обнажает жалкую, нелепую претензию на уподобление Богу.

Когда я вспоминаю тот период и ту церковь, в голову приходит другой случай, с японским юношей, дипломированным экономистом, работавшим в крупной фирме. Он не был христианином, но однажды пришел в исповедальню и рассказал, что начал читать Евангелие. Прочитанное потрясло его, и он хотел бы принять таинства. Я посоветовал ему не торопиться, пообещал сопровождать на этом пути и предложил приходить ко мне, когда пожелает. Он стал являться раз в неделю. Но однажды прибежал, запыхавшись, и возбужденно заговорил: «Меня переводят в другое место! Я хочу принять веру, хочу креститься!» Я попросил его успокоиться и объяснил, что он сможет продолжить свой путь в другом месте. Но юноша не желал ничего слушать. Опустился на колени. Тогда я взял его под руку, отвел в ризницу, открыл водопроводный кран и окрестил прямо там. Он светился от радости.

Крещение – это всегда новое рождение. Несколько лет спустя, уже будучи кардиналом, я крестил семерых детей одинокой женщины, бедной вдовы, работавшей прислугой. Детей она родила от двух разных мужчин. Мы встретились на празднике святого Каэтано в баррио Линьерс – этот день особенно важен для аргентинского рабочего класса еще со времен перонистских профсоюзов.

– Отец, я живу в смертном грехе, – призналась женщина. – У меня семеро детей, и ни один из них не крещен, потому что у меня нет денег на подарки крестным и на праздничный стол…

Я обнял ее. Мы встретились снова, и после краткого курса катехизиса я окрестил всех детей в капелле архиепископства. Женщина была растрогана до слез:

– Не могу поверить… Благодаря вам я почувствовала себя значимой.

– Сеньора, я тут ни при чем. Это Иисус делает вас значимой, – ответил я.

Любовь исцеляет, спасает душу. Наша вера не останавливается перед ранами и ошибками прошлого, она выходит за рамки предрассудков и грехов. Этот непредвзятый взгляд я наблюдал еще в детстве, в собственной семье. В мои детские годы в Буэнос-Айресе было не принято общаться с неполными семьями, разведенными и представителями иного вероисповедания. Даже священники сторонились таких людей. Но мама, а особенно папа – отчасти в силу деловых связей – общались со всеми. И бабушка Роза, активистка «Католического действия», дружила с женщинами-евангелистками из Армии спасения. «Они хорошие люди», – говорила она. В подростковом возрасте я, вероятно, был несколько более категоричен, но инстинктивное понимание сложности бытия, готовность к принятию начали закладываться во мне именно тогда, благодаря примеру моей семьи.

■■■■■■ ■■■■■■■■■ – ■■ ■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■ – ■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ – ■■■■■■■■■■■ ■■■■ – ■■■■■■■ ■■■■ ■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ – ■■ ■■ ■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ – ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■ – ■■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■ – ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■ – ■■■■■ ■■ ■■■■ – ■■■■■■■■■■ ■■■■■■ – ■■■■■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■ – ■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■■■ – ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■

– ■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ – ■■ ■■ ■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■■ – ■■ ■■■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ – ■■■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■ – ■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■ ■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■ – ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■

■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■ – ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■ ■■■ ■■■■ – ■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■ – ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■ – ■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■ – ■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ – ■■■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■■ – ■■ ■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■ – ■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■■

■■■ ■■■■■ ■■■ – ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ – ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ – ■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■■■

■■■■■■■ – ■■■■■■■ – ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ – ■■■■■ ■■■ – ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ – ■■■■■■ ■■ ■■ – ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ – ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■ – ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■■■■

– ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■ – ■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■ – ■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■ – ■■■ ■■■■■ – ■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■ – ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■

■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ – ■■■ ■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■ ■■■■■■ – ■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■ – ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ – ■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ – ■■■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■

■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■ – ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ – ■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ – ■■■■■ ■■■■■ ■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■ – ■■■■■■■■■■ ■■■■■ – ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■

■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■[139]

С социологической точки зрения интересен феномен традиционализма – «отступление» назад, в прошлое. Такая тенденция регулярно возникает в каждом столетии: апелляция к некоему совершенному веку, который, однако, всякий раз оказывается иным.

В качестве примера возьмем литургию.

Теперь, чтобы служить по дособорному миссалу[140] на латыни, нужно получить специальное разрешение Дикастерии богослужения, которое дается только в особых случаях. Превращать литургию в идеологию – неправильно и ненормально.

Любопытно это влечение к непонятному, таинственному, имеющему налет оккультизма, – порой оно захватывает и молодое поколение. Часто такая ригидность сочетается с дорогими облачениями на заказ, кружевами, тесьмой, роккетто. Это не любовь к традиции, а демонстрация клерикализма – церковной разновидности индивидуализма. Не возвращение к священному, а сектантское обмирщение. Порой за этим маскарадом скрываются психологические проблемы, эмоциональные и поведенческие расстройства, личные комплексы, которыми можно манипулировать. За годы понтификата мне пришлось вмешаться в четырех подобных случаях – трижды в Италии и один раз в Парагвае. Епархии там принимали молодых людей, исключенных из других семинарий. Когда такое происходит, значит, что-то не в порядке: таким образом человек пытается спрятать свою личность в закрытых или сектантских сообществах.

Один американский кардинал рассказал мне историю. К нему пришли два недавно рукоположенных священника с просьбой разрешить им служить мессу на латыни.

– Вы знаете латынь? – спросил кардинал.

– Нет, но выучим, – ответили молодые священники.

– Тогда поступите так, – сказал кардинал. – Прежде чем учить латынь, оглянитесь вокруг. В вашей епархии много вьетнамских мигрантов, так что начните с вьетнамского языка. А когда освоите вьетнамский, обратите внимание на множество испаноязычных прихожан. Испанский язык очень пригодится вам в служении. А после того, как выучите вьетнамский и испанский, приходите ко мне, чтобы поговорить о латыни…

Литургия не может быть самоцелью, оторванной от пастырского служения. Это не упражнение в абстрактном спиритуализме, окутанном туманным ореолом таинственности. Литургия – это встреча и отправная точка для служения другим.

Христиане не из тех, кто движется вспять. Поток истории и благодати течет снизу вверх, словно древесный сок, питающий плоды. В противном случае происходит мумификация, ведь при движении назад жизнь никогда не сохраняется. Если жизнь – растительная, животная или человеческая – не развивается, не движется вперед, она умирает. Идти вперед – значит меняться, встречать и принимать новые реалии и вызовы. В трактате Commonitórium primum[141], написанном еще в V в., святой Викентий Леринский, почитаемый и католиками, и православными, говорил, что догматы христианской религии следуют этому закону, укрепляясь, развиваясь и углубляясь с годами. Человеческое понимание, так же как и самовосприятие и самовыражение, меняется со временем. Человечество, выразившее себя через Нику Самофракийскую, – это одно; человечество эпохи Караваджо – другое; Шагала и Дали – третье. Аналогичным образом меняется и человеческое сознание. Вспомним времена, когда рабство считалось нормой, а смертная казнь, которая является недопустимой и никоим образом не способствует решению проблемы насилия, но зачастую поражает невинных и отравляет общество, не вызывала вопросов. Мы развиваемся в понимании истины.

Традиция – это не статуя. И Христос – не застывшее изваяние. Христос живет. А традиция означает рост и движение вперед.

Церковь не может быть клубом ностальгирующих по «старым добрым временам», которые, как напоминает французский мыслитель Мишель Серр, безвозвратно ушли и вовсе не были столь прекрасными во всех отношениях. Наша задача – идти в ногу со временем, совершенствоваться в умении распознавать его потребности и удовлетворять их с творческой силой Духа, который есть проницательность в действии.

Церковь – это не оркестр, где все играют по одним и тем же нотам. Она представляет собой оркестр, где каждый исполняет свою партию, и именно это создает гармонию. Прекрасно, когда братья имеют мужество отстаивать свои убеждения, спорить, говорить друг другу правду в глаза. Стремление к единству не означает единообразия. Но в конце концов мы должны собираться за одним столом. Во многом можно утверждать, что положения последнего Вселенского собора еще не до конца поняты, пережиты и реализованы. Мы в пути и должны наверстывать упущенное. Когда меня спрашивают, пришло ли время для Третьего Ватиканского собора, я отвечаю: об этом рано говорить, пока мы не реализовали в полной мере решения Второго. Нам нужно прилагать больше усилий, чтобы очистить от придворной культуры курию и все остальное. Церковь не королевский двор, не место для создания коалиций, фаворитизма и интриг, не последняя абсолютная монархия Европы. После Второго Ватиканского собора Церковь стала знаком и орудием единства всего рода человеческого.

Хотя эти годы не обошлись без трудностей, я никогда не терял покой и сон. Время от времени мне приходится читать и слышать фантастические домыслы обо мне и моей жизни, хотя в действительности все обычно гораздо проще, чем кажется со стороны.

2 апреля 2005 г. я ехал на автобусе в вилья мисериа на окраине Буэнос-Айреса, когда до меня дошла облетевшая весь мир весть о смерти Иоанна Павла II. Добравшись до места назначения, я попросил прихожан помолиться вместе со мной за усопшего Папу.

После окончания мессы ко мне подошла бедная женщина.

– Теперь выберут нового Папу? – спросила она.

– Да, сеньора, – ответил я и добавил, что мне предстоит ехать в Рим, рассказал о конклаве, о собрании кардиналов и белом дыме.

С Иоанном Павлом II в нунциатуре Буэнос-Айреса, 1987 г.

– Послушайте, отец Бергольо, – перебила меня женщина. – Обещайте мне кое-что: когда станете Папой, первым делом заведите собаку.

Я ответил, что этого точно не случится, да и зачем мне собака?

– А вот зачем: когда вам будут подавать еду, сначала дадите кусочек псу. Если с ним все в порядке, можете есть спокойно.

Конечно, этот эпизод заставляет улыбнуться. Но также показывает, какое смятение и возмущение вызывают в народе Божьем некоторые поступки, внутренние распри, злоупотребления.

Церковь была и остается сильной, но проблемы коррупции, как экономической, так и духовной, или клерикализма, этого извращения, когда идеология подменяет Евангелие, уходят корнями в глубь веков.

Бенедикт XVI передает мне большую белую коробку с документами

В начале понтификата я навестил Бенедикта XVI в Кастель-Гандольфо. Мой предшественник вручил мне большую белую коробку. «Здесь все», – сказал он. Там были документы о самых тяжелых и болезненных ситуациях, о злоупотреблениях, фактах коррупции, темных делах и преступлениях. «Я дошел до этой точки, принял необходимые меры, отстранил определенных людей. Теперь твоя очередь». И я принял эстафету.

Еще будучи кардиналом, я участвовал в генеральных конгрегациях 2005 г., которые стали для меня первым моментом благодати и духовного роста, а затем и в конгрегациях 2013 г., после отречения Бенедикта XVI. Тогда мы все обратились с конкретными просьбами к будущему понтифику. И на протяжении всех лет своего папства я старался выполнить эти просьбы.

Совет кардиналов, о создании которого я объявил ровно через месяц после избрания, должен был решить именно эту задачу: работать сообща, по принципу синодальности, учитывая интересы всей Церкви – не только священников, которые составляют всего один процент, но и мирян. Синодальность – это не дань моде и уж точно не лозунг для манипуляций, а живой процесс взаимного слушания на всех уровнях, охватывающий весь народ Божий. Речь идет не о сборе мнений или проведении опросов, а о совместном пути, о готовности услышать веления Духа, который ставит под сомнение привычное, преподносит сюрпризы, распахивает двери и окна, рушит стены, разрывает оковы, раздвигает границы. Епископ или священник, оторванный от паствы, – это чиновник, а не пастырь. Святой Павел VI любил цитировать изречение Теренция: «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо». Многие не желают отказываться от представления о Церкви как о жесткой иерархии начальников и подчиненных, учителей и учеников, забывая, что Богу угодно менять местами высших и низших. «Низложил сильных с престолов и вознес смиренных», – сказала Мария (Лк. 1:52). Идти вместе – значит выстраивать горизонтальные, а не вертикальные связи. Синодальная Церковь восстанавливает горизонт, от которого восходит Солнце – Христос, тогда как возведение иерархических монументов лишь заслоняет его. Настоящие пастыри всегда идут вместе с народом: иногда впереди, иногда в середине, иногда позади. Впереди – чтобы вести за собой, в середине – чтобы воодушевлять и не забывать запах стада, позади – чтобы следовать за народом, поскольку он обладает особым чутьем, которое помогает находить новые пути или возвращаться на верную дорогу, если зашел не туда.

Реформа Римской курии оказалась самой сложной задачей, так как долгое время наталкивалась на упорное сопротивление, особенно в том, что касается перемен в сфере экономического управления. Вырваться из заколдованного круга «так было всегда» оказалось непросто, но теперь мы наконец встали на правильные рельсы. В Совет по экономике вместе с кардиналами входят семеро мирян, шестеро из них – женщины. Благодаря коллегиальной работе удалось добиться прозрачности в отношении ресурсов и процедур. Путь намечен, и кардинал Пелл внес в это дело блестящий и решающий вклад. Мы должны продолжать движение в этом направлении. Я призван вести эту битву и знаю, что должен сражаться, но это отнюдь не личная борьба и тем более не борьба в одиночку.

Церковь принадлежит Христу. От нас требуется лишь одно – услышать Его волю и воплотить ее в жизнь. В связи с этим я часто вспоминаю слова из проповеди Бенедикта XVI, которую он произнес на мессе в начале своего понтификата: «Моя истинная программа правления заключается не в том, чтобы исполнять свою волю или воплощать собственные идеи, но в том, чтобы вместе со всей Церковью внимать слову и воле Господа и позволить Ему руководить мной». Папа не глава компании или неправительственной организации.

Путь этот не всегда легок, но, к счастью, Сам Иисус указал нам дорогу в Евангелии от Матфея: «Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне»[142]. По этим делам Господь, когда придет время, будет судить нашу жизнь и мое папское служение.

Бенедикт был мне и отцом, и братом. Нас связывали искренние и глубокие отношения. Вопреки домыслам тех, кто старался представить все иначе, он до самого конца помогал мне, давал советы, поддерживал и защищал. Он расширял горизонты, побуждал к размышлениям, всегда уважая границы наших ролей. И он не заслужил того, как его имя использовали после смерти, особенно во время похорон. Это причинило мне сильную боль.

Даже в последние дни жизни, когда его тело совсем ослабло, а голос стал едва слышен, я чувствовал силу его нежности. В последний раз мы виделись 28 декабря 2022 г., за три дня до его смерти. Он был еще в сознании, но уже не мог говорить. Мы смотрели друг другу в глаза и держались за руки. Я говорил ему слова любви и благословил. Его светлые глаза, как и всегда, сияли добротой и ясностью ума. Ума человека, который свидетельствовал, что Бог всегда нов, Он удивляет и окрыляет. Я благодарен Господу за то, что Он дал такого человека мне и Церкви.

Передо мной во дворце Апостольской нунциатуры в Киншасе стояла девушка. Она приехала из провинции Северное Киву, где находятся крупнейшие в Демократической Республике Конго месторождения олова и огромные золотые рудники. Я не смог посетить этот край во время моего 40-го международного апостольского визита в феврале 2023 г., потому что там много лет свирепствует чудовище войны. История, которую собиралась рассказать эта девушка, была страшной, и ей понадобилась поддержка подруги, стоявшей рядом. «Меня зовут Бижу Мукумби Камала, мне 17 лет, но мой путь страданий начался в 14. Это случилось в Мусенге, одной из деревень в Валикале. Когда мы шли за водой к реке, нас схватили повстанцы. Отвели в лес, и каждый выбрал себе жертву. Командир выбрал меня. Насиловал как животное, по несколько раз в день, причиняя невыносимые муки. Кричать было бесполезно, потому что никто не мог прийти на помощь. Это длилось год и семь месяцев, пока мне чудом не удалось бежать. Подруги, похищенные вместе со мной в тот день, так и не вернулись». Девушка кладет у алтаря циновку, как та, на которую швырял ее палач. Затем слово берет Ладислас, ее ровесник. Он рассказывает о брате, убитом неизвестно как, и об отце, которого зарезали у него на глазах, а отрубленную голову бросили в корзину. С тех пор Ладислас не может спать. Мать похитили. «Она не вернулась, мы не знаем, что с ней сделали. Я и две младшие сестренки остались сиротами». Потом говорит Эмельда. И Дезире. И Леони, которая учится в начальной школе, – она несет к распятию нож, такой же, каким зарезали всю ее семью. Галерея ужасов, убийств, изнасилований, разрушений, грабежей, немыслимой бесчеловечности. Сколько сирот. Я потрясен… безмолвствую перед этой бездной страдания.

Безмолвствую, как в Аушвице семь лет назад. Безмолвие и молитва.

«Señor ten piedad de tu pueblo. Señor, perdón por tanta crueldad!»[143]

Безмолвствую, как с Лидией Максимович. Она была одной из 3000 детей, которых Йозеф Менгеле использовал как подопытных кроликов для своих евгенических экспериментов в концентрационном лагере Биркенау.

Дедушку и бабушку Лидии сразу отправили в газовые камеры, маму – на каторжные работы, а саму Лидию определили в детский барак. Ей было пять лет. Три года назад, в 81 год, она пришла поприветствовать меня в соборе Святого Петра. Закатала рукав и показала вытатуированный на коже номер: 70072. Что я мог сказать? Я просто молча поцеловал эту руку. В бездне страдания выжили только 200 детей из 3000, когда 27 января 1945 г. лагерь освободили.

Безмолвие в бывшем концентрационном лагере Аушвиц-Биркенау

В Аргентине нашли убежище множество евреев, спасавшихся от преследований, – по меньшей мере 250 000 человек перебрались туда со второй половины XIX в. и до конца Второй мировой войны. А еще раньше приезжали выходцы из Марокко, Османской империи, Сирии, позднее – из Египта. В баррио моего детства они были частью повседневной жизни – друзья по играм, родители моих товарищей. С детских лет, а потом с той же естественностью в сане священника, архиепископа и кардинала я завязывал искренние дружеские отношения с простыми людьми, представителями еврейской общины и раввинами Буэнос-Айреса. Так было и с Авраамом Скоркой, ректором раввинской семинарии и раввином общины Беней-Тиква в районе Бельграно. Вместе мы записали около 30 телепередач о Библии, которые транслировались на канале архиепископства[144]. В начале февраля 2013 г. мы попрощались перед летними каникулами, договорившись о следующей записи в марте, – темой программы должна была стать дружба. Но Дух, как известно, меняет ход событий, вмешиваясь в самых неожиданных обстоятельствах… Та передача так и не состоялась, потому что в марте я не вернулся в архиепископство. Авраам оказался одним из первых, кому я позвонил вечером того дня, когда был избран епископом Рима. «Меня здесь задерживают, запиши мой новый адрес», – сказал я ему. Океан между нами не помешал нашей крепкой дружбе, ведь она закалилась в делах служения человеку, которое мы оба считаем наивысшей формой служения Богу.

Диалог между иудеями и христианами должен быть не просто межконфессиональным, но семейным. Мы связаны друг с другом перед лицом единого Бога и призваны своими поступками свидетельствовать о Его любви и мире. Совместно с еврейской общиной Буэнос-Айреса мы осуществляли множество культурных, религиозных и благотворительных инициатив. Строили столовые для бедных, которыми совместно управляли раввины и христианские священники. Вместе мы пережили и боль в долгую, страшную ночь диктатуры, обрушившейся на нашу страну. Из 30 000 аргентинских desaparecidos, почти всегда проходивших через камеры пыток, где на стенах нередко висели портреты Гитлера, по меньшей мере 2000 принадлежали к еврейской общине, а у многих были еврейские корни. Они тоже были нашими друзьями и братьями. Нашими «старшими братьями и сестрами».

В Киншасе я целую изувеченные руки и ноги. Глажу головы. Прислушиваюсь к шепоту. Меня поражает мужество этих людей: их слезы – мои слезы, их боль – моя боль. И все вместе мы говорим: хватит! Довольно зверств, позорящих все человечество! Хватит считать Африку бездонным рудником или землей, которую можно грабить! Довольно позора и лицемерия бизнеса, который процветает на крови, провоцируя насилие и смерть!

С конца 1990-х война в Конго унесла более 5 млн жизней. Это крупнейший конфликт после Второй мировой войны: незаживающие годами раны, в которых при скандальном участии транснациональных корпораций и иностранных держав сплетаются этнические противоречия в кровавой конкуренции за природные богатства и власть.

Сотни тысяч погибших, миллионы беженцев и перемещенных лиц – таков итог войны в Южном Судане, самой молодой стране на планете, где мирное соглашение 2018 г. до сих пор не реализовано в полной мере. Сотни тысяч людей потеряли близких и крышу над головой, семьи разлучены навсегда, дети, старики, женщины, мужчины перенесли невообразимые страдания.

Во время моего визита в Уганду в 2015 г. президент Южного Судана Салва Киир Маярдит попросил о внеплановой встрече и я принял его ночью в Кампале. Потом, в апреле 2019 г., мы встретились вновь в Доме святой Марфы вместе с вице-президентом Риеком Мачаром, лидером оппозиции, и Ребеккой Ньянденг де Мабиор, вдовой погибшего южносуданского лидера Джона Гаранга де Мабиора. Это был духовный ретрит, организованный совместно с архиепископом Кентерберийским Уэлби и председателем Генеральной ассамблеи Пресвитерианской церкви Шотландии Джоном Чалмерсом. По окончании встречи, нарушив протокол, я в душевном порыве опустился на колени и поцеловал ноги всем лидерам Южного Судана. «Храните мир», – умолял я их как брат.

На коленях перед лидерами Южного Судана с мольбой о мире

Я никогда не устану это повторять: мир возможен. Он является непременным условием соблюдения прав каждого человека и всестороннего развития народов. Молюсь, чтобы семена того духовного ретрита созрели и принесли плоды. Я знаю, как много трудностей на этом пути. Даже накануне моего визита в Джубу 3 февраля 2023 г. в качестве паломника примирения оружие не умолкало. И все же мы должны продолжать: бороться и обличать, чтобы в этой дорогой мне стране и повсюду живительный путь к миру не преградили потоки насилия, болото коррупции и пустыня нищеты. Коррупция, расхищение природных богатств, отсутствие демократии – это сообщники ужаса. И молчание – тоже.

Когда Лилиану Сегре, пожизненного сенатора Итальянской Республики, спросили, какое слово следует написать на платформе № 21 миланского вокзала, откуда после позорных расовых законов отправлялись эшелоны с людьми в нацистские лагеря, она не колебалась. «Равнодушие», – ответила женщина, которой было всего 13, когда ее вместе с дедушкой, бабушкой и отцом отправили в Аушвиц. Отца она больше никогда не видела. Никому в голову не приходило такое слово. Но именно при трусливом равнодушии многих тогда погибли по меньшей мере 15 млн человек, и именно с нашего молчаливого согласия при глобальном безразличии творятся сегодняшние бойни.

Язык ужаса, насилия, нищеты и распада, язык «долины смертной тени»[145], в которую сворачивает путь человечества, питается почти всегда одними и теми же словами, но еще чаще – молчанием, ведь равнодушию и голоса не нужно: меня это не касается, это не мои проблемы, лучше отвернуться и пройти мимо…

Спасать только себя, заботиться только о себе, думать только о себе – вот рефрен человечества, распявшего Господа (Лк. 23:35–37), симптом серьезной болезни общества. Эгоизм не только противоречит христианству, но и саморазрушителен. Близорукость эгоизма, лишенного воображения и творческого начала, заставляет тратить на вооружение, конфликты и экологические катастрофы несоизмеримо больше, чем это допустимо. «Когда народы истощены физически, они уже наполовину обескровлены финансово. Убийство стоит денег, самоубийство требует расходов. Глупость – это роскошь. А еще – интеллектуальное прикрытие ненависти», – писал о бессмысленности войны Иджино Джордани, сооснователь Движения фоколяров[146] и предтеча Второго Ватиканского собора.

Эгоизм – это глупость.

Все взаимосвязано и соединено невидимыми нитями. И сегодня – как никогда прежде. Эта непреложная истина лежит в основе двух социальных энциклик моего понтификата – Laudato si’ и Fratelli tutti[147].

Пандемия коронавируса, охватившая мир в начале 2020 г., должна была еще раз научить нас этому.

Известие об окончании войны; первый шаг человека по поверхности небесного тела; падение стены, 30 лет разделявшей сердце Европы; террористическая атака, когда два самолета врезаются в небоскребы, образуя кратер, поглотивший тысячи жизней в акте бессмысленного разрушения… Есть новости, которые кристаллизуют мгновение и навсегда запечатлевают в памяти каждого из нас время и место.

Но тогда все было иначе – и в Доме святой Марфы, и повсюду. Это нарастало постепенно. Все началось с сообщений о странной пневмонии в многомиллионном городе Центрального Китая Ухане в провинции Хубэй. Поначалу это была незначительная новость, которая, однако, день ото дня набирала обороты. Все новые случаи заражения, причем многие заболевшие работали на рынке морепродуктов и животных. В первые февральские дни, читая Angelus[148], я вознес молитвы «за китайских братьев, страдающих от этой жестокой болезни». Тогда еще казалось, будто вирус – изолированное явление, но уже в феврале именно Италия с ужасом поняла, что это не так. На севере страны, в Ломбардии, больницы внезапно переполнились, а вирус, словно рой саранчи, перемещался из региона в регион, из страны в страну. День ото дня ситуация становилась все более тревожной: люди молят о помощи с балконов, медицинские учреждения не справляются с нагрузкой, тысячи умерших. К 11 марта болезнь охватила уже 114 стран и Всемирная организация здравоохранения официально объявила о пандемии. Человечество вспомнило давно забытые слова: изоляция, карантин. Вой сирен скорой помощи стал символом опустевших улиц и разобщенного человечества, запертого по домам, а порой – в новых лазаретах. По истечении трех лет число жертв оценят более чем в 20 000 человек. Сопоставимо с мировой войной.

Пандемия заставила нас ощутить свою личную и социальную хрупкость, но одновременно еще раз показала: среди бурь истории все мы в одной лодке.

Как и для всех, для меня это поначалу стало временем бессилия. Хотелось сделать так много, а я чувствовал себя запертым в клетке – расписание неизбежно подчинялось антикоронавирусным мерам: воскресный Angelus из библиотеки Апостольского дворца, а не с балкона, в прямой трансляции на экраны, установленные на площади Святого Петра; утренняя месса без прихожан. Тогда я еще больше предался молитве. Почувствовал всеобщую насущную потребность в ней.

Я иду к церкви Сан-Марчелло-аль-Корсо по опустевшим из-за пандемии улицам Рима

И вот в один из мартовских дней, предупредив в последний момент охрану и директора пресс-службы, я покинул Дом святой Марфы и отправился в базилику Санта-Мария-Маджоре, зная, что Дева Мария – Спасительница народа Римского – вновь примет наши страдания и раны. Я чувствовал, что могу вверить Ее материнской заботе себя, город, Италию, весь мир.

Я долго стоял перед этой дорогой моему сердцу иконой, автором которой традиционно считается святой Лука – евангелист и покровитель художников. Потом по почти безлюдному Риму, озаренному первым весенним солнцем, в сюрреалистической тишине, нарушаемой лишь шуршанием велосипедов да криками чаек, я пошел по улице Корсо к церкви Сан-Марчелло. Там хранится распятие, которое в 1522 г., во времена Великой чумы, пронесли по городским кварталам.

Эта икона Богородицы и чудотворное распятие, которые хранят на себе зримые следы любви и страданий всех, кто к ним прикасался, были со мной и две недели спустя. Тогда, под прицелами телекамер всего мира, я шел через пустую, блестящую от дождя площадь Святого Петра, готовясь прочесть молитву Statio Orbis[149], чтобы ответить на пандемию силой духа, сострадания и нежности.

Я шел один, но в сердце чувствовал боль всех людей, их шаги отдавались в моих, можно сказать, я ощущал их ноги в своих ботинках. В той тишине слышался отзвук мольбы миллионов и всеобщая жажда надежды. «Вечером того дня» (Мк. 4:35) настало время бури, срывающей маски с ложной и напускной уверенности. Все вместе мы, как за якорь, ухватились за Христа, способного победить страх и дать опору. «Meté mano»[150], – говорил я Ему словами, которые часто использую в молитве: «Mettici mano[151], прошу Тебя. Ты уже делал это в XVI веке, Ты знаешь, что происходит и как помочь». Время от времени мой взгляд обращался к правой колоннаде и памятнику мигрантам и беженцам, который я распорядился установить там год назад, чтобы здесь, в сердце христианского мира, он помогал нам не только принять евангельский призыв к гостеприимству, но и прочитать знамения времени. Эта бронзовая скульптурная композиция, изображающая людей разных возрастов, культур и исторических эпох, называется «Ангелы неузнанные» (англ. Angels Unawares)[152]. Люди в лодке стоят плечом к плечу, их лица отмечены драмой бегства от опасности, страхом неведомого будущего. Теперь все мы оказались в одной лодке, охваченные общей тревогой, не зная, сколько из нас доберется до берега и когда. Мы были вместе. Поэтому на той площади я никогда не чувствовал себя по-настоящему одиноким. Я поцеловал распятие, и это вселило в меня надежду, как всегда. Просил Господа отвести зло Своей рукой и даровать нам благодать и силы, чтобы найти новые формы братства и солидарности даже в этих трагических обстоятельствах. С самого начала во мне и во всей Церкви насущная потребность в молитве шла рука об руку с неотложностью служения, особенно самым уязвимым и нуждающимся: бездомным, заключенным, больным, старикам.

Церковь откликнулась, внесла свой вклад.

Помню звонок одного епископа, человека довольно строгих правил.

– У меня проблема, – взволнованно сказал он. – Меня не пускают в больницы и дома престарелых на исповедь. Что делать?

Я предложил ему вспомнить, что происходит на тонущем корабле: даже если судно идет ко дну, священник с кормы может благословить всех сразу, на расстоянии.

– И ты можешь благословить всех от входа, из вестибюля, – сказал я.

– А как быть с причастием? – спросил он.

– Можешь передать Святые Дары в запечатанном конверте медсестре, и она причастит больных.

Тот епископ не щадил себя. Перед лицом человеческого страдания мы сумели организоваться, измениться.

Сколько мирян и священников проявили мужество служения, заботясь об одиноких, принося утешение и лекарства, воплощая собой прекрасный лик доброй, любящей Церкви… После первого года пандемии только в Италии почти 300 священников покинули этот мир, и дело тут не в преклонном возрасте – они заплатили собственной кровью за близость к пастве, за присутствие в местах наибольшего риска заражения. А сколько мучеников среди врачей и медсестер, сколько невоспетых героев! Жизни каждого из нас поддерживали и спасали люди, чьи имена обычно не попадают в газетные заголовки, те, кто не появляется на подиумах и в шоу, но творил решающие события нашей истории: медики, работники супермаркетов, уборщики, водители, полицейские…

Не растерять уроки пандемии – единственный способ достойно почтить, без пустой риторики, жертвы стольких людей.

Первый урок: мир должен быть предпосылкой, а не следствием. Я незамедлительно поддержал резолюцию 2532 Совета Безопасности ООН, которая впервые в истории единогласно призывала к глобальному прекращению огня и открытию гуманитарных коридоров для помощи наиболее уязвимой части населения. Это осознание в очередной раз доказывает, что война всегда отдаляет любое решение, усугубляет каждую проблему, превращая ее в гноящуюся рану, порой неизлечимую. Война может отнять все.

Второй урок касается нашей взаимозависимости: мы связаны друг с другом как единая человеческая семья и все вместе – с планетой. Помимо того, что пандемия заставила с мучительной остротой осознать, насколько глубока наша потребность в общении, которое должно быть не только виртуальным, но и личным, она обнажила изъяны, дисбаланс и высокомерие нашей глобальной экономической системы. Экономика, которая убивает, отвергает, морит голодом, концентрирует огромные богатства в руках немногих за счет большинства, плодит нищету и урезает зарплаты, загрязняет природу и порождает войны, – не экономика, а пустота, небытие, болезнь. Это извращение самой сути экономики и ее предназначения. Испанская пословица гласит: «Вскорми воронов, и они выклюют тебе глаза» (Cría cuervos y te sacarán los ojos)[153]. Мы загрязняли и грабили, ставя под угрозу собственную жизнь. Показательно, что, как ни парадоксально, во время пандемии планета – наш общий дом – снова задышала: на несколько месяцев мы сократили выбросы углекислого газа как никогда прежде.

Нельзя думать, будто это была лишь мимолетная бесследная вспышка. В древнегреческой культуре предпосылкой ужасных событий считался гибрис[154] – надменность, высокомерие, раздувание эго, которое ослепляет человека, не дает осознать собственные границы. Все взаимосвязано: порочная система ложного развития, преступная вырубка деревьев (каждый год мы теряем площадь девственных лесов размером с Бельгию), уничтожение целых экосистем, угроза биоразнообразию, антропизация. В результате научное сообщество пришло к однозначному выводу: деградировавшие экосистемы становятся рассадником вирусов, которые могут поразить человека. Нет двух отдельных кризисов – социального и экологического. Есть единый сложный социально-экологический кризис, который все чаще оборачивается трагедиями в сфере здравоохранения. Восстановление достоинства отверженных, борьба с бедностью и эксплуатацией, забота об окружающей среде и обеспечение собственной безопасности – это не отдельные и тем более не противоречащие друг другу задачи, а принципы единого комплексного подхода, который следует считать неизбежным. Глобальные катастрофы, обусловленные пандемией и изменением климата, кричат во весь голос: времени больше нет, действовать нужно сейчас. При всей трагичности пандемия должна была научить нас: есть средства справиться с вызовом и мы будем сильнее, если объединим усилия.

У каждого из нас есть свои потери. Я тоже потерял родственников и друзей в Аргентине и Италии. Среди них – профессор Фабрицио Соккорси, мой личный врач.

Идти вперед – не значит забывать.

Кто посмеет забыть колонны военных грузовиков, увозивших гробы из городов, где не осталось места даже для мертвых? Боль врачей, бессильных перед задыхающимися пациентами? Лица, искаженные масками и усталостью? Мучительное одиночество отцов, матерей, стариков в домах престарелых и больницах?

Идти вперед – значит меняться.

«Год, когда мы никуда не ездили» высветил трагическую реальность пути, ведущего к самоуничтожению.

Пандемия спутала карты всем, и мне в том числе: одни встречи пришлось отменить, другие провести дистанционно, апостольские поездки отложить. Но едва забрезжила возможность, я решил осуществить то, от чего не хотел отказываться ни в коем случае, – посещение Ирака, земли между двух великих рек, родины Авраама. Я должен встретиться с Церковью-мученицей и народом, перенесшим столько страданий, и вместе с другими религиозными лидерами сделать новый шаг к объединению верующих.

Почти все отговаривали меня от этой поездки – первой для понтифика в ближневосточную страну, истерзанную экстремистским насилием и джихадистскими бесчинствами. COVID–19 еще не ослабил хватку: у апостольского нунция в Ираке Мити Лесковара оказался положительный тест на коронавирус. Все источники информации указывали на крайне высокий уровень угрозы безопасности: накануне вылета произошли кровавые теракты.

Но я решил идти до конца во что бы то ни стало. Чувствовал, что должен. Близким говорил, что мне нужно навестить нашего дедушку Авраама, общего праотца иудеев, христиан и мусульман. Если дом деда охвачен огнем, а его потомки гибнут или рискуют жизнью, что может быть правильнее, чем поспешить туда немедленно?

К тому же нельзя было снова обмануть надежды людей, которые 20 лет назад так и не смогли обнять Иоанна Павла II. Он мечтал начать Юбилейный 2000 год[155] именно с этой поездки, но после первоначального согласия Саддам Хусейн запретил визит.

Я хорошо помнил ту несбывшуюся мечту. Как и пророчество святого Папы, который три года спустя, уже старый и больной, делал все возможное, включая воззвания и дипломатические инициативы, чтобы предотвратить новую войну. Войну, которая под предлогом так и не найденного оружия массового уничтожения принесла смерть и разрушения, ввергла страну в хаос и на десятилетия превратила ее в гнездо терроризма.

Народ и Церковь Ирака ждали слишком долго. Необходимо было приложить все усилия, чтобы по крайней мере вырвать этот регион из тисков смирения с бесконечным конфликтом, неограниченной властью сильных и беззаконием. Особенно теперь, когда пандемия словно вычеркнула иракский кризис, как и многие другие, из мировой повестки дня.

Возможно, последним решающим толчком для меня послужила история Надии Мурад. С этой молодой женщиной езидского происхождения, будущим лауреатом Нобелевской премии мира 2018 г., я встретился еще в 2017-м, в Ватикане, вместе с архиепископом Полом Галлахером, секретарем по отношениям с государствами и международными организациями. «Я хочу быть последней девушкой в мире с подобной судьбой», – сказала мне тогда Надия. Ее история чудовищна, хоть и не единственная в своем роде. Молодую жизнь в одночасье перечеркнул августовский день 2014 г.: 21-летнюю девушку похитили на севере Ирака во время геноцида, который самопровозглашенное «Исламское государство»[156] развязало против этнических меньшинств, особенно против езидов. Боевики с дикой жестокостью ворвались в деревню Кочо, где жила Надия, подожгли дома, согнали взрослых мужчин и расстреляли из автоматов Калашникова 600 человек. Женщин увезли в автобусах с затемненными стеклами. В тот день Надия потеряла мать и шестерых братьев. А дальше для девушки и ее сестер начались новые мучения: лишенную человеческого достоинства, ее продали на невольничьем рынке другим боевикам, которые насиловали ее и снова перепродавали. Почти чудом после четырех месяцев пыток ей удалось бежать, а в ноябре следующего года она попала в Германию по гуманитарной программе. Уже через несколько месяцев Надия выступала в Совете Безопасности ООН, ведя борьбу против торговли людьми, и с тех пор это стало делом всей ее жизни.

Я слушал ее рассказ, читал книгу, которую она написала[157], и ее слова продолжали жить во мне. Наряду с серьезными размышлениями они стали почвой, на которой мое решение ехать окончательно созрело.

Позже я снова встретил Надию в Ираке, а потом еще раз в Доме святой Марфы. Меня восхищает ее борьба, не знающая предубеждений. Я выслушал также множество других страшных историй о зверствах ИГИЛ.

Город Мосул стал кровоточащей раной в моем сердце. Еще увидев его с вертолета, я словно получил удар кулаком в грудь.

Вид Мосула поразил меня до глубины души

Один из древнейших городов мира, хранивший память о сменявших друг друга цивилизациях, символ мирного сосуществования разных народов и культур – арабов, курдов, армян, туркмен, христиан, сирийцев, – предстал передо мной в руинах после трех лет оккупации «Исламским государством»[158].

С высоты город казался мне рентгеновским снимком ненависти, а это одно из самых разрушительных чувств нашего времени. Ненависть сама создает прецеденты для своего возникновения: политика, правосудие и, как ни кощунственно, религия становятся лицемерными масками, временными прикрытиями. А потом, как в прекрасных стихах польской поэтессы Виславы Шимборской, «уж она [ненависть] понесется»[159].

И даже после той катастрофы ветер ненависти все еще не утих.

Сразу по прилете в Багдад, за день до посещения Мосула, меня предупредили об опасности. Полиция передала жандармерии Ватикана данные британской разведки: женщина-смертница с поясом, начиненным взрывчаткой, направлялась в Мосул, чтобы подорвать себя во время папского визита. На полной скорости туда также мчался заминированный фургон.

Но поездка продолжилась.

В президентском дворце Багдада состоялись встречи с представителями власти. Встреча с епископами, священниками, монахами и катехизаторами прошла в соборе Саидат аль-Неджат (Пресвятой Девы Марии Заступницы), где 11 лет назад, в 2010 г., были убиты два священника и 46 верующих, – сейчас рассматривается вопрос об их беатификации.

Затем – встреча с религиозными лидерами страны на равнине Ур, в пустыне, где руины дома Авраама соседствуют со ступенчатой башней великолепного шумерского зиккурата. Христиане разных Церквей, мусульмане (шииты и сунниты), езиды – все собрались под одним шатром в духе Авраама, чтобы напомнить себе и друг другу, какое величайшее кощунство – осквернять имя Божие ненавистью к брату. Враждебность, экстремизм и насилие всегда предают религию. Люди, особенно верующие, должны превратить орудия ненависти в орудия мира, разоблачить темные махинации вокруг денег и торговли средствами вооружения, найти мужество поднять взор к звездам Авраамова обетования.

Еще раньше я побывал в священном городе Эн-Наджафе – историческом и духовном центре шиитов, где покоится Али, двоюродный брат пророка Мухаммеда. Там состоялась встреча за закрытыми дверями, которой я придавал огромное значение, потому что она должна была стать вехой на пути межконфессионального диалога и взаимопонимания между народами. Святой Престол готовил встречу с великим аятоллой Али ас-Систани десятилетиями, но никому из моих предшественников не удалось довести это дело до конца.

Босиком в резиденции аятоллы ас-Систани в Эн-Наджафе

Аятолла ас-Систани принял меня в своем доме как брата. На Востоке этот жест красноречивее любых заявлений и документов, поскольку символизирует дружбу, принадлежность к одной семье. Это согрело мою душу и стало великой честью, ведь раньше аятолла никогда не принимал глав государств и не вставал навстречу гостю, но в тот день, что весьма знаменательно, он поднимался несколько раз. В ответ, с таким же чувством уважения, я снял обувь, прежде чем войти в его обитель. Передо мной предстал мудрый, глубоко верующий человек, встревоженный насилием и неустанно возвышающий голос в защиту слабых и гонимых, утверждающий святость человеческой жизни и важность единства народа. Я почувствовал его обеспокоенность смешением религии и политики и особую антипатию, которую и сам разделяю, по отношению к «государственным клирикам». В то же время звучит общий призыв к великим державам: отказаться от языка войны и отдать приоритет разуму и мудрости. Особенно запомнилась одна его фраза, которую я унес с собой как драгоценный дар: «Люди либо братья по вере, либо равные по сотворению». В братстве уже заложено равенство, но в любом случае ниже равенства опускаться нельзя. Поэтому, как и подлинное развитие, путь к миру никогда не может быть бинарным, основанным на противопоставлениях, а только инклюзивным, построенным на глубоком взаимном уважении.

Когда на следующий день я спросил у жандармерии о судьбе террористов, командир ответил лаконично: «Их больше нет». Иракская полиция перехватила и ликвидировала их. Это тоже глубоко потрясло меня: еще один ядовитый плод войны.

На площади Хош аль-Биа (Соборной, или площади Четырех Церквей) в Мосуле, где руины красноречиво говорят о драме целого народа, а также в Каракоше на Ниневийской равнине, где крупнейшая христианская община страны жила перед лицом ярости «Исламского государства», разрушившего дома, превратившего церковь Непорочного Зачатия в мишень, вынудившего бежать 120 000 христиан, многие из которых оказались в качестве перемещенных лиц в Иракском Курдистане, все убедительно свидетельствовало о том, что, хотя трагическое оскудение паствы Христовой – невосполнимая утрата для этой общины, Церковь была и остается живой, а Христос действует в Своем страдающем и верном народе.

Сколько примеров мужества я встретил в той поездке. Сколько святых рядом с нами.

Помню мать, потерявшую сына при бомбардировках ИГИЛ[160]. Первыми ее словами, обращенными ко мне, были: «Я прощаю». Несмотря на чудовищные трудности, на глубочайшие раны прошлого и настоящего, терроризм и смерть не сказали последнего слова. И никогда не скажут. Братство сильнее братоубийства, мир сильнее войны, надежда сильнее смерти.

Пока я жив, Ирак навсегда останется со мной. Мы должны быть достойны подвига тех христиан и жертв целого народа.

Когда пандемия, благодаря вакцинам, начала отступать, зазвучали настойчивые призывы сделать их доступными во всех уголках планеты, особенно для самых уязвимых и бедных. Эта поездка стала благословением и новым стимулом еще глубже понять реальность нашей взаимозависимости, а с ней – необходимость вакцины не только для тела, но и для души, для сердца.

Пандемия COVID–19 заставила нас столкнуться и с чумой равнодушия, и с суровой истиной: мы пришли в этот мир не для того, чтобы умирать, а для того, чтобы создавать жизнь и заботиться о ней. Мы осознали, что воспитание заботливости составляет основу нашего выживания. Мы должны заботиться о творении, о ближних, об отношениях между нами. Кроме того, пандемия показала, насколько преступной и бессмысленной может быть болезнь глобального эгоизма. Но она также дала понять, что лекарство существует.

В эссе о бесполезности эгоизма американский писатель Джордж Сондерс призывает нас быть терпеливыми прежде всего к самим себе: «Ищите самые действенные лекарства от эгоизма, ищите их неустанно, пока живы; найдите то, что освобождает вас и выявляет самую любящую, щедрую и бесстрашную версию себя. Ищите это так, словно нет ничего важнее»[161]. Эгоизм не только потенциально преступен, но и контрпродуктивен.

Незадолго до вылета в Багдад ко мне пришли 12 иракских беженцев, принятых Общиной святого Эгидия. Их сопровождал папский раздатчик милостыни кардинал Краевский. У одного мужчины вместо ноги был протез – во время бегства его переехал грузовик. Миграция подразумевает двойное право: во-ервых, найти условия для достойной жизни на родине и, во-вторых, уехать, если таких условий нет. Я не мог не думать об этом, проезжая по Каракошу среди толп молодежи, у которой отняли все, кроме надежды. И тем не менее даже перед лицом подобного ада мир так и не осознал эту универсальную истину.

Однажды, рассуждая о демографической зиме в Италии, социолог сказал мне: максимум через 40 лет нам придется привлекать иностранцев, чтобы они работали и своими налогами оплачивали наши пенсии. Это касается многих стран Европы и Запада.

Но во многом миграцию продолжают воспринимать как вторжение, играют в пинг-понг судьбами людей, которые на самом деле необходимы и для нашего спасения. Такое отношение не только глубоко бесчеловечно, но и саморазрушительно.

Все острее необходимость принять конкретные меры, чтобы люди могли достойно жить в своих странах. И одновременно необходимо принимать меры для защиты права на миграцию. Ключ к решению проблемы – интеграция. Швеция стала одним из первых образцовых примеров еще 40 лет назад. Я убедился в этом на собственном опыте: сколько моих оотечественников-аргентинцев, а также уругвайцев и чилийцев нашли там убежище во времена военных диктатур. Некоторым я лично помог бежать. Этих людей приняли, и они успешно интегрировались. И когда в 2016 г. я приехал в Лунд на экуменическую встречу в память о Реформации 1517 г., в аэропорту меня сопровождала представительница правительства, министр культуры и демократии Алис Ба Кунке, которая, будучи дочерью шведки и мигранта из Гамбии, обладала прекрасными африканскими чертами. Эта мигрантка во втором поколении настолько хорошо интегрировалась, что стала министром. Подобные истории должны служить примером, они укоренены в основании и истории Европы, где миграция и взаимодействие всегда были важнейшими элементами культурного и политического развития. Ливан, Иордания и некоторые другие страны также демонстрируют примеры щедрости…

С такими мыслями через несколько месяцев после посещения Ирака я отправился на остров Лесбос, где находится крупнейший в Европе лагерь беженцев Мория, который слишком долго являлся красноречивым свидетельством провала миграционной политики Старого Света. Я уже посещал это место пятью годами ранее, в 2016-м. Это была короткая поездка вместе с патриархом Константинопольским Варфоломеем и архиепископом Афинским Иеронимом по приглашению премьер-министра Греции Алексиса Ципраса, человека, которого я глубоко уважаю, политика, умеющего бороться за благо своего народа. «Мы увидим величайшую гуманитарную катастрофу после Второй мировой войны», – сказал я тогда.

Лагерь сразу предстал передо мной как дантовский круг ада – израненные люди, лохмотья, грязь, ржавый металл, боль. Беженцы прибыли из Ирака, Афганистана, Сирии, Африки и многих других стран. Среди них было немало детей, в том числе тех, кто видел, как их родители и друзья утонули в море, добираясь сюда. Одна девочка держала плакат с надписью: «Мы езиды, нам нужна помощь, помощь, помощь». Трижды. В тот день мы обнимали, гладили по головам, пожимали руки всем подряд. Помню историю молодого человека, мусульманина, женатого на христианке. У них было двое детей, они любили и уважали друг друга, рассказывал он сквозь слезы, не переставая плакать. Но однажды террористы ворвались в их дом, и его жену, которая отказалась отречься от веры, зарезали у него на глазах. Сознательная мученица среди тысяч мучеников поневоле…

Именно там, в Мории, премьер-министр Ципрас рассказал мне о трех семьях сирийских беженцев. Документы у них были в порядке, но найти страну, готовую их принять, никак не удавалось. Всего 12 человек, шестеро из которых – дети.

На острове Лесбос в лагере беженцев Мория

«Я заберу их с собой», – сказал я. Мы быстро подготовили документы, получили визы Греции и Италии, и через три часа все они, гости Ватикана и Общины святого Эгидия, были в самолете на пути в Рим. В полете они рассказывали свои истории о том, как потеряли все – дом, работу, воспоминания.

Рами и Сухила были из Дайр-эз-Заура, города, расположенного недалеко от границы с Ираком. Во время гражданской войны в Сирии джихадисты устроили в этом регионе жесточайшую резню. Рами – учитель, Сухила – швея. С тремя детьми они с огромным риском добрались до Греции через Турцию.

Осама и Вафа жили в Замалке, пригороде Дамаска, откуда бежали в день, когда их дом разбомбили. С ними были двое детей. Младший долго не мог говорить из-за пережитой травмы и до сих пор каждую ночь просыпается с криком.

Еще одна семья – Хасан и Нур. Он ландшафтный архитектор, она агроном, из сирийско-палестинской семьи. Они бежали из-под Дамаска с двухлетним сыном. «До войны, – рассказала Нур Эсса, – моя страна была символом мирного сосуществования. Мы мусульмане, но среди наших лучших друзей – христиане, друзы и алавиты. Мы вместе праздновали и Рождество, и Ураза-байрам. Потом мужа призвали в армию, но ни он, ни я не хотели убивать своих братьев». Их одиссея длилась месяцами: бегство от бомбежек, плен у контрабандистов, затем у боевиков ИГИЛ и приспешников режима, тяжелое морское путешествие. По пути их неоднократно разворачивали, лодка перевернулась. «Только мир свят, – говорит Нур. – Война – это мерзость».

Несмотря на шок от пережитого, после приземления все боялись выходить из самолета – страх еще парализовал их, хотя спасение было уже близко. Помню телефонный разговор с Ципрасом перед самым вылетом. Прощаясь, он упомянул еще об одном списке беженцев с готовыми документами и добавил: «Но я понимаю, что ваш самолет забит под завязку». «Не волнуйтесь, – ответил я, – найдите способ отправить их, а я приму». И через пару месяцев еще девять сирийских беженцев прилетели в римский аэропорт при содействии МВД Греции. А в декабре 2019 г. при участии Службы папских милостей с Лесбоса прибыли еще 43 беженца, на этот раз из Афганистана, Камеруна и Того.

В Риме Нур Эсса получила диплом биолога и теперь работает в детской больнице Младенца Иисуса. Женщина, чей ребенок едва не погиб в Средиземном море, теперь спасает жизни других детей в ведущем центре диагностики и лечения редких заболеваний.

Я вернулся на этот остров в Эгейском море еще раз в конце 2021 г., потому что для меня он олицетворяет вызов крушению нашей цивилизации, которое мы должны предотвратить любой ценой. Мы больше не можем позволить этому лабиринту контейнеров, отвергнутым людям, попранному братству представлять нас, демонстрировать позор Европейского союза. Мы больше не можем допускать, чтобы Средиземноморье, тысячелетиями объединявшее разные народы и страны, превращалось в холодное кладбище без могильных плит, чтобы Mare Nostrum[162] становилось Mare Mortuum[163], ареной противостояния, а не местом встречи. У тех, кто боится людей, которых я увидел на Лесбосе, никогда не хватало мужества посмотреть им в лицо, заглянуть в глаза детей.

Помню женщину, которая держала на руках маленькую дочку с так называемой заячьей губой. Этот порок развития приводит к серьезным последствиям, вплоть до инвалидности, если своевременно, желательно до года, не провести операцию. Я хотел помочь, но не знал, как действовать в такой ситуации. Попросил командира жандармерии связаться с руководством больницы Младенца Иисуса, и мать с дочерью отправились туда в тот же день. Для меня это стало великой Божьей милостью.

Мы должны питать надежду добрыми делами, а не уповать на демонстрацию силы. И любой ценой избегать пропаганды, внушающей обществу страх перед «чужими». Эта пропаганда далеко не безобидная, она питается щедро финансируемыми войнами, тайными махинациями с торговлей оружием, экономическими сделками за счет простых людей.

Нужно бороться с глубинными причинами, а не с несчастными жертвами, которым приходится расплачиваться за последствия. Для этого необходимо подходить к эпохальным переменам с широким взглядом, понимая, что жалкие электоральные интересы не означают простые решения сложных проблем.

В первую очередь мы должны четко осознавать, что, отвергая бедных, мы отвергаем мир и тем самым обрекаем себя на гибель. Горький исторический опыт показывает: замкнутость, изоляция и воинствующий национализм всегда оборачиваются катастрофой и для тех, кто его проповедует.

2021 г. выдался особенно тяжелым и для меня лично. Я давно страдал от сильных болей в животе и лихорадки, и во второй раз после 1957 г. опытный врач спас мою жизнь. Хотя другие врачи советовали продолжать лечение антибиотиками, Массимилиано Страппетти (теперь мой личный помощник по вопросам здравоохранения) решительно заявил: «Вам необходима операция». Его настойчивость оказалась решающей: удаляя дивертикулярный стеноз, причинявший мне страдания, хирурги обнаружили некротическую ткань. В июле я перенес трехчасовую операцию на поперечной ободочной кишке, а через два года потребовалось повторное вмешательство: меня снова вскрыли и тщательно промыли спайки. Я видел запись этой процедуры – не хватало только мыла.

На какое-то время это меня притормозило, даже немного угнетало психологически, но разум оставался ясным, а исполнение должностных обязанностей – следить за проектами, давать указания – помогло продержаться. Сейчас я в порядке, ограничений в питании нет, а простая истина в том, что я стар. Гоналгия (боль в коленном суставе) стала для меня самым тяжким физическим унижением. Поначалу мне было неловко пользоваться инвалидным креслом, но старость никогда не приходит одна и нужно принимать ее такой, какая она есть: Церковью управляют головой и сердцем, а не ногами. Дважды в неделю я посещаю сеансы физиотерапии, опираюсь на трость, прохожу столько, сколько могу, и двигаюсь вперед. Но главная моя опора – это Господь: Его жезл и Его посох «успокаивают меня» (Пс. 22:4). И пусть я не могу бегать, как в юности, я знаю, что Он идет со мной, не отступит и не покинет меня (Втор. 31:6–8).

Всякий раз, когда Папа болеет, в Ватикане чувствуется легкий ветерок конклава, но реальность такова, что даже в дни операций я ни разу не думал об отставке. Тем не менее такая возможность всегда существует. Сразу после избрания я подал камерарию письмо об отставке по медицинским причинам, если таковые появятся, – точно так же поступил и Павел VI. И если это когда-нибудь случится, я останусь в Риме как епископ на покое.

В начале понтификата мне казалось, что он будет недолгим – три-четыре года максимум. Я даже сказал об этом в интервью мексиканскому телевидению. Это было смутное, но довольно сильное предчувствие, порожденное убеждением, будто меня избрали лишь для того, чтобы побыстрее завершить конклав, другого объяснения я не находил. Я не думал, что напишу четыре энциклики, все эти письма, документы, апостольские наставления, да еще совершу столько поездок – более чем в 60 стран. Первая из них, в Бразилию, стала для меня серьезным потрясением. И все же я это сделал и выжил.

Правда в том, что часы жизни – в руках Господа. А я тем временем иду вперед.

Я чувствую, что вся моя жизнь пронизана надеждой, и даже в самые мрачные моменты (при этих словах вспоминаю темную ночь в Кордове, куда вернулся в качестве исповедника между 1990 и 1992 гг.) никогда не терял ее. Никогда, в том числе в период папства, даже в самых запутанных и сложных обстоятельствах. Например, история с куплей-продажей здания в Лондоне, так называемый скандал на Слоун-авеню, была очень болезненной, по-настоящему скверной страницей моей жизни, но я всегда чувствовал, что должен идти вперед, ничего не скрывая. Решения в этой сфере давались нелегко, я знал, что возникнут проблемы, но был уверен: правду нельзя прятать никогда, а непрозрачность – всегда худший выбор.

Итак, вперед.

Время неумолимо: не успеешь ухватить сегодняшний день, как он уже становится вчерашним; хочешь поймать завтра, а оно еще не наступило. Эти годы понтификата, когда я смотрел в будущее, прошли в напряжении. Но старость, помимо прочего, время благодати и даже роста и развития: пожилые люди способны понимать самые сложные ситуации, вот почему их молитва часто бывает такой сильной и действенной.

Путь Церкви, вся наша жизнь с ее радостями и надеждами зависят от Господа, а не от комфорта или веяний времени. И когда мы немного устаем, Господь знает, как поддержать нас.

Две женщины идут рядом по амфитеатру, который в Юбилейный 1750 год был освящен в память о христианских мучениках[164]. Холодным апрельским вечером женщины движутся в темноте, среди факелов. Обе молодые, с длинными русыми волосами, закутанные в черные пальто, так что в кадре почти неразличимы. Ни одна не произносит ни слова. Другие решили, что они должны быть врагами, но Ирина, украинская медсестра, и Альбина, российский врач-ординатор, выбрали иное. Они держатся вместе. Вместе останавливаются у Креста, вместе несут его. Последствия бронхита, из-за которого я попал в больницу, не позволили мне присутствовать на Крестном пути в Колизее в тот год, но мысленно я был там. Из Дома святой Марфы, не переставая молиться, смотрел на экран и наблюдал двойное нарушение – мира и церемониала Крестного пути.

– ■■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ – ■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ – ■■■■■■ ■■■■■■ – ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■ – ■■■■ ■■■ – ■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■

■■■ ■■■ ■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ – ■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■ – ■■■■■ ■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■ – ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ – ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ – ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■ – ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ – ■■■■■■■ – ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■

– ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ – ■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■ ■■■■ – ■■■ ■■■ – ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■

– ■■■ – ■■■■■■■ – ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■ – ■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■

■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ – ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ – ■■■■■■ – ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ – ■■ ■■■■■■ – ■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■■ – ■■■■■■■■■ – ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■ – ■■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ – ■■■■■ – ■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■ – ■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ – ■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■

■■ – ■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■ – ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ – ■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ – ■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■ – ■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ – ■■■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■ ■■■■ ■■■ ■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■ – ■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■ – ■■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ – ■■■ ■■■ ■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■

■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ – ■■■■ – ■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■ – ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ – ■■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■ – ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■■■■ – ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■ – ■■■ ■■■■■■■ – ■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■■ – ■■■■

■■■■■■■■■■■ ■■■■ – ■■■■ ■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ – ■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■ – ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■ ■■ ■■■■■■ – ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■ ■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■ ■■■■ – ■■■■■■ ■■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■ – ■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■■ ■■■■ ■■■■■■■ ■■■■■■■■■ – ■■■■■ – ■■■■■■■■■ – ■■■■■■■■■■■■■ ■■■ ■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■ – ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■ ■■■■■■■[165].

Сейчас в мире идет 59 войн[166] – объявленных конфликтов между государствами или организованными этническими или социальными группами. Некоторые из них освещаются в прессе меньше других, но не становятся от этого менее ужасными. Я думаю о Киву (Конго), Йемене, Мьянме, где страдает народ рохинджа, о Нагорном Карабахе, о регионе Тыграй в Эфиопии. В общей сложности войны напрямую затрагивают почти треть всех стран планеты, а косвенно – намного больше. Порой эти войны даже лицемерно именуют миротворческими миссиями.

Все это продолжается очень и очень долго. Слишком долго.

Одной этой мысли должно хватить, чтобы разоблачить абсурдность войны как способа решения проблем. Это просто глупость, на которой обогащаются торговцы смертью, а расплачиваются невинные люди. Если бы производство оружия остановили хотя бы на год, голод в мире исчез бы полностью. Один-единственный день без военных расходов может спасти 34 млн человек. Но вместо этого мы увеличиваем эти расходы как никогда прежде… и порождаем голод.

Я достаточно стар и собственными глазами видел, что война – это всегда дорога в никуда. Она не открывает перспективы, ничего не решает, лишь разъедает все, как гангрена, оставляя мир хуже, чем он был. Этому преступному безрассудству сегодня крайне необходимо противопоставить пророческое предостережение Папы Иоанна XXIII из энциклики Pacem in Terris[167]. В свете чудовищной разрушительной мощи современного оружия, которое насчитывает десятки тысяч ядерных боеголовок, в 40 раз более разрушительных, чем бомбы Хиросимы и Нагасаки, становится еще очевиднее: отношения между государствами должны регулироваться не вооруженными силами, а принципами здравого смысла – истины, справедливости и деятельного сотрудничества.

И все же, несмотря на эту очевидную иррациональность, слово «мир» в наши дни становится неудобным, порой даже запретным. На тех, кто борется за мир и справедливость, смотрят с подозрением, нападают, словно они пособники «врага», посредством сообщений и высказываний, которые демонстрируют неспособность даже в мыслях отойти от извращенной «нелогичной логики» войны. Возможно, кому-то хотелось бы, чтобы Церковь говорила языком той или иной политической силы, а не Иисуса и Папа Римский был военным капелланом Запада, а не пастырем Вселенской Церкви.

Порой кажется, будто ничто не вызывает большего негодования, чем мир…

Но мы не должны сдаваться. Важно продолжать без устали сеять семена мира. Нельзя поддаваться пропагандистской риторике и военному психозу, ведь предназначение человечества не в том, чтобы строить вооруженные до зубов царства, в страхе противостоящие друг другу.

Да, голос Церкви часто являет собой vox clamantis in deserto[168] (Мк. 1:3). Достаточно вспомнить последние 30 лет: неуслышанные призывы Иоанна Павла II накануне войны в Югославии и двух конфликтов в Персидском заливе, его пророчества, которые тогда проигнорировали, а потом – увы, слишком поздно – признали их драматическую правоту. В результате более полумиллиона напрасных смертей. Но мы должны верить, что каждое зерно мира принесет свой плод. И напротив: каждое военное действие, даже война слов, отдаляет момент, когда «правда и мир облобызаются» (Пс. 84:11).

Искусство тоже часто обладает даром пророчества. Пабло Пикассо говорил: «Искусство – это ложь, которая помогает постичь истину», потому что оно способно уловить глубинную суть вещей. У меня перед глазами стоит картина конца XIX в., которая в полной мере передает ужас и трагедию войн следующего столетия и наших дней. На ней изображен человек, обхвативший голову руками, под неестественно алым небом. Невозможно понять, молод он или стар, женщина это или мужчина. Человеческая фигура без пола и возраста – только широко раскрытые глаза и рот, не способный ни на что, кроме крика. Это все мы. «Крик» Эдварда Мунка выражает чувства каждого из нас при виде резни невинных и гуманитарной катастрофы на Святой земле.

Новое варварство началось с бойни 7 октября 2023 г., когда боевики ХАМАС прорвали заграждения между сектором Газа и Израилем и атаковали израильских военных и мирных жителей. Более 1000 человек были убиты самым дьявольским, зверским образом – в собственных домах или при попытке спастись бегством. Множество женщин, девушек, юношей, детей взяли в заложники. Я испытал двойную боль, потому что в той резне погибли и мои знакомые из Аргентины, которые жили в кибуце на границе с Газой.

А потом к этому ужасу, варварству добавилось другое – чудовищные последствия израильских бомбардировок. Десятки тысяч погибших мирных жителей, большинство из которых женщины и дети. Сотни тысяч беженцев, разрушенные дома, люди на грани голода. По поводу этих преступлений международные трибуналы уже вынесли свои решения.

Я постоянно поддерживаю связь с Газой и церковью Святого Семейства, настоятелем которой служит отец Габриэль Романелли, тоже аргентинец. Даже этот приход, где нашли приют семьи, лишившиеся крова, и больные, превратился в театр смерти. Надха Халиль Антон и ее дочь Самар Камаль, повар в доме для детей-инвалидов под опекой «сестер матери Терезы», были убиты израильским снайпером, когда шли в монастырь. Одну застрелили, когда она пыталась спасти другую. Других хладнокровно расстреляли неподалеку от прихода, маленькой христианской общины, уже оплакивающей гибель более 20 человек. Это тоже терроризм. Война, убивающая беззащитных и безоружных мирных жителей, даже волонтеров «Каритас», раздающих гуманитарную помощь. Война, без передышки терзающая мирное население, обрекающая его на голод, порождает тот же бессмысленный ужас.

Из Газы конфликт разросся еще шире, перекинувшись из Палестины в Сирию, Иран, Ливан, умножая количество жертв и беженцев. Счет идет на сотни тысяч. В позорной неспособности международного сообщества и сильнейших держав остановить эту бойню волна ненависти обернулась цунами насилия. Пролитая кровь множит страх и гнев, а с ними – жажду мести, образуя преступную спираль, которая вихрем подпитывает саму себя, вгрызаясь своими клыками в будущее. В городе Тир, в нескольких десятках километров от Бейрута, францисканский монастырь Кустодии[169] Святой Земли стал центром для беженцев любого цвета кожи или вероисповедания. Их набралось столько, что невозможно сосчитать. Прежде чем покинуть монастырь вместе с караваном беженцев, увозя в столицу реликвии и Святые Дары, настоятель Туфик Бу Мерхи во время мессы обратился напрямую к оружию с пронзительной и драматической мольбой: «Дорогая бомба, прошу тебя, оставь нас в покое. Дорогая ракета, не взрывайся, не подчиняйся руке ненависти. Взываю к вам, потому что другие уши закрылись, сердца власть имущих окаменели, жестокость в обращении с людьми распространилась повсюду, так послушайте хоть вы, умоляю. Вас называют умными бомбами, так будьте умнее тех, кто вас использует». Убивать уже некого, добавил он. Семьи стерты с лица земли. У шестилетней Силы не осталось ни отца, ни матери, ни полуторагодовалой сестренки, ни дедушки, ни бабушки, ни дяди с семьей. За день до этой проповеди ракета разрушила девять домов в 50 м от монастыря. Камни посыпались во двор, где находились беженцы. Ужас, крики, плач, страх смешались с кровью раненых.

Я с ними. Я с теми, кого выгнали из дома, с истерзанными семьями, доведенными до отчаяния. С теми, кто вынужден бросить школу и работу и скитаться в поисках укрытия от бомб. С матерями, оплакивающими погибших сыновей и дочерей, и с детьми, которым отказано даже в праве на игру. Я с теми, кто боится поднять глаза к небу, потому что оттуда льется огонь. Все эти люди каждый день в моих мыслях, молитвах, порой в моих слезах.

Перед лицом разрастающегося насилия, пока слезы текут из глаз, уста детей по всему миру повторяют снова и снова крик с картины Мунка: «Хватит!» То же самое кричу и я, повторяя эту молитву в телефонных разговорах с главами государств, в воззваниях к тем, кто несет тяжкое бремя ответственности по управлению народами. «Хватит! Прекратите стрелять, подумайте о детях».

Недавно мне показали рисунок, олицетворяющий всю историю нескончаемого афганского конфликта. На нем изображен силуэт изувеченного ребенка, а вместо лица – пустое место, обведенное пунктиром. Под рисунком надпись: «Если хотите понять, что такое война, приложите сюда фотографию своего ребенка». Это и есть война, ужас, запечатленный не камерами дронов, но сердцами людей в коридорах полевых госпиталей в Кабуле, Тире, в кибуцах и в Газе. Думать обо всех детях как о собственных – вот противоядие от дегуманизации, которая превращает любое справедливое требование на существование в кровавое столкновение ради уничтожения другого.

Никакое спасение невозможно построить на словах и актах мести. Жизнь можно строить только посредством слов и жестов справедливости, не унижающих противника.

Я не раз принимал в Ватикане родственников израильских заложников и жертв из Газы и у всех видел одно и то же стремление к миру, покою и справедливости.

Встречался с отцами двух подростков – израильтянином и палестинцем, потерявшими дочерей на войне: одной было 14, она погибла в результате теракта, другой 10, ее застрелил солдат у школы. Я видел одинаковую боль и единственный выбор: похоронить ненависть, чтобы найти иной путь, который сделает их утрату не напрасной. Эти два отца, прошедшие через одно и то же распятие, стали друзьями, свидетельствующими о том, что другой мир возможен и иного выхода нет.

Для Святой земли может быть только один путь – тот, что намечен соглашениями в Осло в 1993 г., которые так и остались мертвой буквой после убийства премьер-министра Ицхака Рабина израильским экстремистом.

Я вкладываю листок с молитвой в расщелину Стены Плача в Иерусалиме

Это было мудрым решением: четко разграничить два государства и присвоить Иерусалиму особый статус. Любое решение, основанное на мести и жестокости, никогда не приведет к миру – оно будет лишь сеять новые семена ненависти и обиды, из поколения в поколение, в бесконечной цепи насилия.

В июне 2014 г., на втором году моего понтификата, вместе с президентом Израиля Шимоном Пересом, президентом Палестины Махмудом Аббасом и патриархом Варфоломеем мы посадили в Ватиканских садах молодую оливу, взывая о мире на Ближнем Востоке. Незадолго до этого я совершил паломничество на Святую землю. В Иерусалиме я молился у Стены Плача и по традиции вложил в расщелину листок с текстом молитвы «Отче наш», написанной по-испански: Perdona nuestras ofensas, como también nosotros perdonamos a los que nos ofenden… Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим… Каждый из нас должен простить долги ближнему – только так мы освободимся от зла. Потом, по дороге в Вифлеем, я увидел другую стену, ту, что на сотни километров разделяет израильтян и палестинцев. Приведя охрану в некоторое замешательство, я попросил водителя остановиться и погрузился в молитву, приложив лоб к этой преграде в окружении молодых палестинцев. Именно в Вифлееме я выразил желание, чтобы лидеры двух народов встретились для важного исторического диалога и заключения мирного соглашения, предложив Ватикан, мой дом, в качестве места для молитвы.

Вифлеемской мечте исполнилось 10 лет. В июне 2024 г. я решил отметить эту встречу, пригласив в Ватиканские сады весь дипломатический корпус, в том числе послов Израиля и Палестины, а также имама Римской мечети и раввина. Тот саженец уже превратился в дерево высотой более пяти метров, и хотя оружие до сих пор не умолкло и на наших глазах самым жестоким образом убивают множество невинных людей, тысячи палестинцев и израильтян доброй воли не перестают надеяться на приход нового дня. Мы должны продолжать бороться, требовать прекращения огня и строить братские отношения, предвосхищающие рассвет мира, в котором все народы перекуют мечи свои на орала.

Я прикладываю лоб к стене, разделяющей израильтян и палестинцев

Сегодня больше, чем когда-либо, мы должны понимать, что мир нуждается в сердцах, преображенных Божьей любовью, которая растворяет эгоизм и сокрушает предрассудки. Как провозгласил Иоанн Павел II, «нет мира без справедливости, но нет и справедливости без прощения».

Прощение – это не предательство и не слабость, совсем наоборот. Как я сказал в своей речи перед Конгрессом Соединенных Штатов в сентябре 2015 г., подражать ненависти и насилию тиранов и убийц – лучший способ занять их место. Наш ответ должен быть ответом надежды и исцеления, мира и справедливости. Будем относиться к другим с той же страстью и состраданием, каких хотели бы для себя. Будем искать для других те же возможности, что ищем для себя. Будем помогать другим расти, как хотели бы, чтобы помогали нам. Словом, если хотим безопасности – обеспечим безопасность; хотим жизнь – дадим ее, хотим возможностей – предоставим их. Как мы поступаем с другими, так и время поступит с нами.

Мы должны заменить трусость оружия мужеством примирения.

У войны женское имя, но никогда не бывает женского лица. Нам нужен взгляд матерей, их смелость. И нужны зодчие, способные воплотить это осознание и ви́дение. Мы не можем допустить, чтобы новому Папе пришлось поливать то оливковое дерево еще 10 лет.

Я говорю людям из всех уголков мира, особенно молодым: не верьте тем, кто твердит, будто ничего нельзя изменить, будто борьба за мир – удел наивных простаков, «прекрасных душ». Не поддавайтесь тем, кто внушает, что жить в противостоянии с другими людьми и целыми народами или без них естественно. Те, кто так утверждает, притворяются сильными, но на самом деле слабы. Возможно, они выдают себя за мудрецов, но в действительности безумны. Порой это корыстные безумцы, которые плетут интриги и блюдут интересы, зачастую скрытые, тех, кто творит насилие и попирает мир ради наживы. За многими войнами, которые ведутся «за народ» или «за безопасность», стоят прежде всего жалкие личные дивиденды, в том числе политические. Не довольствуйтесь их удушливыми мечтами, запертыми в клетке и обреченными порождать новые кошмары, – мечтайте о большем. Война глупа, а мир умен, ибо он отражает и воплощает человеческую природу и естественные чаяния народов. Это сны наяву, при свете дня, сны, которые снятся всем вместе, всегда во множественном числе. Мы не отрицаем конфликты, не скрываем и не игнорируем их, не пытаемся маргинализировать, ибо знаем: это приведет к росту социальной несправедливости, возникновению недовольства и фрустрации как на индивидуальном, так и на коллективном уровне, что в конечном итоге может вылиться в насильственные действия.

Мы не путаем агрессора с жертвой и не отрицаем права на защиту. Мы со всей уверенностью утверждаем: война не бывает «неизбежной» и мир всегда возможен.

Мы ссылаемся на ius pacis[170] как на право каждого участвовать в разрешении конфликтов, «отвергая войну», – это указано и в Конституции Италии, страны, в которой я являюсь епископом.

Никакого нейтралитета. Мы выступаем за мир и знаем, что стены и оружие, направленное друг на друга, никогда не приведут к миру. Истинный и прочный мир – следствие экономики, которая не убивает, не порождает смерть, а строит справедливость, не капитулируя перед технократическими парадигмами и культом наживы любой ценой. Как сказал святой Павел, «что посеет человек, то и пожнет» (Гал. 6:7).

Любая война – это святотатство, ибо мир – дар Божий, но этот дар требует труда, чтобы его взращивать. Если наша цивилизация в настоящее время сеет смерть, разрушение, страх, несправедливость и отчаяние, значит, мы должны стать творцами перемен, которые утвердят права людей и народов, начиная со слабейших и отверженных, и созидать наш общий дом, иссушая в братстве колодцы ненависти. Похитителям будущего мы должны противопоставить убежденность в том, что будущее принадлежит только людям, связанным солидарностью, и братским народам, а единственная возможная власть – та, которая служит этому делу, ибо власть, не являющаяся служением, есть диктатура.

Война не просто театр лжи, хотя ложь всегда предшествует и сопутствует ей, а истина становится ее первой жертвой. Война сама по себе – ложь. Неслучайно великий русский писатель Лев Толстой в статье под названием «Патриотизм или мир» пишет: «Самое ужасное зло в мире есть лицемерие. Недаром Христос один только раз прогневался, и это было против лицемерия фарисеев»[171].

Истина в том, что будущее возможно только при условии реалистичного, разумного подхода и конкретных действий сеятелей мира и надежды.

– Вы уверены?

Мы подлетали к Икике – последней остановке в программе моего апостольского визита в Чили. Поездка выдалась непростой, но она была необходима. В самолете царила тишина. Я смотрел в иллюминатор сквозь облака на любимую землю, которой столь многим обязан, когда появился Карлос, чтобы по традиции поприветствовать экипаж. Мы познакомились накануне, в Сантьяго, на обратном пути из Темуко, столицы Араукании. Я решил встать, чтобы немного размять ноги, но стюард, немного смущаясь, попросил меня вернуться на место, так как начиналась посадка. Я взглянул на его бейдж и прочитал фамилию, которая показалась мне знакомой.

– Из какой части Италии ваши предки? – спросил я.

Карлос рассказал, что его дедушка с бабушкой были из Лигурии, как и мои по материнской линии.

– Значит, мы почти родственники, – сказал я, чтобы он не смущался.

Мы разговорились, в основном речь шла о Чили. Потом я попросил разрешения поздороваться с пилотами, зашел в кабину и благословил их.

На следующий день, во время фотосессии на очередном рейсе, ко мне подошел Карлос Чиуффарди с молодой женщиной по имени Паула, которую он хотел мне представить.

– Взяли с собой жену?

Он объяснил, что они познакомились 11 лет назад, когда Паула была старшей бортпроводницей на его рейсах. Она до сих пор работает в этой должности.

– Между нами говоря, она и дома главная, так ведь? – спросил я с улыбкой.

Карлос улыбнулся в ответ и кивнул.

– Именно поэтому все и работает, – пояснил он.

Они попросили благословения и рассказали мне свою историю. У них две дочки, ни одна из них не венчалась, были только гражданские регистрации. Ранним утром 27 февраля 2010 г. крыша церкви, где в тот день должно было состояться венчание, обрушилась из-за катастрофического землетрясения – сильнейшего в Южной Америке за последние полвека. Позже сейсмологи засвидетельствовали, что земная ось сдвинулась на восемь сантиметров. Тысячи домов, школ, храмов, больниц и общественных зданий были разрушены и не подлежали восстановлению. Церковь Паулы и Карлоса открылась только через год. Пока считали погибших, пропавших без вести и миллионы оставшихся без крова, почти половину региона объявили зоной бедствия, а в некоторых районах даже ввели комендантский час.

Я хорошо помнил ярость той стихии; отголоски подземных толчков докатились даже до Буэнос-Айреса за тысячи километров. После катастрофы стояла труднейшая задача по возвращению жизни в нормальное русло. Я выслушал пару и понял: если Дух привел их ко мне на этот самолет, значит, эта история должна получить счастливый финал.

– Хотите, чтобы я обвенчал вас прямо здесь и сейчас?

Они были потрясены.

– Да, – ответили Карлос и Паула почти хором.

– Вы точно уверены?

– Да!

Я спросил в третий раз, и они сказали, что желают сохранить свою любовь на всю жизнь.

– В таком случае нам понадобятся свидетели, – заключил я.

Карлос отправился за начальником авиакомпании. Вторым свидетелем стал Маурицио Руэда, организатор той поездки.

После наставления и исповеди я совершил обряд прямо между самолетными креслами. Мы держались за руки, а потом на обычном листе бумаги составили свидетельство о браке, которое апостольский нунций сможет зарегистрировать в ближайшие дни.

Я венчаю Паулу и Карлоса во время полета в Икике

– Будьте свидетелями красоты семейной жизни, – напутствовал я их.

Христианская семья – это фабрика надежды, особенно в наше время, когда всем так не хватает смысла в жизни. Фабрика надежды для всего общества. Без надежды все задыхается, теряет прочность и устойчивость, даже вера становится тщетной.

Именно в надежде заключается смысл истории Карлоса и Паулы. Вот финал, которого они ждали, но его нужно обновлять каждый день. Храните надежду и никогда не теряйте ее. В тот день над Андами, в небесной епархии, которой стал наш самолет, мы праздновали скромную и непобедимую силу надежды.

Через четыре года после того январского дня 2018 г. я получил письмо, которое снова вернуло мои мысли и сердце к Кордильерам. Это было письмо от одного из выживших в катастрофе рейса 571 ВВС Уругвая, в нем рассказывалось о том, что позже назовут «Чудом в Андах». Я прекрасно помнил эту драматическую историю полувековой давности. 1972 г. был отмечен терактом на Олимпиаде в Мюнхене, Уотергейтским скандалом, а в Аргентине – трагическими социальными потрясениями, репрессиями и чрезвычайным положением. Тогда я был наставником новициев в Вилья-Барилари в Сан-Мигеле. Тем октябрьским днем, пролетая между горой Серро-Соснеадо и вулканом Тингуиририка на границе Чили и Аргентины, чартерный рейс из Монтевидео в Сантьяго потерпел крушение. На борту находилось 45 человек, включая пассажиров и членов экипажа, в том числе 19 игроков регбийной команды клуба «Олд Кристианс», а также их родные и друзья. Ударившись о горный склон, самолет потерял одно крыло, затем второе и рухнул на крутое заснеженное плато возле ледника Де-лас-Лагримас на высоте более 3600 м. В экстремальных условиях, при температуре, опускавшейся по ночам до 35 градусов ниже нуля, яростных бурях и нехватке кислорода, выжили 32 человека. Раненые, плохо экипированные люди соорудили в остатках фюзеляжа импровизированное укрытие из кресел, чемоданов и обломков и стали ждать спасателей. Но помощь все не приходила. Они остались одни в том, что позже назвали снежным братством[172], перед лицом тяжелейших испытаний: страдания, новые потери, взаимопомощь и ежедневная молитва. В предельном акте взаимной любви, о допустимости которого высказался сам Павел VI, чтобы прекратить нездоровые пересуды, погибшие товарищи послужили пищей и источником надежды для тех, кто еще держался.

Через два месяца после катастрофы стало ясно, что поиски прекращены и на помощь никто не придет. В живых оставалось только 16 человек. И тогда трое из них решились на то, что казалось невозможным в тех условиях: подняться на гору высотой 4600 м, видневшуюся на западе, за которой, как они думали, находится Чили. Они покинули остов самолета, который к тому времени несколько раз накрывало лавинами, что привело к новым жертвам. Все их снаряжение составляли спальные мешки из сшитых вместе подушек, импровизированные сани, сделанные из чемоданов, две алюминиевые палки, чтобы опираться при ходьбе, и одежда в три слоя. Так они двинулись навстречу неизвестности. Задыхаясь от нехватки кислорода и страдая от обезвоживания, после дней мучительного восхождения они наконец достигли вершины. Но за ней их ожидало совсем не то, что они представляли: впереди расстилалась новая череда горных хребтов, уходящих к горизонту на десятки километров.

Но даже тогда они не сдались. Так как еды на троих не хватало, один из них вернулся в лагерь, скатившись вниз на чемодане-санях до самого фюзеляжа, между льдами и трещинами. Невероятно, но двое других продолжили путь. Изможденные, они шли, шатаясь и так крепко обнявшись, что становились одним целым. Через семь дней они увидели остатки консервной банки, потом корову, а затем и пастуха, который смотрел на них с еще бóльшим недоверием, чем они на него, – ему казалось, будто он видит призраков.

Это было спасение. Для тех двоих и для всех их друзей, продержавшихся в горах 72 дня.

В 50-ю годовщину трагедии один из выживших, Густаво Зербино, которому на момент катастрофы было всего 19 лет, написал мне от имени всех. Он рассказал, что, находясь в горах, они построили общество взаимопомощи и трудились плечом к плечу, руководствуясь теми ценностями верности, дружбы и солидарности, которые впитали в своих семьях и в приходе района Карраско в Монтевидео. В том экстремальном испытании они каждый вечер укрепляли связь совместными молитвами.

Эти люди надеялись вместе, черпая силы в молитве и в своем единстве. В невыносимых условиях они стали свидетелями и пророками общей надежды. А когда все закончилось, даже невыносимая боль матерей, чьи дети не вернулись из снежного плена, сумела, как в пасхальной истории, превозмочь себя и преобразиться в символ жизни, посвященной служению другим словом и делом.

Надежда – это реальный, конкретный опыт. Даже надежда светская, вне религиозного контекста.

Научное сообщество сегодня признает, что эта особенность человека – один из самых мощных механизмов выживания, помогающий, например, бороться с болезнями. Это одно из сложнейших свойств человеческой психики. Наш мозг содержит химические рецепторы, которые реагируют на социальные контакты, слова, мысли. Последние открытия показали: доверие, ожидания, позитивные установки активируют мириады молекул. Этот важнейший психологический компонент работает по тем же принципам, что и лекарства, запуская аналогичные биохимические процессы. Словом, надежда – это намного больше, чем иллюзия или простая вера в лучшее. Это настоящее лекарство и способ исцеления.

Но христианская надежда бесконечно больше. Это уверенность, что мы рождены для вечной жизни, для достижения вершин и счастья. Осознание, что Бог любит нас извечно и навсегда и никогда не оставляет в одиночестве. «Кто отлучит нас от любви Божией: скорбь, или теснота, или гонение, или голод, или нагота, или опасность, или меч? <…> Но все сие преодолеваем силою Возлюбившего нас», – говорит апостол Павел (Рим. 8:35, 37).

Христианская надежда непобедима, потому что она – не желание. Это уверенность в том, что мы все идем не к тому, чего нам хотелось бы, а к тому, что уже есть.

Матери я обязан любовью к опере, которая сопровождала меня всю жизнь. В Буэнос-Айресе, будучи кардиналом, я часто приглашал великую певицу сопрано Хайде Дабусти, которую называли аргентинской Каллас, петь на мессах в соборе или выступать с концертами. Я люблю Беллини, Верди и, конечно, Пуччини… И все же один пассаж из шедевра Пуччини «Турандот» я считаю полным искажением сути надежды. Надежда – это не «призрак», который «каждую ночь рождается и каждый день умирает», а потому «всегда обманывает», как поется в ответ на первую из трех загадок принцессы. Напротив: надежда не может обманывать, потому что она уже исполнилась (Рим. 5:5)[173].

Надежда никогда не обманывает.

Оптимизм, безусловно, ценное качество, психологическая установка, черта характера, склоняющая нас к благоприятному взгляду на вещи. Но оптимизм может подвести, а надежда – никогда.

Бог не обманывает надежду, потому что не может отречься от Себя Самого.

В пути, говорит апостол Павел, надежда служит нам «шлемом» спасения (1Фес. 5:8)[174], то есть защитой головы от страхов и мыслей. Ведь у надежды, как у любого блага в этом мире, как у любой добродетели, есть свои враги, которые призывают сдаться, отступить, покориться тьме. И часто главные враги находятся не снаружи, а внутри нас. Это горькая, мрачная мысль, которая порой соблазняет любого человека; искушение, настигающее, когда мы меньше всего ожидаем. Древние монахи называли такого рода искушение полуденным демоном, который изнуряет даже жизнь, посвященную служению, подобно солнцу, достигшему наивысшей точки на небосводе. Это ленивый, расслабляющий голос, который обескураживает, опустошает, нашептывает, что все усилия напрасны. На последней стадии – это апатия, акедия[175], которая разъедает жизнь изнутри, пока не оставит от нее пустую оболочку. Надежда – это «шлем», потому что такие состояния нельзя принимать с покорностью, с ними нужно бороться. Как сказал преподобный Мартин Лютер, «даже если бы я знал, что завтра наступит конец света, сегодня я все равно посадил бы дерево». Надежда – высшая ценность, а ее отсутствие – ад на земле. Недаром Данте поместил у врат ада надпись: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

В знаменитом древнегреческом мифе, рассказанном Гесиодом и ставшем метафорой в массовой культуре, Пандора, первая смертная женщина на Земле, открывает сосуд и выпускает в мир бесчисленные беды. Но немногие знают и помнят, чем закончилась эта история. После того как все зло вырвалось на свободу, крошечный дар словно берет над ним реванш. Пандора замечает этот дар последним; греки называли его «элпис»[176], что означает «надежда».

Миф о Пандоре свидетельствует о том, что надежда остается на дне сосуда, а это самое важное для человечества. Говорят, «пока есть жизнь, есть надежда». Но, скорее всего, наоборот: именно надежда поддерживает жизнь, защищает ее, хранит, помогает расти. Если бы люди не взращивали в себе эту добродетель, не опирались на нее, они никогда не вышли бы из пещер и не оставили бы след в истории. Надежда – самое божественное, что может быть в человеческом сердце.

Шарль Пеги́, французский поэт и эссеист начала XX в., посвятил надежде замечательные страницы. Во «Вратах мистерии о второй добродетели» (Le Porche du Mystère de la Deuxième Vertu)[177] он пишет, что Бога не удивляет вера людей, которая является естественным ответом на очевидность всего сияющего в творении. Не удивляет Его и любовь к ближнему, которая, по словам поэта, «приходит сама»: «Чтобы любить ближнего, надо только дать себе волю… Чтобы не любить… надо себя насиловать, мучить, пытать, переламывать. Напрягаться. Причинять себе боль. Перелицовывать себя, выворачивать себя наизнанку»[178]. Что действительно изумляет и трогает Бога, так это надежда людей: «…они видят, как идут дела сегодня, и все-таки надеются, что дела пойдут лучше с завтрашнего утра». Вера, пишет Пеги, «это верная Супруга, любовь – Мать», а надежда – «девочка, немудрящая с виду», которую никто не замечает. И все же именно этой девочке, «немудрящей с виду… дано пронизать все миры», ведя за собой других. Эта малышка, «эта малая надежда… что трепещет под всеми ветрами… не дает упасть другим». Потому что «вера видит то, что есть, а надежда – то, что будет, и милосердие любит то, что есть, а надежда – то, что будет».

Для меня это образ множества крестьян, ремесленников, рабочих, эмигрантов, ищущих лучшего будущего, более достойной жизни для себя и своих близких. Это изборожденные морщинами лица моих дедушек и бабушек, родителей, всех, кто упорно боролся ради детей, несмотря на горечь трудных дней, никогда не теряя надежды.

У одного автора так называемой генуэзской школы, родом из того самого города, откуда отплыл корабль, доставивший моих дедушку и бабушку в Аргентину, есть замечательная песня. Текст песни – своего рода письмо отца к сыну, призывающее мечтать, не унывать и не сдаваться, смотреть на мир шире. В ней есть такая строка: «Едва поднимается море, люди без идей первыми идут ко дну». Это относится и к людям без надежды. Христианская надежда – смиренная и сильная добродетель, которая поддерживает нас и не дает утонуть в бесчисленных трудностях бытия.

Надежда – это якорь. Так изображали ее первые христиане, вынужденные собираться в катакомбах, где и сегодня во многих уголках мира укрываются наши гонимые братья и сестры. В Риме можно полюбоваться великолепными древними изображениями, например в катакомбах святых Домитиллы, Каллиста, Себастьяна. В катакомбах Присциллы, которые тянутся под землей на километры (я с волнением впервые посетил их, уже будучи Папой, в 2019 г.), 76 лет назад, в декабре 1943-го, во время нацистской оккупации, восемь девушек и священник-доминиканец собрались, чтобы дать обет служения. В самую темную ночь XX в. они ухватились за этот якорь, и из их союза надежды родилась и выросла AGESCI (Associazione Guide e Scouts Cattolici Italiani) – Итальянская ассоциация католических гидов и скаутов, ставшая живым опытом для миллионов девочек и мальчиков вчера и сегодня.

Все мы знаем по собственному опыту, что жизненный путь полон как радостей, так и трудностей. Порой мы идем с попутным ветром, а иногда попадаем в штиль или, что еще хуже, в бурю. И тогда мы вынуждены искать опору, чтобы устоять и преодолеть препятствия. А порой мы спотыкаемся. Надежда – это не легкомыслие и не плацебо для легковерных. Надежда дает силы, чтобы жить в настоящем, с мужеством глядя в будущее.

Вспоминаю слова святой Терезы Калькуттской:

Самый прекрасный день? Сегодня.

Самое большое препятствие? Страх.

Самое легкое? Ошибиться.

Самая большая ошибка? Сдаться…

Ошибки неизбежны в человеческом опыте. Если встретите того, кто все знает и понимает, сердечно попрощайтесь с ним и идите своей дорогой. Не следуйте за таким человеком. Потому что любой путь требует открытости к познанию, переосмыслению, переменам, развитию и, конечно, к удивлению. Это касается всех, включая Папу Римского.

Хотя некоторые отнеслись к реорганизации, оздоровлению и переменам в Церкви с недоверием, за годы понтификата меня гораздо чаще поражало другое. Несмотря на различия в темпераментах, я встречал невероятную щедрость и мудрость, которые позволили решить даже самые сложные и спорные вопросы.

Я тоже совершаю ошибки. Одна из моих проблем – нетерпение. Мои промахи и неудачи часто были следствием недостатка терпения, потому что я не мог дождаться, пока определенные процессы принесут плоды, протекая естественным образом. Я знаю, что должен иметь это в виду и быть осторожнее. Ошибка – это опыт, который объединяет и учит. Ведь если никто перед Богом не может считать себя праведным (Рим. 2:1–11), то никто не может жить без уверенности в прощении, «потому что Бог больше сердца нашего…» (1Ин. 3:20). Нужно просить прощения. И уметь прощать. Нужно надеяться, потому что, каким бы ни было прошлое, история каждого из нас, начинающаяся сегодня, все еще пишется.

Именно поэтому после того, как в марте 2015 г. я провозгласил внеочередной Юбилейный год (с 8 декабря 2015-го по 20 ноября 2016-го), чтобы явить и встретить лик милосердия – центральную весть Евангелия для каждого человека во все времена, девять лет спустя пришло время нового Юбилея. Время дать людям опыт, пробуждающий в сердце надежду на спасение.

Если Милосердие – имя Бога, то Надежда – имя, которое Он дал нам. Имя, отвечающее нашей глубинной сути, истинной природе. Мы сотворены из жизни и для жизни, для отношений. Мы созданы из любви и для любви. Дорогие нам люди, которых мы любим, не исчезли во тьме – они ждут нас в свете и полноте этой любви. Мы все – возлюбленные дети, созданные для великих свершений и дерзновенных мечтаний.

Мы идем за руку с несгибаемой девочкой, чье имя носим в своих сердцах. Потому что Бог сотворил нас надеющимися.

Надежда – еще и веселая и остроумная девочка. Она знает, что юмор и улыбка – это закваска бытия, инструмент, помогающий преодолевать трудности и стойко переносить все невзгоды. Как метко выразился французский писатель Ромен Гари, «юмор говорит о человеческом достоинстве, утверждает превосходство человека над обстоятельствами»[179].

Родители с детства учили нас этому. В Аргентине были замечательные комики. Например, Нини Маршалл. В 1940 г. правительство запретило ей выступать на радио, а в 1943-м, с приходом к власти Педро Рамиреса, – сниматься в кино, чем фактически обрекло ее на творческое изгнание. Или Пепе Бионди, сын неаполитанских эмигрантов из квартала Барракас, получившего название от бараков[180], складов и скотобоен, которые с XVIII в. во множестве теснились по берегам реки Матанса. Он был выходцем из самых низов. Его отец решил эмигрировать в Буэнос-Айрес, поверив байкам о мощенных золотом улицах, а приехав, обнаружил, что они даже не асфальтированы, и, если хочешь есть, крутись как знаешь. С малых лет Пепе работал акробатом в цирке, и в семье стало одним ртом меньше. А потом прославился на всю Южную Америку благодаря различным шоу, кино и телевидению, покорив публику своим простодушным клоунским стилем. Помню и длинные очереди в кинотеатры на фильм «Маленький мир дона Камилло» (1952, реж. Жюльен Дювивье). Эта великолепная экранизация романа Джованнино Гуарески с Фернанделем и Джино Черви в главных ролях («Я так голоден, что съел бы и епископа») добралась до Буэнос-Айреса в мои детские годы.

Для всех нас воспитание чувства юмора, здоровой иронии, умения шутить считалось важным делом. В конце концов, Homo sapiens потому и разумен, что он еще и Homo ludens – человек играющий. Способность играть и рисковать необходима для развития ребенка, а во взрослом возрасте помогает сохранить целостность, которая составляет суть нашей человечности. Моя семья познала немало трудностей, страданий и слез, но даже в самые тяжелые времена улыбка и смех давали нам силы и энергию, чтобы вставать и идти дальше. Особенно многому научил нас папа. Речь не о том, чтобы убегать от проблем, преуменьшать их или делать вид, будто ничего такого не случилось, ведь по большому счету комическое – это трагическое, увиденное со стороны. Папа научил нас сохранять пространство для радости, которое жизненно необходимо, чтобы встречать трудности и преодолевать их.

Немногие из живых существ умеют смеяться, но мы, люди, созданы по образу Божию, а наш Бог улыбается. И мы должны улыбаться вместе с Ним. Мы можем даже подтрунивать над Ним, как шутим и играем с теми, кого любим, с той нежностью, которую испытываем к отцам,

И это в полной мере отражают еврейская мудрость и литература. Вместе с нашими старшими братьями по вере мы являемся потомками праотца Авраама и Исаака, чье имя буквально означает «Тот, кто смеется». И неслучайно в священных текстах рассказ о них помещен в самом начале истории спасения – в первой книге Торы еврейского Танаха и христианской Библии, в Книге Бытия. Можно сказать: Бог засмеялся, и появился мир…

История эта всем известна. Авраам женился на Сарре, но она, увы, оказалась бесплодна. Оба были уже очень старыми, когда Бог пообещал Аврааму: не пройдет и года, как у них родится сын. Библия рассказывает и о естественной и такой человечной реакции Авраама: он пал ниц… и рассмеялся. Он смеялся, пряча лицо, как дети, которые хихикают украдкой. А чего еще можно было ожидать? Потом он сказал себе: «Неужели от столетнего будет сын? И Сарра, девяностолетняя, неужели родит?» (Быт. 17:17). В общем, Авраам сомневался. Жена отреагировала примерно так же. К тому времени, как уточняется в Книге Бытия, «обыкновенное у женщин у Сарры прекратилось» (Быт. 18:11). Что неудивительно. Она тоже рассмеялась про себя и сказала: «Мне ли, когда я состарилась, иметь сие утешение? И господин мой стар» (Быт. 18:12). Но в чувстве юмора Богу нет равных, и все свершилось в точности так, как Он предсказал. В назначенный срок престарелая Сарра родила сына и безмерно обрадовалась: «Смех сделал мне Бог», – сказала она (Быт. 21:6). Если имя человечества – Надежда, то еще и потому, что все мы являемся потомками того ребенка, Исаака, господина Юмора. И мы не можем себе позволить растерять это наследие.

Чтобы подчеркнуть эту нерасторжимую связь, отметить счастливый союз надежды и радости, в месяцы перед открытием Святых врат в ознаменование нового Юбилейного года я решил встретиться в Ватикане с артистами комического жанра, представляющими разные страны и направления, – всего более 100 человек.

Встреча с артистами комического жанра со всего мира

Кто-то заметил, что это большой шаг вперед по сравнению с теми временами, когда актеров и шутов хоронили в неосвященной земле. Но если выбираешь имя Франциск, в честь Шута Господа[181], – это, пожалуй, самое меньшее, чего можно ожидать. Вскоре один из артистов остроумно заметил: приятно, конечно, попытаться рассмешить Бога… вот только Он всеведущ, а потому знает все шутки наперед и портит концовку. Именно такой юмор и полезен для души.

Горести жизни являются неотъемлемой частью любого пути надежды и обращения. Но ни в коем случае нельзя погружаться в меланхолию, позволять ей пустить корни в сердце. Бывает печаль, которая превращается в «наслаждение страданием». Она подпитывает себя бесконечной болью, и мы не желаем с ней расставаться, подобно тому, как продолжаем жевать невкусную конфету. Существует и соблазн отчаяния, столь характерный для современного мазохистского сознания, – как в прекрасном аргентинском танго Barranca abajo («Вниз по обрыву»), которое манит и увлекает все дальше, пока ты медлишь и скользишь. Бесконечно затягивающаяся скорбь, когда человек раскручивает спираль пустоты вокруг того, кто покинул этот мир. Все это не есть жизнь в Духе. Лабиринты, в которых мы запутываемся, глядя только под ноги, горькое чувство обиды, некие неудовлетворенные требования, пусть поначалу и справедливые, заставляют навсегда принять роль жертвы, а это не способствует здоровой жизни, тем более христианской. Печальный христианин – всегда несчастный христианин.

От таких искушений не застрахованы даже посвященные люди. К сожалению, среди них встречаются озлобленные и меланхоличные; скорее авторитарные, чем авторитетные; скорее «закоренелые холостяки», чем супруги Церкви; скорее чиновники, чем пастыри; скорее поверхностные, чем искренне радующиеся, – и это тоже, конечно, никуда не годится. Но в целом мы, священники, склонны к юмору и любим анекдоты и байки, часто являясь не только их героями, но и хорошими рассказчиками.

И Папы – не исключение. Так, Иоанн XXIII, известный веселым нравом, в одной из своих речей сказал примерно следующее: «Часто ночью я начинаю думать о множестве серьезных проблем и принимаю смелое решение утром поговорить с Папой. Потом просыпаюсь весь в поту и вспоминаю, что Папа – это я». Как я его понимаю… А вот случай с Иоанном Павлом II. Как-то на подготовительных заседаниях конклава, когда Иоанн Павел был еще кардиналом Войтылой, к нему подошел пожилой и довольно суровый кардинал с намерением отчитать его за то, что он катается на лыжах, лазит по горам, ездит на велосипеде, плавает… «Не думаю, что все это подобает вашему сану», – сказал он вполголоса. На что будущий Папа ответил: «А вы знаете, что в Польше такими вещами занимается по меньшей мере половина кардиналов?» В Польше тогда было всего два кардинала.

Ирония – это лекарство. Она помогает поднимать дух и просвещать не только других, но и себя, ведь самоирония – мощное оружие против искушения нарциссизмом. Нарциссы постоянно смотрятся в зеркало, прихорашиваются, любуются собой, но лучшее, что можно сделать перед зеркалом, – посмеяться над собой. Это пойдет на пользу и напомнит о древней китайской пословице: «Есть только два идеальных человека – один умер, а другой еще не родился». Умение смеяться над собой – необходимое условие для того, чтобы не стать объектом насмешек, от которых нет пути назад. Если не хочешь, чтобы над тобой смеялись завтра, посмейся над собой сегодня.

В Церкви даже существует неформальная система классификации шуток и анекдотов по орденам, конгрегациям, персонажам. Вспоминаю, например, анекдот, который рассказал мне на встрече в Ватикане архиепископ Кентерберийский Уэлби: «Знаете, чем литургист отличается от террориста? – спросил он. – С террористом можно договориться…» Я смеялся от души.

Анекдоты об иезуитах, в том числе от них самих, это целый жанр, сравнимый разве что с итальянскими байками о карабинерах или еврейскими шутками о мамах.

В связи с опасностью нарциссизма, которую можно предотвратить правильной дозой самоиронии, вспоминается анекдот об одном тщеславном иезуите, оказавшемся в больнице из-за больного сердца. Перед операцией он спрашивает Бога:

– Господи, пришел мой час?

– Нет, проживешь еще минимум 40 лет, – отвечает Бог.

Оправившись, иезуит решает заодно сделать пересадку волос, подтяжку лица, липосакцию, подправить веки, вставить новые зубы… Словом, выходит из больницы совершенно другим человеком. Однако прямо за воротами его сбивает машина, и он умирает. Представ перед Богом, возмущается:

– Господи, но… Ты же сказал, что я проживу еще 40 лет!

Бог в ответ:

– Ой, прости… Я тебя не узнал…

Мне рассказывали также анекдот непосредственно обо мне – о Папе Франциске в Америке. Звучит он примерно так: сойдя с трапа самолета в нью-йоркском аэропорту во время апостольского визита в США, Папа Франциск видит огромный лимузин. Его немного смущает такая роскошь, но потом он вспоминает, что целую вечность не садился за руль, а уж такую машину вообще никогда не водил, и говорит себе: «Ладно, когда еще представится случай…» Смотрит на лимузин и спрашивает водителя:

– Позволите попробовать?

Водитель отвечает:

– Простите, Ваше Высокопреосвященство, очень сожалею, но никак не могу, вы же знаете, процедуры, протокол…

Но всем известно, каков Папа: если что-то взбредет ему в голову, он не отступит. В общем, он настаивает и настаивает, пока водитель не сдается. Папа Франциск садится за руль, выезжает на одно из тех огромных шоссе и… входит во вкус. Он давит на газ: 70 км в час, 120, 180… Наконец раздается сирена, и патрульная машина прижимает лимузин к обочине. Подходит молодой полицейский, смущенный Папа опускает тонированное стекло.

– Минутку, – бормочет побледневший полицейский и бежит к своей машине звонить начальству. – Босс… кажется, у меня проблема.

Теперь, когда я стар, дети – моя отрада

– Что за проблема?

– Ну, я остановил машину за превышение скорости… а там сидит очень важная персона.

– Насколько важная? Мэр?

– Нет, шеф, берите выше…

– Кто может быть выше мэра? Губернатор?

– Нет, еще выше…

– Неужели президент?

– Думаю, поважнее…

– Да кто может быть важнее президента?!

– Послушайте, босс, я точно не знаю, кто это, но скажу одно: его шофер – Папа Римский!

Евангелие призывает нас стать как дети ради нашего спасения (Мф. 18:3)[182] и напоминает, что мы должны вернуть утраченную с возрастом способность улыбаться. Психологи провели исследования и обнаружили, что дети улыбаются как минимум в 10 раз чаще, чем взрослые.

Сегодня ничто не радует меня так, как дети. В детстве у меня были свои учителя радости и смеха, а теперь, на старости лет, моими наставниками часто становятся дети. Встречи с ними волнуют меня больше всего и делают по-настоящему счастливым. А еще – встречи со стариками, которые, отбросив все обиды, благословляют жизнь и наслаждаются ей как вином, выдержанным годами. Они просто неотразимы. Пожилые люди обладают способностью смеяться и плакать как дети. Когда я беру малышей на руки во время аудиенций на площади Святого Петра, они чаще всего улыбаются. Но некоторые, увидев меня в белом одеянии, начинают плакать, думая, что я доктор и собираюсь делать укол. Дети – чемпионы непосредственности и человечности. Они напоминают нам, что, отрекаясь от своей человечности, мы отрекаемся от всего. Когда нам становится трудно искренне плакать или смеяться, тогда и начинается наш закат. Мы словно цепенеем, а в таком состоянии человек не приносит пользы ни себе, ни обществу, ни Церкви. Взрослые часто поддаются искушению сказать детям, чтобы они «не вмешивались куда не следует». Но христианин – это как раз тот, кто вмешивается, действует, побеждает уныние, даже духовное, и готов рисковать.

Наш Бог рождается младенцем и обладает такими качествами счастливых детей, которые заставляют нас восхищаться и благоговеть: Он живет настоящим, все понимает и не суждает, доверчив, любознателен, полон энтузиазма, способен восторгаться и радоваться.

Дурное настроение никогда не было признаком святости, скорее наоборот. Обычно христианская радость идет рука об руку с чувством юмора – это очевидно, например, у святого Томаса Мора, чью «Молитву о добром расположении духа» я читаю каждый день вот уже более 40 лет, или у святого Филиппа Нери, основателя конгрегации ораториев. В середине XVI в. он начал собирать вокруг себя бедных детей, как мальчиков, так и девочек, и приобщать их к богослужениям, одновременно развлекая песнями и играми, которые тоже были частью воспитательного процесса. Как истинный мистик, Нери верил в людей, в их энергию и способность быть вместе. Зная, что эгоисты обычно глубоко несчастны, а большинство бед происходит от безмерного самолюбия, он посвятил себя служению другим, ведь «рай не для ленивых». Один венский социолог добавляет: рай должен быть местом, где смеются от души, куда попадут те, кто спасся от ада отсутствия юмора и чистилища серьезности. Вечно мрачный, ригидный человек зажат, а юмор – прямой путь к обратному, то есть к свободе. Если можешь улыбнуться чему-то, значит, ты способен это изменить. Вот почему дети и святые – великие революционеры, а Господь – величайший из всех: «Но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное» (1Кор. 1:27).

Юмор – это подлинная мудрость. Он укрепляет связь между людьми, ведь смеяться вместе легко, а в одиночку почти невозможно.

В Южном Судане живет племя скотоводов динка, которое я посетил во время апостольской поездки в феврале 2023 г. Они совсем не так, как мы, реагируют на чужое, незнакомое, в том числе на белых людей, которых называют красными, потому что под африканским солнцем мы обычно выглядим обгоревшими, словно перцы. Если в других местах на чужака смотрят с подозрением, страхом, настороженностью, то динка встречают новое и необычное с улыбкой, а дети – с открытым смехом. Изумление вместо замкнутости. Любопытство вместо предрассудков и скрежета зубов. Хороший урок даже из этой истерзанной земли.

Улыбка ломает барьеры, создает связи, соединяет разные, порой даже противоположные реальности. А поскольку смех заразителен, он легко становится своего рода социальным клеем. Там, где смеются, царит дух мира и согласия, потому что люди проявляют друг к другу искренний интерес, здоровое любопытство, не свойственное zizzanieri[183] – так в Аргентине называют тех, кто прячется в тени и распространяет яд злобы и сплетен, вместо того чтобы открыться свету и дарить окружающим живительный эликсир улыбки. Даже врачи считают смех целебным, поскольку он снижает уровень стресса, повышает количество антител в организме и болевой порог.

Везде и всегда zizzanieri не только разносчики заразы, более или менее осознанно распространяющие зло, которым сами поражены. Это еще и отчаявшиеся люди, лишенные надежды. А отчаяние не смеется – в лучшем случае оно насмехается. В насмешке нет улыбки, потому что она извращает юмор. Тактика насмешки, активно используемая СМИ и даже политиками, есть не что иное, как показатель депрессивного, самодеструктивного общества, в котором потребность разрушать превалирует над стремлением строить, а инстинкт смерти подавляет радость жизни.

А несгибаемая, веселая девочка по имени Надежда – радостная девочка, которая всегда жаждет большего, проникает повсюду, наслаждается жизнью и не бежит, чтобы прибыть, а приходит, чтобы побежать, – знает, в чем наше благо.

Я познакомился с ней в своей семье, она была спутницей моих детских игр. Юношей я обнял ее, и она стала моей невестой той весной, что изменила мою жизнь навсегда. В какой-то темный день потерял ее из виду, думал, что она отдалилась, покинула меня, но это я избегал ее взгляда. А потом дал себе слово следовать за ней всегда, ведь ее небеса уже здесь, на земле.

«Наш мир достиг критической точки, дети больше не слушаются родителей. Конец света не за горами». Не стоит игнорировать подобные высказывания, поскольку они защищают от риторики, от которой не застраховано ни одно поколение. Как правило, судьба каждого предыдущего поколения кажется хуже, чем последующего, порой даже катастрофической. Эта касается и нас – моих братьев, сестер и меня, молодых аргентинцев 1950-х, детей и внуков эмигрантов, которые прошли через ад, но благодаря их усилиям мы жили в целом лучше. Тут, как говорится, «нет ничего нового под солнцем»[184]: в 1920-е гг. Генри Форд, человек, совершивший революцию в автомобилестроении, не стеснялся критиковать «мягкотелую» молодежь своего времени, называя ее рассеянной и апатичной. Ту самую молодежь, которую потом прославили как The Greatest Generation – «величайшее поколение», ведь именно оно преодолело Великую депрессию и ценой огромных жертв победило во Второй мировой войне. И так далее – вперед и назад во времени и пространстве. Даже гениальный ум, похоже, не спасает от этого заблуждения: великий писатель и поэт эпохи раннего Возрождения Джованни Боккаччо считал «современную молодежь», то есть молодых людей второй половины XIV в., изнеженной и слабой. И неважно, что именно эта молодежь заложила основы Ренессанса.

Но фраза, открывающая эту главу, принадлежит не поколению моих дедов и не нашему угрюмому современнику, хотя вполне могла бы, ведь все мы слышали нечто подобное. Ей как минимум 4000 лет, и она начертана иероглифами египетским жрецом. А если перенестись еще на тысячелетие назад, нечто подобное найдется в клинописи на глиняных сосудах древнего Вавилона.

На самом деле причитания в духе o tempora, o mores[185] и «раньше было лучше» старше самого Цицерона. Можно сказать, они стары как мир, и хотя потерянным раем каждый раз называют разное время, оно «не так уж далеко» от настоящего, из которого о нем тоскуют.

Но если на индивидуальном уровне попытки остановить время выглядят безумными, порой жалкими, то соблазн окрасить в розовый цвет все трудности прошлого в противовес настоящему – это не только антиисторический мираж, но и в каком-то смысле антихристианское мировоззрение, далекое от веры. Ведь ученики Христа – не хранители «старых добрых времен», а Иисус – не реликвия, не музейный экспонат двухтысячелетней давности и не герой ностальгических историй о том, как «было в наше время…». Христиане должны свидетельствовать о Его живом присутствии сегодня и всегда жить завтрашним днем. Человеку свойственно быть неудовлетворенным, особенно собой, и в разумных дозах это хорошее противоядие от самодовольства и тщеславия. Но мы, христиане, должны жить с убеждением, что лучшие дни еще впереди. А чтобы эти дни наступили, мы должны бороться за будущее и вносить свой вклад по мере сил и возможностей.

Есть позитивная ностальгия, которая являет собой не нытье и уныние, а творческий порыв, жизненную силу, связанную с надеждой. Это ностальгия паломника, который движется, глядя вперед, и преодолевает трудности, сохраняя живую связь со своими корнями. А есть ностальгия горькая, эгоистичная, характерная для людей и сообществ, переживающих кризис. Такая ностальгия парализует, поскольку подпитывается ложными реконструкциями. Если она не сводится к простому сохранению существующего, то превращается в самооправдание и мифологизацию с нелепыми, порой тревожными элементами.

Христиане не те, у кого «великое будущее осталось позади». Напротив, они с трепетом «ностальгируют по будущему», как пишет португальский поэт и драматург Фернандо Пессоа в своей «Книге непокоя» (Livro do Desassossego)[186]. Это созвучно остроумному замечанию французского писателя Жюльена Грина: «Пока я беспокоюсь, я могу быть спокоен».

Кажется, будто молодым никогда не грозит опасность, о которой предупреждает Евангелие от Луки: «Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо» (Лк. 6:26). Но вместо того чтобы осуждать или сетовать, каждое поколение призвано выполнять свою важнейшую задачу: воспитание. Это фундаментальная задача, которую должны выполнить мужчины и женщины, чтобы их пребывание на Земле принесло пользу в виде созидания будущего. Социолог Зигмунт Бауман, с которым я встретился в Ассизи в сентябре 2016 г., когда ему был уже 91 год, поделился со мной чрезвычайно ценными идеями, в частности концепцией «текучей современности». Он сказал: «Если вы думаете о ближайшем годе, сейте кукурузу; если думаете о следующих 10 годах, сажайте дерево; но если думаете о следующем столетии, воспитывайте людей».

Воспитание – самое захватывающее испытание в жизни. Я знаю это по собственному опыту. Когда я служил приходским священником в Сан-Мигеле, одной из моих обязанностей была работа с молодежью. Я принимал ребят в просторных помещениях колледжа, устраивал спектакли и игры, по субботам преподавал катехизис, а по воскресеньям служил мессу для детей. Но эта деятельность покорила меня еще раньше, когда я был учителем старших классов. Воспитание – это акт любви, родительский жест, подобный дарованию жизни, который постоянно требует готовности рисковать и задавать себе вопросы. Это всегда взгляд надежды, устремленный из настоящего в будущее. Статичного воспитания не существует, поэтому, как и надежда, оно требует гибкости. Это двусторонний путь, диалог, но без снисходительности и релятивизма. Его секрет раскрывается на трех языках: разума, сердца и рук. Зрелость требует думать о том, что чувствуешь и делаешь; чувствовать то, что думаешь и делаешь, и делать то, что чувствуешь и думаешь. Это ансамбль, гармония, которую нужно культивировать прежде всего в себе самом.

Из трех видов интеллекта практический, действенный – самый чувственный, но не маловажный. Он словно искра мысли и познания и одновременно их самый зрелый плод. Впервые выйдя на площадь Святого Петра в качестве Папы, я подошел к группе слепых мальчиков. «Можно вас увидеть? Можно на вас посмотреть?» – спросил один из них. Я не совсем понял, но ответил: «Да, конечно». И тогда мальчик начал ощупывать меня руками – он увидел меня при помощи осязания и действия. Это глубоко меня поразило. Аристотель тверждал, что благодаря способности различать и исследовать руки «подобны душе». А Кант называл руки «внешний мозг человека». Опыт работы руками, практической деятельности – ключевой элемент подлинного развития и образования.

Встречи с молодежью всегда наполняют меня надеждой.

За время понтификата я четырежды принимал участие в мероприятиях, посвященных Всемирному дню молодежи – в Бразилии, Польше, Панаме и Португалии. И всякий раз благодарное чувство надежды соединялось во мне с ощущением тайны.

На Копакабане среди миллиона молодых людей на Всемирном дне молодежи

Хорошо помню свое смятение при виде миллиона юношей и девушек на пляже Копакабана в июле 2013 г., через несколько месяцев после избрания. Я до сих пор не привык к таким толпам. Как священнику, мне привычнее смотреть на людей по одному, общаться с тем, кто находится непосредственно передо мной. Поэтому в толпе я ищу лица, чтобы установить прямой контакт, хотя бы зрительный. Стараюсь проникнуть к сердцам отдельных людей. Хотя у представителей молодого поколения есть общие черты, они не однородная масса, ограниченная рамками стереотипов, – так могут думать только те, кто не умеет с ними общаться.

Молодежь порой создает трудности и никому не делает поблажек. Приезжая в Ватикан, юноши и девушки без обиняков задают непростые вопросы, связанные с их опытом, проблемами и реальной жизнью. И тогда нужно отвечать – не ради победы в словесном поединке, предложив при этом поверхностные решения, а чтобы открыть дверь, помочь заглянуть за горизонт. Можно опираться на свою память, и это важно, ведь без памяти ты просто дерево без корней, не способное приносить плоды. Но обращаться к памяти нужно так, чтобы выйти за ее пределы.

Бог особенно любит вопросы – в каком-то смысле даже больше, чем ответы. Прежде чем давать ответы, Иисус учит задавать себе главный вопрос: что я ищу? Тот, кто задает себе этот вопрос, молод, даже если ему за 80. А тот, кто никогда не задает, стар и в 20.

Воспитывать – значит «любить вопросы», как пишет Рильке[187], позволять им существовать и способствовать их появлению и расширению. Вопросов избегает тот, кто боится ответов, что типично для диктатур, автократий или псевдодемократий, но не для свободных детей Божьих. Воспитание – это не «укрощение» с вручением напоследок красивого пакета с бантиком и надписью: «Сохранить в точности таким, как есть». Воспитание – это скорее сопровождение; умение преобразовывать мечты, реализовывать их и создавать новые.

Вместо того чтобы осуждать, мы должны прежде всего просить у молодых прощения. За все те случаи, когда не прислушивались к их насущным нуждам и потребностям, не принимали всерьез, не умели воодушевить или делали их дополнением к бесконечной юности инфантильных взрослых. За то, что слишком часто бросали молодых людей в неприветливый мир видимости, в жизнь, которая проживается внешне, но оставляет пустоту внутри. За то, что низводим их до положения подчиненных, обрекая на вечную зависимость, которая делает настоящее хрупким, а будущее – туманным. За то, что лишили их стабильности как в эмоциональном, так и в практическом отношении; за общество одноразовых вещей и людей, где молодые часто оказываются первыми среди последних.

Фактически мы сами не всегда умеем ценить и беречь то, что передаем новым поколениям.

Более трех с половиной миллиардов человек живут сегодня в регионах, пострадавших от разрушительных последствий изменения климата, и вынуждены мигрировать, рискуя жизнью в отчаянных путешествиях. Мы грабим и загрязняем планету, бесстыдно эксплуатируя природные ресурсы, вплоть до угрозы собственному существованию и жизни наших братьев и сестер. Исполнение божественной заповеди беречь общий дом и одновременно защищать святость и достоинство каждой человеческой жизни – одна из главных задач нашего времени. Призрак климатических изменений нависает над всеми составляющими жизни, включая воду, воздух, продовольствие, энергетические системы. Не менее тревожны угрозы общественному здоровью: прогнозы вызывают беспокойство, а времени мало. Необходимо за четверть века вдвое снизить темпы глобального потепления, а для этого нужны немедленные и решительные действия и универсальный комплексный подход, который приведет к прогрессивным изменениям и сложным политическим решениям в самое ближайшее время.

Молодежь во всем мире, похоже, ясно видит эту картину. Исследования показывают, что наряду с борьбой против бедности и неравенства, которые тесно связаны с климатическим кризисом, молодые люди считают экологию главным приоритетом государственной политики. Однако пока реакция этой политики слишком робкая, невнятная, противоречивая и неадекватная. Это настолько вопиющий факт, что даже современное искусство сумело представить его с драматической силой и иронией. Вспоминается миниатюрная работа одного галисийского художника – скульптурная композиция под названием «Политики обсуждают глобальное потепление» (Politicians discussing global warming)[188]: группа мужчин в пиджаках и галстуках увлеченно дискутирует, сохраняя полное спокойствие, хотя вода уже покрыла их тела целиком, оставив снаружи только головы. Одна молодая женщина, ученый-эколог, заметила, что политическая повестка по вопросам окружающей среды напоминает ей ответ сына, когда она будит его по утрам в школу: «Еще пять минут, мама», всегда «еще пять минут». Но у нас нет этих пяти минут – звонок вот-вот прозвенит и двери класса закроются. Время надежд и промедлений закончилось, теперь нужно действовать. Пора оставить разногласия между катастрофистами и равнодушными, радикалами и отрицателями и объединить усилия, чтобы последовательно и решительно выйти из кромешной тьмы экологического разрушения. Речь идет о том, чтобы подчинить наконец интересы элит праву всех ради нынешнего и будущих поколений.

В голосах молодых людей, которые выходят на площади и поднимают шум, требуя будущего, эхом отдается крик отчаяния бассейнов Амазонки и Конго, торфяных болот и мангровых зарослей, океанов и коралловых рифов, ледников и сельскохозяйственных угодий, оскудевших и брошенных. Молодежь учит нас тому, что может игнорировать только самоубийственный нигилизм: если мы разрушим среду, которая нас поддерживает, завтра не наступит.

Молодежь всегда была опорой человечества, идущего вперед, но сегодня многие, включая новые поколения, потеряли надежду. Так происходит с теми, кто пережил насилие, травлю и лишения, – об этом драматически свидетельствует высокий уровень самоубийств среди молодежи в разных странах. Психотерапевт аргентинского происхождения называет наше время эпохой печальных страстей: хроническая усталость, всепроникающее чувство неопределенности и бессилия заставляет воспринимать мир как угрозу, замыкаться в себе, изолироваться.

Это явление называют японским термином «хикикомори», что означает «отчужденность». В самых тяжелых случаях это приводит к настоящей зависимости от одиночества и полному отказу от контакта с внешним миром, иногда даже с собственными родителями, связь с которыми поддерживается только через интернет.

Все, кто родился до 1990 г., а это более четырех миллиардов человек, то есть примерно половина населения планеты, так же, как и я, помнят о временах, когда бумажная карта была обязательным предметом в путешествии, таксофон – телефоном странника, стук по клавишам пишущей машинки – незаменимой альтернативой рукописному письму, научные исследования – сложным и увлекательным приключением в архивах и библиотеках, а почта – единственным способом отправить документы. Как всегда бывает, по крайней мере для трех поколений наших современников существует риск романтизации и упрощения наших «отживших мирков»[189] – в данном случае мира до появления интернета: люди тогда были честнее, добрее, щедрее, миролюбивее, отношения подлиннее… и так далее и тому подобное. К счастью, вечная ценность литературы свидетельствует о том, что чаяния, страсти, добродетели и пороки людей остаются неизменными во все времена. Читая Шекспира, Мандзони или великих русских писателей (один толкователь Толстого написал: «То, что я читаю у Толстого, правдивее того, что я читаю в газетах»), каждый может убедиться: во все эпохи, включая нашу, люди сталкиваются прежде всего с проблемами гуманизма, свободы и ответственности. В то же время каждый может воспитать в себе осознанность, смирение без упрощения и кротость без попыток контролировать реальность и других людей посредством поверхностных суждений.

Интернет – необыкновенный ресурс нашего времени, позволяющий завязывать отношения с теми, кто находится на другом конце планеты, и черпать знания. И хотя первые два десятилетия мы провели, восхваляя достоинства и не замечая недостатки этого ресурса, а последнее – клеймя недостатки и забывая о преимуществах, ни один человек, даже тот, кто увлекается туманной луддистской[190] риторикой, не захотел и не смог бы вернуться в доинтернетную эпоху. С момента появления интернета Церковь всегда стремилась использовать его для встречи людей и укрепления всеобщей солидарности. Сайт Ватикана на шести языках был запущен на Пасху в 1997 г. с благословения Иоанна Павла II, чтобы шире распространять папское учение и деятельность Святого Престола. Первые аккаунты понтифика в соцсетях создал Бенедикт XVI за несколько недель до отставки. Я сам через Дикастерию по делам коммуникаций использую социальные сети как инструмент общения, размышлений и евангелизации. По всему миру есть множество примеров творческого взаимодействия в социальных сетях как местных сообществ, так и отдельных людей, которые свидетельствуют о служении, солидарности и вере на этих платформах, часто даже более эффективно, чем институциональная Церковь. Существуют также прекрасные образовательные и пастырские инициативы, развиваемые движениями, общинами, конгрегациями и отдельными людьми.

Вместе с тем многие эксперты уже давно отмечают, что интернет, особенно после того, как мы смирились с его концентрацией в руках нескольких корпораций и безудержной коммерциализацией, превратился в одну из главных площадок для дезинформации, намеренного искажения фактов и дискредитации человеческих отношений. Среди молодежи каждый четвертый сталкивается с травлей в интернете, а все пользователи без исключения пребывают в иллюзии, будто виртуальное общение способно полностью заменить реальное. Это заблуждение разрушает структуру общества. Всем знакома картина, когда все члены семьи, включая детей и взрослых, сидят за столом, уткнувшись в свои телефоны, вместо того чтобы разговаривать друг с другом. Причем представители старшего поколения, которые ругают молодежь за то, что она «вечно торчит в телефоне», зачастую сами страдают от этой зависимости. И здесь мы снова возвращаемся к теме ответственности и воспитания. Инструменты сами по себе нейтральны: нож, которым режут хлеб, ничем не отличается от того, что служит орудием убийства, – разница лишь в руке, его направляющей. Но такие мощные и широко распространенные инструменты, как интернет-технологии, требуют более серьезного подхода и осознанности, здесь воспитание и личный пример приобретают огромное значение. Калейдоскоп аватаров и множащиеся экраны (само это слово этимологически означает преграду между человеком и действительностью) обладают гипнотической силой змея Каа из «Книги джунглей», медленно, но верно подчиняя нашу волю соблазнам виртуального мира, который мы принимаем за реальный: «Спи, мой милый, засыпай… так приятно вздремнуть…» Современному обществу не нужны ни молодые, ни взрослые, которые, отгородившись экраном, наблюдают за происходящим с дивана или с балкона, – как я люблю говорить, «балконируют» жизнь. В наше время нужны сны и мечты, которые не расслабляют и маргинализируют, а пробуждают, бросают вызов, заставляют строить планы и принимать решения, делают нас главными героями жизни.

Демократия, за которую боролись наши деды по всему миру, кажется, тоже не отличается крепким здоровьем и подвержена риску виртуализации, подменяющей реальное участие либо лишающей его смысла. И здесь информационная система, построенная на социальных сетях, контролируемых могущественными бизнес-олигархиями, представляет дополнительную угрозу, к которой мы должны отнестись со всей серьезностью. Более 20 лет назад один известный лингвист предупреждал о ловушках иллюзорной интерактивности, продиктованной коммерческими интересами. Он приводил в пример телевизионные опросы во время спортивных трансляций, когда между рекламными блоками зрителям предлагают высказать свое мнение о том, что должен сделать тренер или игрок в той или иной ситуации. Вы голосуете и тешите себя иллюзией участия, думая, будто влияете на игру, хотя на самом деле она развивается совершенно независимо от вашего мнения, потому что и игрок, и тренер поступят так, как сочтут нужным.

Демократия – это не телеголосование и не поход в супермаркет. Нам необходимо вернуться к творческому поиску форм реального участия, которые не сводятся к преклонению перед популистскими лидерами или обожествлению очередного политика – именно это в конечном счете и порождает массовый абсентеизм. Речь идет о подлинной вовлеченности в общественную жизнь, в коллективную мечту – как в идейном, так и в практическом отношении. Пора снова засучить рукава и вернуть себе главенствующую роль, поставить в центр человека как личность, а не как товар. Ведь альтернатива, которую мы уже наблюдаем воочию, – мир, где человек низведен до потребительского товара, – это посягательство на достоинство личности, целостность природы, красоту и радость жизни, а также медленное, но неуклонное ущемление прав, записанных в наших конституциях, но далеко не в полной мере воплощенных в реальность.

Со времен изобретения колеса каждая эпоха отмечена инновациями, но очевидно, что с начала прошлого века аучно-технический прогресс невероятно ускорился, превратившись из линейного процесса в экспоненциальный. Речь идет о так называемой рапидизации[191] – геометрической прогрессии времени, которая таит в себе серьезную опасность: у нас нет ни минуты, чтобы остановиться и все осмыслить, обдумать, поразмышлять, мы не поспеваем за жизнью и из-за этой постоянной гонки становимся агрессивными.

Почти каждый новый исторический этап с сопутствующими ему воодушевлением и смятением характеризуется спором между двумя категориями людей, которых блестяще охарактеризовал семиолог Умберто Эко: по сути, это две противоположные формы наивности. С одной стороны – «апокалиптические интеллектуалы», выражающие гиперкритическое и снобистское отношение ко всему новому, с другой – «интегрированные», отличающиеся чрезмерным оптимизмом и считающие прогресс панацеей от всех бед.

Подобные столкновения неоднократно происходили и в нашей недавней истории. Сегодня это может вызвать улыбку, но в конце XIX – начале XX в. разгорелась бурная дискуссия о том, можно ли священникам ездить на велосипеде. Во многих епархиях это не рекомендовалось или даже запрещалось, поскольку считалось неприличным «любоваться священником, который выделывает комические кульбиты, усаживаясь на велосипед… а затем неуклюже передвигается с сутаной, перекинутой через раму. Священнику надлежит сохранять достоинство». Споры закончились тем, что велосипед стал излюбленным средством передвижения сельских и городских священников.

Куда более серьезной оказалась этическая дискуссия вокруг первой пересадки сердца, выполненной южноафриканским хирургом Кристианом Барнардом в 1967 г., когда я был студентом теологического факультета. В результате были выработаны единые критерии определения «смерти мозга» донора, которые легли в основу национальных законодательств всех стран.

После миллионов трансплантаций сердца, ставших ежедневным чудом медицины, на передовую линию технологического прогресса вышел искусственный интеллект – именно эта сфера определяет ближайшее будущее экономики, цивилизации и всего человечества. Искусственный интеллект – чрезвычайно мощный инструмент, который будет все шире применяться в самых разных областях человеческой деятельности – от медицины до производства, от культуры до коммуникаций, от образования до политики. Ему суждено глубоко повлиять на наш образ жизни, социальные отношения и, возможно, даже на то, как мы понимаем собственную идентичность.

Готовясь к выступлению на саммите G7 в Борго-Эгнации в Апулии в июне 2024 г., где мне предстояло говорить об искусственном интеллекте перед лидерами многих стран, я подумал о Романо Гвардини – теологе, чьи идеи не раз помогали мне. Я хотел развеять катастрофические прогнозы, оказывающие парализующее воздействие, преодолеть косность тех, кто противится новому в тщетной попытке сохранить мир, обреченный на исчезновение, но одновременно стремился напомнить о нашей ответственности: мы должны оставаться чуткими ко всему разрушительному и бесчеловечному. Особенно когда речь идет о таких сложных вызовах.

Бог наделил людей Своим Духом, «мудростью, разумением, ведением и всяким искусством» (Исх. 35:31), поэтому наука и технологии являются выдающимся продуктом человеческого творческого потенциала. Но мы должны помнить древнюю мудрость, запечатленную в мифе о дамокловом мече: с большой силой приходит большая ответственность.

Нет сомнений, что появление искусственного интеллекта знаменует подлинную когнитивно-индустриальную революцию, которая приведет к созданию новой социальной системы, характеризующейся эпохальными трансформациями. От нас зависит, как будет использоваться этот одновременно завораживающий и пугающий инструмент, еще более сложный, чем все предыдущие, поскольку искусственный интеллект способен автономно адаптироваться к поставленной задаче и независимо от человека принимать решения для достижения заданной цели. Вслед за Гвардини мы должны признать, что любая проблема технического, социального или политического характера может быть решена, только «исходя из человека. Должен сформироваться новый тип человека, обладающего более глубокой духовностью, новой свободой и внутренним миром».

Мое выступление на саммите G7, 2024 г.

Жизнь и смерть не могут зависеть от алгоритма, как и развитие человеческой мысли или информация, которая уже страдает от своего рода когнитивного загрязнения, а теперь к этому добавился феномен дипфейков – создание и распространение изображений и голосов, которые кажутся вполне правдоподобными, но являются подделкой. Я и сам становился их жертвой. В более широком смысле свобода и мирное сосуществование оказываются под угрозой, когда люди поддаются искушению эгоизма, жажды наживы и власти.

Создадим ли мы новые касты, основанные на информационном доминировании, что приведет к возникновению новых форм эксплуатации? Или сделаем так, чтобы искусственный интеллект способствовал установлению равенства с учетом многообразных нужд и потребностей людей и народов? Станет ли он новым орудием разрушения и смерти, еще сильнее притупляя безумие войны? Или мы превратим его в инструмент справедливости, развития и мира? Мы должны снова и снова возвращаться к этим вопросам, освобождать для них пространство и позволять им существовать, чтобы они воспитывали в нас осознанность и ответственность.

Людям предстоит решить, станут ли они пищей для алгоритмов или продолжат путь, сохраняя свое достоинство и постепенно возвращая самое важное и необходимое, что составляет суть каждого человека, его сокровенный центр – сердце. Кажется, мировое сообщество теряет его, как я писал в октябре 2024 г. в своей четвертой энциклике Dilexit nos[192] о человеческой и божественной любви Сердца Христова. Разве не признак бессердечного мира – спокойно смотреть на плачущих бабушек и не считать это невыносимым для всех нас? И все же с таким позором я сталкивался слишком часто, во многих поездках, не на одной аудиенции в мире, истерзанном опустошительными конфликтами. Убитые горем пожилые женщины оплакивают погибших внуков или вынуждены скитаться без крова, в страхе и тоске. Мы не можем и не должны мириться с этим бесчестьем.

Изменение мира начинается с сердца. Как научил нас Второй Ватиканский собор, дисбалансы, от которых страдает мир, пришедшие из глубины веков и теперь процветающие в текучей современности, связаны с глубинным дисбалансом, укоренившимся в человеческом сердце. Алгоритмы цифрового мира в конечном счете показывают, что наши мысли и волевые решения гораздо более консервативные, заурядные и стандартизированные, чем мы думаем. Они предсказуемы и легко поддаются манипулированию. Но с сердцем все иначе. Мы – это наше сердце, потому что именно оно делает нас уникальными, формирует духовную идентичность, соединяет с другими людьми.

Только сердце способно собрать воедино и гармонизировать нашу личную историю, которая кажется разбитой на тысячи осколков. Антисердце же, напротив, – это горизонт, в котором все больше доминируют нарциссизмом и эгоцентризм, что в итоге приводит к апатии, депрессии, утрате желаний, поскольку другой исчезает из поля зрения. В результате мы становимся неспособными принять Бога, ведь, как сказал бы Хайдеггер, чтобы принять божественное, нужно построить «дом для гостей». Мы даже не можем принять самих себя, откликнуться на свою подлинную сущность. Если сердце не живет, пишет Гвардини в своем исследовании мира Достоевского, «человек остается чужим самому себе»[193].

Никакой алгоритм не вместит те детские воспоминания, которые мы бережно храним в своем сердце, те образы, что дремлют в сокровищнице памяти и пробуждаются, живые и яркие, как прежде, от какого-то аромата или мелодии старой песни. Я вспоминаю, как бабушка учила меня защипывать вилкой края пирожков эмпанадас, вечера у радио с мамой, которые наполовину были игрой, наполовину учебой, улыбку, расцветающую на лице отца от моей шутки, волнение при рождении сестренки Марии Елены, беспокойство о выпавшем из гнезда птенце, ромашку с ее «любит – не любит». В эпоху искусственного интеллекта мы не должны забывать: чтобы спасти человечество, необходимы поэзия и любовь. Они, как и детство, – соль земли. И если эта «соль» потеряет свой вкус, предупреждал один французский писатель, мир обратится в гниль и гангрену[194]. Когда мы не ценим уникальность сердца, ускользают ответы, которые один лишь разум дать не может, мы упускаем встречи с другими, теряем общую и личную историю, ведь настоящее жизненное приключение начинается именно в сердце. В конце жизни только это и будет иметь значение.

На завтрашний день не натыкаются – его строят. И все мы призваны строить его со всей ответственностью, так, чтобы он отвечал Божьему замыслу, который есть не что иное, как счастье и главенствующая роль каждого человека без исключения.

На заре новых эпохальных перемен хочется напомнить вам слова Иоанна Павла II, произнесенные в Юбилейный 2000 год: «Не бойтесь! Откройте, нет – распахните двери Христу!» И если однажды вас одолеют страхи и тревоги, вспомните эпизод из Евангелия от Иоанна о брачном пире в Кане Галилейской (Ин. 2:1–12) и скажите себе: лучшее вино еще не подано. Этот образ особенно дорог мне, правнуку крестьян.

Будьте уверены: самая счастливая и прекрасная реальность для нас и тех, кого мы любим, еще не наступила. Даже если статистика утверждает обратное и усталость подточила силы, никогда не теряйте эту непобедимую надежду. Произносите эти слова в молитве, а если не можете молиться, шепчите их в своем сердце. Делайте это, даже если ваша вера слаба, шепчите до тех пор, пока не укрепитесь в ней, говорите отчаявшимся и тем, в ком мало любви: лучшее вино еще не подано.

Пока мы смотрим на мир просветленным взглядом ребенка и творим добро, пока позволяем милосердию жить в наших сердцах, все возможно. Держась за якорь надежды, мы можем повторить вслед за Хикметом:

Самое лучшее море:

то, где еще не плавал.

Самый лучший ребенок:

тот, что еще не вырос.

Самые лучшие дни нашей жизни:

те, что еще не прожиты.

И самое прекрасное из сказанных тебе слов:

то, что я еще скажу[195].

Ветер Духа дует, как прежде. Доброго пути, братья и сестры!

У Церкви всегда есть будущее. Удивительно, но Церковь укоренена в прошлом – во Христе, жившем в Свое время, в Его Воскресении, – и в будущем, в обетовании Христа, Который останется с нами до скончания века. В этом обетовании – будущее Церкви.

Станут ли ее преследовать? Сколько раз ее уже преследовали… Иногда по какой-то определенной причине, например если она слишком обмирщалась. Иногда без всякой причины – так много мучеников, не подверженных обмирщению. И сегодня не счесть мучеников, которых убивают только за то, что они христиане. Даже в 2000-е гг. наша Церковь является Церковью мучеников.

Церковь будет идти вперед. В ее истории я – всего лишь шаг. Папство тоже будет развиваться. Я надеюсь, что оно будет при этом оглядываться назад, постепенно возвращаясь к роли, которую играло в первом тысячелетии.

Католицизм един с православием. Это не означает, что православные должны стать католиками. Я имею в виду единство служения, о котором говорил также Иоанн Павел II, о тесной и реальной связи всех христианских общин, воплощающей «горячее желание Христа». И этот путь нужно пройти без колебаний.

Я мечтаю о папстве, которое все больше будет становиться служением и общением. Экуменическая молитвенная встреча в Бари в июле 2018 г. с 22 патриархами и главами восточных Церквей и христианских общин, организованная ради мира на Ближнем Востоке, стала для меня глубочайшим опытом. Католики, православные, протестанты – все вместе. Это было прекрасно.

Папство – это служение. Из всех папских титулов мне больше всего по душе Servus Servorum Dei[196]. Папа Римский – это тот, кто служит всем и для всех. Когда через два месяца после избрания мне принесли корректуру Папского ежегодника, я вернул первую страницу с перечнем титулов понтифика: Викарий Иисуса Христа, Преемник князя апостолов, Суверен, Патриарх Запада… В итоге остался только «епископ Рима», а все прочее перенесли на вторую страницу. Я представился так с первого дня просто потому, что это правда. Остальные титулы тоже истинны, добавлены историей и богословами не без оснований, но именно поэтому Папа был и остается епископом Рима.

В современном мире много говорят о секуляризации, но, как и с гонениями, это происходит далеко не впервые. Достаточно вспомнить французское королевство с его обмирщенными придворными священниками, «месье аббатами», у которых не было ничего общего с пастырями Церкви, пахнущими овцами. Периодов секуляризации в истории Церкви немало. Даже в ранних ересях, например в арианстве, были придворные епископы, для которых высшим законом была религиозная политика императоров, а те преследовали католических священников, не принявших арианство. Такое неоднократно случалось и до этого.

Конечно, секуляризация всегда соответствует культуре своего времени, а не воспроизводит в точности одну и ту же ситуацию. И сегодня в Церкви секуляризации не больше, чем в другие эпохи.

Да, мы живем в эпоху научных достижений, открываем тайны жизни и смерти, но мирской дух секуляризации существовал всегда. Именно поэтому Иисус в молитве на Тайной вечере (Ин. 17:11–19) просит Отца не удалять нас из мира, но уберечь от зла. Духовное обмирщение, мирской образ жизни знакомы Церкви с первых дней – достаточно вспомнить историю Анании и Сапфиры из Деяний апостолов (Деян. 5:1–11), супругов из раннехристианской общины Иерусалима, которые продали общественное имущество и утаили часть денег. Это поистине величайшее зло. По словам богослова Анри де Любака, это худшее зло для Церкви – «самое коварное искушение, которое постоянно возрождается, подкрадываясь незаметно». Духовное обмирщение, пишет де Любак в книге «Мысли о Церкви» (Méditations sur l’Eglise)[197], «хуже даже той позорной проказы, которая в определенные моменты истории так жестоко изуродовала Церковь», когда религия вносила разлад в «само святилище и, представленная недостойным Папой, скрывала под драгоценными камнями, румянами и мишурой лик Иисуса». Это даже хуже, чем Папы, у которых были наложницы, отмечает де Любак. Ужасно. Об этой опасности предупреждал еще Иисус, когда в молитве, ставшей основополагающим актом Церкви, просил Отца уберечь учеников от искушения. Это предостережение должно касаться прежде всего пастырей, а затем и всех остальных. Ведь все мы – Церковь, народ Божий, а не прекрасные стены, которые окружают или защищают ее.

Если сегодня молодые поколения признают, что у них сложные отношения с религией, нам следует задуматься не столько о секуляризации, сколько о нашем свидетельстве. Именно свидетельства трогают сердца. Еще святой Игнатий Антиохийский прекрасно знал: «Лучше быть христианином, не говоря об этом, чем говорить, не будучи им». В конце жизни нас спросят не о том, были ли мы верующими, а о том, были ли мы достойны веры.

Церковь должна расти творчески, понимать и принимать вызовы современности, открываться диалогу, а не замыкаться в страхе. Закрытая, испуганная Церковь – мертвая Церковь. Нужно доверять Духу, который является движущей силой и руководителем Церкви и всегда поднимает шум. Вспомните хотя бы историю о Пятидесятнице: «И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились» (Деян. 2:2). Все заговорили на незнакомых языках и вышли на улицу. Все – наружу. Прочь из зоны комфорта. Только из этой открытости может родиться гармония. Дух – это Параклит[198], который поддерживает и сопровождает в пути, он есть дыхание жизни, а не усыпляющий газ. Однажды, когда я в Сан-Мигеле читал проповедь 200 детям, один из них перепутал Параклита с паралитиком, и я невольно улыбнулся… Но именно такой Церковью мы не должны быть – парализованной, застывшей. Конечно, нужно различать, понимать, чего требует от нас сегодняшний день, и помнить: ригидность – это не христианство, потому что она отрицает движение Духа. Ригидность – это сектантство и самореференция. Это повседневная ересь. Ригидность превращает Церковь в крепость, в замок на горе, который взирает на мир и жизнь отстраненно и с высокомерием, вместо того чтобы пребывать в них.

Есть фильм, который я очень люблю и пересматриваю при каждой возможности: «Пир Бабетты» по одноименной повести Карен Бликсен. Кажется, он получил много наград. Это история скандинавской деревни, унылого безрадостного местечка, где жители настолько одержимы собственными правилами, что утратили их смысл. Так было до тех пор, пока в качестве кухарки не появилась француженка по имени Бабетта, которая перевернула все с ног на голову. Однажды она узнала, что выиграла в Париже в лотерею. Бабетта могла бы потратить все деньги на себя и вернуться домой, но вместо этого купила продукты и приготовила роскошный «французский обед» для всей общины. Жители деревни поначалу встретили этот необычный пир с большим подозрением, но бескорыстие Бабетты меняет все – разрывает оковы, объединяет людей и открывает путь к радостям бытия.

Мы должны избегать ригидности. Это означает не зацикливание на релятивизме, а движение вперед и готовность к риску. Мы должны также избегать искушения контролировать веру, ведь Господа Иисуса невозможно контролировать, Ему не нужны ни опекуны, ни защитники. Дух есть свобода. А свобода подразумевает риск.

Церковь, которая не стоит на месте, будет становиться все более универсальной, и ее будущее и сила связаны с Латинской Америкой, Азией, Индией, Африкой – это уже видно по обилию призваний. В сентябре 2024 г. в Индонезии, Сингапуре, Новой Гвинее и Восточном Тиморе я получил удивительный опыт, которым очень дорожу! Множество детей и взрослых бросали свои накидки на дорогу перед моим автомобилем на всем 16-километровом пути к нунциатуре. Я увидел развивающуюся Церковь со своей особой идентичностью, дочь свежей и глубокой культуры, которая меня поразила. Там живут люди с выдающимся умом, например африканцы обладают интеллектом, в котором соединяются дедуктивное и интуитивное мышление, и это истинное чудо. Даже в Монголии, куда я совершил свое самое «эксцентричное» апостольское путешествие в буквальном смысле слова («вне центра»), – первый визит понтифика в эту землю великой мудрости, где крошечная католическая община занимает необъятную территорию, – я соприкоснулся с особой мистикой и драгоценной самобытностью, которая выражает ценности монгольских народов и может обогатить всех нас без всякого прозелитизма. Церковь растет через притяжение, а не через прозелитизм. Мы должны осознавать, что перешли от христианства, уютно устроившегося в гостеприимной социальной среде, к христианству «меньшинства», или, точнее, к христианству свидетельства. А это требует мужества перемен, а не трусливой ностальгии.

Именно в этом духе в декабре 2024 г. я возвел в сан 21 нового кардинала из Перу, Аргентины, Эквадора, Чили, Японии, Филиппин, Сербии, Бразилии, Кот-д’Ивуара, Ирана, Канады, Австралии и Италии. Они должны стать подлинным лицом Вселенской Церкви, понимая, что титул «слуга» все больше затмевает «высокопреосвященство», – в этом суть служения.

Церкви нужны все: каждый мужчина и каждая женщина. И все мы нуждаемся друг в друге. Никто из нас не остров, не автономное и независимое существо. Будущее можно построить только вместе, никого не отбрасывая.

Наш долг – хранить бдительность, осознанно преодолевая искушение равнодушием.

Истинная любовь не знает покоя. Принято считать, что противоположность любви – ненависть, и это правда. Но у многих людей нет осознанной ненависти. Самая обыденная противоположность Божьей любви, Божьего сострадания, Божьего милосердия – это равнодушие. Чтобы уничтожить человека, достаточно его игнорировать. Равнодушие – это пассивная агрессия.

Равнодушие способно убивать. Любовь не терпит равнодушия. Мы не можем стоять, равнодушно скрестив руки или драматически заламывая их. Христианин протягивает руку.

Сегодня как никогда все взаимосвязано, поэтому нам нужно восстанавливать связи. Суровое осуждение брата или сестры, незаживающая рана в сердце, непрощенное зло, глупый предрассудок, враждебная подозрительность, гнев, причинивший боль только нам самим, – все это фрагменты войны внутри нас, очаги, которые нужно погасить, пока они не превратились в пожар и не оставили после себя один пепел. Необходимо, чтобы научно-технический прогресс сопровождался ростом социальной справедливости и вовлеченности. Открывая новые далекие планеты, мы должны также открывать нужды братьев и сестер, которые находятся рядом с нами. Только воспитание в духе братства и солидарности может преодолеть культуру отвержения, прежде всего касающуюся не продуктов питания и вещей, а людей, маргинализированных экономическими системами, в центре которых, зачастую незаметно для нас, оказывается не человек, а товар.

Кажется, сегодня многие по разным причинам не верят в счастливое будущее. К этим страхам нужно относиться серьезно, но они преодолимы. Это возможно только в том случае, если мы не будем замыкаться в себе. Перед лицом зла и трудностей нашего времени мы тоже испытываем искушение отказаться от мечты о свободе. Прячемся в своей хрупкой человеческой безопасности, в успокаивающей рутине хорошо знакомых страхов. И в конце концов отказываемся идти к счастью Земли обетованной, предпочитая оставаться в египетском плену. Страх – первопричина рабства и любой диктатуры, ведь именно на манипулировании народными страхами произрастают равнодушие и насилие. Это клетка, которая лишает нас счастья и крадет будущее.

Но достаточно всего лишь одного человека, чтобы появилась надежда. И этим человеком может стать каждый из вас. Потом к вам присоединится еще один, и еще один, и в конце концов из множества «я» появится «мы».

У христиан есть будущее. И это будущее – надежда. Это не наивный оптимизм, игнорирующий трагедию человеческого зла. Надежда есть добродетель сердца, которое не замыкается во тьме, не зацикливается на прошлом, не прозябает в настоящем, но ясно видит завтрашний день.

Христиане должны быть беспокойными и радостными. Счастье – это всегда встреча, а другие люди дают возможность встретить Самого Христа. Евангелизация в наше время станет возможной через распространение радости и надежды.

Начинается ли надежда тогда, когда появляется «мы»? Нет, она начинается с «я». А когда появляется «мы», начинается революция. Там, где действительно существует Евангелие – не его демонстрация или эксплуатация, а живое присутствие, – всегда происходит революция. Революция нежности.

Нежность – это и есть любовь, ставшая близкой и неподдельной. Это значит смотреть глазами другого, слушать его ушами, чтобы воспринять плач малых, бедных, тех, кто боится будущего, и даже безмолвный крик нашего общего дома – загрязненной и больной планеты. И после того как увидишь и услышишь, не говорить, а действовать.

По воле Его Высокопреосвященства Папы Франциска эта автобиография первоначально должна была увидеть свет как наследие после его смерти. Но Юбилейный год Надежды и веление времени побудили его поделиться этим драгоценным наследием раньше.

Работа над книгой началась в 2019 г. и стала плодом многочисленных встреч, бесед, анализа текстов, публичных и личных документов.

Хронологическая структура охватывает годы до рукоположения, затем последующие полвека и весь понтификат, питаемый этими корнями. В тексте приводятся слова Густава Малера: «Традиция – это не поклонение пеплу, а сохранение огня». Традиция не музей, отмечает Папа Франциск: постоянное возвращение к пеплу – это ностальгия интегралистов, но истинный смысл в другом. Традиция – это корень, необходимый для того, чтобы дерево приносило все новые плоды.

Если есть слово, воплощающее образ Папы Франциска, которое неоднократно приходило мне в голову во время наших встреч и работы над книгой, наряду с образом подлинного смирения, то это слово – «вперед!». Человек, родившийся в 1936 г., оглядывается назад только затем, чтобы устремить взгляд еще дальше в будущее.

Эти страницы написаны в духе служения, со страстным желанием передать две непреходящие вещи, которые люди могут оставить после себя: корни и крылья. В этом смысле история Папы Франциска – общая для всех нас.

Любые ошибки или неточности, которые, возможно, остались в тексте, несмотря на все усилия, следует отнести исключительно на мой счет.

Это было долгое, насыщенное приключение, за которое я испытываю глубокую благодарность.

В свою очередь хочу посвятить труды моему деду по материнской линии. Он родился в Пьемонте; вместе с двумя братьями его отправили на Карсо[199] в окопы Первой мировой войны (вернулся только он один). После Второй мировой эмигрировал в Буэнос-Айрес и был похоронен в Кочабамбе, в Боливии, на «лесном кладбище для чужеземцев», задолго до моего рождения. А также моим бабушке и матери, которые так и не дождались его возвращения.

Вот почему меня зовут Карло.

«Письма к молодому поэту». Пер. с нем. М. Цветаевой.

Здесь и далее, если не указано иное, цитаты из Библии в Синодальном переводе.

Государственный гимн Италии в период с 1861 по 1946 г. – Прим. ред.

Фамилия папы в миру. – Прим. ред.

«Амаркорд», 1973 г. – Прим. ред.

Еккл. 3:15.

Де Амичис Э. На океане. Итальянские сборники. – СПб.: Primavera, 1909.

Де Амичис Э. Сердце. Записки школьника. – М.: Камея, 1993.

счастливая судьба, удача (исп.).

Мандзони А. Обрученные. – М.: Азбука, 2025.

Быт. 4:9, 10.

Особый вид городского дизайна, разрабатываемый с целью предотвращения нежелательного использования общественных пространств и объектов (например, скамейки с подлокотниками, мешающими прилечь, или шипы под мостами). – Прим. ред.

Мф. 19:30: «Многие же будут первые последними, и последние первыми»; Лк. 13:30: «И вот, есть последние, которые будут первыми, и есть первые, которые будут последними».

Битва при Пьяве – сражение у реки Пьяве между итальянскими и австро-венгерскими войсками во время Первой мировой войны, с 15 по 23 июня 1918 г. – Прим. ред.

Пьемонтская разновидность равиоли. – Прим. ред.

Разновидность игры с шарами. – Прим. ред.

Имя Папы Франциска при рождении – Хорхе (исп. Jorge), Джорджо (Giorgio) – уменьшительное на пьемонтском диалекте. – Прим. пер.

Строка из песни La guerra di Piero («Война Пьеро»), автор и исполнитель Фабрицио Де Андре (1940–1999). – Прим. ред.

Папа Бенедикт XV (1854–1922) направил открытое письмо с призывом к миру главам воюющих государств 1 августа 1917 г. – Прим. ред.

«Мир, каким я его вижу». Пер. А. Бродоцкой.

Malfait (фр. устар.) – безобразный, худой, плохой. – Прим. пер.

Прозвище Анны Маньяни. – Прим. ред.

Игнатий Лойола «Духовные упражнения».

Имеется в виду Первая мировая война. – Прим. пер.

Из цикла «Азы о войне – немцам». Пер. И. Фрадкина.

Итальянские территории, находившиеся под властью Австро-Венгрии до Первой мировой войны, прежде всего Трентино и Триест. – Прим. пер.

Воинствующая Церковь – понятие в католицизме, подразумевающее «земную» церковь, состоящую из христиан, которые как воины Христа борются против греха и зла. В частности, такую миссию возлагали на себя члены Ордена иезуитов, созданного Игнатием Лойолой. См.: Игнатий Лойола. Духовные упражнения. – Прим. ред.

О новых вещах (лат.). Энциклика Папы Льва XIII (1878–1903) от 15 мая 1891 г. о положении рабочего класса и социальном неравенстве. – Прим. ред.

Юбилейный, или Святой, год, посвященный какой-либо теме, провозглашается Папой Римским каждые 25 лет. Тема Юбилейного 2025 года: «Паломники надежды».

Пьер Джорджо Фрассати (1901–1925) умер в возрасте 24 лет, заразившись полиомиелитом, ухаживая за больными. Канонизирован 7 сентября 2025 г. – Прим. ред.

Обобщающее название массовых католических организаций мирян, действующих под руководством Церкви с целью продвижения религиозных идей и принципов. – Прим. ред.

Марш на Рим (также Поход на Рим) – марш членов Национальной фашистской партии 27–30 октября 1922 г. во главе с Бенито Муссолини, предпринятый с целью давления на правительство Италии и захвата власти в стране.

Чернорубашечники, также сквадристы (от ит. squadristi – эскадрильи), – вооруженные отряды Национальной фашистской партии, действовавшие в Италии после Первой и до конца Второй мировой войны; составляли Добровольную милицию национальной безопасности, организованную Муссолини. – Прим. ред.

Benito – от benedetto (ит.) – благословенный; Malito (ит. разг.) – плохой, никудышный. – Прим. ред.

«Хлеб, любовь и фантазия», 1953, реж. Луиджи Коменчини.

Серия законов, принятых правительством Муссолини с 1938 по 1944 г. с целью усиления расовой дискриминации и сегрегации евреев, цыган, африканцев и других народов. – Прим. пер.

Здесь и далее пер. с ит. под ред. Н. Георгиевской и А. Эфроса.

Синод епископов Римско-католической церкви на тему «Молодежь, вера и распознание призваний» проходил в Ватикане с 3 по 28 октября 2018 г. – Прим. ред.

Русскоязычные аналоги: «Не вешать нос…», «Не падать духом…» в трудные времена.

Салезианцы – члены Общества святого Франциска Сальского, основанного Иоанном (Джованни) Боско (1815–1888). – Прим. ред.

Процесс освоения социальных и этических норм, системы ценностей, обычаев и традиций своей или чужой культуры. – Прим. ред.

Цветочки святого Франциска Ассизского. – СПб.: Издательство СЗКЭО, 2022.

Здравствуй! Привет тебе! Доброго здравия! (лат.).

повитуха (исп.).

От исп. barrio – район, квартал.

Прозвище главного героя детского романа Луиджи Бертелли (1860–1920), известного под псевдонимом Вамба, «Дневник Джанни Урагани». (Бертелли Л. Дневник Джанни Урагани. – М.: Самокат, 2015.).

Мурга (от исп. разг. murga – бродячие артисты, музыканты) – театрализованное музыкальное представление, которое проводится в Аргентине, Панаме, Испании и Уругвае во время сезона карнавалов. – Прим. ред.

Xeneixes – генуэзец, от Xena (лигур.) – Генуя.

Я неаполитанец (неап.).

Истикляльская совместная декларация «Укрепление религиозной гармонии ради блага человечества». – Прим. ред.

Тема Юбилейного 2016 года: «Божественное милосердие». – Прим. ред.

прекрасная Сицилия (сицил.).

От chica (исп.) – девочка, детка.

парикмахерская (исп.).

Villas (villa) miseria (исп.) – буквально: «города (город) нищеты, несчастья»; общее название трущоб в Аргентине, то же, что фавелы в Бразилии. Вилья–31 – один из таких районов. – Прим. ред.

В связи с принятием Федерального закона от 8 августа 2024 г. 224–ФЗ, приказа Министерства культуры от 20.05.2025 № 884, приказа Минкультуры от 25.08.2025 № 1512 мы были вынуждены скрыть часть текста. – Прим. изд.

Русскоязычный аналог: «Горбатого могила исправит».

Пер. Я. Гольдфедиба.

«Осенняя песня». Пер. с фр. В. Брюсова.

«К природе». Пер. с нем. П. Гурова.

Оратории дона Боско (от лат. oratorium – молитвенный дом, место для молитвы) – учреждения для христианского воспитания молодежи; в 1841 г. открыто первое из таких учреждений. – Прим. ред.

Золотой Мальчик (исп.).

Viejo Gasómetro (исп.) – Старый газометр.

Мадлен – французское бисквитное печенье в виде морских гребешков. Выражение «мадленка Пруста» появилось благодаря роману-эпопее Марселя Пруста «В поисках утраченного времени» и используется как метафора, означающая предмет, вкус или запах, вызывающие определенные воспоминания; явление известно также как «синдром…», «феномен…» или «эффект Пруста». – Прим. ред.

Прозвище футбольного клуба «Сан-Лоренсо». – Прим. пер.

Потрясающий, шикарный гол, «голище» (исп., сленг.).

От исп. libertador – освободитель; главный футбольный турнир среди клубов Южной Америки. – Прим. ред.

Освальдо Сориано (1943–1997) – аргентинский журналист и писатель. – Прим. ред.

Крайне фанатичные, активные и агрессивные болельщики. – Прим. пер.

Традиционный тонизирующий напиток, распространенный в странах Южной Америки. – Прим. ред.

Сторонники интегрализма (от лат. integra – нетронутый, невредимый, чистый) – философско-социологической концепции, в которой первостепенное значение придается единству общества, где должна доминировать та или иная идеология (религиозная, культурная или политическая). – Прим. ред.

От porteños (исп.) – буквально: жители, обитатели порта.

Алессандро Баррико «Юная невеста». Пер. А. Миролюбовой.

Новициат (от лат. noviciatus, novitiatus – новый, неопытный) – период подготовки новициев – людей, вступающих в духовный или монашеский орден; также помещения или здания, предназначенные для новициев. – Прим. ред.

Притч. 20:5.

«Сообщение Броуди». Пер. с исп. Б. Дубина.

«Легенда». Пер. с исп. В. С. Кулагиной-Ярцевой.

От ит. Settebello – название игральной карты, семерки бубен; буквально – прекрасная семерка, в перен. смысле – очень красивый, прекрасный; здесь ирон. – Прим. пер.

Отсылка к легенде об обращении апостола Павла, согласно которой, увидев яркий ослепительный свет, он упал с коня, после чего решил принять христианство. – Прим. ред.

Опережать, предвосхищать (от исп. primero – первый).

В Синодальном переводе: «…что видишь ты, Иеремия? Я сказал: вижу жезл миндального дерева». В других переводах: «…ветвь миндального дерева» (под ред. Кулаковых); «…посох, вырезанный из ветви миндального дерева» (Библейской Лиги ERV, Современный перевод WBTC); «…жезл ореховый» (Юнгерова, Елизаветинская Библия).

Бревиарий (от лат. brevis – краткий) – богослужебная книга в Католической церкви. – Прим. ред.

Misericordia: от лат. miser – жалкий, несчастный, бедный, достойный милости и cord – сердце.

«…для того, чтобы ты помнила и стыдилась, и чтобы вперед нельзя было тебе и рта открыть от стыда, когда Я прощу тебе все, что ты делала…».

Примо Маццолари (1890–1959) – итальянский священник и писатель. – Прим. ред.

Владельцы латифундий (от лат. lātus – просторный и fundus – усадьба, большое имение) – крупные землевладельцы, игравшие важную роль в политической жизни Парагвая. – Прим. ред.

Основные, базовые единицы (исп.).

Перонизм – аргентинское политическое движение, основанное на взглядах президента Хуана Перона (1895–1974); перонисты выступали за социальное равенство, экономическую независимость, политический суверенитет страны и т. д. – Прим. ред.

Мф. 25:31–46 (Притча о Страшном суде).

Также Парковая революция – восстание против правительства Аргентины 26–29 июля 1890 г. – Прим. ред.

Мария Эва Дуарте де Перон (1919–1952) – вторая жена президента Хуана Перона, аргентинская актриса и политический деятель. – Прим. ред.

Грязная война (исп.) – общее название инструментов государственного терроризма (массовые похищения, пытки, казни без суда и следствия), применявшихся аргентинскими военными диктатурами с 1976 по 1983 г. – Прим. ред.

Исчезнувшие (исп.) – политические заключенные, пропавшие без вести в период военной диктатуры. – Прим. ред.

Глава провинции в Ордене иезуитов. – Прим. пер.

Ассоциации аргентинских матерей, чьи дети пропали без вести в период военной диктатуры; от названия площади Мая, центральной площади Буэнос-Айреса, где собирались участницы движения. – Прим. ред.

Представительство Ватикана, эквивалент посольства, в котором работает и проживает нунций (от лат. nūntius – вестник, гонец) – постоянный дипломатический представитель Папы Римского. – Прим. ред.

Из книги Эдуардо Галеано «Мир вверх ногами» (Patas arriba: Escuela del mundo al revés). «Процессом национальной реорганизации» лидеры военной диктатуры в Аргентине называли свою деятельность с 1976 по 1983 г. – Прим. ред.

Беатификация (от лат. beatus – счастливый, блаженный) – причисление к лику блаженных. – Прим. ред.

Джозуэ Кардуччи (1835–1907) – итальянский поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе 1906 г. – Прим. ред.

сестрички с моста (исп.).

См.: Зигмунт Бауман. Текучая современность.

Пер. А. Ф. Соловьева (архиепископ Агафангел). В католицизме известна как «Книга Премудрости Сираха»; в Русской православной церкви считается неканонической. – Прим. ред.

Следующий этап подготовки после новициата при вступлении в духовный или монашеский орден. – Прим. ред.

Стихотворение «Враг» из сборника «Цветы зла». Пер. с фр. В. Левика.

«Наша юность. Мистерия о милосердии Жанны д’Арк». Пер. с фр. Е. А. Легенькова, Е. Н. Джусоева.

«Врата мистерии о второй добродетели». Пер. с фр. Ю. А. Гинзбург, С. С. Аверинцева.

«Дополнительная заметка о Декарте и картезианской философии». Пер. с фр. Ю. А. Гинзбург.

Пер. с лат. С. А. Ошерова.

Терциарии (от лат. tertius – третий) – члены так называемых Третьих орденов, существующих при некоторых католических орденах: первой считается мужская ветвь, второй – женская, третья предназначена для мирян, желающих принять обеты и жить в соответствии с правилами данного ордена. – Прим. ред.

Никогда больше! (исп.).

Бабушка, бабуля, старушка (исп.).

От исп. relato – сказание, повествование, рассказ; жанр малой испанской прозы. – Прим. ред.

Гвардини Р. Человек и вера: Исследование религиозной экзистенции в больших романах Достоевского. – М.: ИНИОН РАН, 2010.

Из письма Ф. М. Достоевского к Н. Д. Фонвизиной (1854). Цит. по: Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в 15 томах. Т. 15. – СПб.: Наука, 1996.

Ф. М. Достоевский. Братья Карамазовы.

Свет народам (лат.).

Пер. Е. Д. Калашниковой и Н. А. Волжиной.

Радость Евангелия (лат.). Апостольское обращение Папы Франциска о возвещении Евангелия в современном мире (2013): https://www.vatican.va/content/francesco/ru/apost_exhortations/documents/papa-francesco_esortazione-ap_20131124_evangelii-gaudium.html.

Еф. 2:7.

Пауперизм (от лат. pauper – бедный) – явление массовой бедности и нищеты. – Прим. ред.

От padre (исп.) – отец, отче; уменьшительная форма обращения к священнослужителю, распространенная в некоторых странах Латинской Америки. – Прим. ред.

Марио Сольдати (1906–1999) – итальянский писатель, сценарист и кинорежиссер. – Прим. ред.

Почитание Марии (лат.).

Речь на встрече с епископами Бразилии в кафедральном соборе Сан-Паулу (11 мая 2007 г.). – Прим. ред.

Дикастерия (от греч. δικαστήριον – суд) – орган исполнительной власти, аналог министерства в светском государстве. Дикастерии введены Папой Франциском в 2022 г. взамен Конгрегаций и Папских советов. – Прим. ред.

Пс. 130:2. Перевод под ред. Кулаковых: «Смирил я уже и успокоил душу свою, как отнятый от груди младенец, прильнувший к матери…»; Современный перевод WBTC: «Но я спокоен, и в душе моей покой, в душе моей мир, словно у ребенка на материнских руках»; Синодальный: «Не смирял ли я и не успокаивал ли души моей, как дитяти, отнятого от груди матери?»; Новый русский перевод: «Но смирял и успокаивал свою душу, как ребенка, отнятого от материнской груди…».

«делатель королей» (англ.).

Об избрании Римского понтифика (лат.).

Речь шла о евангелизации (исп.).

Лк. 13:10–17.

Откр. 3:20: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною».

тайна луны (лат.).

Анри-Мари Жозеф Соньер де Любак (1896–1991) – французский кардинал, католический богослов, иезуит. – Прим. ред.

Фраза, которая открывает один из важнейших документов Второго Ватиканского собора – догматическую Конституцию Dei Verbum (Слово Божье – лат.). – Прим. ред.

Вздремнуть, соснуть (рим. диалект).

От ит. scrutatore – инспектор; здесь: счетчик голосов. – Прим. пер.

Принимаю (лат.).

От лат. consistorium – место собрания, совет. Официальное собрание Коллегии кардиналов, созываемое и возглавляемое Папой Римским; на Консистории 2001 г. Хорхе Марио Бергольо был возведен в кардиналы. – Прим. ред.

все наружу, все вон (лат.) – формула, возвещающая начало конклава. – Прим. ред.

все внутрь (лат.).

В связи с принятием Федерального закона от 05.12.2022 № 478–ФЗ мы были вынуждены скрыть часть текста.

Также «дореформенный» миссал, Римский миссал 1962 г. – богослужебная книга на латыни, используемая до Второго Ватиканского собора. – Прим. ред.

Первое предостережение (лат.).

Мф. 25:35–36.

«Господи, помилуй народ Твой. Господи, прости нас за такую жестокость!» (исп., кастил.) – фраза, которую Папа Франциск написал в почетной книге музея Аушвиц-Биркенау (Освенцим) во время визита в 2016 г. – Прим. ред.

Беседы Папы Франциска и раввина Авраама Скорки изложены в книге: Бергольо М. Х., Скорка А. О небесном и о земном. – М.: Книжники; Текст, 2015.

Пс. 22:4: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…»

От ит. focolari – очаг, семья; католическое движение, основанное в Италии в 1943 г. и пропагандирующее идеи единства и всеобщего братства. – Прим. ред.

«Хвала Тебе» (лат.) и «Все братья» (ит.).

Молитва «Ангел Господень» (лат.).

Буквально – «Стояние мира» (лат.).

Приложить, соединить руки (исп.).

Протяни руку, вмешайся (исп.).

В названии содержится отсылка к Посланию к Евреям (13:2): «Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам».

Русскоязычный аналог: «Пригреть змею на груди».

От др.-греч. ὕβρις – дерзость.

Тема Юбилейного 2000 года: «Покаяние». – Прим. ред.

Организация, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

Мурад Н. Последняя девушка: История моего плена и мое сражение с «Исламским государством». – М.: Бомбора, 2018.

Организация, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

Из стихотворения «Ненависть». Пер. с польск. Н. Г. Астафьевой.

Организация, деятельность которой запрещена на территории Российской Федерации.

«Кстати, поздравляю: Некоторые мысли о доброте» (Congratulations, by the way: Some Thoughts on Kindness).

Наше море (лат.) – название Средиземного моря у древних римлян.

Мертвое море (лат.).

Папа Бенедикт XIV провозгласил 1750-й Святым годом, освятил амфитеатр в память о мученической смерти первых христиан и учредил совершение Папского Крестного пути в Колизее на Страстную пятницу. – Прим. ред.

В связи с принятием Федерального закона от 04.03.2022№ 31–ФЗ мы были вынуждены скрыть часть текста. – Прим. изд.

По данным на 2024 г., насчитывался 61 конфликт.

Мир на земле (лат.).

глас вопиющего в пустыне (лат.).

От лат. custodia – охрана, стража, защита.

право на мир (лат.). Отсылка к трактату голландского юриста и философа Гуго Гроция (1583–1645) «О праве войны и мира» (De jure belli ac pacis), опубликованному в 1625 г., где был провозглашен принцип ius pacis (право на мир). Идеи Гроция легли в основу современного международного права. – Прим. ред.

Толстой Л. Н. Русский мир. – М.: Алгоритм, 2012.

Отсылка к одноименному фильму об этих событиях (исп. La sociedad de la nieve), 2023, реж. Хуан Антонио Байона. – Прим. ред.

«А надежда не постыжает, потому что любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам».

«Мы же, будучи сынами дня, да трезвимся, облекшись в броню веры и любви и в шлем надежды спасения».

От лат. acedia – уныние.

От греч. ελπίδα – надежда.

Пеги Ш. Врата мистерии о второй добродетели // Избранное: Проза. Мистерии. Поэзия. – М.: Русский путь, 2006.

Здесь и далее цит. по указ. соч.

«Обещание на рассвете». Пер. с фр. Е. Погожевой.

От исп. barracas – бараки.

Прозвище Франциска Ассизского, в честь которого Папа взял имя в качестве понтифика. – Прим. пер.

«…истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное».

От исп. cizaña – плевелы, сорняки.

Еккл. 1:9.

о времена, о нравы (лат.).

Пессоа Ф. Книга непокоя. – М.: Ad Marginem, 2018.

См. «Письма к молодому поэту».

Автор этой скульптурной композиции, установленной в Берлине, – художник и скульптор Исаак Кордал (р. 1974). – Прим. ред.

Отсылка к роману итальянского писателя Антонио Фогаццаро (1842–1911) «Отживший мирок» (Фогаццаро А. Отживший мирок. – М.: Современные проблемы, 1911).

Луддизм – движение против научно-технического прогресса и внедрения машин в производственные процессы; зародилось в XIX в. и названо по имени героя британских легенд Неда Лудда. – Прим. ред.

От англ. rapid – быстрый, стремительный, скоростной.

Он возлюбил нас (лат.).

Гвардини Р. Человек и вера: Исследование религиозной экзистенции в больших романах Достоевского. – М.: ИНИОН РАН, 2010.

Ср.: «Вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить ее вон на попрание людям» (Мф. 5:13).

Пер. Б. Слуцкого.

Слуга Слуг Божьих (лат.).

Любак Анри де. Мысли о Церкви. – М.; Милан: Христианская Россия, 1994.

От греч. παράκλητος – утешитель; одно из имен Святого Духа.

Карстовое плато (ит. Carso) – регион на границе Словении и Италии, который был местом боевых действий во время Первой мировой войны. – Прим. ред.