Вместо пролога

Придорожная таверна в двух днях пути к югу была из тех, куда порядочные люди не заходят.

Низкий закопчённый потолок, окошки в ладонь, тяжёлый запах прогорклого жира. За столами сидели хмурые мужики, которые не улыбались, не смотрели друг на друга, и не спрашивали имён.

Пётр сидел в углу и пытался унять всепоглощающее чувство несправедливости.

Собеседники менялись. Сперва он изливался обознику, потом мужику с обмороженной рукой, потом просто кружке. Все они выслушивали примерно одно и то же, но с каждым повтором история становилась стройнее и обиднее.

— Меня всего лишили, — говорил он. — Понимаешь? Всего. Дома у меня больше нет, а я его двадцать лет строил. А это ведь не просто дом, это таверна! Я туда каждую доску сам ложил! И кто прогнал? Жена! Просто взяла и прогнала, слышишь? Двадцать лет с ней душа в душу, а как только выпал случай, так сразу и прогнала. И сына забрали-и-и. Мальчонку моего, оторвали от сердца, кровинушку, отдали чужому деду в лес, трудиться и мёд качать. А я честным мужиком был. Я никого не обижал, не грабил. Я работал.

Собеседник вяло кивал.

— А меня оболгали, — Пётр наклонялся ближе. — Приехал этот, из канцелярии. Искал к чему бы придраться. Надо ведь выслужиться. Ходил, вынюхивал, наслушался баб у колодца — и на тебе, нашёл козла отпущения. А дальше приговор и люди отвернулись. Из деревни вон, а всё имущество жене. Где такое видано, а? Где, я тебя спрашиваю⁈

К четвёртому вечеру собеседники у него кончились.

И тогда за его стол сел новый человек.

Пётр не заметил, откуда он взялся. Только что напротив было пусто, а теперь сидел мужчина лет сорока, неприметный, в добротной, но неброской одежде. Спокойный и внимательный. Он поставил перед Петром полную кружку и не притронулся к своей.

— Я слушал тебя вчера, — сказал он. — И позавчера.

— И чего? — набычился Пётр.

— Ничего. — Незнакомец пожал плечами. — Слушай, а мы тут команду собираем. Чисто для своих, для товарищей. Нас тоже жизнь потрепала. Ну а мы в ответ хотим потрепать всех. Знаешь, восстановить справедливость в этих краях. А то, почему это мы должны страдать?

— Хорошее дело, — осторожно ответил Пётр.

— А давай к нам?

Пётр моргнул.

— Да я… — он отставил кружку. — Ты чего? Я в деревню путь держу. Мне тут неподалёку присоветовали, на Гнилом ручье, там таверна пустая стоит, хозяин помер. Я хочу новую жизнь начать.

Незнакомец кивнул. Медленно, понимающе. И сказал:

— Новую жизнь. Ага.

Он побарабанил пальцами по столу.

— Только ты собираешься идти туда же, тем же самым путём.

— Каким тем же?

— Тем самым, — незнакомец смотрел ему прямо в глаза, и взгляд у него был спокойный, почти сочувственный. — Ты придёшь на Гнилой ручей. Отстроишь таверну. Своими руками, каждую доску, как ты любишь рассказывать. Года три положишь. Найдёшь себе бабу. Там всегда найдётся какая-нибудь вдова, они везде есть. Она будет тихая, покладистая, будет тебе полы мыть и говорить «да, Петруша».

Он помолчал.

— А потом однажды выпадет случай. Приедет какой-нибудь человек с бумагой, или сход соберётся, или ещё что. И она тебя из этой таверны выгонит. Также, как та.

Пётр открыл рот.

— А сына родишь, — продолжал незнакомец. — Будешь его учить ремнём, как отцы учат. А он вырастет и признавать тебя не станет. Скажет: не знаю такого. Как тот, которого у тебя увели.

— Ты!.. — Пётр привстал. — Ты что говоришь такое? Да я…

— Сядь, — бросил незнакомец, не повышая голоса.

Пётр сел, спинным мозгом ощутив скрытую угрозу.

А еще он вдруг осознал, что этот человек, которого он видел первый раз в жизни, только что рассказал ему всю его будущую жизнь. И ведь рассказал верно до последней детали, ведь она уже была прожита однажды, и другой жизни Пётр себе не представлял.

— Вижу, что уже понял. Ведь я прав, не так ли? Так давай попробуем по-другому, — мягко сказал незнакомец.

— Как?

— Есть у меня к тебе одно предложение.

И он начал рассказывать.

Он говорил негромко, неспешно, и говорил очень хорошие и правильные вещи.

Что Пётр, мужик работящий, это видно, и что таких людей ценить надо, а не выгонять по бабьему навету. Беда его не в том, что он плохой, а в том, что он всю жизнь играл по чужим правилам, которые для него никто не писал. Что законы придумывают те, у кого земля и печати, и придумывают так, чтобы у людей вроде Петра всегда можно было отобрать, если он станет не угоден.

Что в деревне он всегда будет мелким. И сколько ни строй, придёт человек и одной бумажкой всё перепишет.

А есть другой путь.

— Мы не бандиты, — сказал незнакомец. — Мы люди, которые устали ждать милости. Нам нужна своя власть. Не барончиков, что почему-то сидят в своих дворцах, а простых и понимающих людей. Что не только о своём животе думают, но и о простом люде. И нам нужны те, кто знает округу, кто умеет говорить с людьми, у кого голова есть на плечах. Ты трактирщик, стало быть, знаешь, кто по каким дорогам ездит и с каким товаром. Ты знаешь, у кого в деревнях что припрятано. Это, брат, дорогое знание, а тебе за него никто ни медяка не даст. А мы дадим.

Пётр слушал.

Он слушал и понимал, что впервые за долгие годы — да что там годы, впервые за всю жизнь с ним разговаривают как с человеком, у которого есть цена. Не «эй, хозяин». Не «Петруша, поди сюда». Не «радуйся, что цел остался».

С ним разговаривали, как с нужным.

— И что я должен буду делать? — спросил он хрипло.

— Пока ничего, — незнакомец улыбнулся. — Пока просто поедешь со мной, посмотришь на людей, поешь горячего. Понравится, останешься. Не понравится, уйдёшь на свой Гнилой ручей, никто держать не станет.

— Прямо так и уйду?

— Прямо так, — заверил незнакомец. — Мы ж не бароны, мы с людьми по-людски.

Пётр допил кружку.

Ему было хорошо. Тепло от вина и от разговора, а впереди наконец забрезжило что-то, кроме пустой таверны на Гнилом ручье.

Он не понимал до конца, куда его вербуют, но был рад, что его за эти дни наконец поняли.

— А как звать-то тебя? — спросил он.

— Успеется, — сказал незнакомец и поднялся. — Пойдём. Кони во дворе.

Оставив за спиной плотников, мы с Еленой направились к старой иве у ручья. Я думал мы пойдём к тому дубу, но она лишь сказала: не сегодня.

Когда мы добрались до пышного дерева, плети которого касались самой воды, Елена усадила меня прямо на траву.

— Так, — сказала она, устраиваясь напротив. — Прежде чем ты за что-нибудь возьмёшься, ты выучишь одно правило. Оно очень важное. Если ты его забудешь, новая наука убьёт тебя быстрее, чем любой броненос.

Елена поглядела на меня, убеждаясь, серьёзно ли я отнёсся к её словам.

— Слушаю, — подобрался я.

— Каждый раз, когда ты используешь энергию жизни, тебе всегда нужен сторонний источник.

Она сорвала травинку и положила между нами.

— В качестве источника может выступать многое. Ядро, самое простое и самое чистое, потому что там сила уже собрана и её можно брать сколько унесёшь. Одна проблема, найти это самое ядро. Но энергия жизни повсюду. Значит и использовать можно всё, где жизнь есть. Это может быть простое дерево, поляна, трава, мох, всё живое вокруг. Из природы тянуть энергию труднее, зато её много и природа восполняется сама.

— А если окажусь в скалах? — спросил я, прикидывая разные ситуации.

— Жизнь есть везде. В крайнем случае, используй животное. Но за это ты заплатишь его жизнью, но тут уж думай сам, готов ли расплачиваться такой ценой.

Я нахмурился. На ум тут же пришёл тот самый олень.

— А если вообще ничего живого нет?

Елена посмотрела на меня очень серьёзно.

— Если ты ничего не подготовил, то берёшь из себя. Само собой, ты этого даже не заметишь. Силе все равно, откуда брать жизнь. Для неё нет разницы между источниками. И ей всё равно, если источник умрёт, ведь на замену обязательно родится кто-то вновь. Для природы, ценность твоей жизни иная, нежели для тебя.

Она помолчала, давая мне понять услышанное.

— И что случится со мной? — спросил я, вспомнив, как вливал энергию жизни из ядра в пирожок.

— Твоей жизненной энергии станет меньше. Один раз может ничего и не случится. Отоспишься и всё. Но если злоупотребять, ничем хорошим это не закончится. Второй, третий, десятый разы, ты начнёшь уставать, будешь дольше болеть, твои раны будут заживать хуже. Да и способности будут работать слабее. А если брать негде вовсе, а ты всё равно лечишь, ты просто начнёшь слабеть и стареть, причём очень быстро. Я такое видела своими глазами не раз: женщина за одну зиму из молодой стала старухой, потому что выхаживала мужа в пустой избе, где, кроме них двоих, ничего живого не было.

Я поёжился.

— То есть я не лечу, а…

— А делишься жизнью. Своей или чужой — кивнула Елена. — И запомни, это не иносказание. Это ровно то, что происходит.

Дальше пошло дело.

Первый час она просто гоняла меня по ощущениям.

— Найди источник. — то и дело повторяла Елена.

Я щупал вокруг и находил: иву, траву под ладонями, куст бузины, целую поляну лопуха и, отдельно, что-то очень плотное и яркое слева, что оказалось Никой, спавшей в тени.

— Не бери у панды, — сказала Елена, и Ника обиженно фыркнула во сне.

Потом она давала мне пучки трав, и я должен был на ощупь, с закрытыми глазами, сказать, какой из них живой, какой сорван час назад, а какой вчера. Первые десять раз я ошибался. Потом поймал ощущение: живое отзывалось теплом, сорванное ранее, было еле тёплым. Вчерашнее было холодным, и глухим, как остывшая печь.

— Быстро разобрался, — сухо отметила Елена, затем снова попросила присесть рядом.

— Слушай второе правило, — сказала она. — Ты не сосуд, а скорее труба. Энергия должна идти через тебя насквозь и не задерживаться. Задержишь — она начнёт мешаться с твоей и влиять на тебя. Причём влиять по-разному. Какая-то может тебя захватить, прогнать твою родную энергию, а то и начать разрушать.

— Николай говорил, что стихия влияет на практика, — вспомнил я. — Значит, это плохо?

— Ты ведь человек, а не продолжение своей стихии. Поэтому взял, провёл и отпустил. Не задерживая, понял?

— А как понять, что задержал?

— Почувствуешь. Сначала станет приятно.

— В смысле, приятно?

— В самом прямом, — Елена усмехнулась без веселья. — Чужая жизнь, которая остаётся в тебе, — это очень приятное ощущение, Макс. Тёплое. Оно как хорошее вино после тяжёлого дня. И вот когда ты это почувствуешь, то сразу отпускай. Именно с этого приятного и начинается одержимость.

Я сглотнул и решил ничего не уточнять.

Тренироваться начали на порезе. Она достала нож, полоснула себя по тыльной стороне ладони — коротко, без всякой торжественности, как чистят рыбу, — и протянула мне руку.

— Ты чего⁈

— А на ком мне тебя учить? — удивилась Елена. — На больных нельзя, ты им навредишь. На себе тоже нельзя, у тебя своей энергии кот наплакал, да и сломать собственную энергосистему можно. А я и тебя проконтролирую, и навредить себе не дам. Не бойся, это ведь царапина.

Дальше был час мучений.

Я нащупывал иву. Тянул из неё, и она поддавалась легко, охотно, я уже знал это ощущение по дубу. Дальше надо было провести жизнь через себя и направить в Еленину ладонь, чтобы ускорить заживление. Пускать нужно было точно в разрез.

Первый раз я промахнулся, и у Елены под рукой зазеленела трава.

Второй раз задержал и мне правда стало приятно. Тепло разлилось где-то под грудиной, мягко и уютно, и я на секунду поймал себя на мысли, что вот сейчас бы ещё чуть-чуть, ещё немножко…

— Отпускай, — резко приказала Елена. Я отпустил и моментально вспотел.

К десятому разу что-то стало получаться. Порез не зарос, она сказала, что это и не должно быть быстро, но края сошлись и покраснение спало.

— Хватит на сегодня, — Елена вытерла ладонь. — Ты, кстати, быстро обучаемый.

— Спасибо! — улыбнулся я.

— Это не похвала, это диагноз, — сухо сказала она, затем собрала свою сумку. — Обучаемых чаще убивает, потому что они начинают считать, что уже умеют. На сегодня урок закончен, мне надо подготовиться к завтрашнему дню. Завтра снова пойдём в лес.

— К дубу?

— К дубу. Без меня энергию слушай, но через себя не пропускай. Это важно, иначе перестану учить. Понял?

— Понял, — закивал я.

Обратно я шёл в раздумьях.

Вектор менялся, и я это чувствовал.

До сих пор моей стихией был воздух. Просто потому, что он подвернулся первым: я прочитал ту книжицу, мастер Гром подбодрил, да и у меня получилось. Ну а дальше я развивал то, что уже раз сработало. Воздушный клинок, воздушная кромка, попытка резать врагов и овощи ветром.

В сравнении с энергией жизни, воздух мне давался тяжело. Каждый раз это была натуга, каждый раз я тянул чужое через силу, и каждый раз оно поддавалось ровно настолько, насколько я надавил.

А жизнь шла сама по себе, стоило позвать.

Бросать воздух я естественно не собирался. Жалко потраченных усилий, тем более у меня стало получаться. Да и стихия воздуха не раз спасала мне жизнь. Даже не сомневаюсь, воздух мне ещё пригодится и помимо драк. Можно ведь раздувать угли под коптильней, например. А еще взбить яичные белки, чтобы не мучиться без венчика. А что если попробовать насыщать воздухом тесто? А еще… Представил, каково это, сушить травы направленным потоком, а не раскладывать их по чердаку.

Кулинарная магия воздуха… А что, звучит! Если так подумать, это половина современной кухни.

Но это я просто готовился к мысли, что основное внимание теперь пойдёт туда, где мир идёт мне навстречу.

В таверне меня ждала засада.

Я понял это ещё в дверях: за большим столом сидели Николай, Анатолий, Сидор и Павел, перед ними лежала доска, вся исчерченная углём, и все четверо разом подняли на меня глаза.

— Явился! — обрадовался Сидор. — Ну садись давай. Мы тут без тебя нагородили, теперь ты разбирай.

— Что нагородили?

— Всё, — с гордостью сказал Николай.

Оказалось, за эти полдня они успели немало.

Сидор, оправившись от прощального обеда, впал в строительный раж и первым делом взял в оборот Павла.

— Я год не могу к стройке приступить! — рассказывал он, размахивая руками. — Год! Всё думал, прикидывал, лес присматривал!

— Так ты сам и не приступал, — заметил Николай.

— Так и я о том же! А теперь хочу. Срочно. Прямо сейчас. Отстроим тут такие хоромы, чтоб всем на зависть. Чтоб этот… — Сидор оглянулся и понизил голос, — чтоб Джозеф локти кусал, когда увидит, а Владислав дар речи потерял.

— А Владислав тут при чём, — удивился Анатолий.

— Он мне перед отъездом задачку задал, — заговорщически подмигнул Сидор Анатолию.

— Какую?

Сидор прокашлялся и очень натурально изобразил толстяка:

— «Давайте-ка стройте мне хоромы здесь. На берегу. Чтоб я вышел, пару шагов сделал — и у меня уже вкусная еда. Поел, ещё пару шагов — и сижу, отдыхаю, пищу перевариваю. Вот так хочу. Чтоб всё хорошо было».

Я захохотал, а отсмеявшись, подумал, что это, вообще-то, лучшая формулировка технического задания, которую я слышал за всю карьеру.

— Ну, давайте разбирать, — я подсел к столу и взял уголёк.

Сидор чертил по-своему: дома у него выходили квадратиками, деревья — кустиками, а озеро — волнистой линией с рыбой посередине, для наглядности.

— Значит так, — вёл он. — Вот здесь зал доделаем, стену выведем и второй проход прорубим, а то у вас в обед не пройти. Здесь кухню огородим…

— Огородим, но не глухо, — вставил я. — Нужно окно раздачи и чтоб повару было видно зал. Он должен видеть, сколько людей, кто чего ждёт, где заминка. И при этом, чтоб ему готовить ничего не мешало, и никто под руку не лез.

— Записал, — Сидор ткнул углём. — А здесь у нас…

— А здесь мы сделаем лекарскую комнату, — сказал Павел.

Все повернулись к нему.

— А то у нас постоянно раненые валяются по всему залу, — продолжил он с невинным лицом. — Виктор вон у окна, до этого бортник на лавке, ещё раньше Ратибор. Гости заходят, а тут лежит кто-нибудь перевязанный и стонет. Некрасиво. Им покой нужен, а нам вид. Так что вот здесь у них и будет отдельная комнатка.

Анатолий, слушавший его с улыбкой, добавил:

— И чтобы Елена к нам чаще ходила.

— Ну да, — тут же покраснел Павел. — Мы для неё отдельный блок сделаем. С полками для трав, со столом и очагом. Я сам всё отстрою и сам всё оплачу.

Наступила тишина, которая тут же переросла в дружеский гогот.

Николай хлопнул себя по колену.

— Вот молодец! — объявил он. — Прекрасная идея! Просто прекрасная! Я как раз думал, что нам в таверне не хватает… — он сделал паузу, — лекарской комнаты.

— И все под присмотром будут, — с достоинством сказал Павел. — И я буду спокоен за всех страждущих этой деревни.

— За всех, — согласился Анатолий.

— Особенно за одну зеленоглазую особу, — не выдержал Сидор.

— Я не понял намёка, — сказал Павел.

Никто, разумеется, ничего не произнёс вслух. Но по лицам было видно, что понял намёк каждый, и что Анатолий теперь будет припоминать это Павлу, как минимум до зимы. Ну, пока не отыграют свадьбу с возлюбленной Павла.

Я, кстати, идею поддержал всерьёз.

Отдельное помещение для раненых, это элементарная санитария. Мало ли путников с дороги прибудет нездоровых. Больной в общем зале, это грязь, запах и риск, что от него что-нибудь подхватит вся деревня. Не выгонять ведь человека на улицу, как Пётр. А еще да, это возможность держать Елену рядом. Елена нам здесь нужна не меньше, чем Павлу.

Хотя, конечно, без романтики.

Вечер пролетел за разговорами и планами. Я очнулся лишь когда Павел тронул меня за плечо и сказал, чтобы я шёл в комнату. Я и сам не заметил, как уснул, уткнувшись в столешницу.

Зато утро началось бодро. Анатолий будто ждал, когда я проснусь и стоило мне умыться, поймал меня и потащил на задний двор.

— Смотрю я, чему тебя Николай, да Павел учат, и всё неверно. Не учат так. — объяснял он свои намерения. — Сначала ведь тело своё нужно изучить. Работать телом как оружием, а потом уж за меч браться. Вот сейчас станем отрабатывать работу без оружия.

Он размял плечи, стукнул правым кулаком в левую ладонь, потом, левым кулаком в правую.

Чувствую, сейчас будет не отработка, а избиение младенца.

Мы успели позаниматься минут двадцать. Я трижды оказался на земле, и дважды в захвате, из которого в жизни не смог бы выбраться. Однако один раз почти смог провести бросок, чем страшно возгордился.

Павел явился спустя пятнадцать минут.

Заметив меня, но не увидев Анатолия, он тут же спросил:

— Ну что, готов?

— К чему?

— Сейчас позавтракаешь и тренироваться, — Павел прислонился к бревенчатой стене, придерживая перевязанную руку. — Тебе ещё холодное оружие поднимать надо. Оно у тебя еле ползёт, если верить твоей цифромантии.

— Да подожди ты со своим оружием! — тут же вспыхнул Анатолий, выглянув из-за стены. — Пускай сначала руками работать научится, да уклоняться. Он же как тесто для шаурмы.

— У меня уже вообще тесто в голове, — выдохнул я.

— Да подожди ты со своим тестом подойдёт без тебя. Оно, знаешь ли, само это умеет, я уже знаю, — поставил меня на место Анатолий.

— Тогда вместе будем его учить и посмотрим, чья наука лучше.

Меня, естественно, никто не спрашивал.

Но не успели они начать свои истязания над бедным мной, как за забором выстроилась целая делегация.

Ефим, Степан, Генка и, что меня удивило, Егорка. Пацан был босой, с торчащими вихрами. Он наслушался историй от друзей, и отпросившись у Тихона, проснулся с утра пораньше и прибежал из самого леса.

Все четверо стояли рядком у поленницы и старательно делали независимые лица.

Из-за угла таверны, появилась широко зевнувшая Ника, прошлась вдоль ряда парней, будто сержант, и усевшись на землю, уставилась на нас мутным со сна взглядом.

— Это ещё что? — со смехом спросил Павел.

— Мы помогать, — бодро отрапортовал Ефим. — Ну, и… это… тоже учиться.

— Мы будем стараться! — вставил Генка.

Павел медленно оглядел новобранцев с ног до головы.

— Раз хотели, так вперёд! — объявил Анатолий наконец. — Сначала зарядка. Ну-ка все вместе!

Следующие полчаса я не только наблюдал, но и участвовал в прекрасной картине.

Павел гонял нас так, что под градом катил со взмыленных спин. Ну, у парней, я-то уже был привыкший. Анатолий тщательно контролировал, чтобы никто не филонил, был непреклонен и безжалостен. Уверен, уже на пятой минуте, парни пожалели о своём рвении, но не сдался ни один.

Бег с максимальным ускорением вдоль плетня, потом приседания, тут же отжимания, на которых Генка сложился на восьмом разе, а Степан на двенадцатом. Растяжка, от которой Ефим издавал звуки раненого тюленя.

— Не опускать руки! — ревел Павел.

— Враг не будет ждать, когда у вас появятся силы! — ревел Анатолий.

— Броненос только порадуется вашему бессилию и мягкости. — добавлял Павел.

— А ну еще по двадцать раз отжаться! — давил Анатолий.

— Дышать! — командовал Павел. — Дышать, а не хрипеть!

— Егорка, спину! Ты у бортника рамки таскаешь, а спину держать не научился?

— Так дядя Тихон говорит, спину гнуть надо! — простонал Егорка.

— Вот над ульем и гни. А здесь, не надо мне прогибаться. Стоять то конца!

Мальчишки сопели, закусывали губы от натуги, но не сдавались.

Я же прикинулся ветошью, и не отсвечивал. Но и не филонил. Старался выполнить все указания и перевыполнить.

И это ведь было интересно. В самом начале знакомства, вся эта компания, (за исключением Егорки), караулила меня с дубинами за околицей. А теперь вон, поглядывают на меня искоса, чтобы не ударить в грязь лицом, и с натугой пыхтят.

Идея, кстати, отличная и удобная всем. Родители сейчас в полях, с рассвета до темна, а пацаны заняты делом, а не предоставлены сами себе. Раньше это означало бы озеро, драки и разорённые чужие огороды. Теперь же, зарядку, получение навыков и умотанных к вечеру детей, которым о шалостях даже думать лениво.

— А теперь за палки! — скомандовал Павел.

Выдали обструганные хворостины, в руку толщиной, с обмотанными тряпьём концами.

— Стойка вот такая должна быть. Ноги пошире, не вместе, переднюю вперёд, заднюю назад.

— Это как? — взмолился Ефим.

— А какая моя нога задняя? — глубокомысленно уточнил Степан.

— Вот так становись, — продемонстрировал Анатолий, выставив вперёд левую ногу, и перенеся на неё вес. Правую поставил позади и слегка согнул. — Так будешь стоять устойчиво. — затем он оглядел мальчишек и тут же напустился на Егорку. Ну кто так стоит? Ты же от первого тычка завалишься! Локоть не задирай. Ефим, ты чего размахиваешь палкой, как как на покосе? Ты же не молотишь, тебе бить надо.

Позанимались ещё с полчаса, и мальчишки уже начали поглядывать друг на друга свысока: мол, вот теперь-то мы ратники.

Я же смотрел на другое.

Пока я тренировался и выжимал из себя последние силы, мой прогресс медленно, но верно рос.

Я, признаться, в последние дни, не следил за прогрессом, и без того хватало событий. Зато система напомнил о себе сама.

Я ощупывал свой новый фартук и не мог нарадоваться. Может, он выглядел не так круто, как доспех Анатолия, но доставил не меньше восторга.

— Скоро буду собираться в дорогу, — произнёс Хорь, который наблюдал за мной, явно довольный произведённым эффектом.

— Уже уезжаешь? Вроде ведь только приехали. — Удивился Анатолий.

— Да, третий день уже пошёл, — хекнул кожевник. — Пора возвращаться в Дубовый Яр. Дома дел невпроворот. Шкуры лежат невыделанные, заказ на упряжь для баронского сотника висит с весны. Да и Виктора надо сопроводить, он один не доберётся.

— Это верно, — нахмурившись, покивал Павел. — Виктору тяжело здесь, вдали от дома.

Я припомнил, как Виктор выгнал Павла прочь, когда тот, по доброте душевной взялся восстанавливать его таверну.

Удивительный, всё же Павел человек. Не держит обид за былое, и ко всем относится по-человечески.

Хорь потопал в сторону выхода со двора, за ним зашагал и Илья, но я догнал кузнеца.

— Слушай, Илья, твои изделия пришлись очень кстати, и качество отменное. И мангал и коптильня. А ножи какие!

Кузнец расплылся в довольной улыбке.

— Смотри, захвалишь, работать перестану, — улыбнулся здоровяк.

— Ну, это вряд ли, — улыбнулся я. — Нам нужны ещё коптильни, примерно десяток.

Кузнец выпрямился.

— Сколько? — вытаращился Илья.

— Может, даже дюжина, потом посмотрим ещё. Только я тебе кое-что поправлю в чертеже: поддон надо глубже, чтоб щепа не выгорала за четверть часа, и решётку можно в два яруса сделать.

— А зачем тебе десять? — Илья прищурился.

— Скоро Анатолий начнёт снова на рыбалку ходить. А копчёного леща ты уже и сам пробовал. Да и рыбаки наши, смотрю, тоже стали присматриваться. А с одной коптильней, я в лучшем случае, копчу лишь пять маленьких лещей. — Чувствую, скоро буду коптить по сорок за раз. Да и не только рыбу ведь коптить можно: еще и мясо, птицу, сало. Копчёное хранится втрое дольше свежего и в дороге не портится. А ведь очень хочется с собой в дорогу людям еды дать. Тогда мы сможем продавать еду с собой: обозникам, купцам, да кому угодно. Даже пахарям, чтобы они могли не отходя от работы, хорошо поесть.

Илья почесал бороду.

— Это ж кузню под тебя одного занять придётся.

— Так занимай, платить есть чем.

— Хм, — сказал кузнец. — Дюжину я тебе за месяц сделаю. Только железа надо взять, у меня столько нет.

— Борис вчера вернулся, и уехать еще не успел. Ты бы у него спросил. Его Владислав так замотивировал, что он вмиг всё нужное достанет, — улыбнулся я.

— Раз надо, значит возьмёмся, — почесал он затылок, затем направился в сторону своего дома, пребывая в глубокой задумчивости.

Я же, поставил в голове очередную галочку, и вписал новую задачу. Надо переговорить с местными рыбаками и охотниками, что готов выкупать у них излишки добычи. Либо поручить это Анатолию. Он проще объяснит людям, что надо, на своём, рыбачьем языке.

Да и Анатолий давно разоряется, что ему пора на рыбалку. Что руки помнят промысел ещё с детства, а местные ничего не понимают в этом великом деле. И теперь у него будет целое поручение, сходить к рыбакам, поговорить как мужик с мужиками, посидеть с ними на зорьке и заодно выяснить, сколько они реально могут ловить. И он это, вероятнее всего, воспримет как награду.

Пока Анатолий и Павел были увлечены доспехами, я решил улизнуть от тренировки и зашагал к таверне улыбаясь утреннему солнцу. В голове, новыми штрихами, всё чётче вырисовывался план будущего города мечты.

Сейчас вдруг остро ощутил, как сильно мне хочется дожить до осени просто, чтобы посмотреть, как моя задумка будет выглядеть в жизни. И пока что, образ был куда ярче и эффектнее, чем тот, что я готовил для шейха Амира, живя в Москве.

— Макс, А как же тренировка? — услышал я голос Павла, не дойдя и половины до таверны.

Эх, не удалось улизнуть.

Но я был спасён.

В следующий миг, с другой стороны двора появилась Елена.

— Хватит с него тренировок, — сказала она. — Вон, он уже позеленел от натуги, дайте парню продышаться.

— Мы вообще-то работаем, — возмутился Анатолий, продолжая наглаживать свою новую броню.

— Вижу я, как вы работаете. — Елена скрестила руки на груди. — А Максу, лучше б заняться чем-то более полезным, а не этим вашим рукомашеством.

Анатолий медленно развернулся к девушке. На лице у него было написано оскорблённое достоинство, размером с самую большую рыбину, которой он когда-либо хвастал.

— Это, между прочим, — сказал он с расстановкой, — рукопашный бой. Я его в больше десятка лет баронским гвардейцам преподавал.

— Вот, пусть гвардейцы им и занимаются, — Елена уже разворачивалась. — А Максу надо голову тренировать в первую очередь.

— А как же бицепсы? А чем он меч будет держать.

Кажется, за мою тушку сейчас начнётся серьёзная битва. Остаётся надеятся, что они не решать поделить всё поровну.

— Так я же два дня готовился! Наблюдал, чему его здесь учат, — возмутился Анатолий. — У меня тоже расписание! Я вон, у рыбалки и готовки время забираю. А у меня в плане на сегодня еще отработать захваты в партере! Их кто отрабатывать будет? Рогатень? Ему еще барьер проходить!

— А я по-твоему что, огородничеству его учить собираюсь? Я вчера весь вечер технику готовила, чтобы Макс понял как энергию чуять. — Елена была так разгорячена, что казалась их спор сейчас перейдёт в натуральный спарринг. — Скажи-ка, Анатолий, вот когда его по твоей науке мечом проткнут, что ему поможет: захваты в партере или умение эту дырку закрыть?

— Умение не подставляться!

Павел, который последние несколько минут держался из последних сил, захохотал в голос.

Все недоумённо уставились на него.

Отсмеявшись, он, давясь смехом, простонал:

— Вы бы на лицо Макса посмотрели, он бедный только глазами хлопает, как вы его делите…

Спорщики переглянулись, и посмотрели на меня.

Я, наверное, и правда выглядел очень уж растерянным.

— Значит, будет и то и другое. С утра ты, после обеда я. — непреклонно объявила Елена, а затем скомандовала. — А сейчас идём, у нас есть дела поважнее. Потом свой партер изучишь.

За спиной Анатолий проворчал что-то невнятное, но судя по тону, очень нецензурное. Я расслышал только протяжный выдох: «женщины».

Павел же, тут же сориентировался, под изменившиеся обстоятельства.

— О, а я с вами!

— Тебе еще дом сколачивать, — проворчал Анатолий.

— Да успеется, — отмахнулся он и помчался за нами следом. — Да погодите вы! — Павел догнал нас лишь за околицей. — А куда мы идём-то?

— Мы, к дубу, — сосредоточенно что-то прикидывая, ответила Елена. — А ты, не мы.

— Так у меня рука, — веско заметил Павел.

— И что? — не поняла целительница.

— Так, кое-кто мне говорил, что разрабатывать её надо, — с достоинством объяснил Павел. — Мне было велено гулять почаще. Много и в разных живописных направлениях. Вот я и гуляю. В лес, например. С вами.

— Ты вчера этой рукой бревно ворочал, я видела, — с подозрением произнесла Елена. — А я говорила, руку беречь.

— Так это и есть разработка! Не веточку же гнуть. А бревно потолще, то, что нужно настоящему воину.

Елена лишь вздохнула, устав спорить, и махнула рукой. Павел радостно просиял и деловито пристроился слева.

Шли мы неспешно. День ожидался жаркий, в лесу стояла утренняя атмосфера: птички во всю чирикали, только где-то далеко долбил дятел да звенела мошка над мокрой низинкой. Пахло хвоей и прелыми листьями.

А на середине пути мы снова увидели его.

Первым остановился Павел, он и заметил первым, потому что смотрел не под ноги, а по сторонам.

Он коротко поднял руку, и мы замерли.

Олень стоял на прогалине шагах в тридцати, чуть ниже по склону, и с неспешной ленцой, взглянул на нас. Будто на пролетающую мимо птичку, которая своей суетой, привлекла внимание, и отвлекла от глубоких раздумий.

Если в прошлый раз он вышел на тропу, скользнул по нам взглядом и ушёл по своим делам, то сейчас он стоял, задумчиво повернув к нам голову, будто прикидывая, чем мы можем быть ему интересными.

Огромный. Серебристо-серый, с тёмной полосой по хребту. Корона рогов казалась медовой в лучах солнца, и от неё расходилось едва заметное сияние, будто от углей под пеплом.

Какой же красивый и величественный зверь!

Он пожевал, наклонился, сорвал что-то с куста. Снова поднял голову и уставился на нас, будто на пасторальный пейзаж.

Будто делает вид, что нас тут нет. Только вот он ни разу не отвернулся полностью. Держит нас в поле зрения на всякий случай.

— И не уходит, — тихо сказал я.

Олень простоял еще пару секунд, потом неторопливо, будто нехотя, тронулся вниз по склону. Наверное, увидел куст попривлекательнее, и через десяток шагов скрылся за орешником.

Я обнаружил, что всё это время не дышал.

— Близко он к людям подобрался, — хмыкнул Павел.

— Почему он не боится? — спросил я.

— А чего ему бояться? — Елена двинулась дальше по тропе. — Он четвёртого ранга, Макс. Нас тут трое, но мы для него трое зайцев. Опасность он бы почуял, а мы для него не опасность.

— Он второй раз на одной и той же дороге, — хмыкнул я.

— Он не на дороге, — поправила Елена, — а неподалёку от дуба, и от тебя…

Я даже сбился с шага.

— В смысле? А я тут причём?

— За десять лет, я его лишь два раза встречала, и то мельком. А тут за два дня и вблизи. И его тянет к этому месту, и к нам. Он бы на нас так не глядел.

— И почему так происходит? — спросил я, пытаясь осознать слова Елены.

Елена помолчала.

— Он чувствует, что здесь судьбоносное место, — сказала она наконец. — Думаю, именно поэтому его сюда и тянет.

— Я не понимаю, как это связано со мной? — сказал я, хотя уже стал понимать, что она имеет в виду. И это осознание мне не нравилось.

— Энергия жизни она часто стремится соединить нити судьбы воедино. Чтобы то, что должно произойти, произошло. Видимо, когда мы вчера попытались пробить твой барьер, и решили, что этот олень был бы идеальной жертвой, все линии и сошлись. Причём всё завертелось вокруг этого дуба. Есть такие места, где силы не просто много, а где всё сходится воедино: тропы, судьбы, случайности. Этакий узел. Звери это ощущает куда лучше нашего, у них на это чутьё, а у нас разум, и разум только мешает. Вот он и идёт на зов своей судьбы. Не может не идти. Даже если бы хотел.

— То есть, он знает, чем всё должно закончится? — спросил я.

— Не думаю. Этого никто не знает. Он просто идёт по пути, связанному с тобой, — ответила Елена и перешагнула через очередной корень. — Только он не понимает, что скорее всего здесь найдёт свою смерть.

Я остановился посреди тропы. И ведь всё понимал, но произнесённое вслух обернулось ударом поддых.

До этой секунды всё это было абстракцией. Разговор ни о чём, мол, «понадобится жертва», «сильное существо», «ядро высокого ранга». Слова, за которыми, пока не было ничего конкретного. А тут конкретный зверь, красивый и степенный, который должен умереть. Причём, это уже кем-то предрешено.

И самое ужасное, что он сам идёт сюда, будто на заклание. Его тянет к этой поляне будто зовом, которому он не может сопротивляться. И зов этот появился, когда сюда пришёл безранговый попаданец с таймером, висящим над головой гильотиной.

— Тебе плохо? — спросила Павел настороженно.

— Мне не по себе, — честно сказал я.

Он молчал минут пять, а потом заговорил деловым голосом, будто объяснял, как ставить ноги. Вот только он явно не понял, что было у меня на душе.

— Так. Слушай сюда, парень. Раз уж мы его второй раз видим, давай не глазеть, а работать.

— Над чем работать? — рассеянно спросил я, пребывая в своих мыслях.

— В том смысле, что если всё решено, то зверя надо изучать уже сейчас, а не когда совсем прижмёт. Не тяни до последнего дня. — Павел присел у прогалины, там, где стоял олень, и поманил меня. — Иди сюда, смотри. Научись узнавать его след. — он показал на отпечаток в мягкой земле. — Смотри какое копыто, видишь? Большое, шире ладони, такое легко узнать. А еще вот, гляди на край.

По внутренней стороне левого переднего копыта шла небольшая зазубрина, отчего отпечаток получался не гладким полумесяцем, а с уголком.

— Может, о камень бил, может, на капкан наступил. теперь его след для тебя уникален, ни с чьим не спутаешь. Запомнил?

— Запомнил, — со вздохом ответил я.

— А еще, смотри что он ест. — Павел встал и направился к кусту, с которого олень срывал листья. — Вот. Погрызено свежее. Это ивушка, он её любит значит, и вон тот куст тоже общипан, и вон тот. Ищи ивушку по краям низин, у ручьёв и проверяй следы. Ещё смотри на молодой осинник. Олени, как помнится, кору сдирают, зимой особенно, но и летом бывает.

Павел выпрямился и оглядел склон.

— Еще что важно, он ведь тут дважды показался причём днём и утром. Значит, ходит не в сумерках, как обычные олени. Это, кстати из-за, ранга: он никого не боится, а потому не прячется.

Я рассеянно покивал.

— Наблюдай за ним. Ходи сюда, смотри, читай следы, куда он ходил и когда. Это, между прочим, полезное умение само по себе, ты его потом на всякого зверя примеришь, когда охотиться начнёшь.

Почему-то, после этих слов, внутри всё перевернулось.

И ведь я повар. Я готовлю мясо. А сколько рыбы Анатолий уже притащил. Раньше я об этом не думал. А гляжу на этого оленя и внутри всё сжимается. Всё равно, что Нику в качестве жертвы использовать. Даже думать об этом не хочется.

— Я не хочу так, — не выдержал я. — Не надо мне такого. Почему обязательно он? Почему нельзя иначе?

— А как? — спокойно спросил Павел.

— Не знаю! Найти другого зверя, хищного! Броненосов же три было! Или вообще никого не губить. Елена, ты ведь говорила про бомбу. Вы не подумайте, я не неженка, мы ведь с вами против броненосов сражались. Но одно дело убить врага, чтобы жизнь спасти, а другое дело…

— А у тебя время то есть, чтобы быть разборчивым? У тебя сколько этого времени осталось? — Павел серьёзно поглядел на меня.

— Не много.

— Вот и весь ответ, — сказал он. — Мы не можем рисковать. Поэтому готовься. Скоро, мы устроим настоящую охоту и тебе придётся его убить, чтобы спасти свою жизнь.

— Еще и мне? — я сделал глубокий вдох, чтобы унять участившееся сердцебиение. В голове взметнулся кровавый туман, как в тот день, когда Леонид пришёл ко мне в комнату с ведром навоза.

— Тебе, — Павел не отвёл глаз. — В момент смерти самый мощный выброс, и устремится энергия к тому, кто жизнь отнял.

Елена лишь кивнула, подтверждая.

— Так что бить будешь ты, — непреклонно заявил Павел. — Зачем мы тебя тренируем, да мудростью делимся? Чтобы готов был. Но ты не переживай, мы поможем, придержим, если потребуется, отвлечём, но последний удар будет твой.

Я почувствовал, что у меня горит лицо.

— Я не хочу спасать свою жизнь такой ценой. Да что это за средневековое варварство, — воскликнул я и осёкся. А сам то я где? В том самом средневековье.

— Слушай, парень, — Павел остановился и развернулся ко мне. — Тут надо выбирать. Либо твоя жизнь, либо его. Третьего тут нет, и я тебе врать не стану, будто есть. И если бы я мог выбрать за тебя, то не сомневался бы.

И ведь Павел меня поддерживал, а я от чего-то не мог унять гнев. Хотя злиться то было не на кого, кроме, разве что себя, и холодной системы, которая толкала меня на такие поступки.

— А почему я должен жить? — выпалил я, не сразу поняв, что сказал.

— В смысле?

— Почему вы решили, что я важнее? — я и сам не заметил, как повысил голос. — Кто это решил?

Елена посмотрела на меня, но смолчала. И она, как раз, понимала мои терзания. Потому что в её взгляде я не обнаружил ни поддержки, ни осуждения. А будто принятие. Мол, будет так как случится. А как случится, значит, так и суждено.

— Считай, что я так решил, — заявил Павел. — И я тебе объясню почему. Это очень красивый и древний зверь. Но ты гораздо ценнее. Ты ведь слышал Елену. Может он рос для того, чтобы спасти тебя. Может это дерево знало, что ты однажды появишься здесь и готовилось. Тебя отметила энергия. Такого дара нет ни у кого нет. У тебя эта твоя… система. Причём такая, о какой я и не слышал. Ты не простой человек. За три недели ты сделал столько всего, сколько я и за жизнь не сделал бы. И ты должен выжить. Может, для такого человека, и нужна достойная жертва. И если выбирать, я выберу тебя и сам выслежу этого оленя, раз ты не хочешь.

Он впечатывал каждое слово, будто кирпичи. Так чтобы закрепить в моём сознании. Он решил. Причём, решил за меня. И плевать на справедливость и даже на моё мнение, всё будет так как он сказал.

А он страшный человек. Чувствую, у Елены отвертеться не получится. А у меня выбор всегда есть. Мне нужно всё это обдумать, но сейчас, пока во мне бушуют эмоции, я не готов давать хоть какой-то осмысленный ответ.

— Ты пойми, Макс, — голос Павла смягчился. — Если для твоего спасения придётся погубить даже такого красивого зверя, надо на это пойти. Ничего мы с этим не поделаем, Макс. Твоя потеря, гораздо страшнее.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, потом еще один. Не смог. Мне бы промолчать, но слова рвались наружу и вся моя сдержанность и жизненный опыт пасовали.

— Откуда ты знаешь⁈ — копируя его манеру, жёстко чеканя слова, спросил я.

Павел моргнул.

— Откуда ты знаешь, что моя потеря страшнее? — я шагнул к нему. — Он тут пятьдесят лет живёт! Он старше всей этой деревни! Он никого не ест, никому не мешает, он просто ходит по своему лесу и жуёт свою бредину! А может и хранит этот лес и деревню в придачу. Может, он тут, как этот дуб? Может, без него тут вообще всё по-другому будет? Может, он тоже не менее ценен, чем я! Откуда ты можешь это знать? В этих лесах достаточно дряни. Но почему, моя жизнь, должна быть спасена, ценой чего-то прекрасного, чего так мало в этом дремучем мире?

Наверное, мне надо было выпустить всё накопившееся. Я замолчал и стало немного легче.

Павел задумчиво посмотрел на меня.

Он открыл было рот, но не нашёл что сказать и отвёл взгляд в сторону, туда, где склон уходил вниз, к орешнику. Кажется, он меня понял. Во всяком случае, я надеюсь.

— Ну, может и другое решение найдём, — произнёс он наконец. — Но если нет, ты уж не обессудь Макс.

Я ничего не ответил.

— Пойдёмте уж, — сказала Елена. — Чего мы стоим-то, да воду в ступе толчём?

— Да, идём. — произнёс я.

— А я уже прогулялся, — хмыкнул Павел. — Пойду пройдусь, да к стройке готовиться надо.

Он развернулся и зашагал в обратную сторону.

Его никто не останавливал.

Елена молча продолжила путь, и я пошёл за ней.

— А ты как считаешь? Неужто тоже думаешь, что так правильно? — спросил я.

— Природа даёт возможности, значит верит в тебя и готова помогать. Но решить за тебя она не может. Если воспользуешься возможностью, безусловно будешь прав. Если не воспользуешься, тоже будешь прав. Главное, что возможность есть и ты её видишь. А как случится в итоге, даже природа гадать не возьмётся. Идём.

От автра:

На завтра всё же выходной, а то голова закипает.

Дуб стоял такой же, как в прошлый раз, только цветы уже облетели, и кольцо травы вокруг ствола заметно поднялось. Там, где раньше лежал прошлогодний валежник, теперь густо и сочно зеленела буйная поросль.

Елена по-хозяйски сбросила сумку на землю и подвернула рукава.

— Так, сегодня будем учиться растить, — деловито объявила она.

Ника тут же навострила уши.

— Что будем растить? — с интересом спросил я. Очень хотелось переключиться с мыслей об олене и нашей общей с ним судьбе.

— Ты вчера учился чувствовать энергию жизни, находить её и направлять. Сегодня будем учиться применять по назначению. Это проще, безопаснее, чем залечивать раны. Не нанесёшь вреда. Да и изменений в организм не внесёшь. Зато, можно многое понять о своей энергии, когда увидишь выросшие благодаря тебе листочки и стебельки. Тут ты и контролировать себя научишься, и правильные пропорции поймёшь.

— Интересно, — хмыкнул я, прикидывая, что может получиться. — Это выходит, растение будет напитываться моей энергией, и в зависимости от того, как я эту энергию буду подавать, такое растение и получится.

— Именно. — Она вынула из кармана горсть семян и выложила на ладонь. — Начнём с редьки. Она грубая, и всходит без особых трудностей, её трудно испортить. Но были умельцы, которые редьковое дерево умудрялись вырастить.

Она вручила мне маленькую красно-коричневую крупинку.

— И что с ним делать? — спросил я.

— В землю сажай, или не знаешь, как растения рождаются?

Я сел прямо на землю и ткнул семечко в землю, затем присыпал сверху и поглядел на девушку, ожидая новых указаний.

— Что ты на меня смотришь? Ищи источник, или всё позабыл.

Я огляделся и тут же приметил старую яблоню неподалёку. Дерево было достаточно мощным, с крепкими зелёными яблочками, которые уже начали наливаться розовинкой, но ещё далеки до созревания.

— Яблоню не трогай, — тут же сказала Елена, не глядя. — Она плодоносит, и яблоки вкусные выходят. А то урожай весь погубишь. Вон там, заросли крапивы. Её там много, да и не сделается с ней ничего, она к вечеру новая отрастёт.

Я проследил за взглядом девушки, и увидел буйно разросшиеся заросли жгучей травы. В следующий миг, положил ладонь на землю и, закрыв глаза, мысленно потянулся в указанную сторону.

Ника тут же присоединилась, помогая мне управлять энергией и держать её под контролем.

Энергия отозвалась охотно. А следом я коснулся кустов, и ощущения изменились. Энергия была такая же податливая, но изменилась окраска. Она вдруг стала, резкой, слегка колючей, но такой же лёгкой. Не стекловата, конечно, но что-то близкое. Я зачерпнул достаточное количество энергии, провёл через себя, стараясь не задерживать (как учила Елена), и выпустил в землю, туда, где лежало семечко.

Я ощутил, как земля под ладонью вспучилась.

Росток, буквально выстрелил вверх. Немного постоял, потому что я замешкался, от такого результата. Но я подал энергию снова, и росток тут же развернул два листа, потом ещё два, куда крупнее. Я поддал ещё, и ботва рванула вширь. А следом, под землёй стал раздуваться корень. Делал он это медленно и неохотно. Я чуть поднажал…

— Стоп! — Елена хлопнула меня по руке.

Но было поздно.

Раздался мокрый треск, и небольшой корешок сначала лопнул, а потом и вовсе развалился на куски. Наружу полезла белая пена сока, листья стали опадать и пожухли, а потом и вовсе упали на землю.

— Отлично. Теперь ты знаешь, как выглядит перебор, — усмехнулась Елена.

— И это отлично?

— Конечно. Ты бы всё равно её испортил, все портят. Хорошо, что это была редька, а не человеческая рука. Тут терпение нужно, а не сила. Где ты видел, чтобы корень сразу раздувался и становился редькой. Ему подождать надо, набраться соков и энергии, а уж потом разуваться.

— Понятно, покивал я, и утёр рукавом лоб. С удивлением обнаружил, что на рукаве остался обильный мокрый след.

— Передохнёшь? — спросила Елена. — А то вон, побледнел аж от натуги.

Я прислушался к себе. А ведь я провозился минут семь. Процесс был медитативный, но достаточно увлекательный. Я ведь, будто в ускоренной съёмке наблюдал, как из семечка всходит целое растение, а потом и плод.

— Нет, продолжаем.

— Хорошо, но будь экономнее, тут важна точность и аккуратность.

Она кивнула в сторону зарослей крапивы, которые вдруг поредели.

Я увидел, что добрая треть стеблей опала к земле, а листья пожелтели.

— У всего своя цена, — назидательно произнесла Елена. — Но редьку можно было и меньшими затратами вырастить.

Я кивнул, и взял второе семечко.

Елена внимательно наблюдала, но не вмешивалась.

Второе растение я недокормил: вылез хилый росток и остановился. Корень даже не занялся, а лист уже опал. Третье растение вышло кривым, потому что я вливал рывками. Четвёртое вроде взошло нормальное, но корень буквально взорвался под землёй, будто переспелый арбуз, хотя и был небольшой.

Зато пятая попытка удалась как надо, хотя после неё мне захотелось прилечь и полежать прямо на траве. Но я устоял и принялся оглядывать своё творение.

Листья поднялись ровными, ботва развернулась крепкая и тёмная, и когда я потянул за неё, из земли вышел белый, круглобокий корень с розоватым верхом. Причём редька вышла довольно крупной. Я даже глазам не поверил. Нет, я понимал, чем мы здесь занимаемся, но вот осознать, что редька выросла под моей ладонью за каких-то десять минут, было не просто. Это не укладывалось в голове.

Я держал его в руках гладкий корень и улыбался.

Дальше пошло веселее. Мы посадили травы для Елениных зелий. Начали с бодрянки. Управиться с травами оказалось сложнее, чем с редькой. Они тоньше устроены, и им надо передавать энергию медленнее и дольше, с учётом их структуры.

Уже на второй попытке у меня началась одышка и Елена приостановила.

— Помнишь главное правило? — Елена с прищуром поглядела на меня. — Никогда не бери из себя. Даже чуть-чуть. Даже когда «ну тут же совсем немножечко осталось, и не хочется бегать за источником». Именно на этом «совсем немного» все и попадаются.

Она кивнула в сторону того места, где до этого буйным цветом росла крапива.

Теперь там было чёрное пятно.

— Такое может случиться и с тобой. — произнесла Елена, удовлетворённая произведённым эффектом. Уверен, выражение лица у меня было то ещё. — подвявшие стебли взойдут и снова оживут. А теперь, на том пятачке, еще долго ничего не будет расти. Он умер. Природа восстановит, и он снова оживёт, но будет другим. Так е она относится и к тебе. На твоём месте появится кто-нибудь другой. Понял?

Я кивнул.

— Очень наглядно объяснила.

— А еще ты стал быстрее уставать, — заметила она. — Потому что берёшь из источника, где ничего живого не осталось. А раз там ничего не осталось, значит энергия будет браться оттуда, где ближе. Видишь, как окрестная трава завяла?

— Да вижу.

Елена качнула головой.

— Смотришь, но не видишь. Она лишь слегка увяла, а куст ты вон какой вырастил. Энергии было ближе браться из тебя. Если пытаешься выжать жизнь из мёртвого источника, будь готов к тому, что большая часть энергии будет взята из твоих резервов.

— Теперь понятно, почему я так устал. — покивал я. — Ну и почему, ты запретила от той яблони брать. Она бы так же почернела?

— Это вряд ли, этому дереву не один десяток лет. Тебя оно не переживёт, но и энергию свою так просто тебе не отдаст. Вот урожай бы погиб, это факт. Но не дерево.

В этот момент, перед глазами появилось уведомление.

К третьему часу у меня начало получаться как надо. И растение растил, и энергию из правильных мест брал, причём столько, сколько нужно.

Елена то и дело довольно кивала. Видимо, была довольна учеником.

Мы сидели на корточках у края поляны, где разросся целый огород из ценных трав. И ведь всё я вырастил. И самое удивительное, растить редьку было в десятки раз легче, чем бодрянку, редкоцвет или Никины вкусняшки, которые зачастую состояли из крошечного стебелька.

Я оценил плоды своих трудов. Бодрянку, которую Елена подсовывала мне пучками рассады. Какой-то мелкий стелющийся вьюнок, с незапоминающимся названием, отдельная грядка Никиных радостей, как я стал про себя называть её огородик.

— Хорошо, Макс, — сдержано похвалила Елена, — У тебя определённо есть потенциал.

Я поглядел на неё. На похвалы она оказалась очень скупа, и дождаться даже такого одобрения, целое событие.

— Это твоя вторая стихия, вторые всегда даются легче — продолжала она, разглядывая ровный рядок всходов. — И, судя по всему, у тебя есть талант к энергии жизни. Но талант талантом, а вот то что руки у тебя стали ложиться правильно, вот это похвально.

— Спасибо, — искренне улыбнулся я.

— Не расслабляйся. — Она выпрямилась, потёрла поясницу и оглядела поляну. — Так, на сегодня достаточно. Хватит поляну истощать. Ты и сам уже весь бледный. Давно пора было заканчивать, но я и сама увлеклась.

Ника недовольно пискнула.

Панда сидела в двух шагах, окружённая огрызками своих кустов, и по её виду было ясно, что заканчивать она категорически не согласна.

«Как это, заканчивать? Я ещё не наелась!»

А семян у неё и правда был вагон и маленькая тележка. Только вот где она их брала, я до сих пор не понял.

Панда посмотрела на меня своими огромными масляными глазками и не верила что я поступлю с ней так жестоко.

Признаться, мне и самому не хотелось останавливаться.

Усталость ощущалась так, будто я разгрузил вагон муки. Ноги затекли, в затылке начинало ныть. Но азарт от того как легко выходило толкал вперёд. Мне казалось, что сил стало не меньше, а больше. Что энергия сама просится ко мне, ведь её не приходилось тянуть. Достаточно было лишь чуть повернуться в её сторону.

А ещё я заметил, что Ника больше не отдавала мне энергию.

Всё утро она подпитывала меня по связи привычным ручейком, а сейчас этого ручейка не было. Я далеко не сразу понял, что энергия, которая бурлила во мне, поступает не от неё. И это произошло не потому что она устала, а потому, что мне перестало быть нужно. Я брал сам. Из земли, из травы, из разросшегося по контуру кстарника, из этого зелёного кольца вокруг дуба, ну и из самого дуба.

— Можно я попробую ещё раз? — спросил я. — Только чисто с энергией дуба.

Елена посмотрела на меня внимательно.

— Хочешь попытаться снова пробить барьер?

— Пробить вряд ли, — честно сказал я. — Ты права, тут одного упорства мало. Но я хочу его ещё раз ощутить. Хочу запомнить, какой он, чтобы понимать, чему предстоит противостоять.

— Ну что ж, попробуй, — после непродолжительного раздумья согласилась она. — Вот, возьми.

Она порылась в кармане и положила мне в ладонь тёмно-коричневый гладкий жёлудь с отломанной шляпкой.

— Вдруг удастся прорастить дубок, — пояснила она. — Занятие безобидное, а энергия уйдёт в дело, а не в тебя. Только будь осторожен с этой энергией. Она имеет свой непростой характер. Одно дело трава, другое дело… — она кивнула в сторону могучего великана.

Я взял жёлудь и повернулся к дереву. Затем закопал жёлудь в землю и…

В этот момент взметнулся сильный ветер, он поднялся будто из центра поляны.

Трава разом припала к земле ровными волнами. Листва на дубе зашлась таким шелестом, будто старый телевизор потерял сигнал. Сверху посыпались сухие веточки, прошлогодние листья и чешуйки коры.

Елена удивлённо вскинула голову, глядя на могучее дерево.

Моё внимание привлекло кое-что другое. Я увидел птицу.

Её несло поднявшимся ветром, будто лист, попавший в поток. Птицу крутило, бросало из стороны в сторону, швыряло вверх и вниз, и она ничего не могла с этим сделать.

Очень странное поведение для птицы. Ведь обычно, они даже с сильным ветром знают как управляться. В следующий миг разглядел, что у неё подвёрнуто крыло.

Птица пронеслась над кроной, свалилась вбок, попыталась выправиться, но тут же врезалась в плотную стену ветра, который отшвырнул её обратно и закрутил. Птичка пошла вниз штопором, и порыв воздуха направил её прямо на меня.

Я в последний миг выставил ладони, птичка упала прямо в них, и притихла. Я подивился, какая она маленькая, лёгкая, но при этом тельце было горячим. Я почувствовал, как под перьями бьётся сердце, будто там работал крохотный молоточек.

Не сразу понял, что стоило ей приземлиться на мои ладони, как в ту же секунду ветер стих.

Трава тут же поднялась, взметнувшиеся листья осели. Стало так тихо, что я услышал, как жужжит шмель у яблони.

Только дуб и продолжал шелестеть. Ветра уже не было, а листва наверху всё трепетала ровным глубоким шумом, словно дерево говорило со мной ровным успокаивающим тоном.

Я осторожно раскрыл ладони.

Птица была изранена. Правое крыло вывернуто под неправильным углом у самого плеча. На спине три полосы, вспоровшие перо, и в них запеклась кровь. Ещё одна рана на боку, поменьше и глубже, с рваными краями.

Следы когтей и зубов. Кто-то её настиг, но не удержал. Может, ястреб или куница.

— Живая? — тихо спросила Елена, наклоняясь.

— Живая, пока, — сосредоточенно ответил я, оценивая повреждения.

Птичка, тем временем, будто смирилась со своей судьбой и смирно легла на бок, перестав трепыхаться. Только крошечный бочок и вздымался. Её чёрный глаз то и дело открывался, но почти тут же захлопывался, стоило ей увидеть моё, огромное по её меркам, лицо.

Знахарка задумчиво поглядела на дуб. Потом на меня.

— Справишься? — спросила она.

— С чем? — не понял я.

— Я показывала тебе, как лечить. — Елена не сводила глаз с кроны. — Думаю, эту птичку сюда не зря принесло.

Я тоже взглянул на дуб, и шелест листвы тут же сменился одобрительным гулом. Неужто он и правда пытается общаться? Хотя в этом месте возможно что угодно.

Я сглотнул.

— А ты поможешь?

Она ещё раз задумчиво посмотрела на дерево.

— Думаю, это твоё испытание, — сказала она наконец. — Справишься, получишь благословение.

— А если нет?

— Значит, не получишь, — пожала она плечами.

Я поспешно сел прямо на землю, скрестив ноги, и положил птицу на колени.

Первым делом надо было найти источник.

Я потянулся вниз, в почву под собой. Земля отозвалась сразу. В ней было полно жизни, даже несмотря на то, сколько я из неё уже взял. Внутри было полно корней, червей, тонких белых нитей грибницы. Я тут же ощутил ровное, спокойное тепло. Энергии было много, бери не хочу. Но главное, знать меру, чтобы никому не навредить.

А что бы залечить все раны птички, взять придётся много.

Я потянулся дальше, вширь и тут же остановил себя.

Прямо на пути стояла старая яблоня, которую Елена просила поберечь. Мелкие, твёрдые яблочки висели гроздьями. Я их видел не глазами, а ощущал энергетически. Будто ощупывал. Брать энергию из яблогни не стал, лишь коснулся. Хотя, яблоня дала бы много энергии, столько, что хватило бы на десять птиц. Правда урожай бы умер.

Тогда я осторожно, украдкой, потянулся прямо к дубу.

Сегодня я не решался этого делать. Та энергия слишком мощная и кипучая. Всё равно что идти к бурному водопаду, в надежде напиться. А вдеь это ни чему, если есть спокойный ручей, с кристально чистой водой.

И стоило лишь обозначить намерение, и меня едва не снесло энергией.

Энергии было чудовищно много.

Меня тут же пронзило насквозь. И как её контролировать и фильтровать? Тут на ногах бы устоять.

Сложно описать все манипуляции которые я производил, особенно если учитывать, что внешне ничего не изменилось. Я по-прежнему сидел в центре поляны. Только веки и подрагивали.

Я пытался обуздать этот поток, направить куда нужно, прижать, чтобы не рвалась таким мощным потоком, удержать чтобы не пыталась вырваться и снести всё на своём пути.

Сразу в птичку я не направил и капли, всё распределял по поляне, чтобы настроить верный поток.

Я ощущал как корни трав и деревьев принялись стремительно разрастаться подомной, как засуетились черви и насекомые. Кто-то стал стремительно расти, а кого-то просто разорвало от распирающей энергии.

Но, кажется, я наконец справился.

Энергия будто смирилась, стала податливой и отзывчивой. И лишь убедившись что полностью контролирую поток, направил тонкий ручеёк в сторону крошечной птички, попуская по капле.

Я был абсолютно уверен, что если запущу в неё слишком много, то она попросту не выживет.

А дальше произошло то, чего я и вовсе не ожидал.

Энергия вошла в тело птички, а следом потянула и моё сознание.

Я будто через рентгеновский аппарат увидел пичугу изнутри. Ощутил нутром все её повреждения, а главное понял, как направить энергию, чтобы залечить их.

Внутренним зрением нащупал перелом у плечика, свёл кость, помогая физически пальцами. Птичке стало больно, но она не стала вырываться, а терпеливо ждала, будто понимая что я делаю и что так надо. Хотя, откуда я знаю что она там понимает?

Я вдруг почувствовал, как моего бока коснулось нечто пушистое, а затем ощутил одобрительную волну энергии от Ники. Она не вмешивалась, и не пыталась направить в меня поток. Но дала понять, что она рядом, она одобряет мои действия, и в любой момент готова помочь, если это потребуется.

А следом я почувствовал то, на что не смел и надеяться. Получилось! Косточки сами собой потянулись друг у другу, а затем стали срастаться. Потребовалось совсем чуть-чуть. Да, нужно много энергии, чтобы перелом сросся полностью и косточка окрепла, но главное произошло. Следом, полосы на спине стали медленно покрываться защитной корочкой. Края раны стали пульсировать и робко тянуться друг к другу.

На одной из ран заметил воспаление, а с ним-то что делать?

Энергию распределял аккуратно. Брал ровно столько, сколько было нужно. Себе, как учила Елена, не оставлял ничего. Каждый раз, когда под грудиной начинало разливаться то самое приятное тепло, я разжимал внутреннюю хватку и гнал это тепло подальше.

Дуб давал энергии щедро, без счёта, и приходилось предпринимать усилия, чтобы энергии не вошло слишком много. Но обилие успокаивало и приучало к ощущению, что всё будет хорошо, и я добьюсь нужного результата.

Я даже почувствовал некий ритм. Опирался на своё сердцебиение. Хотел сначала использовать сердечный ритм птички, но её сердечко слишком быстро билось.

Рана на боку оказалась совсем скверная. По ней я пошёл по медленно, слой за слоем. И всё было хорошо, да работы непочатый край, но я знал что делать и делал…

И вдруг всё изменилось. Поток энергии мигом иссяк, будто кто-то закрутил кран.

Энергия дуба никуда не делась, она была рядом, я её чувствовал, огромную и спокойную, но она просто перестала ко мне идти.

Я потянул сильнее, как делала это с энергией ветра, но ничего. Я на секунду завис, не понимая как действовать.

Дожать? Взять силой? Я мог попробовать потянуть по-настоящему, вцепиться и тянуть своё. Но вряд ли вышло бы.

Могущественное, старое дерево, которое притащило ко мне эту птицу своими путями, вряд ли спокойно отнеслась бы к такому неподобающему обращению. Да и кто знает, какой у него нрав.

Раз перестало давать, значит так надо. Вряд ли оно предлагает поиграть и попытаться забрать энергию насильно.

Тогда я снова изменил вектор и потянулся к почве под собой. И стоило лишь поманить, как весёлый ручеёк легко и охотно устремился ко мне.

Но рана на боку всё не закрывалась, и будто сопротивлялась. Может туда попало что-то? Инфекция, или яд…

Что если пойти с другой стороны, не вглубь, а наоборот извне. ЧТобы ткани сходились, а то что не должно там находиться, выходило наружу.

Вот оно… Она отравлена. Я пытался затянуть отравленную рану. Вот же глупец! Но теперь всё пойдёт иначе.

— Макс, подожди, — раздалось откуда-то издалека. Кто это меня зовёт? Может Елена?

— Остановись, Макс!

А это и правда Елена, только слышно её плохо, будто через толщу воды.

А я не мог остановиться. Ведь эту птичку не просто так принесло. Она бы не выжила. Еще чуть чуть, и яд бы убил её.

А я уже наполовину прошёл эту рану. Яд почти вышел. Края стали сходиться изнутри, выталкивая скверну. Сосуды тоже взяты под контроль, и срастаются как косточка совсем недавно… или пару веков назад…

Осталось чуть-чуть. Прогнать яд окончательно. Тогда срастить кожу будет совсем легко. Да птичка и сама не чужда энергии жизни. Она вдруг стала направлять меня, совсем как Елена вчера.

Только сама она бы не справилась, а вдвоём вон как шустро мы справляемся. Да и яд непростой, уходить из раны он не желал. Тут разбирайся не разбирайся, а без помощи справиться не просто.

Елена продолжала звать меня, но она не понимает, стоит оборвать поток сейчас, и всё будет напрасно. Яд снова проникнет под кожу, впитается в плоть, и выгнать второй раз его будет не так просто. Да и выдержит ли птичка такое испытаение повторно? Она ведь истечёт кровью в моих же ладонях, а все усилия, что я в неё влил, уйду впустую.

— Макс, что-то не так! — Елена кричит. Наверное что-то важное, но судя по тому как до меня доносится её крик, ей нужно время чтобы добежать. А мне как раз столько и надо чтобы закончить.

Ещё чуть-чуть. И…

— Макс!

Елена вцепилась мне в плечо.

Пальцы у неё были железные, я чуть не вскрикнул от боли, но, главное, дело уже было сделано.

Я открыл глаза ровно в тот момент, когда с моих ладоней вспорхнула избавленная от яда птица.

Она поднялась легко и ровно, будто и не было никаких ран и переломов. Сделала круг над моей головой. Я почувствовал дуновение воздуха на лице от её крыльев. А потом она ушла к вершине дуба, а оттуда в небо.

Я следил за её полётом, но через секунду её уже не было видно.

Я хотел улыбнуться но даже это показалось мне чрезмерным усилием. Мне даже дышать было тяжело. Грудь вздымалась с усилием и посторонними звуками. Перед глазами плавали тёмные пятна.

Я едва не завалился, благо меня поддержали чьи-то сильные руки.

Голову было трудно удержать, и она завалилась на плечо, а следом я увидел пространство вокруг.

Поляна была мертва.

Меня окружало тёмно-коричневое, почти чёрное месиво. Это была даже не сухость, и не гниение, и тлен.

Мёртвый круг был широкий. Шагов двадцать, а то и больше.

И он захватил яблоню…

Я с усилием поднял голову и увидел, кривые голые ветви, покрытые глубокими трещинами. Хлопья коры опадали вниз чёрными хлопьями. Вся поросль мелких яблок чернела на ветках, и по большей части уже лежала внизу.

СИлы понемногу восстанавливались и я смог подняться на четвереньки. Потом, пошатываясь, кое-как встал.

— Похоже, я убил эту землю, — сказал я и не узнал свой голос. Он стал чужой и скрипучий.

Елена стояла рядом и со скорбью смотрела вокруг.

— Это не энергия… это грабёж какой-то. Ещё пара таких опытов, и тут будет пустыня.

Елена, не глядя на меня, обошла край мёртвого круга, присела, растёрла в пальцах чёрный стебель и тут же вытерла руку о подол, будто обожглась.

— Вот и нет поляны, — пробормотала она.

— Я же брал понемногу! — выдохнул я. — Со всей земли по чуть-чуть! Я специально широко брал, чтобы не выжать одно место!

— Ты так думал. — Елена отряхнула ладонь. — А на деле ты рванул со всей поляны разом.

— Дерево сначала давало, — сказал я упрямо, — а потом перестало. Вот я и взял из земли. А у него не стал отнимать.

— Правильно, что не стал ломиться, — она кивнула. — Видимо дерево преподало тебе урок. Ничего не бывает бесплатно. И вот она, цена. Для дуба, это было бы как комариный укус, а для всего остального — жизнь.

Она обвела рукой чёрный круг.

— Потому и нужно контролировать каждую каплю энергии. Сколько берёшь и откуда.

Елена говорила безусловно нечто ценное и важное, но я с трудом воспринимал информацию. Я стоял посреди локальной катастрофы и пытался справитсья с осознанием, что это устроил я.

— Ну… Я ведь птичку-то спас…

— Ну да, — Елена посмотрела на меня. — Не знаю, что это была за птица. Раны на ней были такие, что она не то что у тебя в руках должна была умереть. Она даже долететь до сюда не смогла бы. И… Я не правильно поняла, чему тебя хотели научить. Признаться, я думала, что ты не справишься и получишь хороший урок.

— Получил? — выдохнул я.

— Получил, — сказала она. — Если бы поляна не умерла, сейчас так же выглядел бы ты.

Слова легли тяжёлым камнем.

И вдеь она была права, теперь я это понимал совершенно ясно. В тот момент, когда дуб закрылся, а я не мог оборвать поток… Если бы вокруг не оказалось столько жизни, я бы взял из себя.

И тогда, таким вот буро-чёрненьким был бы сейчас я, а не круг на поляне.

— Она восстановится? — осторожно спросил я.

— Восстановится, — Елена кивнула. — Природа, она и не такое может. К осени отойдёт, если дожди будут обильны, а весной снова цвести станет. — Она помолчала и посмотрела на яблоню. — А яблоки жалко. У неё плод мелкий, но духовитый, лучше всех в округе.

Она повернулась ко мне.

— А теперь запомни этот круг, Макс. Оглядись и запомни. Вот эту чёрную мёртвую поляну, этот мёртвый запах, и ту яблоню. Крепко запомни и никогда не забывай.

— Запомнил.

— Не перебивай, — отрывисто бросила Елена. — За всё нужно платить. Всегда, за каждый раз. И ты должен отдавать себе отчёт, что это за цена и кто её платит. Иначе однажды так же потеряешь контроль, и некому будет за тебя умереть. Природа восстановит всё. Она своенравна и самоуверенна. Умерла поляна, через год из перегноя будет не хуже. Умер человек, не беда, скоро родится новый не хуже. Каждый день новые рождаются. Но это будешь уже не ты. Понял?

Я оглядывался и честно запоминал. Да и сложно такое выкинуть из памяти.

Всё имеет свою цену.

В деревню возвращались по большей части молча.

Елена первые метры поддерживала меня за плечо, чтобы я не свалился, но вскоре в этом отпала надобность.

— Всё же взял из себя, — назидательно заметила она. — Иначе не было бы такой слабости.

— Наверное, — задумчиво кивнул я.

Барьер я так и не пощупал, хотя очень хотел. После случившегося просить об этом было уже неуместно. Да я и сам сейчас ни на что не годился. Сегодня эксперименты с энергией лучше отложить. Было не так тяжело, как после сражения с крысоволком, когда я влил энергию воздуха и едва не умер, но недалеко от того состояния. Да и, казалось, последствия после этого урока будут куда тяжелее, хоть и не такие явные. Но, как говорит Елена, всё восстановится.

У меня в кармане лежал тёплый и гладкий жёлудь. Что удивительно, вся поляна вымерла, а он оказался не тронут, вот я и прихватил его с собой.

Елена посоветовала прорастить его неподалёку от дома Николая. На удачу.

Ника плелась за мной неверной походкой объевшегося бегемота. Вкусняшек больше не выпрашивала. Она вообще всю обратную дорогу была тихая и задумчивая, и время от времени оглядывалась назад, на лес.

— И вот ещё что, — сказала Елена на половине пути. — Ты сейчас увлечёшься жизнью, я вижу. Новое, оно всегда интереснее. Да и всё, что легче даётся всегда манит. Так вот воздух тоже практикуй. Не бросай.

— Да я и не собирался…

— Забудешь и бросишь, — уверенно сказала она. — Все бросают. А потом однажды окажется, что вокруг мертвечина, энергию брать неоткуда, и лечить ты не можешь. И останется у тебя только то, что ты забросил.

— Спасибо за совет, — ответил я, снова погружаясь в свои мысли.

А у меня, как ни странно, из головы не шёл олень.

Даже все последние события не смогли избавить меня от мыслей об этом звере.

Величественное и гордое животное. Одно воспоминание о нём вызывало у меня трепет. И это, между прочим, не фигура речи: я, взрослый мужик из двадцать первого века, испытывал натуральный трепет перед оленем.

Сил не было, но от формулировки вопроса едва не расхохотался.

Хотя было немало иных вопросов. Ведь этот дуб, нечто очень удивительное. Слова Елены, да и всё произошедшее говорило о том, что этот дуб чуть ли не разумен.

Я даже не сомневаюсь, что именно он послал ко мне ту птичку.

А еще Елена говорит, что именно он подвесил между мной и оленем ту самую судьбоносную связь.

А урок, который он мне преподнёс. Елена вон тоже молча идёт, даже не глядит в мою сторону. Я только и услышал мельком её размышления вслух, что она никогда не видела такого проявления силы.

Вымотался я так, что даже думать было лениво. Просто мысли были будоражащие и вызывали целый водопад эмоций. Наверное, это и давало мне силы.

Я упрямо шагал по тропе и думал об этом олене.

Ну не может быть, чтобы не было другого пути. Я уверен, что есть сотня способов пробить этот пресловутый барьер, не убивая зверя, просто мы пока о них не знаем. Просто надо думать, искать, спрашивать, копать в книгах. У меня ведь целая библиотека от Антония и Варвары.

Времени мало, да. Но пока оно есть, я буду искать.

Сдаваться я не собирался.

Но если рассуждать по справедливости, я гнал от себя мысли о том уроке, что преподал мне дуб, убив целую поляну.

Жизнь птички равна вымершему участку леса и погибшему приплоду яблони. И еще много чему. Даже думать боюсь, сколько всего я погубил сегодня.

И если за спасение птички, можно убить столько растений разом, то и за мою жизнь, можно пожертвовать величественным оленем. Так выходит? Это я должен был уяснить? Ну так вот. Я с этим не согласен.

В зарослях на опушке притаились три дюжины человек из тех, на которых смотреть грустно.

Все разномастные. Кто в драном полушубке не по сезону, кто в холщовой рубахе, кто в добротном кафтане, явно снятом с чужого плеча. Оружие тоже им под стать. Всего три меча на всю ораву, а остальное — топоры, рогатины, окованные дубины, а у одного, самого молодого, и вовсе коса, обрезанная и насаженная прямо, как копьё.

Но объединяло их одно, ненависть и готовность действовать.

Может воинство и слабое, зато злое и замотивированное умелым и непреклонным лидером.

— Ты не лгал, Пётр, — изгнанный из своей деревни тавернщик вздрогнул. На него не мигая смотрел косматый крупный человек, от которого так и тянуло дремучестью и дикостью. Он был жилистый узловатый, с цепкими пальцами. А косматая медвежья шкура, накинутая на плечи, делала его еще и необъятным. Его глубоко посаженные глаза по обыкновению светились злобой. Звали его Корней, и имя ему было под стать. Этот человек и правда был похож на кряжистый дубовый корень, который только что выкопали из земли, и от того очень злой.

Они разместились на пригорке и, раздвинув траву, смотрели вниз, на дорогу.

По дороге шёл малый караван. Три телеги, крытые пологом и гружёные под завязку. Телеги не абы какие, добротно сколоченные, каждая доска прилажена, на железном ходу, с крепкими бортами. Впереди верхом ехал сам купец, и одного взгляда на его коня хватало, чтобы понять, что человек не из простых.

Пётр заискивающе кивнул, глядя туда же.

— Я ж говорил, — торопливо сказал он. — Я ж вам всё точно сказал. Он всегда так ходит, он мне сам рассказывал. Третий год: от Лесной Глуши на восток, к броду. Дорога здесь малохоженая, зато чужаков нет.

— Товар какой возит?

Пётр облизнул губы. Он не знал, но под тяжёлым взглядом не мог и смолчать. Поэтому, глядя на мешки, стал сочинять:

— Сукно, соль, посуда медная. И, — он понизил голос, — деньги при нём точно есть. Он всегда всё лучшее берёт, и кошель всегда звенит.

Корней хмыкнул. Он вообще был человек негромкий: никогда не орал, не бранился, говорил кратко и ровно, но перечить ему боялись, потому что всегда ощущали исходящую от него злобу, которая тлела углями и в любой миг могла вспыхнуть пламенем.

— Охрана серьёзная, — заметил он, разглядывая всадников по бокам обоза. — Всего пять воинов, но не мужичьё. Вон тот, впереди, в кольчуге, видно опытный воин. Да и остальные с мечом не первый год знаются.

Он повернулся к своим.

— Охрана серьёзная, ребята. Врать не буду. Но я и не таких об колено ломал, сдюжим, — он повысил голос лишь немного, но услышали все, потому что ловили каждое слово.

Корней внимательно оглядел своё разношёрстное воинство.

Он всегда так делал перед делом: смотрел, кто как себя ведёт. Одни от волнения тряслись, другие сидели с каменными лицами.

Молодой парень с косой был белее полотна.

— Послушайте меня, — сказал Корней. — Те воины, лишь малое препятствие перед вашим лучшим будущим. Лишь маленькая ступенька на пути к вашей славе и богатству. Вот увидите, каждый из вас сможет жить как король. Каждый сможет сидеть за одним столом с князьями. Для этого нужно будет поработать. Мы возьмём этот обоз, потом ещё один, потом третий и через год у каждого будет свой дом, своя баба и свой стол с мясом. Не потому, что барин смилостивился, а потому, что вы сами взяли. И это только начало.

Он помолчал, наблюдая за реакцией.

Последние дни он говорил им это каждый вечер у костра.

Людей нельзя просто так взять и пустить в дело. Сначала их нужно подготовить.

— Придётся запачкать руки, — закончил Корней. — Кто не готов, уходите прямо сейчас, я держать не стану. Идите к бесславной смерти в нищете.

Никто не ушёл.

— Вот и хорошо. А теперь валим деревья.

Два сосновых ствола у дороги подпилили заранее.

Первая сосна рухнула перед головной телегой — с треском ломая подлесок, и легла поперёк дороги, взметнув пыль. Лошади шарахнулись, задняя телега налетела на переднюю, что-то с грохотом посыпалось.

Вторая сосна упала позади обоза, отсекая отступление.

Охранники обоза среагировали мгновенно. В руках у каждого тут же оказался меч. Воины без суеты развернулись спинами к обозу, выискивая угрозу. Тот, что был за главного, тут же рассыпался очередью коротких и ёмких команд.

— Сомкнуть телеги. Щиты наготове держите. Только обороняемся, в заросли не лезть.

Никто не паниковал. Каждый из воинов знал своё дело, и без напоминаний занимал позиции.

А потом из зарослей посыпали разномастные люди.

Веронику на руках нёс я.

Не потому, что геройствовал, или отыгрывал рыцаря, просто оказался ближе всех, когда воин передал её Анатолию. А Анатолию через секунду пришлось ловить самого воина.

Так что я подхватил девушку на руки и понёс в нашу таверну.

Сделал пару шагов, и подивился насколько она была лёгкая. Казалось, девушка почти ничего не весила. Сравнение странное, но она была легче мешка муки, которые приходится таскать из кладовой…

Или это я стал таким сильным? Скорее всего, второе тоже. Три недели тренировок и подросшее Укрепление тела даром не проходят. Но легче от этой мысли не становилось, потому что на руках у меня лежала девушка, которая два дня назад смеялась, называла меня необычным молодым человеком и обещала показать сорок две книги. А сейчас она лежала бесчувственная, с растрёпанными и перемазанными в крови волосами, и безвольно висящими руками.

Я обернулся на Анатолия.

Воина тащили вчетвером. Тот был здоровенный, еще и в кольчуге, весь мокрый, и мужики матерились, перехватывая его половчее. Да и бесчувственного и обмякшего человека, на деле нести в разы тяжелее.

Войдя в таверну, я так и стоял с девушкой на руках, не понимая куда её девать. От чего-то не хотелось класть её на грубую лавку.

Воина потащили к той самой лавке у стены, на которой недавно лежал Виктор.

Мужики уложили тело и распрямились, отдуваясь.

— Недолго лавка пустовала, — сказал Анатолий в наступившей тишине, потерев ладонью лоб. — Только один уехал, двое пришли.

— Прав ты был, Павел, — Николай стянул с воина перевязь и отбросил в угол. — Хоть отдельную комнату для раненых делай.

Павел невесело фыркнул.

— Ну так а я о чём! — Павел уже был у двери. — Я пока за Еленой сбегаю.

Знахарка явилась через четыре минуты, ворча с порога.

— Да что ж вам всем неймётся⁈ — Елена влетела в зал, отодвинув Павла плечом, который пытался что-то пояснить. — Что у вас тут?

Кажется, Елена была не в духе. Хотя, сложно её винить, после того что произошло на той поляне, у меня у самого настроение испортилось.

Однако она быстро сориентировалась. Поглядела на Веру в моих руках и на бесчувственного воина, и тут же принялась раздавать указания.

— Освободите место, Николай, вскипяти воду. Макс, положи девчонку куда-нибудь, мне понадобится твоя помощь. Ещё бы чистого полотна для перевязи. Павел, встань у двери и никого не пускай.

— Я могу помочь! — начал было он.

— Ты своей одной рукой можешь придержать дверь.

Я огляделся и решил положить Веронику на стол, там площади больше, а значит меньше вероятности, что она свалится.

Попросил лишь Анатолия перед этим постелить соломы.

Елена подошла сначала к Веронике.

У воина раны с виду были страшнее и заметнее, но она всё равно сперва подошла к девушке.

Елена размотала полосу ткани, которой была перевязана голова, и осмотрела рану у виска. Оттянула веко, внимательно посмотрела, поднесла ладонь к губам. Прощупала шею и затылок, очень медленно и осторожно, кончиками пальцев. Потом достала из сумки маленький пузырёк, откупорила зубами и влила несколько капель девушке в рот, придержав подбородок, чтобы не пролить ни капли.

Закончив, Елена постояла над ней с полминуты, положив ладонь на лоб. Причём воздействия энергией жизни я не заметил.

— Не трогайте её пока, — сказала она наконец. — Кость цела, внутри крови нет. Придёт в себя к вечеру. Скорее всего.

— Скорее всего? — переспросил Николай.

— Будем надеяться, — кивнула Елена, не оборачиваясь. — Голова, это не рука. Может, очнётся через час. Может, через три дня. А может и…

Она не закончила, и повернулась к воину.

— Анатолий, сними с него кольчугу. Лучше не стягивай, а срезай ремни. Двигайте его поменьше.

Дальше пошла рутинная работа.

Ран у воина было даже слишком много. Казалось, на нём места живого нет. Удивительно как он вообще до нас дошёл. Чего только стоила стрела в лопатке. Точнее, воспалённая и грязная дыра от вырванной стрелы. Вмятый бок, под которым Елена обнаружила два сломанных ребра. Разбитая скула. Рассечённый до самой брови висок. Правое плечо, залитое чёрным.

Я уж молчу про дыхание с присвистом и бульканьем, от которого мне становилось не по себе.

— Ребро задело лёгкое, — поморщилась Елена. — Вот с этим и будем разбираться в первую очередь.

Она села на корточки, порылась в сумке и выругалась:

— Мне за зельями надо, у меня дома остались запасы ингредиентов. Это полчаса туда-обратно. Макс, последи за ними.

— Погоди, — сказал я. — У меня же полно зелий, оставшихся от Антония. Сумка в моей комнате. Там много чего: склянки, свёртки, порошки. Я там половину не знаю, а разобрать всё руки не дошли.

Елена задумчиво взглянула на меня.

— Тащи, — сказала Елена. — И бегом.

Я принёс сумку и вывалил всё прямо на соседний стол.

Ревизия наследства, которую я всё откладывал, началась в самое неподходящее время и в самом неподходящем месте.

Склянок было много. Тёмного стекла, светлого, глиняные пузырьки, залитые воском, свёртки промасленной бумаги, мешочки с чем-то сушёным, три коробочки из бересты. Дед подписывал не всё, а то, что помечал, подписывал сокращениями, понятными только ему.

Елена перебирала это быстро и молча.

— Так… это кровоостанавливающее, хорошее. Это от жара. Это… — она понюхала, — это дрянь, выбрось, оно выдохлось. Это на спирту, годится. Так, а вот это…

Она открыла плоскую склянку, понюхала и застыла.

— Так, — сказала она с непонятной интонацией. — Вот это очень кстати.

Дальше пошло дело. Она отобрала пять склянок, велела мне растирать что-то в ступке. Я старался быть максимально полезным и не мешать. Следующий час мы работали.

Точнее, работала она. Я лишь подавал необходимое.

Она промывала, вычищала, зашивала. Дважды прикладывала светящиеся ладони к ранам и держала долго, с закрытыми глазами, и я видел по её лицу, чего ей это стоит.

— Елена, а ты ведь не из себя берёшь? — спросил я осторожно.

— Не из себя, — хмыкнула она, — нашёл кого учить. Не переживай, из себя не возьму.

Один раз она вышла во двор и постояла там минуту, а вернулась вновь полная сил и энергии. И откуда только брала? Вымершей пустыни во дворе после неё не осталось.

Спустя несколько часов воин был перевязан, уложен, дышал куда ровнее и без лишних звуков.

Елена выдохнула и устало прислонилась к стене.

Её взгляд упал на стол, заваленный наследием Антония.

— Давай и остальное разберём, раз уж взялись, — произнесла она.

Я не сразу понял, что она решила разобраться и с остальными склянками.

Она явно устала, двигалась медленно, и неспешно разбирала остатки, внимательно оглядывая каждый пузырёк, проверяя на свет или взбалтывала и слушала звук. Что-то даже обнюхивала. В общем, устроила полноценную инспекцию.

Вдруг она замерла. Брови удивлённо поползли на лоб. Она взяла в руки маленький пузырёк тёмного стекла с притёртой пробкой и осторожно повертела в руках.

Я заинтересованно замер. Любопытно ведь, чего она там нашла.

— Я знаю это зелье, — наконец сказала она.

Я подошёл ближе, чтобы посмотреть…

И тоже узнал.

Этот пузырёк я узнаю из тысячи. Он достался мне от Змея: я вытряхнул тогда всё из его сумки и высыпал в общую кучу, да так и не разобрал.

— Это я его варила, — сказала Елена, не отрывая глаз от пузырька. — Откуда оно у тебя?

— Оно принадлежало одному охотнику, — осторожно сказал я. — Но он мёртв.

Елена медленно кивнула.

Было видно, что она даже не удивилась.

— Я варила его для плохого человека, — произнесла она. — Он у меня закупался часто. Приезжал раз в сезон, брал помногу, платил хорошо и вопросов не задавал, но я не обманывалась.

Она поставила пузырёк на стол.

— У него глаза были такие… змеиные.

— И чем закупался? — спросил я, не знаю даже зачем.

— Многим. И усилители, и ускорители, и яды, — спокойно сказала она. — Травы есть травы, а деньги есть деньги. И я не спрашивала, для чего.

Она подняла глаза.

Оправдываться она не собиралась — и, что интересно, каяться тоже. Просто рассказала, как есть: вот такое я делала и вот почему.

— А зелье это редкое, — сказала Елена буднично, забирая пузырёк. — Я его возьму, если ты не против. Компенсирую чем-нибудь.

— Бери. А что это хоть за зелье?

Она посмотрела на меня и чуть усмехнулась:

— Если у меня получится изменить его структуру, то узнаешь.

И убрала пузырёк к себе в сумку.

Я решил не расспрашивать, раз не рассказывает, значит есть причины.

— Кстати, — вспомнил я, пока она собирала инструменты. — А почему мы не используем ядра? У меня их уже несколько.

Я сбегал к себе и притащил материну шкатулку, где хранил мелкие вещицы.

Ядро Змея тёмное и гладкое, с тусклым багровым отсветом в глубине, еще одно ядро, доставшееся мне от рогатня. И ядра броненосов.

— Вот, — я выложил их на стол. — Лежат без дела. Мы же с ног сбиваемся, ищем, где взять силу, а у меня целая коробка.

Елена с иронией во взгляде поглядела на меня и лишь качнула головой. Однако принесённое решила рассмотреть.

Она брала ядра по одному, каждое подержала в ладонях, закрыв глаза, и будто ощупывала.

Дольше всего она держала ядро змея, со стихией воды. Хотя оно и было самым маленьким и неказистым.

Потом положила его обратно на стол.

Отдельное внимание уделила шкатулке. Рассмотрела её со всех сторон, но старалась не касаться.

— А откуда она у тебя? — спросила Елена.

— От матери, — ответил я.

Елена нахмурилась, будто ощущала что-то, но понять, что именно ощущает, так и не смогла.

Наконец выдохнула и поглядела на меня.

— Хорошо, что ты ядра сам не использовал, — сказала она.

— Насколько плохо было бы? — спросил я.

— Мог бы и не пережить. Смотри. Ядро, это не мешок с силой, из которого можно черпать что попало. Это сгусток чужой энергии, и он весь пропитан тем, кому принадлежал. Стихией, нравом, привычками.

— Я запомнил урок, не оставлять в себе.

— Да, об этом мало кто помнит. А многие и не знают. Но бывает так, что ты помнишь и знаешь, только у энергии другое мнение.

Она ткнула пальцем в тёмное.

— Вот это ядро вроде с виду наполнено энергией стихии воды. Но его долго носил с собой практик, который забрал много жизней. Причём этот практик брал силу из чужой смерти, я это чувствую. Смерть у него в самой основе. Его бы выбросить. Оно будто ядовитое, Макс. Не как отрава, а нечто что отравляет глубже, оно потянет тебя за собой. Ты бы взял из него один раз, потом второй, а на третий начал бы замечать, что тебе легче становится, когда кому-то рядом плохо.

Я невольно отодвинулся.

— А эти?

— А эти использовать можно, но они грубые, — Елена постучала ногтем по серо-бурому. — Земля, камень, кость. Броненос, это ходячая скала, у него и сила такая же, тяжёлая и медленная, ей всё равно, куда идти. Без должных навыков лучше не браться. Ты бы её в себя пустил, а она бы пошла напролом и порвала тебе каналы. А вот это, от рогатня, вроде и с энергией жизни, но рогатень-то хищник. И это накладывает свои особенности. В общем, использовать можно, но внимательно и осторожно. Слушать себя и энергию в себе.

— А почему тогда с дубом можно? — нахмурившись, спросил я. — Там силы было в тысячу раз больше, чем во всех этих ядрах вместе взятых.

— Потому что живое отдаёт по-другому, — она пожала плечами. — Дерево оно же живое, и оно делится, по своей воле. Оно предлагает, и берёшь ты сам, сколько унесёшь. А ядро, это уже собранный кулак, лишённый контроля. Энергия ударит разом и бездумно, стоит только открыть. Стихия жизни вообще своенравная, она бережная, пока с ней бережно. Но ошибок не прощает, и из-за любой мелочи может измениться, или вовсе ударить. Если не контролировать её.

Я посмотрел на свои запасы другими глазами.

— Зачем же мне тогда их выдали?

— Они ценные и полезные, но с ними надо уметь управляться.

Она поднялась и стала складывать инструменты.

— А вот эти можно я возьму? — Елена взяла два малых ядра, водяной, который принадлежал Змею, и один из броненосовых. — Я компенсирую.

— Зачем они тебе?

— Буду для тебя таран готовить, — ответила она. — С голыми руками на барьер лучше не идти.

И убрала их в сумку.

День прошёл скомкано.

Завтрак и обед прошёл без моего участия. Я и сам не заметил, как пролетело время. А ведь из леса я вернулся уже после обеда.

С ужином я помогал на автомате, не задумываясь, что делаю.

Люди входили, глазели на лавку у стены, где лежал воин. Веронику решили разместить пока в моей комнате, а потом перенести к Елене.

Всё же комната для раненых и правда нужна.

Воин очнулся ближе к ужину. Я наводил порядок на рабочем месте и услышал, как он зашевелился.

— Лежи, — сказал я, подходя, — тебе нельзя вставать.

Он повернул голову. Единственный глаз нашёл меня и уставился в упор (второй глаз был скрыт повязкой).

— Вероника?.. — прохрипел он.

— Живая.

— Пришла в себя?

Я помолчал на секунду дольше, чем следовало.

— Еще нет, — сказал я. — Знахарка говорит: кость цела, крови внутри нет. Так что скоро придёт в себя.

Он закрыл глаз и откинулся на лавке. Дыхание вновь стало ровным.

Лицо воина будто закаменело.

— Можно воды? — попросил он.

— Да, — я тут же бросился к ведру, набрал в кружку.

Немного замешкался, как его поить: Елена сказала не перемещать его и поменьше дёргать. Но быстро сообразил и напоил его с ложки.

Староста пришёл вместе с Николаем.

Мы уселись за столом в зале, подальше от Михаила, чтобы не тревожить его.

К тому времени присоединился и Сыч, которому уже всё рассказали, и он лишь спрашивал: «Чего мы ждём? Идти надо!».

Глафира попыталась было включить властную хозяйку, но Сыч лишь мягко отставил её в сторону. Плечи его распрямились, и сразу стало понятно, кто в их доме настоящий мужчина.

— Ты, Глашенка, пойди щи разогрей, чтобы на пустой желудок не идти.

— Ты же еще… — предприняла вторую попытку Глафира, но Сыч был несгибаем и непоколебим как скала.

— Поторопись, — только и сказал он, легонько хлопнув её пониже спины.

Даже и не знаю, что сработало, но Глафира лишь кивнула, и растеряно умчалась к себе.

Сергей выслушал всё молча.

Он отчего-то изменился. Видимо ситуация с Марисой его сломила. Сергей и раньше был не орлом, но раньше он хотя бы старался выглядеть значительным: расправлял плечи, вставлял слово, напоминал о своей должности.

А теперь стоял у плетня и безучастно слушал.

— Ну? — не выдержал Анатолий. — Твоё слово, Сергей Ильич. Дело общее.

— Как хотите, так и решайте, — сказал староста.

— Это как понимать?

— Так и понимать. — Сергей поднял глаза. — Тебе, Анатолий, всё равно людей в ополчение готовить, это уже решено, и не мной, а советником при всём народе. А я тебя ничему не научу. Я в войне понимаю ровно столько, сколько в кузнечном деле: могу посмотреть и покивать, но толку-то от этого?

Он помолчал.

— И сейчас будет вообще неуместно, если я начну командовать. Люди на меня после того слушания смотрят… сам знаешь как. Скажу «идите», половина решит, что я вас на смерть посылаю, чтоб перед канцелярией выслужиться. Скажу «не ходите», решат, что струсил. Меня в этом деле лучше вовсе не считать.

Он посмотрел на Анатолия прямо.

— Решай ты. А я поддержу, что скажешь, и людям объявлю от своего имени, если так надо. Это я могу.

Анатолий разглядывал его несколько секунд.

— Ладно, — сказал он наконец. — Спасибо.

— За что?

— За то, что не стал отговаривать и мешать.

Сергей криво усмехнулся и отвернулся.

Николай хмуро следил за ситуацией, но не вмешивался. Однако выводы явно делал. Я и вовсе не лез. Я ничего толкового не подскажу, тем более что меня отставили в сторону, и поручили следить за порядком. А лишний раз нарываться на то, что мне укажут на мой возраст и не высокое положение — я и без этого проживу.

Хотя Сергей удивил. Пожалуй, было его лучшей минутой за всё время, что я его знаю. Человек, который честно признался в своей некомпетентности, и отошёл в сторону, дав возможность решать тем, кто способен, это, как ни странно, качество хорошего руководителя.

— В любом случае, я из постоянных жителей деревни возьму только Николая. еще со мной пойдут Сыч и Волох. Даже Павла брать не будем, он со своей рукой много не навоюет.

— Не мало? Вчетвером? — только и спросил староста.

— Должны справится. Теперь их врасплох брать будем.

— Может, возьмёте с собой хоть Илью? — осторожно спросил Сергей. — Сидор, конечно, правильно говорит, да только на нас никогда не нападали, с чего сейчас начинать.

Анатолий подумал, потом ответил.

— На Дубовый Яр тоже никто не нападал. Пусть лучше будут хоть какие-то защитники. Мы насмотрелись уж.

Сыч и Николай не сговариваясь кивнули.

Стоящий в тени Волох перевёл взгляд в стену, но его никто и не собирался винить. Каждый думал о своём, но Волоха больше к этому не приплетали. Будто и не он был тогда, а какой-то другой Волох.

Хоть и говорили негромко, но Михаил всё слышал. Казалось, даже не дышал на протяжении всего обсуждения. А как стали обсуждать кто пойдёт, он тут же завозился и попытался встать.

Кряхтя как трактор, он сел на лавке, спустил ноги на пол. Вставать пока не решался, но на сером измождённом лице проступила решимость.

— Я с вами иду. Я должен спасти Георгия. И парней… Я себе ни в жисть не прощу. Уж лучше там и полягу.

— Ну уж нет, — сказал Анатолий.

— Я дойду!

— Ты не дойдёшь даже до плетня. — Анатолий присел напротив него. — Слушай меня, воин. Ты останешься здесь. В таком состоянии ты будешь только обузой.

— Я столько лет!..

— Знаю. И потому говорю прямо, а не жалею тебя, — Анатолий не повышал голоса. — Безумное геройство ни к чему хорошему не приводит. Ты в лучшем случае свалишься на второй версте, и кому-то придётся тебя тащить. В худшем, свалишься в бою, и мужики будут о тебя спотыкаться и из-за этого пострадают. Свой долг ты уже выполнил. А что хочешь сверх долга отдать, это похвально, да только от этого больше вреда будет.

Михаил стиснул зубы.

— Так что сиди, — закончил Анатолий. — И делай то, что требуется.

— Что мне тут делать⁈ — вырвалось у него. — Лежать⁈ Пока вы за меня там сражаться будете?

— Хочешь приносить пользу?

— Хочу.

— Тогда помогай готовить людей.

Михаил уже готовил следующий аргумент, но тут понял, что сказал Анатолий и осёкся.

— Ты воин, — сказал Анатолий. — Хороший, судя по тому, как ты сюда дошёл. У нас деревня, в которой мужики держали в руках только вилы, а у нас под боком отряд в тридцать голов. Правильно Сидор говорит. Деревню оставлять без защиты не следует. Нам нужно ополчение поднимать, и поднимать быстро.

Михаил выпрямился.

— Ходить ты пока не можешь, а сидеть и говорить тебе никто не запретит. Вот сиди и учи: как строй держать, как копьё ставить, как в куче не мешать своему. Этим ты сделаешь куда больше, чем если геройски свалишься где-нибудь на тракте.

Михаил долго молчал.

— Пока, как ты выразился, мы будем за тебя Георгия спасать, ты будешь за нас нашу деревню оборонять. — веско произнёс Николай. — Уговор?

— Ладно, — сказал он смиренно.

Он прекрасно понимал, ситуацию. Оттого ему было очень больно, и он этого не скрывал.

— А раз так, слушай моё распоряжение, — объявил Анатолий. — Каждое утро, отныне и без исключений, обязательная воинская подготовка. Для всех мужчин деревни. Два часа перед работой. Пока меня нет, ответственные за это Павел, Михаил, Илья и мельник Ефим. — он повернулся к старосте. — Это, если пожелаешь, до мужиков и донесёшь. А когда мы вернёмся, посмотрю как справились. — Он перевёл взгляд на Михаила. — И уж постарайся, чтобы не пришлось переучивать.

Михаил лишь хмыкнул. Его таким было не пронять. Хотя настроение у него заметно улучшилось.

После разговора на площади мужики гурьбой набились в таверну.

Так всегда: сначала поспорят, потом идут есть. Причём чем злее спор, тем плотнее набивается зал, будто людям нужно срочно чем-то заесть эмоции.

Заказывали по обыкновению: кто котлетни, кто шаурму, кто просто борща и побольше хлеба.

А кое-кто ворчал.

— Слышь, Макс, — дед Митрофан пристроился у рабочего стола и постучал по нему пальцем. — Ты нас, конечно, извини. Но заморская твоя еда уже того… приелась.

— Приелась? — я даже обернулся от удивления.

— Ну а что. — Дед пожевал губами. — Первое время дивились, потом наедались, а нынче я гляжу в миску и вижу: опять эта твоя шаверма. Хочется чего-то простого. Знакомого. Нашего.

— Так борщ есть.

— Борщ хорош, — согласился Митрофан. — Только ты вот что. Сделай что-нибудь простое, привычное.

— Да! — поддержал кто-то. — Но так, чтоб опять удивил.

Я хмыкнул.

Просьба, на самом деле, одна из самых распространённых. «Сделайте нам, как у всех, только чтоб ни у кого такого не было». Слышали, знаем.

Я вытер руки о передник и пошёл думать в кладовую.

Мариса заперлась в своей комнате в тот же час, как закончился суд над Джозефом. Идти на переговоры или доверяться взрослым она больше не собиралась.

Она не кричала, не хлопала дверью и не устраивала никаких сцен. Просто вернулась домой, зашла к себе, задвинула засов и всё.

Материнское сердце скоро не выдержало, и женщина сунулась к дочери первой.

— Марисочка! Марисонька, открой!

Мариса отвечать не собиралась, как и покидать свою комнату.

Мама тоже была из упрямой породы, и больше получаса взывала к дочери.

— Ну что ты, доченька? Ну давай поговорим! Ты ж голодная!

Но дождалась лишь одного ответа:

— Уйди, мама.

Голос из-за двери был ровный и глухой, и от этого матери стало по-настоящему страшно. Если бы дочь рыдала, то она бы знала, что делать: рыдающую можно обнять, отпоить компотом, уговорить. А ровный голос за запертой дверью настораживал, и заставлял всерьёз беспокоиться.

Мать сходила на кухню и принесла миску.

— Я тут поставлю, под дверью, ладно? Супчик с курицей, твой любимый. Ты возьми, как захочешь.

Миска простояла до вечера не тронутой. Мать её унесла, вымыла и поставила новую, потому что первая заветрилась и подёрнулась плёнкой, но вторую тарелку постигла та же участь.

К утру, после бессонной ночи, мать сорвалась.

— Ты вот что! — она колотила в дверь ладонью. — Ты меня не позорь! Я к Сергею пойду! Он придёт и дверь снимет с петель, вот тогда узнаешь!

— Ну и иди. Мне всё равно, кого ты там позовёшь.

И она правда пошла.

Шла через полдеревни, вытирая глаза кончиком платка, и всю дорогу репетировала, что скажет брату: что девка совсем от рук отбилась, что не ест, что надо что-то делать, что он же староста, в конце концов, и родной дядя.

Сергей выслушал сестру на своём крыльце, не поднимаясь.

Он вообще последнее время будто растерял что-то внутреннее. Всё сидел на этом своём крыльце и задумчиво глядел в землю, будто решал, как жить дальше.

— Ну а что мне сделать, Софа? — спросил он, когда сестра выдохлась.

— Как что⁈ Ты же её увезти хотел! Вот она и боится теперь.

— Хотел, — согласился Сергей. — Но не увёз же. Да и нет уж в этом необходимости.

— Так мне-то теперь что делать⁈

Он поднял на неё глаза, и женщина осеклась, потому что таким разбитым и опустошённым она брата не видела никогда.

— Какая уж теперь разница, — безразлично сказал он. — Всё уже сказано, всё записано, деньги ей придут и без меня. А я нынче, всё равно, что никто. Мне через месяц полномочия сдавать. Так что не ходи ко мне больше с этим, я тебе не начальник и ей не указ.

И Сергей отвернулся от сестры, уставившись в стену.

Теперь и брат от неё отвернулся, подобно дочери.

Мать вернулась домой и передала через дверь, что дядя разрешил Марисе остаться.

Девочка больше никому не верила.

Она лежала на своей лежанке, лицом к стене, и сквозь стену из собственных мыслей и переживаний, откуда-то издалека слушала мамин голос.

Она всё прекрасно понимала. И что её не воспринимают в серьёз, и что дядя Сергей собственному слову не указ. Разрешил сегодня, значит заберёт завтра. Все взрослые в этой деревне сначала говорят одно, а потом делают другое, и никто из них не спросил её ни разу, чего хочет она сама.

Выходить Мариса не собиралась никогда. Это она решила твёрдо. Так она и проведёт всю жизнь, запершись в этой комнате.

Ефим, который последние дни всё больше думал о своём будущем, и каким он его хотел бы видеть, пришёл домой к Марисе, преисполненный решимости. Уже вечерело, но матушка Марисы, которая раньше гоняла мальчишек, если те приходили слишком поздно, абсолютно не отреагировала. Она лишь встретилась взглядом с мальчишкой, который пришёл за своей судьбой, и, кивнув, отправилась на кухню.

Мариса услышала тяжёлые шаги за дверью, и вся сжалась. Она сначала вцепилась ногтями в подушку от страха, но потом взялась за деревянную лошадку, которую ей когда-то подарил дядя Сергей. Лошадка была тяжёлой и отлично подходила в качестве оборонительного орудия. Сдаваться без боя девушка не собиралась.

— Мариса, — сказали из-за двери.

Она мгновенно узнала голос и, поняв кто её зовёт, тут же отвернулась к стене. В ней снова вспыхнула обида.

— Мариса, это я, — Пауза. — Ты не отвечай, если не хочешь. Ты только послушай, ладно?

Отвечать она не собиралась.

— Я узнал, что тебя увезти хотят, — заговорил Ефим. Голос у него срывался, но он упрямо продолжал: — В Заречье. Так я тебе что сказать хочу. Если тебя увезут, то я тоже пойду и там с тобой жить буду.

Мариса от неожиданности открыла глаза.

— Прямо вот пойду, — торопливо продолжал он. — Я узнал, до Заречья двое суток пешком, так я дойду, не сахарный, не рассыплюсь. Я договорюсь, наймусь к кому-нибудь, я работать умею. Отец у меня горшечник, я тоже могу горшки лепить, а не возьмут, так дрова буду колоть, или воду таскать, да что угодно.

— Ефим… — сказала она в стену.

— И мне всё равно, кто чего скажет, — заторопился он громче, испугавшись, что его перебьют. — И как на меня коситься будут, тоже всё равно. Пускай хоть вся деревня сплетничает. Пускай про меня чего хотят рассказывают, я мимо пройду и не гляну.

Он перевёл дух.

— Я в общем вот что решил. Люба ты мне. И всегда была. И что бы не случилось, я всегда буду с тобой, а ты будешь женой мне.

Мариса от неожиданности села на лежанке.

— Ты дурак, что ли? — округлив глаза, воскликнула она.

— Может и дурак, — легко согласился Ефим. — Ну и что с того?

— Тебя же засмеют!

— Пускай смеются.

— Тебя отец выгонит!

— Не выгонит, — сказал Ефим уверенно. — Он ворчать будет, но не выгонит. А даже если выгонит, то и ладно. Зато я с тобой буду. Я сначала злился на тебя, что ты нас тогда бросила. Но ты же девчонка. Это я должен был тебя защищать. Но я тогда сам испугался. Но больше не испугаюсь. Я теперь вообще ничего не боюсь. Даже не страшно сказать, что… Что люблю тебя.

И вот тут Марису прорвало.

Она сидела на лежанке в темноте, зажимала рот ладонью и беззвучно ревела. Показывать слёзы при Ефиме было бы совсем уж стыдно, и она тряслась, глотала воздух, а ни единого всхлипа не издала. Два дня она держалась. Была твёрдая, как камень, и не открывала дверь никому. Даже не ела ничего.

А тут пришёл нескладный веснушчатый мальчишка, которого она полтора месяца назад видеть не желала, и лишь насмехалась. Но вот оказалось, что только ему она и нужна, и тут она раскисла.

И все от неё отвернулись.

Дядька, который решил за неё судьбу, не спросив. Деревня, которая шепталась у колодца, вместо того чтобы пожалеть. Даже мать, которая три дня уговаривала не позорить семью, а не спрашивала, как она себя чувствует.

А этот не отвернулся.

— Ты чего? — обеспокоенно спросил Ефим. — Ты плачешь, что ли? Мариса? Я чего сказал не так? Опять обидел чем-то.

— Всё же ты дурак, — уже не сдерживая рыданий, крикнула она.

— Да дурак я, дурак, но я твой дурак.

— Уйди, — крикнула Мариса. Стыд от того, что она расклеилась, перекрыл все иные чувства.

— А вот не уйду, — упрямо заявил он. — Ты меня не пускаешь, вообще никого не пускаешь, ну и ладно. Я тогда тут сяду. Под дверью. И тоже никого к тебе подпускать не буду.

Она услышала, как он шумно устраивается на полу.

— Совсем никого, — уточнил он. — Ни баб этих, ни Глафиру. Скажу: не велено.

Мариса снова всхлипнула и вдруг засмеялась. Будто что-то растаяло внутри, а камень, что давил на грудь, вмиг куда-то делся.

— А вот еду ты возьми, — ворчливо добавил Ефим. — Она у двери стоит и стынет. Мамка твоя опять поставила, свежая, тёплая ещё, я щупал. И пахнет вкусно. Ты поешь, а? Тебе легче станет.

Мариса вытерла лицо рукавом.

Она долго сидела, глядя на дверь. Потом встала, хоть ноги и слушались плохо, подошла и отодвинула засов.

Дверь приоткрылась лишь на ладонь.

Ефим сидел на полу, привалившись спиной к косяку, и снизу вверх смотрел на неё. Волосы у него торчали во все стороны, а на щеке краснела свежая ссадина.

Между ними на полу стояла миска с супом, накрытая тряпицей.

Мариса нагнулась, взяла миску и выпрямилась.

— Спасибо, — буркнула она и тут же захлопнула дверь.

Ефим остался сидеть в темноте у порога, обхватив колени, и слушал, как за дверью стучит ложка.

И он готов был так сидеть хоть до утра, а то и больше, ведь он уже всё для себя решил.

Стоило Михаилу скрыться в чаще леса, как бой на дороге пошёл на убыль.

От падения первой сосны до последнего удара прошло едва ли минут пять.

Разбойники навалились толпой и быстро смяли сопротивление.

Дрались они неумело, лезли кучей, мешали друг другу, били не туда и не так, и охрана купца укладывала их, как косарь укладывает траву, вот только слишком много их было. Размен шёл трое на одного, да только воины Георгия заканчивались слишком быстро.

Михаил положил немало противников, да только Георгий отправил его спасать дочь. Прохор один положил четверых, прежде чем ему подрубили ногу сзади и забили дубинами. совсем еще молодой Никитка держал левый борт телеги, пока в него не вошли две рогатины разом.

Почти два десятка разбойников полегли в этой драке, да только и защитников не осталось.

Из защитников, что примечательно, погиб только Сирд, на чью голову опустилась дубина звероватого воина в медвежьей шкуре. Остальных, изрубленных и помятых, но еще живых, связали и стащили к обочине.

Корней, главарь разбойников, прошёл вдоль них, оглядывая каждого.

Потом остановился перед купцом.

Георгия не тронули, лишь скрутили руки за спиной, да заставили смотреть на своих израненных воинов.

— Ну, здравствуй, купец, — сказал Корней.

Георгий поднял голову.

— И тебе здравствуй, незнакомец, — ответил он устало.

У Георгия не было моральных сил, чтобы расстраиваться. Да и опыт сказывался. У него отнимут товар? Ну и что? Деньги? Да он еще заработает. Он сильно напрягся, когда услышал, что вслед за Михаилом и его дочерью отправилась погоня, но выдохнул, когда преследователи вернулись ни с чем. Сказали, тот воин слишком быстр, а значит, Михаил использовал амулет.

Георгий окинул взглядом уже не своё добро. Четыре телеги с товаром, да немного деньжат, это годовой оборот. Потеря чувствительная, но не смертельная: у него в трёх городах на складах лежит втрое больше. А что время потеряется, так главное, что сам пока жив. А раз жив, всё окупится и восстановится. Всё вернётся. Разве что охраны нужно будет побольше нанять.

Он всё переживёт. Георгий дважды за жизнь терял всё. В первый раз отстроился за шесть лет и вырос втрое. Второй раз на восстановление и вовсе ушло полтора года. А здесь, просто небольшая партия.

Товар дело наживное.

А вот если бы взяли дочь…

Георгий представил это ровно на секунду и тут же оборвал страшные картины. Даже думать об этом не хотелось.

Он знал, что бывает с молодыми женщинами, попавшими в руки таких неотёсанных разбойников. За двадцать лет по трактам наслушался от людей многого. И ведь понимал совершенно ясно, что за неё он отдал бы абсолютно всё: товар, склады, дом, но её бы всё равно покалечили…

Он ни на миг не сомневался, что поступил правильно. Отдал единственный амулет, который берёг три года. Приказал лучшему из своих воинов уходить. И остался сидеть у колеса.

Оставалось надеяться, что Михаил как следует выполнит свой долг.

— Дочка-то где? — спросил Корней, словно подслушав его мысли.

— Какая дочка? — Георгий удивлённо поднял брови.

— Твоя. — Главарь присел напротив на корточки. — Мне сказали, ты с дочерью ехал. Красивая, говорят, девка. Еще и учёная.

— Обманули тебя, — сказал Георгий. — Я один хожу. Дочь дома, в Белогорье, третий месяц её не видел.

Корней смотрел внимательно.

— В третьей телеге полог порван, — заметил он. — И баба там ехала, у нас человек видел.

— Кухарка моя, — не моргнув, соврал Георгий. — Сбежала, поди, в кусты, как началось. Поищи, если охота: баба здоровая, лет сорока, с бородавкой на носу.

Главарь помолчал.

— Ну, поищем, — сказал он и поднялся. — Осталось решить с тобой. Что делать будем?

Утро началось ни с кофе… А с того, что мне в лицо ткнулся мокрый нос.

Я открыл один глаз и обнаружил над собой наглую рыжую морду. Ника невозмутимо сидела у меня на груди, толкалась лапками и время от времени методично тыкалась носом в щёку, проверяя, проснулся я уже или ещё нет, и нужно ли потыкать ещё.

— Ну чего тебе? Рано же ещё.

Панда задумчиво повернула голову к окну, за которым вовсю светило солнце, и на этот раз ткнулась мне в шею.

Крыть было нечем.

Я скинул одеяло, зябко поёжился и оглядел комнату. Не сразу сообразил, где нахожусь. Другая балка над головой, другое окно, сундук у стены. Это была комната Николая. Я вспомнил, что сегодня остался здесь, считай, один. А наши мужики уехали на ночь глядя, и я даже не представляю, что там с ними. И ведь даже не узнать никак. Не отправить СМС и не позвонить. Только ждать.

Я потянулся, зевнул и, щурясь от света, побрёл к бочке умываться.

В зале на миг задержался. Прислушался к спящему: Михаил дышал ровно и почти без присвиста, кажется, это хороший знак. Потом заглянул в свою бывшую комнату, где спала Вероника. Немного постоял в дверях, пока не убедился, что её бок мерно вздымается и опускается.

Тихонько прикрыв дверь, направился к бочке.

Умыться я толком не успел.

Ника ухватила меня зубами за штанину и потащила во двор, прямиком к своему огородику.

Я и так спросонья плохо соображал, поэтому несколько секунд пялился на увиденное, прежде чем захохотать.

Там, на разрыхлённой земле, лежала аккуратная горка семян. Панда уселась рядом со своими сокровищами и выжидательно уставилась на меня. Мол, чего ждёшь? Расти давай вкусняшки.

Но и спокойно растить вкусняшки мне не дали.

Сначала во дворе появился Сидор, с двумя пилами под мышкой и в отвратительном настроении.

— Уехал! — объявил он с порога. — Ты слыхал? Уехал, окаянный!

— Кто? — Не понял я.

— Павел, кто ж ещё! Так мне вчера и сказал. Мол, сердце не на месте, поэтому отправился воевать! Будто ему работы здесь нет! — Плотник свалил пилы на крыльцо. — Не сидится ему дома! У нас стройка стоит, а он воевать поехал! Он мне вчера что обещал? Сегодня стропила помочь установить! А кто мне их поднимать будет?

Он попёр было в дверь таверны, и я едва успел перехватить его на входе.

— Куда собрался?

— Мне надо второй этаж доделывать. Хоть что-то успею в одного.

— Тише! Там раненые спят, — я придержал его за плечо. — Им отдых нужен.

— А мне работать надо! — обиженно насупился Сидор.

— Так иди работай во двор, — сказал я. — Там первый домик надо заканчивать.

— Без Павла? — Сидор нахмурился.

— Так и там, и там без Павла. А если что придержать надо, так я тебе сам помогу. Руки у меня тоже есть.

Плотник крякнул, поворчал что-то про ненадёжных людей, которые обещают и уезжают, подхватил пилы и потащился к берегу, туда, где со вчерашнего дня лежала гора досок и балок.

Стоило только выдохнуть, как следом прибежал Генка.

По нему было прекрасно видно, что он только что проснулся и тут же рванул во двор, даже не умывшись. Волосы торчали во все стороны, а за ухом застрял пучок жёлтой соломы.

— Ну чего? — выпалил он. — Сегодня тренироваться будем?

— Будем, — я почесал затылок. — Только сегодня вас будут гонять Михаил и Илья. Так что, когда будет тренировка — не скажу. Михаил вообще раненый, ему отдых нужен, пусть сам решит, когда сможет сидеть и командовать.

— А-а, — Генка приуныл, но ненадолго. — Тогда давай к завтраку готовиться!

Ника, которая всё это время терпеливо сносила, что я на неё не смотрю, недовольно пискнула и снова потянулась к моей штанине.

Они похоже меня растерзать решили. И стоило мне об этом подумать, как во дворе, будто из-под земли, возникла Елена.

Она была не такая, как обычно. Знахарка стояла посреди двора с набитой доверху сумкой, и глаза у неё лихорадочно блестели.

— Ну что, Макс, готов? — говорила она сбивчиво, будто запыхалась.

Я удивлённо на неё уставился.

— К чему?

— Как это к чему? К тренировкам! — Она нетерпеливо перехватила сумку.

Вот тебе на… И она туда же…

— Сейчас я загляну к нашим больным и снова в лес, — продолжила она. — Или ты думал, поляну в перегной превратил и на этом всё?

— Я вообще ещё ни о чём не думал. Я проснулся только что.

Ника, сообразив, что вкусняшки отменяются, грустно опустила уши.

А потом сноровисто принялась запихивать семена в рот.

Я сначала не понял, зачем, а потом увидел, как у неё раздуваются щёки, и всё встало на свои места. Так вот, откуда она берёт свои запасы.

Выходит, она у меня не панда, а хомяк. Или бурундук. Или что-то, чего в моём мире вообще не водилось, и я до сих пор понятия не имею, кто она такая на самом деле.

Елена тем временем умчалась в дом и вернулась минуты через три.

На вкус зелье оказалось, как ржавая вода с полынью.

Я проглотил, сначала скривился, а через десяток вдохов напрочь забыл про вкус, потому что мир вокруг изменился.

Я вдруг почувствовал энергию всюду. Она шла ко мне с разных сторон: из-под земли, из воздуха, из деревьев, из мокрой травы под ногами. Проходила сквозь меня и уходила дальше по своим делам, не задерживаясь. По ощущениям это было примерно также, как это бывало, когда Ника делилась со мной по связи. Только теперь я будто был тем самым аккумулятором, к которому энергия стекается отовсюду.

И энергии этой было очень много. Причём она так и норовила остаться внутри. Осесть, поселиться, обжиться. Я чувствовал, как она цеплялась за меня на выходе, словно просилась: я только немного побуду, у тебя хорошо. Но я старательно выгонял непрошеных гостей, потому что помнил, чем это чревато.

Но сколько не выгоняй, а энергии было очень много. Она будто толкала меня вперёд, а я не шёл, а парил как на крыльях. И это моя энергия, не заёмная. Видимо так себя чувствуют все практики… И я, значит, скоро смогу так же!

Я шёл к поляне, дышал полной грудью и, кажется, заново влюблялся в этот мир. Сердце в груди отбивало весёлую барабанную дробь.

— Макс, спасибо, что ты не стал убивать его, — наседала всю дорогу Елена. — Но я никак не могу понять, правильно ли ты поступил?

— Я уверен, в том что правильно.

Спина саднила так, что каждый шаг отдавался под лопаткой, и разговаривать не хотелось совсем. Но Елена не отставала. Она явно сама не знала как правильно, но накопившиеся эмоции не давали ей покоя, а вопросы требовали решений.

— У меня мнение простое, — сказал я наконец. — Покупать собственную жизнь ценой чужой, в корне неверно. А уж ценой такого существа, как этот олень, тем более.

— Да, это путь пожирателей жизни, — кивнула она. — Но всё же он зверь, а не человек, Макс.

— Он не простой зверь, и ты это знаешь лучше меня. — Я перешагнул через корень и поморщился. — И это не упадничество, не пораженчество и не мальчишеская блажь. Это принципиальная позиция.

Елена шагов десять молчала.

— Я не могу решить эту задачу. А что, если это мир давал тебе шанс на спасение? Что если ты этот шанс упустил? — спросила она. — Дерево привело его. Птица позвала нас. Он стоял раненый, в двух шагах от тебя и ждал. Причём, он сам пришёл. Я не могу выбросить из головы мысль о том, что это был шанс, а ты его упустил?

— Елена, вот ты мне сейчас совсем не помогаешь, — едва не вспылил я. — Я не хочу думать, что мир толкал меня на такое решение. Я лучше буду думать, что мир просто проверял меня на гниль? — парировал я. — Или наоборот, хотел чтобы я спас этого оленя. Кстати, а вдруг, всё иначе? Вдруг это не он мой шанс на спасение, а наоборот. Вдруг всё это для того, чтобы я оказался здесь и спас его сегодня.

— Но ты важен этому миру. Он не стал бы жертвовать тобой.

— Ты мне предлагаешь развернуться и пойти в лес искать этого оленя? Выслеживать по зазубрине на копыте, как Павел учил? Ждать у дуба, пока он снова придёт чтобы заколоть? — Я остановился. — Ты правда этого от меня хочешь?

Елена покачала головой.

— Нет, такого я тебе не предлагаю.

Она поправила лямку сумки и посмотрела в сторону.

— Просто я не хочу тебя терять. Ты хороший человек, Макс. — Она усмехнулась, коротко и невесело. — Знаешь, есть множество людей, которых я и не подумала бы спасать такой ценой. Вот честно. Я не такая уж и человечная. Смотрела бы на умирающего, а спасать бы не стала, если бы жизнь зверя была единственным решением. А смотрю на тебя и вижу, что ты другой. Я прекрасно понимаю Павла, Анатолия и Николая. Есть в тебе что-то такое…

Уточнять, что именно, я не стал.

Да и не дали.

Николай вёл повозку всю ночь.

Дорога была скверная — узкая, вся в колдобинах, и в темноте угадывалась только по светлой полосе неба между кронами. Он вглядывался в эту полосу, придерживал вожжи и правил больше чутьём, чем глазами.

Позади, под тентом, в сене лежали четверо и молчали.

Так и шли: скрип, топот, редкое фырканье кобылы. Раз в час Николай останавливался, слезал и шёл вперёд пешком, шагов на двести, и всматривался в заросли, да искал следы.

Двенадцать лет в дружине научили его читать землю не хуже, чем иные читают книгу. Ночью следы не поищешь, но Николай имел сродство со стихией земли, а земля порой может рассказать куда больше, чем глаза при ярком свете.

И сейчас Николай выискивал детали, которые мог оставить лишь человек. Где-то след от сапога, засечки на стволах метки для своих примятая трава за поваленным стволом у обочины, где кто-то лежал, скрытые кострища, сделанные так, чтобы не было дыма. Утоптанные пятачки в кустах, откуда удобно смотреть на дорогу. И Николай такие следы находил очень умело.

Первые три часа пути вперемешку с вылазками не давали ничего, но Николай понимал, что это только начало и спешка здесь ни к чему.

— Стоим, — негромко сказал Николай, вернувшись к телеге в четвёртый раз.

Из сена бесшумно выглянул Волох.

— Нашёл лёжку. Двое наблюдателей, причём лежали долго. Трава примята в двух местах, похоже лежали и выглядывали, кого ограбить.

— Следы свежие? — выглянул Анатолий.

— Не особо, дня три.

— Так идём дальше, — запальчиво сказал Павел, который едва держался чтобы не выскочить из телеги, и самому искать следы.

Николай лишь качнул головой, а Анатолий дал ему лёгкого подзатыльника.

— Лежи, глазастый. Не мешайся под ногами у старших.

Павел лишь отмахнулся, а Николай спрятал улыбку и направил телегу дальше.

На место нападения они вышли спустя час, когда утреннее поднялось над кронами деревьев.

— И чего осторожничали, — возмущался Павел, выглядывая из телеги будто крокодил из воды.

— Ничего ты не понимаешь, а ну спрячься в Телегу! — проворчал Сыч.

Николай же, осторожно слез с козел и пошёл осматривать место недавнего сражения.

А картина была знакомая, Николай не раз такое видел.

Две сосны поперёк дороги, шагах в сорока друг от друга. Их уже стащили в сторону, чтобы похищенная телега могла проехать. Глубокие борозды, там, где тяжёлые брёвна волочились по земле были видны невооружённым взглядом. А ещё на недавно поваленных стволах издали были видны слишком гладкие срубы, где явно угадывались следы топора.

Отряд бесшумно покинул телегу и рассредоточился по местности.

Двигались оперативно и умело, заметить их было той ещё задачей. Хотя стайка ворон, возмущённо каркнув, взмыли в небо.

— Под ноги смотрите, — шипел Николай, — следы не потопчите!

Но следов было столько, что за неделю не истоптать. Земля была утрамбована десятками ног. Тут и там угадывались бурые пятна, глубоко впитавшиеся в землю. Вон торчит обломок рогатины. А чуть дальше разбитый борт телеги, брошенный в канаву. За дерево закатили сломанное колесо, подальше от посторонних глаз. Фрагмент кольчужного полотна поблескивает в грязи, обрывок пропитанной кровью рубахи, зацепившийся за куст.

После пары дождей, эти следы будут уже не так узнаваемы, но благо, в последние дни была хорошая погода и следы остались.

Волох поморщился, а Павел закрыл нос рукавом. Запах стоял не самый приятный.

Анатолий обошёл всё кругом и остановился у обочины, где земля была утоптана особенно плотно.

— Здесь тела складывали, — сказал он и огляделся.

— Тела увезли, — добавил Волох, который присел, чтобы потрогать землю. — Или закопали неподалёку.

— Ну хоть не бросили на съедение зверям, — кивнул Николай.

Сыч молча снял шапку.

— Эх, не живётся людям мирно.

Мужчины молча постояли.

— Расходимся в стороны, вы по двое, я один. Ищем следы. Они должны стоять неподалёку.

Вот тут и вылез подвох. Они бродили по лесу часа три, а следов разбойников так и не нашли.

— У Георгия много товаров, — размышлял Анатолий. — По уму они должны были стоять где-то рядом.

— Георгий вёз четыре телеги добра, которое надо разбирать и сбывать, еще убитые и раненые. у них пленный, за которого ждут выкуп, — добавил Волох. — С таким хозяйством далеко не ходят.

— Ну или их главарь очень осторожен и хитёр, — заключил Николай.

— Михаил, кажется, сказал, что видел дым, когда по лесу уходил, — сказал вдруг Сыч. — Может мы не в той стороне ищем? Нужно не вперёд идти, а наоборот, вернуться?

Решили послушать Сыча, и стоянка нашлась. Там были и кострища, и земля утоптана, вокруг обглоданные кости, свежая яма отхожего места, которую даже не потрудились закопать, а людей нет.

— Снялись давно, — Волох выпрямился над кострищем и вытер пальцы. — Угли холодные насквозь.

— Вчера утром снялись, — заявил Николай, который иначе ощущал это место. — Понять бы, куда пошли?

Волох обошёл поляну по кругу. Потом ещё раз, шире. Потом присел на корточки и долго что-то разглядывал.

— Гляньте-ка, — позвал он.

Следы со стоянки уходили в четыре стороны.

Четыре набитые тропы: одна на север, одна вдоль ручья, одна назад к дороге и одна в самую чащу. Все свежие, но старательно затоптанные.

— Глядите-ка, следы от мётел. — удивился Николай. — Осторожные.

— Еще бы, такого купца взяли, — покачал головой Сыч. — Будешь тут осторожным.

— Это они нарочно, — сказал Волох. — Гоняли людей по кругу, чтоб не разобрать, где настоящая колея.

— Умно, — заметил Анатолий, но в голосе его не было ни капли восхищения. Скорее охотничий азарт хищника, что встретил достойного соперника и принял правила игры. — Их главный головой думает, придётся попотеть.

Проверили все четыре пути.

Северная тропа кончилась через пятьсот шагов у бурелома, за которым не прошла бы и телега. Та, что вдоль ручья, ныряла в воду и не выныривала ни на одном берегу. Волох прошёл по руслу шагов триста в обе стороны и вернулся ни с чем. Дорожная выводила обратно на тракт и терялась в колеях.

Четвёртая, что уходила в чащу, вела кругом и через час привела их обратно к той же стоянке.

Отряд стоял на вытоптанной поляне и молчал.

— Ну, — Сыч сплюнул. — По ходу, не отследим мы их, ребята.

— Отследим, — твёрдо сказал Анатолий. — Не могли они далеко уйти, с слишком много груза. Просто очень хорошо спрятались.

— И как искать-то? — подал голос Павел, который уже устал получать подзатыльники от старших и всё больше помалкивал. За эту ночь, он ощутил себя совсем уж зелёным салагой. Хотя и принимал брань без обиды. Все понимали, что это дружеское подтрунивание и никто никого не хотел обидеть. Зато так проще справляться с ожиданием и излишним волнением.

— Ногами. — Анатолий оглядел своих. — надо расширить круг поисков.

Следующие полдня, пока Николай отдыхал после бессонной ночи, бойцы рыли землю носом, в поисках хоть какой-то подсказки. А вернее ошибки, которую обязательно допустили бы дураки, которых всегда хватает в таких отрядах. И каким бы хитрым ни был командир, защиты от дурака почти не существует.

Внимательнее осмотрели пути, искали другие места, где могла оставить след тяжело загруженная телега. Пытались восстановить тот маршрут, что описал Михаил, когда спасался бегством. Останавливались перед каждой развилкой — а развилок оказалось до обидного много, и у каждой Волох с Николаем расходились в стороны и осматривали обочины, потому что удобное для засады место вполне подходит и для стоянки.

Забирались на пригорки и подолгу вглядываясь в лес — искали дымные столбы или костры.

— Не могут же они и вовсе жен жечь огня, — ворчал Сыч.

— Может, в ямах живут? — предположил Павел.

— В кротовьих норах, ещё скажи — хмыкнул Сыч.

Один раз Сыч заметил в низине красноватый отсвет — все залегли, подобрались на брюхе шагов на двести, но отсвет оказался гнилушкой на пне.

Второй раз услышали голоса. Обошли, вылезли, но оказалось это углежоги.

К вечеру, они прошли мимо одной и той же приметной развилки в третий раз.

— Мы тут уже который раз проезжаем, — мрачно сказал Сыч, выглядывая из телеги и глядя на кривую берёзу, которую все успели возненавидеть. — А разбойников всё нет и нет.

— Вы бы поспали, — заметил Николай, — я-то покемарил, а вы сейчас все силы потратите, и когда найдём поганцев, сил-то у вас и не будет.

— Мудро говоришь, согласился Сыч, тут же повернулся к борту телеги и через минуту засопел.

Пока Елена была с девушкой, я без дела не сидел.

Во-первых, надо было чем-то занять руки. Меня всё ещё потряхивало не то от зелья, не то от того, что я узнал, и стоять столбом посреди зала было выше моих сил.

А во-вторых, Генка без присмотра успел натворить дел.

Когда мы влетели в таверну, я по сторонам вообще не смотрел. А теперь огляделся и обнаружил, что в дальнем углу сидели четверо мужиков, которые доедали и с опаской косились на дверь комнаты, откуда совсем недавно доносился терпеливый голос Михаила и звонкие обещания вызвать какую-то таинственную полицию.

Что такое полиция, мужики естественно не знали, но, судя по лицам, ничего хорошего не ждали.

Первым делом, решил прикинуть расход припасов, и понять, чем Генка угощал людей. Заглянул на кухню и в погреб, но так и не понял, что именно он подавал.

— Генка. А ты чем людей кормил?

— У меня всё под контролем, — важно ответил этот сорванец. — Я всё приготовил. Всё, как ты учил.

Он сказал это, копируя чью-то манеру, пронизанную солидным достоинством, но я не понял чью. Не мою точно. Может, Николая или Владислава…

— Я спрашиваю: что ты им дал?

— Вареники с рыбой.

Я застыл.

— В каком смысле, с рыбой? — осторожно уточнил я. — Я такого не готовил.

— Ну а чего? — Генка пожал плечами. — Смотри. Рыбу можно подавать с хлебом, как дядька Анатолий говорит. А можно с картошкой, ты вчера сказал, что вкусно. А вареник это и хлеб, и картошка сразу. Вот я их с рыбой и подал.

У меня медленно поползли брови на лоб.

Логика была безупречной, но от неё делалось не по себе.

— Ты что натворил? — простонал я. — Это же разные блюда вообще!

— А ты сперва сам попробуй, — обиженно сказал Генка. — Я себе положил и чуть ложку не проглотил.

Ворча, я подошёл к столу.

Взял недавно приготовленный вареник, подцепил кусок копчёного леща и отправил в рот…

А это было по-настоящему вкусно! Нежное тесто и сладковатая картошка с жареным луком, на удивление отлично сочеталась с дымной, солоноватой рыбой.

Сам я бы до такого в жизни не додумался! В моей голове вареники намертво прописаны со сметаной, а копчёная рыба… Ну уж точно не с варениками. А мальчишка не знал, что так нельзя. Просто взял и сделал.

— Обалдеть, — сказал я вслух.

— Что? — Генка насторожился.

— Идея-то классная! И вкусно получилось.

Он просиял так, что в кухне стало светло.

— Ну ты, Генка, первооткрыватель, — я хлопнул его по плечу. — Только в следующий раз сначала спрашивай, прежде чем экспериментировать. Одно такое попадание случается раз в три отравления.

— Понял! — закивал парень, так и сияя.

Поглядел я на него, и вижу, что будущий повар растёт.

— Ты вот что, запиши, как делал. Пропорции, всё. Чтобы потом всегда мог повторить.

— Я не умею писать, — уставился на меня пацан.

— Ну тогда запоминай, — вздохнул я. — Ну и писать будем учиться.

Я же стоял у рабочего стола, машинально перебирал травы и усиленно думал. Как определить верность своей догадки.

— Макс, — Елена подошла и села напротив. — Вера вымотана. Ей нужно восстанавливаться, а она давно ничего не ела. Приготовил бы ты что-нибудь, а я отнесу.

Я лишь кивнул. Сам сейчас думал о том же.

— Как раз готовлю, — сказал я. — И сам отнесу.

— Ты уверен? — Елена покосилась на дверь. — Вероника… то есть Вера… сейчас не очень расположена кого-либо принимать.

— Может, я отнесу? — подал голос Михаил со своей лавки. — Я её всё-таки с малолетства знаю.

— Нет! — сказали мы с Еленой хором.

Воин крякнул и умолк.

Ну а что: он уже пытался, и все его доводы вызывали в девушке лишь панику. Новые истории про разбойников, купцов и незавидную судьбу отца, это последнее, что ей сейчас нужно.

— А ты точно уверен, что тебе стоит идти? — выразительно спросила Елена.

— Я думаю, что найду с ней общий язык, — веско кивнул я. — Тем более подросток выглядит более безобидно чем… — я кивнул на Михаила, — израненный суровый воин, зовущий её госпожой.

— Может и так, — вдруг задумалась Елена. — Тем более что ей понравилась Ника.

Я приподнял брови.

— Она её тискает уже полчаса, — пояснила знахарка. — Я сказала, что это твой зверь. Ника стала с ней играться, и Вера отвлеклась, даже дышать ровнее стала.

— Вот и отлично, — сказал я и полез за сковородой.

Если мои предположения верны, лучше сделать еду, которая ей знакома и практична. И лучше не нести ей суп. Учитывая её состояние, не хотелось бы, чтобы в меня швырнули тарелку с горячим варевом.

Нужное зелье и ингредиенты я уже подготовил, осталось определиться с блюдом.

Немного подумав, остановился на котлетне. Проверенное, знакомое, и совершенно безобидное на вид.

А вот в соус я вложил всё, что нужно.

Бодрянка для ясности в голове. Самую малость телокрепа, чтобы перестала трястись, да и восстанавливалась скорее. Немного петрелии, душницы и холодянки. Немножко восстанавливающего зелья. В общем, состав щадящий, но достаточно эффективный.

Я собрал котлетень, залил соусом, добавил зелени и пошёл к своей бывшей комнате.

— Выходит, ты тоже не местный? — Вера пристально смотрела на меня, а я на миг растерялся. Так и застыл, не зная, что ответить.

Понаблюдал, называется.

Но она это поняла по-своему:

— Вот ты и прокололся. Я так и знала, что это розыгрыш. Масштабненько, конечно, но можно прекращать.

Я только вздохнул, глядя на неё:

— Это не розыгрыш. Но в одном ты права, я такой же, как ты.

— Это же шутка, да? Хватит меня разыгрывать.

Я лишь покачал головой:

— Нет, это не шутка. Я был уважаемым ресторатором в Москве, а потом попал в аварию. Авария была из таких, где не выживают. И вот я очнулся здесь, в грязной таверне, а хмурый мужик избивал меня и заставлял работать.

Вера вглядывалась в моё лицо, будто пытаясь разглядеть в нём какую-то другую правду, но я был серьёзен.

— Я не хотел говорить тебе, что я такой же. Это опасная информация и об этом лучше не распространяться.

— Значит, никто не станет кричать: «Это розыгрыш» и снимать моё ошарашенное лицо, — покивала она, зябко обхватив себя руками.

— Прости, но нет.

— Я ведь почти сразу начала понимать, — сказала она. — Только самой в такое сложно поверить. Ты говорил, что попал в аварию… А на меня трое напали… Я домой возвращалась от родителей, решила через лес срезать дорогу. А я ведь кандидатскую только защитила.

Мы помолчали.

Вера не плакала, но была очень задумчивой.

— Я долго не мог поверить, — неловко попереминавшись, потёр я затылок. — Я там был уважаемым человеком, а тут меня гоняют как мальчишку. Я отношусь к этому, как ко второму шансу. Сначала тоже психовал, но как видишь, привык, и даже неплохо устроился. Видимо в том, нашем мире, других шансов не было, а тут я пришёлся очень кстати. Людям помогаю.

— Не верю я в загробную жизнь, — хмуро произнесла она. — Может, это мой умирающий мозг сочиняет декорации.

— Вряд ли, — качнул я головой. — бред не бывает таким последовательным. Да и спину во время галлюцинаций ломить не станет.

— Надеюсь, что ты прав. Я вспоминаю свой последний день, и возвращаться туда как-то не хочется.

Я лишь кивнул. Выспрашивать подробности не решился. Не гожусь я для психотерапии.

Зато эту роль взяла на себя Ника. Она появилась из кустов и тут же направилась к девушке, ткнувшись той в ногу.

Вера тут же подняла на руки сощурившегося от удовольствия зверька, и стала гладить. Ника же так и вертелась, подставляя то макушку то пузико. Правда то и дело поглядывала на меня с явным намёком. И чего она от меня хочет, у неё же целый огород свой есть.

— Слушай, а тебе никаких условий не ставили? — спросил я, чтобы сменить тему. Да и вопрос животрепещущий.

— Каких ещё условий?

— Например, что ты должна что-то сделать. Чего-то достичь к какому-то сроку. Это что-то вроде задания, которое надо выполнить, чтобы… остаться.

Вера долго на меня смотрела с непониманием.

— Нет, — сказала она наконец. — Ничего такого.

Я кивнул, но скорее всего она ещё не разобралась в своих строчках. Я вон свои первые уведомления неделю читал как китайскую грамоту. Но лучше сейчас её не беспокоить. Успеет еще разобраться.

— А тебе ставили условия? — спросила она.

— Да, достигнуть определённого уровня развития.

— А ты был недоразвитым? — неловко пошутила она.

— Да. Сказали, что если не улучшу один навык, то умру через три дня.

— Ничего себе! — воскликнула она. — Вот это ультиматум.

— Как видишь, справился. И вообще не пожалел об этом, — ответил я.

— Значит, сейчас тебе ничего не грозит? — обеспокоенно поглядела она на меня.

Я набрал в грудь воздуха.

— Хотел бы я сказать, что всё миновало, но теперь мне осталось пять дней, чтобы повысить ранг, иначе тело разрушится.

— Вот же… Я тут тебе на жизнь жалуюсь, а ты сам не в лучшем положении.

— Я жив, полон сил и готов действовать. Живётся мне не просто, но я и за эти дни благодарен. Главное в хандру не впадать, — улыбнулся я, хотя далось мне это непросто.

— Значит, у меня так же будет, — вздохнула она. — Мне в прошлой жизни ничего легко не давалось. Разобраться бы с этим всем теперь. В голове уложить.

— У меня есть одна полезная книжка. Меня она, признаться, успокоила. Может, и тебе поможет.

— Книжка?

— Ага. Сказка про такого же, как мы с тобой. Как я теперь уже понял, такое явление здесь не редкость. Называется «Сказания героя». История про странника, который однажды проснулся не там, где заснул, и потом всю жизнь это описывал.

— Лучше бы видос с полным описанием посмотреть, — фыркнула она.

— Прости, но видеохостингов здесь еще не изобрели, — развёл я руками.

Она улыбнулась. Казалось, впервые с момента как проснулась.

— Книжка хоть хорошая?

— Мне понравилась, динамичная. Любовных историй и всего такого, что нравится девчонкам, там немного. Но она полезная. Правда, ближе к концу он всё больше жаловался.

— И на что же?

— Тосковал по горячей ванне и кофе.

— Как, а здесь что, такого нет? — шутливо вскинула она брови.

— Только баня, только хард-кор. Но вместо кофе я тут такой взвар научился делать. Бодрит лучше арабики. — рассмеялся я. — Ладно, пойдём. Тебе надо отдохнуть, а мне тесто ставить.

Мы неспешно направились в сторону таверны.

— Слушай, до меня только сейчас дошло. Ты кормишь средневековых людей бургерами? — вдруг воскликнула она.

— Ага, и шаурмой. От людей не протолкнуться, — улыбнулся я.

— Так они же все растолстеют. Не мог что полезнее приготовить? — возмутилась она.

— У них работы много, не растолстеют. Да и я готовил, что попроще. Мне, знаешь ли, не до высокой кухни. Да и местные копчёные арбузы не оценят.

— Копчёные арбузы? Это что за гадость.

— Вот и я о том же. В нашем мире сложно было найти ценителей изысканной кухни, а уж тут и подавно. Хотя рыба с варениками…

— Фу, гадость, даже звучит жутко.

— Ты просто не пробовала.

Кажется, она немного отошла. Одной проблемой меньше.

— В общем, ты пока осматривайся, приходи в себя, — инструктировал я. — Но главное, ни с кем кроме меня не говори о том, что случилось. Ссылайся на плохую память. Ну и Михаила не обижай. Он ведь тебя от смерти спас.

Вера кивнула.

— А ведь он же не меня спасал… Как теперь это всё уместить в голове, — покачала она головой.

— Справишься. Правда, мне проще было. Я ведь круглый сирота, а опекуны меня ненавидели и хотели избавиться. А у тебя и отец, и друзья отца, и охрана. В общем, главное, не вызывай подозрений.

— Хорошо, — простонала она, всё больше осознавая ситуацию. — Буду прикидываться юродивой с амнезией. Тут помню, тут не помню.

Я едва не расхохотался в голос.

— А я и не думал, что человек, который понимает подобные шутки, это так ценно.

— Макс! Макс! — ко мне навстречу мчался Генка.

Надеюсь, ничего не случилось. Хотя он всегда прибегает ко мне так, будто срочно надо бежать и всех спасать.

— Что произошло?

— Там Дарья пришла, ну, жена Петра, у которой таверна.

— У неё всё хорошо?

— Не знаю, — пожал он плечами.

— А чего ты такой обеспокоенный?

— Ну пришла же, а тебя нет, — веско ответил он.

Вера спрятала улыбку, очень уж смешно выглядел взъерошенный парень. А у меня скоро без всяких таймеров сердце остановится. Сплошное беспокойство вокруг.

Глава 19. Возмездие. Часть 2

— Ну так что, возьмёшь меня к себе жить? — Вера смотрела на меня хитрыми глазами. Мне кажется, после переселения, она совсем перестала быть похожей на себя прежнюю. Вернее, на Веру. Будто вместе с переселением души изменились и тело, и мимика, и даже лицо.

Так я и застыл, размышляя об этом.

Вероника так шутить бы не стала, это факт.

Вера звонко рассмеялась.

— Видел бы ты себя сейчас, — сказала она, вытирая глаза. — Ты, кажется, побледнел. Не бойся, солдат ребёнка не обидит. Да и годишься ты мне… ну, не в сыновья, конечно, но в очень младшие братья.

А мне вот было не до смеха.

Не скажу, что рассердился, но подколола она меня знатно.

— Начнём с того, что тебе на вид лет семнадцать. Да и сколько тебе было в той жизни?

— Неприлично у девушки спрашивать про возраст. Тем более про возраст в прошлой жизни.

— Ну явно не семьдесят, — хмыкнул я.

— Сам ты семьдесят!

Я прищурился и поглядел на неё очень внимательно. Она даже перестала улыбаться, а на щеках появился лёгкий румянец.

— Думаю, тебе было лет двадцать пять. От силы двадцать девять.

— А тридцать два не хочешь?

— Пф-ф, — сказал я. — А ты неплохо сохранилась.

Она приподняла бровь.

— Но всё же, — продолжил я, — это ты мне в младшие сёстры годишься. Мне было под сорок.

Вера моргнула и оглядела меня новым взглядом.

— Ну а что, возраст неплохой, — с вновь вернувшимся озорством, улыбнулась она.

— Только, если честно, мне сейчас не до заигрываний, — сказал я.

— Тревожные новости, для семнадцатилетнего парня.

— Ну слушай, я с первого дня только и делаю, что стараюсь не сдохнуть.

— Ты же говорил, что здесь неплохо, — сощурилась она.

— Так одно другому не мешает, — Я пожал плечами. — Когда я тут появился, система сказала, что мне жить осталось три дня.

— Ты об этом рассказывал. Но ты ведь решил проблему.

— Так вот, с того дня, по большому счёту, ничего не изменилось, только срок жизни увеличивался. На этот момент мне осталось пять дней.

Она остановилась.

— То есть… Это была не шутка, что ты через пять дней умрёшь?

— Да какие уж там шутки. Если не найду способ перейти на другой ранг, — кивнул я.

Мы уже почти дошли до таверны, и я сбавил шаг: такие откровения не для посторонних ушей, а у нас в таверне уши растут даже из печки.

Вера тоже приостановилась.

— И что там за ранг? Как на него переходят? — Она нахмурилась. — Ты ведь уже переходил, раз за три дня управился.

— Там всё сложнее, — покачал я головой. — Тогда я не ранг взял, а уровень навыка. И для этого мне пришлось отпинать одного редкостного засранца.

— Тоже мне проблема, — фыркнула Вера. — Давай найдём, кого отпинать. Я, между прочим, в этом деле теперь заинтересованное лицо.

— Сейчас решение не такое простое, — я снова покачал головой. — Да и не хочу тебя грузить своими проблемами.

Вера посерьёзнела. Вся шутливость ушла из её голоса.

— Слушай. Я может и выгляжу спокойной, но мне это не просто даётся. Я стараюсь не впадать в уныние, шучу и делаю вид, что это забавное приключение. Но ты не забывай: я вообще только что появилась. Понимаешь? — Меня… — Она поморщилась. — Не хочу даже думать… В общем, я недавно умерла. И умерла плохо. А очнулась не пойми где, среди людей, которые видят во мне кого-то другого, в чужом теле, в мире, где, оказывается, есть магия и нет электричества. Да здесь даже кофе нет. И хоть я храбрюсь, для меня это всё по-прежнему чудовищный стресс. Просто я не из тех людей, которые складывают лапки. И не из тех, кто ходит и показывает всем, как ему грустно живётся.

— Прости, — сказал я. — Не хотел бередить.

— Ты уж тут точно не причём, — качнула она головой.

— Я как-то привык к мысли, что у меня вторая молодость, и забыл, каково это в первые дни. — Я попробовал улыбнуться. — Мне вон было под сорок, а стало семнадцать. Если так посмотреть, то и неплохо вышло.

Вера слабо улыбнулась.

И я решил закрепить результат.

— Слушай, — сказал я. — А ты подумай вот о чём. Тебе было тридцать два, а сейчас семнадцать. Ты юна и красиво, это ведь какие возможности открываются. У тебя опыт тридцатилетней женщины в теле девчонки. — я подался вперёд. — Да ты в этом мире кого хочешь охомутаешь, хоть князя. А захочешь, станешь шальной императрицей.

Вера засмеялась. Смех у неё был звонкий и заразительный, а главное искренний.

— Шальной императрицей, — повторила она, отсмеявшись. — Спасибо, повеселил.

Она вытерла выступившие слёзы:

— Слушай, мне и правда лучше бы чем-то заняться. Потому что иначе я впаду в уныние, а это никому не нужно. В первую очередь мне самой. Так что давай-ка лучше обсудим и помозгуем, что там у тебя за проблема. Мне ведь тоже надо вникать в курс дела. Мне и самой нечто подобное предстоит.

Я заколебался, но Вера добила аргументом:

— Быть может, мы — люди двадцать первого века — найдём решение быстрее, чем местные шаманы.

Крыть было нечем.

— До обеда ещё есть время, — сказал я. — Но готовку никто не отменял. Поможешь?

— Конечно. Я же сказала: надо себя чем-то занять.

— Тогда пойдём готовить. Заодно и поговорим.

Как только мы вошли, с лавки поднялся Михаил.

Выглядел он скверно: серый, осунувшийся, держащийся за бок, но смотрел на Веру с такой надеждой, что мне стало неловко. Он, похоже, всё это время лежал и ждал, что она войдёт и с прежним задором скажет: «Михаил, ты чего тут разлёгся?»

Вера прошла мимо и объявила, закатывая рукава:

— Командуй, Макс, могу пока овощи почистить.

Михаил схватился за голову.

— Как же так, госпожа⁈

— Что случилось? — удивлённо уставилась она на охранника.

— Да вы же не для того воспитаны! — Он даже сделал шаг вперёд, забыв про рёбра, и тут же скривился. — Вас же воспитывали как благородную даму, а не как повариху. Как можно, овощи… Вы ведь сосватаны барону Северскому! А он, между прочим, имеет все шансы со временем князем стать!

Вера резко обернулась к Михаилу.

Я, честно говоря, приготовился к взрыву: сообщить женщине, что её кому-то сосватали, это, знаете ли, так себе новость.

Но она даже бровью не повела.

— Князья тоже едят, — сказала она безмятежно. — А хорошо готовящая жена — это, между прочим, ценность. Так что не мешай.

И пошла к бочке мыть руки.

Михаил сел обратно с видом человека, у которого мир в один миг перевернулся.

Тут вмешался Генка.

— А вы станете женой дяди Владислава? — спросил он с искренним интересом.

Вера остановилась на полпути.

— Кого?

— Ну, дяди Владислава! Он с вами приезжал! Он такой… — Генка развёл руки в стороны, показывая габариты предполагаемого жениха.

— Слушай, — медленно сказала она. — А почему при упоминании этого имени у меня в голове всплывает что-то очень, очень большое и чудовищно голодное?

— Он большой человек! — с важностью сообщил Генка. — Брат князя!

— Ага, — вполголоса добавил я. — И по размеру тоже не миниатюрный.

— Всё настолько плохо?

— Ну что ты, — я даже обиделся за толстяка. — Он настоящий лев. Умный, хваткий, добрый. Ты его ещё за столом не видела. Вот там он тоже настоящий лев. Такой же ненасытный.

— Нет-нет, что вы, госпожа! — испугался Михаил и поспешил уточнить. — Господин Владислав вам как второй отец! Он вас с тринадцати лет знает, он вам на именины книги возит!

Вера посчитала за лучшее переключиться на кулинарный процесс.

Готовить я решил тушёную картошку с мясом.

Во-первых, разнообразие. Во-вторых, картошки после вчерашней ревизии оставалось много, и её надо было пускать в дело. А в-третьих, и это главное, правильно приготовленная тушёная картошка с мясом способна поразить любое сердце, не хуже котлетней.

И не беда, что это простое блюдо безо всяких фокусов.

Мясо я взял с задней части с прожилками и жирком. Из тех запасов что привёз Борис. Нарезал крупно, кубиками в два пальца: мелкое в тушении рассыпается в волокна, а нам нужно, чтобы кусок остался куском, и чтобы его было приятно жевать.

Мясо хорошо обжарил. Причём обжаривал отдельными партиями, чтобы кучей не сваливать. А то мясо не обжарится, а потушится, а для этого пока рановато.

Кухня наполнилась аппетитным ароматом.

Дальше пошёл лук, который я не жалел. засыпал его в казан, в тот же жир, с остатками мясного сока. Так и готовил его на медленном огне, пока он не осядет, не станет прозрачным, а потом золотым и сладким. Следом порезал морковь, крупной соломкой. Дальше корень белой петрелии, тонкими кружками: она даёт очень густую, чуть ореховую ноту. В моём мире я добавил бы сельдерей, но петрелия оказалась куда мягче.

Вернул в казан мясо. Залил горячей водой так, чтобы едва покрыло. И оставил томиться.

— Час потомится и продолжим, — сказал я, в ответ на вопросительный взгляд.

— А картошка?

— А картошка потом, чтобы в кашу не разваливалась. Сначала мясо надо сделать мягким, а бульон густым.

Глава 21. Живым живое, а мёртвым мёртвое

Мариса стояла подбоченившись, и с подозрением смотрела на нас.

Парни как-то сразу сникли. Уже привыкли, что месть Марисы всегда беспощадна и неотвратима. Но меня она не обманула, ей самой было ужасно интересно и хотелось поучаствовать.

Она разглядывала нас, а в глазах плескалось искреннее любопытство, в котором она никогда бы не призналась, даже под пытками.

Она обежала глазами весёлых мальчишек и Михаила, который устало привалился к стене. Но каждый раз её взгляд возвращался к Вере, которая сидела рядом со мной, вся растрёпанная и весёлая.

Мариса подобралась, у неё вздёрнулся подбородок.

— Ефи-и-им, — пропела Мариса. — А ты чего тут делаешь?

— Ничего, — Ефим тут же вытянулся в струнку.

— Мариса, мы тренируемся, давай с нами, — дипломатично сказал я.

Вере хватило одного взгляда. Она посмотрела на Марису снизу вверх и улыбнулась.

— Да не переживай ты, — сказала она. — Не уведу я твоего жениха.

Ефим вмиг стал бордовым, а Мариса аж задохнулась.

— Не мой он жених! — выпалила Мариса. — С чего вы взяли?

— Ага, — покивала Вера. — Оно и видно. И вообще мне молоденькие не нравятся, — Вера потянулась. — Мне по нраву мужчины постарше.

Мариса остолбенела и не нашлась что ответить. А у стены тягостно вздохнул и взялся за многострадальную голову один Михаил.

— Да и потом, — продолжила развлекаться Вера, — у меня свой жених есть. Вон Макс.

Тут поперхнулся уже я.

Михаил и вовсе уставился на меня во все глаза. Кажется, меня ждёт серьёзный мужской разговор. Зато Вере было весело.

— Ты что городишь? — прошипел я уголком губ.

— Молчи, жених, — сказала она, копируя манеру Глафиры.

— Я протестую, — выпалил я.

— Кто тебя спрашивает? Сейчас как огрею оглоблей, — Она даже мимику Глафирину скопировала.

И так натурально у неё получилось, что все захохотали. Мариса пыталась выглядеть серьёзной, но уголки её губ поползли вверх, а потом она и сама начала хихикать, под аккомпанемент гусиного хора. Даже Михаил рассмеялся, поняв, что его разыгрывают. Он-то хотел приглядывать за порядком, чтобы деревенские увальни не обидели чем Веронику, а она сама кого хочешь перещеголяет.

— Каждый раз бледнеешь, — весело рассмеялась Вера. — Лучше бы подыграл.

Степан заржал первым, потом Егорка свалился с забора, потом заржал Ефим — и, наконец, засмеялась сама Мариса, звонко и совершенно искренне, потому что удержаться было невозможно.

Я сидел в пыли, красный, как варёный рак, и понимал, что репутация моя в этой деревне только что поменяла направление.

— А ты, Мариса, давай с нами, — предложила Вера. — Я слышала, что с тобой тоже беда приключилась. Самое последнее дело, это печалиться и вариться в своём горе. Так и самой озлобиться недолго. Лучше уж подурачиться, да палками помахать. Так и обиды легче проходят.

Обратная дорога шла легко.

Володимир всё не мог поверить своей удаче.

Его наняли на три месяца, и оплатили работу вперёд, а задача оказалась выполнена меньше, чем за месяц.

В Чи-Ане как-то прознали о проблеме на рубеже и купца уже ждали. Кто-то решил бы нажиться на проблеме соседа, но правители Восточной Империи смотрели наперёд, и прекрасно понимали, что после Североземья настанет их черёд.

По указу императора Восточной Империи, кристаллы привезли в провинцию Чи-Ан. А когда Владимир подъезжал к городу, ему навстречу выслали гонца с вестями.

Кристаллы ехали в трёх окованных ящиках на второй телеге, завёрнутые в войлок.

— Барон Грегор наверное уже войска созвал, и даже не подозревает, что мы уже едем. Успеваем, Айвен! — в который раз сказал Володимир. — Видит Солнце, успеваем. Я грешным делом думал, до осени растянется.

— Не зарекайся, — холодно заметил Айвен.

— Да что тут может…

Айвен поднял руку и обоз стал замедляться.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.