ПОЛДЕНЬ, XXI век, №2 2002

ИСТОРИИ, ОБРАЗЫ, ФАНТАЗИИ<empty-line/>

Игорь ПРОНИНМАО<emphasis>Душевная повесть</emphasis>

Тем, кто мешает мне спать

«Матрос немедля бежит к развалинам, бросая вызов смерти, чтобы раздобыть денег, находит их, завладевает ими, напивается пьяным и,проспавшись, покупает благосклонность первой попавшейся девицы, встретившейся ему между разрушенных домов, среди умирающих и мертвых. Тут Панглос потянул его за рукав.

— Друг мой, — сказал он ем,у, — это нехорошо, вы пренебрегаете всемирным разумом, вы дурно проводите ваше время.

— Кровь и смерть! — отвечал тот. — Я матрос и родился в Батавии; я четыре раза топтал распятие в четырех японских деревнях, так мне ли слушать о твоем всемирном разуме!»

Вольтер. «Кандид, или Оптимизм»

Я не знаю точно ни дня, ни даже года своего рождения. Я знаю лишь, что мать назвала меня Мао в честь советско-китайской дружбы. При этом она поступила наперекор отцу, который хотел назвать меня Фиделем. Спасибо тебе, мама, мне страшно представить, как бы я провел детство в России с таким именем. Впрочем, мать наверняка поступила так, не заботясь обо мне, а желая досадить отцу. Так или иначе, вскоре моя мать исчезла. Отец не мог толком припомнить, когда и как это случилось. Иногда он рассказывал, что она убежала с барабанщиком из ВИА, вспоминал со слезами, как бежал за поездом, потрясая моим младенческим тельцем. В другой раз он проговаривался в пьяном бреду, что застрелил обоих: и мать, и грузинского князя. А то и вовсе говорил, что никакой матери у нас с сестрой никогда не было, что он нашел нас на помойке и скоро вернет обратно — это если мы его не слушались. На самом-то деле отец был (вряд ли он жив теперь) запойным пьяницей, и я никогда не доверял его рассказам. Другое дело моя старшая сестра, Машенька. Она мечтала тоже убежать с барабанщиком, постоянно вырезала из журналов всякие фотографии и обклеивала ими подвалы, но которым мы скитались. А уж когда ей удавалось напасть на след какого-нибудь оркестра, так она и вовсе забрасывала проституцию и день-деньской околачивалась под окнами гостиниц. Пока Маша была маленькой, отцу удавалось ее вразумить, но когда подросла, он уже не мог с ней справиться, а я, напротив, еще не вырос... Да тут еще она начала пить... Наголодались мы с папашей, ничего не скажешь.

Бить меня отец перестал как-то резко, сразу. Даже учителя в школе (а отец настаивал, что я должен научиться писать) переполошились: что это ты сегодня сам не свой и без синяков? Я страдал. У меня как будто отняли что-то, я чувствовал, что былой близости с отцом уже больше не будет, он боится меня. Так я перестал быть ребенком. А мужчиной стал на другой день, выручили инстинкты. Какой-то парень, года на четыре младше, спускался впереди меня по лестнице в школе. Я сам не понял, как ударил его ногой в спину. Парень скатился вниз, разбил себе лицо и заплакал. Пиная его ногами, я понял, что теперь могу позаботиться о себе сам. В тот же вечер я избил сестру и к утру у нас был ужин. Отец прослезился. Да так и слезился, уже не переставая все время, что-то у него с глазами стало. Со стыдом вспоминаю — это раздражало меня. Бьешь его — плачет, не бьешь — все равно плачет. Потом и сестра стала его бить, одним словом, старик совсем опустился.

Некоторое время я чувствовал себя уверенно, а если в чем-то сомневался, то шел на детскую площадку и давал кому-нибудь в рыло. Но как-то раз там меня подстерегли два одноклассника. Тогда я совсем перестал ходить в школу, а в карман положил отвертку. Пару раз мне пришлось ею воспользоваться, зато никто меня с тех пор не трогал, ну, кроме ментов, конечно. Те били, как и раньше.

Ментов у нас в районе было двое — один с усами, другой без. Они били кого хотели и когда хотели, ведь у них были пистолеты. Я в детстве хотел быть ментом, но потом узнал, что на зоне их опускают. Так вот, как-то раз я пришел в наш подвал и обнаружил там обоих ментов. Ну, усатый-то бывал у нас часто, пользовался моей сестрой бесплатно, а вот безусый обычно не приходил. Обычно отец сам относил ему деньги. Вообще-то деньги у сестры давно отбирал я сам, но отец лучше меня считал и вел все расчеты. Как я вскоре понял из криков безусого, в этот раз отец ему денег не принес. Я, наверное, сам был в этом виноват — не дал ему с утра опохмелиться, но, что он пропьет все деньги, не ожидал. Ведь менты могут и убить запросто, им ведь все равно, рано или поздно каждый из них попадет в ад или на зону. Безусый стал бить отца, а отец показывал на меня. Тогда безусый стал бить меня, но у меня уже кончились деньги, я пил в тот день водку. Я сказал, что завтра отдам ему деньги и отца отколочу завтра, а сегодня пусть заберет в залог сестру и уходит.

Может быть, он так бы и поступил, но подошел его усатый приятель. Я ему никогда не нравился, и теперь он решил мне отомстить. Он сказал, что им проще вести дела с отцом, а не с таким отморозком с отверткой, как я, и что меня пора отправить в армию. Безусый согласился, и пока я, побитый и пьяный, беспомощно лежал у ног своего побитого и пьяного папаши, они вдвоем перерыли все наши пожитки и нашли кое-какие мои документы. Предательница Машка помогла им и этом — она смекнула, что немощный отец без меня и совсем уж не сможет ею командовать. Я уверен, что она сразу выбросила его за дверь. Ну что ж, сказать по совести — он того стоил. Надеюсь, что и Машеньке пришлось несладко, но сам я этого никогда не узнаю. Потому что зачем мне это теперь, после всего, что случилось?

Пинками погнали меня на призывной пункт. Там некоторые военные сперва хотели отвести меня к врачу, видимо, их смутило мое разбитое лицо, но менты заорали на них пьяными голосами, нашли какого-то своего знакомого, такого же отпетого беспредельщика, и судьба моя была решена. Через полчаса я был заперт на ночь вместе с сотней таких же обреченных на военную службу в большом помещении вроде спортзала.

Удивительно, как много можно успеть узнать за одну ночь! Там почти все были пьяные ребята моего возраста, рассказывали про себя, перебивая друг друга. Оказывается, в армию не только через злых ментов попадают. Можно совсем наоборот, спрятаться в армии от них. А еще можно пойти в армию, чтобы стать прапорщиком. Я-то всегда думал, что прапорщики с армией никак не связаны, менты вон тоже в форме ходят, но не военные же? А еще можно пойти в армию, чтобы кормили. Это мне было уже совершенно не понятно — кормиться и на помойке можно, зачем же в армию-то идти? Все равно досыта кормить не будут, с этим все согласились. Но большинство забрали, как меня, силой, через ментов. Некоторые даже учились в институтах и теперь жалели, что долго не будут учиться и совсем отупеют. Помню, я хотел расспросить, что такого хорошего в этих институтах, да не помню, собрался ли. Водки было много, мы напились, и я уснул.

Утром меня и еще нескольких растолкал какой-то пузатый здоровяк-военный, сказал что он — капитан, и мы поедем с ним. Потом мы пошли завтракать, и еды мне досталось много, потому что никто, кроме меня, есть ее не стал. Я спросил ребят, хорошо ли служить на корабле, они ответили, что плохо, потому что долго. А один сказал, что я дурак и капитан этот сухопутный. Потом они сказали, что служить придется в стройбате, а служить там тоже плохо, потому что надо работать. Работать я боялся, ведь не привык, не любил и не умел, да и вообще душа не лежала, поэтому решил после завтрака открыть окно в туалете и сбежать. На окнах были сняты ручки, но я надеялся справиться своей отверткой, обыскивали нас небрежно, и я спрятал ее в рукаве.

По зданию призывного пункта слонялось огромное количество призывников, и, выйдя из столовой, я сразу затерялся в толпе. Меня кто-то окликнул в спину, но я не обернулся. Сперва я наугад ходил по коридорам и лестницам, чтобы удалиться подальше от своих приятелей и сухопутного капитана, а потом отыскал туалет. В туалете стояла страшная вонь, потому что половина сливных бачков не работала. В то же время все унитазы были заняты, видимо, от местной еды. Я порадовался, что с детства привык жрать любую дрянь, и стал ковырять окно отверткой. Сидящие на унитазах смотрели на меня с сочувствием и давали всякие бестолковые советы. Потом один поднялся, подошел, осмотрел окно и сказал, что я дурак, а окно заколочено гвоздями. Я ткнул его отверткой в нос, чтоб он не задавался, и спросил, не умеет ли кто вытаскивать гвозди. Но помогать мне никто не стал.

Тут распахнулась дверь и вбежал один из моих давешних приятелей, который сказал, что вызывают нашу команду и все меня ждут у выхода вместе с капитаном. Я ответил, чтоб он убирался, никакой команды я не знаю и его вижу в первый раз. Он был обескуражен, тем более что присутствующие в туалете меня поддержали. Я пообещал ткнуть и этого чудака отверткой, если он не исчезнет, и он сразу ушел. Оказалось, что в туалете сидят в основном поступившие так же, как и я. Они теперь были как бы в бегах и ждали конца призыва, когда толпа в коридорах рассосется и их найдут, чтобы отправить в какое-нибудь место получше. Или, конечно, похуже.

Так мы и жили: ночью пили водку вновь прибывших, днем спали все время, когда не жрали и не торчали в сортире. В общем, мне это житье понравилось — я слышал много интересных рассказов, даже стал задумываться о своей жизни. Потом я стал замечать: если водка есть и не надо тратить время на ее поиски, то на третий-четвертый день начинаешь задумываться. И тогда многое понимаешь. Сколько же людей никогда так и не посмотрели в глубь себя из-за постоянной нехватки водки? Водка — необходимое и страшное зло. Примерно через пару недель я начал предчувствовать недоброе. Водка должна была поступить с нами жестоко, иначе и быть не могло. Незаметно для многих ее стало становиться все меньше, но я был настороже. Я даже сделал некоторые запасы, и когда за водку стали драться, сберег здоровье. Но настал и мой час. Однажды я лег спать трезвым.

Трезвость, я имею в виду абсолютную трезвость, страшна мыслями. Не такими, как от изобилия водки, а черными. Лежишь и думаешь, и тошнит. И все вокруг черное. Я слышал, как люди в этом состоянии проклинают все, собираются начать новую жизнь, бросить пить. Это чистое сумасшествие — если тебе так плохо уже сейчас, зачем же так страдать всю жизнь по своей воле? Конечно, можно притерпеться, но все равно до конца не привыкнешь. Ходишь как раб. То надо, это надо. И я решил сбежать домой. Но сначала надо было или найти водки на посошок, или отлежаться хоть пару дней.

Увы, полдня не хватило. Пришли солдаты, стали ругаться на нас, потом бить, а потом отнесли вниз по лестнице в автобус. Нас покидали на сиденья, автобус поехал и всех стало тошнить. Кого-то первого, а потом сразу всех. А около кабины водителя стоял здоровенный офицер, я не видел его лица, все расплывалось, и кричал: «В Афган! В Афган! В Афган, суки!».

Я слышал про Афган и не хотел туда. Но что я мог сделать? Что моя отвертка против его сапогов? Офицер был пьян и весел, орал всю дорогу до аэродрома. Я думаю, что это был аэродром, потому что очнулся в самолете. Но точно не знаю —из автобуса меня выбросили, и я ударился головой. Видимо, там что-то повредилось, и я плохо помню, как мы летели. Раз, правда, мне захотелось выглянуть в окно, там их было два или четыре, но сразу стошнило. А офицер летел где-то в другой комнате, иногда только заходил и смотрел какие мы злые. И радовался. От него пахло выпивкой. Я стал ненавидеть офицеров, как ментов.

Наконец мы куда-то прилетели. Вошли другие офицеры, стали орать, что мы свиньи и все опаскудили, и выгнали нас наружу. Выходить надо было по лестнице, кто-то сверху на меня упал, я покатился, и меня стошнило на лестницу тоже. Офицеры пинали меня ногами, а когда перестали, поставили меня в строй. Сперва меня, а потом ко мне пристроили всех остальных, кто прилетел, и повели куда-то. Было жарко, я три дня почти не ел, а что ел, то вылилось. Я спросил, всегда ли в Афгане так жарко. Офицеры сказали: «Вешайся, сука, это еще и не Афган вовсе!».

Сзади меня подталкивали, и кое-как я дошел. Солдаты живут в казармах, там у них кровати в два этажа, коридоры, каптерка, умывальник и оружейная комната. Может, и еще что есть, но там я не был. Первым делом нас всех по очереди солдаты побрили, а офицеры смотрели, чтоб они нам ничего на головах не оставили. Но солдаты и без них старались и уши бы срезали, если б машинки были поострей. Потом нам сказали раздеться и погнали в умывальник, там стали поливать холодной водой из шлангов. Когда кровь и волосы смыли, повели в каптерку. Там спал толстый усатый солдат. Он сердился и кричал на офицеров, а они на него, и меня снова затошнило. Но я был совершенно пустой, вся желчь уже кончилась. Это хорошо, потому что нам дали форму, новую, только сапоги старые были.

Потом нас отвели к кроватям, и мы все разделись и залезли наверх. Я сразу заснул, думал, что не проснусь до утра, но ночью кто-то заорал. Оказывается, моему соседу солдаты спичкой прижгли палец на ноге, он проснулся и упал. Упал он не первый из нас, как оказалось, но орал не поэтому. Он, когда падал, зацепился мошонкой за сетку кровати, она там была порвана, и торчала проволока. Вот и орал. Но крови было немного, солдаты дали ему по морде, и он залез обратно. До утра я больше не просыпался.

Утром те солдаты, что носили на ремнях ножи, стали орать: «Подъем!». Мы встали, оделись, сходили в сортир и вылезли наружу. Было зябко, но оставаться в казарме мы побаивались, солдаты все были очень злые. Мы сели на лавочки, специально, чтоб удобно было курить, квадратиком вкопанные, стали курить и разговаривать. Сигарет на всех не хватило, но в середине квадратика была ямка, тоже специальная, для окурков. Но вот крыши над ямкой не было, а ночью шел дождь, все окурки отсырели. В армии все так — продумано, но только до половины. Это как портянки, такие тряпки на ноги вместо носок. Вроде бы удобно, на изнанку не выворачиваются, теплее, не рвется. Но ведь и ногу в них не всунешь! И приходится наматывать тряпку на ногу как шарф. А ночью она сматывается, пока спишь, значит утром — опять наматывай.

Я все это сказал нашим, как мне армия не нравится, что только до половины в ней все продумано. А один сказал: какая разница, сырые бычки или нет. Он вообще не хочет бычки курить. Я сказал: как хочешь, у меня не проси. Собрал все бычки и по карманам распихал, они к обеду уже просохли.

Как покурили, прибежал солдат, стал кричать, что нас ищут. Мы сказали: найдут, если нужны. И тут из-за угла вышел наш офицер, подошел, встал в середине, возле ямки с окурками, и молча нас всех ногами посшибал. У лавочек спинок не было, и мы все головой назад упали. Офицер тогда тех, что лежали, стал пинать ногами и кричать, чтоб вставали, а тех, что встали, бил руками и они падали обратно. Потом сказал, чтоб мы построились, и повел нас в столовую на завтрак.

Завтрак нам дали на тарелках и с ложками. А еще чай. Я съел два с половиной завтрака, потому что наши некоторые есть не смогли. Я бы и больше съел, но сказали, что будет еще и обед. А офицер наш, фамилия его Цуруль, стал ругаться с другими офицерами, спрашивал их, где наши масло и яйца. Но ему сказали, чтоб о своих яйцах думал, а не о наших, рвач поганый и вредный хохол. Тогда Цуруль одного офицера ударил ногой в ухо, а в другого сильно попал чайником. Но все равно нам ничего не дали. А Цуруль сказал, что мы спешим, а у них тут срока до обеда яйца найти. И повел нас мимо казармы куда-то в рощу. Там он сказал, что можно курить, но сигарет не дал. А потом еще сказал так:

— Я здесь, чтобы подготовить вас к Афгану. Вообще-то мне по хрену, как и когда вы там загнетесь. А загнетесь обязательно, потому что сразу видно, что вы все хронь и доходяги. Но я должен научить вас стрелять и бегать. И научу, потому что у меня сорок восьмой размер ботинка. Ясно?

Мы помолчали. Я подумал, что сбегу сразу после обеда. Другие, не знаю, о чем думали, они какие-то неумные все были, так часто бывает: протрезвеешь — а вокруг ни одного умного лица. Как закончили молчать, пришли двое солдат с офицером и принесли два автомата и патроны. Цуруль показал нам, как заряжать и целиться, и мы стали стрелять. Он нам все разрешил делать, только не поворачиваться в его сторону. Ну, мы и стреляли, весело было. Я постарался научиться стрелять, хоть мне и не понравилось, что в плечо бьет. Я решил, что хватит уже ходить с отверткой, надо у ментов хоть пистолет купить, как сбегу обратно домой. Тогда можно сразу ментов и пристрелить и сразу деньги забрать назад. Я иногда ловко соображаю.

Незаметно подошло время обеда, последними патронами Цуруль повалил сосну, чтоб мы знали, как солдаты дрова на зиму добывают, и мы пошли к столовой. Перед столовой стояли толстый старый военный и два побитых за завтраком офицера. А за ними еще куча офицеров, а за ними солдат еще больше. И все, кроме старого толстого, улыбались, как на фотокарточке.

— Взвод! — заорал Цуруль. — Смирр-на!

Мы остановились и вытянулись, как это делают солдаты.

— Ну что вы встали, лошади? — тихо расстроился Цуруль. — Маршировать же надо.

Он махнул на нас рукой и пошел к толстяку, высоко подкидывая свой сорок восьмой размер и как-то странно поводя плечами.

Приблизившись, он остановился, приложил руку к фуражке, сказал: «Здравия желаю, товарищ Генерал!» и расслабился. Чуть повернулся и показал на нас:

— Вот, молодежь на карантине.

— Не вижу, — хмуро сказал Генерал.

Цуруль снова вытянулся, и глаза его стали круглыми.

— Не вижу молодого пополнения на карантине! Вижу банду без знаков отличия, идущую толпой. Ты в каком звании?

Цуруль молчал и тянулся. Генерал перевел взгляд с нас на него.

— Ты что же, козел, себе позволяешь? Ты какого масла тут домогался? Не слышу? Их масло в Афгане заждалось, понял? И твое тоже! Сегодня же их в самолет и сам сопроводишь.

— Куда? — не понял Цуруль. — А документы?

— Какие тебе документы?! — Генерал покраснел от злости. — Погоны им пришей — вот и документы! Все понял? Не слышу!!

— Так точно, — тихо и очень грустно ответил Цуруль.

— Выполнять! Иголку и нитки получите в ближайшей части, скажете, что я распорядился! Николаев! Лично проследите и доложите! — и Генерал ушел в столовую.

Николаевым оказался один из побитых. Он сказал:

— В 18-00 перед самолетом проверка внешнего вида личного состава.

И тоже быстренько ушел в столовую, видно, боялся, что Цуруль ему опять в ухо даст.

Цуруль немного подумал, военные всегда немного думают, и скомандовал:

— Разойдись! По любым кустам, лесам, но чтоб никто здесь не болтался! Отставить! Автоматы отдайте вот этому уроду. Всем разойтись, урод со мной.

Уродом он назвал меня. Я бы врезал ему прикладом автомата, да он не отвернулся. И пошел не впереди меня, а сзади. Тертый калач.

Мы пришли в казарму, солдаты открыли для Цуруля оружейную комнату, и я поставил в шкафы автоматы. Там еще были ножи в пластмассовых ножнах, как у некоторых солдат, и я один украл. Потом мы снова вышли на улицу, и я спросил про обед. Цуруль сказал, чтоб я заткнулся, и стал размышлять. Тоже, конечно, недолго.

— Вот что, боец, надо нам мою задницу спасать. Так что пойдешь со мной, будем Генералу подарок организовывать. Воровать умеешь?

— Умею, — я подумал, что воровать, возможно, будем жратву, так это было бы кстати.

Мы дошли тропинкой до дырки в заборе и оказались на асфальтированной дороге. По дороге быстро дошли до какого-то дома, Цуруль сказал, что это колхоз. Еще он сказал, что по бахчам много не наползаешь и надо сперва с председателем поговорить. Приказал мне сидеть у входа, вести себя тихо, узбеков не обижать. Я спросил, что такое бахча и кто такие узбеки. Он покачал головой, сказал что-то про урода опять и скрылся. Я сел на бордюрный камень и рассмотрел украденный нож. Нож оказался тяжелым, тупым и хрупким. Я стал точить его о камень, и тут ко мне подошел человек. Наверное, узбек.

Он долго щурился, как я точу нож. Мне надоело молчать, и я спросил его, где тут можно водки достать. А он ответил, что солдатам водки нельзя. Водку только офицерам. Я говорю:

— Вот видишь, какой хороший солдатский нож? За три бутылки отдам тебе.

— Э... — он не поверил. — Тебя расстреляют.

— Да нет, у меня еще есть. А это нож солдата, который в Афгане погиб. Я его как память ношу, но тебе могу отдать.

— Зачем? — он хитрый оказался. — Им только орехи колоть!

— Дурак! Этим ножом тысячу людей убили. Вон затупился даже. Хотя вообще-то не тупится, это специальное секретное железо. Теперь мне за него сто рублей предлагают.

— Почему? — удивляется.

— Потому что на нем кровь! Вон, по рукоятке осталась. Только я тебе смотреть не дам, ты купи сперва.

Он подумал.

— Дыню хочешь?

— Дыню и одну бутылку водки.

— Водки нет. А три рубля хочешь?

— Эхх... — я весь сморщился как мог. — Ладно, давай.

И тут он достает из заднего кармана брюк настоящий кошелек. И там денег рублей пятьдесят. Достает трешку, подходит вплотную и протягивает мне.

— Что не берешь, солдат?

— Подожди, люди отойдут подальше...

Может, я зря это сказал. Может, он что-то почуял. Или я рано руку с ножом назад отвел. Я так и не понял, ну а он не рассказывал, не до того потом было. Одним словом, узбек ахнул, быстро сказал что-то и отпрыгнул назад. Ноги его заплелись, он взмахнул руками и упал назад, головой прямо на бортик бетонной клумбы у входа в колхоз. Хорошо упал, даже ногами не взбрыкнул. Я сразу понял, что ему конец, уж очень отчетливый хруст был. И в тот же момент я услышал крики за той дверью, куда Цуруль вошел, и она стала открываться. Надо было действовать быстро, я прыгнул к узбеку и забрал у него кошелек. Нельзя так делать, надо только деньги брать, но времени не было даже отойти. Я сделал вид, что не знаю, что узбек мертвый, и стараюсь ему помочь. Но узбеки очень хитрый народ. Как только двое таких выбежали из двери, так сразу и закричали:

— Он его убил! — и пальцами на меня показывают.

— Тихо! — кричу тоже. — Он, может, еще живой! Я ему пульс щупаю!

— Ага, — кричат, — ножом ты ему пульс щупаешь! Люди! На помощь, убивают!

Вот ведь как, про нож в руке я и забыл. А из-под головы трупа кровь течет, лужа образуется. Хотел я им сказать, что я доктор и могу срочно прооперировать, да не успел. Из двери вылетел Цуруль с охапкой бутылок в ручищах, и еще свертком, из которого фрукты сыпались. Одна бутылка тоже сразу на лестницу упала и так приятно запахла... А за Цурулем гнались еще узбеки, трое, а он от них ногами отбрыкивался.

— Боец! Забирай харч, и в часть бегом, я прикрою!

Легко сказать — забирай. В его лапах эта куча и так с трудом помещалась, а я просто не знал, как и взяться. Стал я тогда у него бутылки по одной выдергивать и за пазуху себе совать. Узбеки продолжали гомонить, но хоть не кидались. Видимо, их отпугивали сапоги Цуруля и мой ножик. Но они не сдались, это я понял, когда обернулся. Позади нас собралась уже толпа человек в тридцать. Некоторые держали в руках всякий инструмент, вроде лопат. Цуруль продолжал втыкать мне за пазуху бутылки, они уже не лезли, он ругался, а я смотрел на узбеков. Руки сами открыли одну бутылку, пришлось это сделать за спиной, спереди мешал Цуруль. Когда я отхлебнул, он заверещал было, но тут и сам увидел толпу.

— А эти откуда взялись? — удивился он, схватил меня за бутылку в руке и стал протискиваться. — Разрешите, товарищи! Не толпитесь! Позвольте! Дорогу, вашу мать!

Первое время узбеки расступались, хотя и кричали нам что-то непонятное, а те, что стояли позади, даже замахивались своими тяпками. Я исхитрился отпить из бутылки еще немного, довольно приятная жидкость, хотя и резкая какая-то. Если успеть бутылку выпить, то все как-нибудь устроится, я с детства знаю. Но тут узбеки загомонили громче, те, что сзади надавили на тех, что стояли ближе к нам, и продвигаться дальше стало невозможно. Я почувствовал, как у меня из-за пазухи тянут бутылки, и попытался защищаться ножом, но оказалось, что нож у меня уже украли. Вороватый народ узбеки.

Я кричу:

— Цуруль! Они сейчас ментов позовут, повяжут нас. Давай стреляй скорей!

А он говорит:

— Не дожил ты, дурак, даже до Афгана. Ну да тебе все равно, а мне обидно. Какой же козел этот Генерал!

Тут его от меня оттащили, я попробовал еще отхлебнуть, но и бутылку вырвали. Кто-то меня чем-то по голове достал, кто-то локтем в спину врезал. Хорошо еще, им тоже тесно было, а то убили бы. Гомон стоит, ничего не видно мне, только громче всех Цуруль орет, что Генерал — козел. И тут машина начинает дудеть. Ну, думаю, хана — менты приехали.

Но оказалось, что это не менты. Это Генерал и приехал. А на дороге толпа, вот он и сказал водителю дудеть. А потом вылез из машины, знакомых увидел, к которым ехал в гости. Знакомые были важные люди, они сказали, чтоб все замолчали, и сразу стало тихо. Только Цуруль не послушался и все кричал, что Генерал — козел, он его не видел. А потом нас обоих прямо к Генералу вытолкнули, и Цуруль тоже замолчал. И Генерал молчит.

Один узбек говорит тогда Генералу:

— Это что ваши люди делают, товарищ Генерал? Мы сидим, вас в гости ждем, плов готов, стол накрыт, вдруг забегает этот здоровый и крадет у нас весь коньяк со стола! А второй в это время среди бела дня на улице человека убил!

Генерал смотрит на нас, молчит. Цуруль молчит, кровь вытирает. Я тогда говорю:

— Не убивал я его, он сам упал и умер.

— Заткнитесь, товарищ солдат, — отвечает Генерал. — И вы, товарищ бывший капитан, заткнитесь.

Подумал немного еще — ну как всегда военные.

— Вот что. Оба гада пойдут под суд. Под военный суд. Я бы их вам отдал, но не положено.

Тут все узбеки давай ругаться, но он повторил:

— Не положено. Товарищ председатель, давайте переговорим.

И вместе с одним узбеком в машину сел. И водителя оттуда выгнал.

Пока они там говорили, нас посадили перед машиной, а рядом положили всякие предметы: ножик, пакет рваный, яблоки местные, что из свертка повываливались, и бутылки. Причем бутылки не поставили, а тоже положили. А я ведь одну открыл! Из нее булькало. Я рванулся, схватил бутылку, узбеки тоже схватили бутылку, хотели отнять. Я на ней повис, и они протащили меня несколько метров, я почти все успел допить. Но потом они догадались ударить меня по пальцам, и я упал прямо на фрукты. Под фруктами что-то хрустнуло, больно стало в ноге… Пока меня оттаскивали к Цурулю, я туда руку запустил и вытащил осколок стекла. Видимо, они принесли осколки той бутылки, что Цуруль на ступеньках уронил. Я осколок как мог в рукав затолкал. Не отвертка, а все ж.

Тут и Генерал с председателем вышли. Генерал председателю руку пожал, тут же обратно сел и уехал. А председатель к себе в колхоз пошел, только сказал что-то своим помощникам. Нас тогда снова подхватили и поволокли обратно в армию, через ту же дырку в заборе. Меня с выпитого немного повело уже, нормально доехал. У дырки нас ждали солдаты с Николаевым и веревками, связали мне руки, Цурулю — руки и ноги. Цуруля понесли, меня погнали. Солдаты злились на меня, что я пьяный, говорили, что я черен и офигел. Я думал, нас в тюрьму какую-нибудь отведут, но оказалось — на аэродром. Вот тут я здорово испугался. Ясное дело — Афган.

На аэродроме стояли большой самолет и Генерал. Цуруля положили перед Генералом. Генерал стал его пинать ногами и приговаривать:

— Что ж ты за скотина такая! Что ж ты службы не знаешь ни хрена! Что ж ты мне весь вечер испортил!

Солдаты смотрели и ржали. А я потихоньку осколок краешком из рукава высунул и веревку тесал. Но Генерал быстро устал, закурил и сказал:

— Капитан Цуруль назначается командиром роты. Отбыть к ее месторасположению немедленно.

И бросил на Цуруля какие-то бумажки. Цуруль застонал, как будто на него кирпич уронили. Потом Генерал подошел ко мне.

— Значит, так. Этого я председателю обещал прикончить до заката. Николаев, ты говорил, что у тебя боец повесился? Запишешь его, как этого. Внешне-то похож?

— Да все они, уроды, на одно лицо, — говорит Николаев. — Пострижем мертвого налысо и будет как вылитый.

— Отлично. А этот, значит, с новыми документами полетит сегодня. И всю их команду не забудь, как я в обед распорядился. Кроме, понятно, того, что повесился. Так, а это у нас будет кто по фамилии?

— Не помню сейчас... — Николаев плечами пожал. — Какая разница? Его кончать надо, как только там распишутся.

— Так... Обычно мы такие вещи капитану Цурулю поручали, но, так как ему больше веры нет... — Цуруль опять застонал. — Под твой личный контроль, Николаев. Летишь с ними, там сдаешь под роспись и тихо кончаете его. Назад этим же бортом и сам, и тело, проверю. Водки не забудь с собой взять, может, там заартачится кто.

— Товарищ Генерал... — Николаев пошатнулся. — В Афган...

— Отставить сопли. Представлю к награде. Исполняйте. Вообще не хрен ждать, грузитесь прямо сейчас и вперед.

По лесенке нас поместили в самолет. Там почти все было завалено тюками, на один из них меня посадили. Николаев в окошко посмотрел, как уехал Генерал, и обратился к Цурулю:

— Обещаешь тихо себя вести?

— Обещаю... — пробурчал Цуруль.

— После взлета развяжу. Все-таки мы офицеры, должны друг друга выручать... — Николаев явно побаивался Цуруля, задабривал.

Из этого я понял, что в Афгане убивают обычно не сразу. Даже, значит, кто-то возвращается. Значит, только меня хотят пристрелить сразу, как прилетим. Тогда я решил, что сбежать, наверное, будет проще уже там, в Афгане. Здесь одни только солдаты и узбеки, а я уже побаивался и тех и других. Злые какие-то. А в Афгане, может, не так все, может, там злые только менты, как дома. А против ментов я знал, что нужно — автомат. Хорошо бы стянуть один. И тут заводят в самолет всю нашу команду, что Цуруль привез. Все в погонах и с автоматами. И ножи при них, и сумки какие-то. Просто вылитые солдаты. В дверь им кто-то крикнул, что фотографии с присяги по почте пришлют, и все, закрыли дверку. Двигатели зашумели. Приятели мои сидят тихо, на веревки, которыми мы с Цурулем связаны, косятся испуганно. Чувствую — зауважали.

Ну вот так и летим. Николаев, как обещал, Цуруля развязал и тут же убежал куда-то подальше. И правильно, Цуруль весь злой, стоит руки растирает, глазами зыркает. Я говорю;

— Развяжи меня, Цуруль. Выручай. Хана мне идет.

— Хрен, — говорит. — Искренне сожалею, но тебе туда и дорога. Не фиг было узбека мочить.

— Да не трогал я его даже! Сам споткнулся.

— Ну значит, не фиг было стоять рядом. В общем, какая тебе разница? В Афгане тебя сразу и не больно прикончат, а так бы еще бегал, от пуль уворачивался, надеялся бы на что-то.

— Так в Афгане не всех убивают, — я его поддел на пробу. — Ты-то вон надеешься вернуться.

— Я — командир роты. Не знаю какой, но, может, и ничего еще. А друзьям твоим дорога в спецконвой. Оттуда живыми не уйти, там спецоперации. Душманов будем на них ловить. Я тебе говорю по секрету, чтоб ты не расстраивался. Все к лучшему, лежи спокойно.

— А если я сбегу?

— Да никуда ты не сбежишь с аэродрома, там голо все. Пристрелят, не боись.

— Ну спасибо, — говорю, — огромное. Тогда из самолета меня выпусти. Я спрыгну, как пониже будет, а там уж как сложится.

Тут он по-новому как-то на меня посмотрел. Головой покачал и вздохнул.

— С кем я разговариваю? — бурчит.

И ушел. Думаю, Николаева искать, морду ему набить. Вот и отлично, мне пора одному побыть. Тер я веревку стеклом, тер, ну и само собой она протерлась. Острое всегда веревки протирает, это я узнал еще когда отец меня связывал, сам дошел. Но пока я тер, обратил внимание на один ящик, прямо передо мной. Его Цуруль, как развязали, ногой пнул. Крышка и сдвинулась, ящик не закрыт был, а просто лежала крышка. А в ящике — гранаты. Я не сразу вспомнил, как называется, я их только в кино видел. И вот тер я и придумал: если к дверям самолета подобраться не получится, я стенку взорву и выскочу.

Как только высвободил я руки, первым делом хвать эту гранату. Одна беда — Цуруль нам про них ничего не рассказывал, а из кино я только про кольцо помню. Кольцо есть, но там и еще какие-то штучки присутствуют. Стал разбираться, а тут возвращается Цуруль. Я это заметил, только когда он своими клешнями мне руки с гранатой сдавил и заорал:

— Николаев, мать твою, нас чуть не подорвали!

Я вырываюсь, а никак. Сдавил как тисками, спортсмен чертов. Прибегает Николаев, бледный, визжит. Я тоже всех матерю, брыкаюсь.

— Хватай урода за ремень и давай к люку! — командует дальше Цуруль. — И скажи, чтоб пилотам передали: десантирование будет, прямо сейчас!

Так они и сделали. Как я ни рвался, Цуруль не выпустил, и дотащили меня. А там открыто, ветер хлещет, земля далеко. Они сперва заставили солдат, те прибежали тоже их какими-то проводами привязать, а потом меня к самому краю подтащили. И Цуруль сказал:

— Раз, два, три!

Вытолкнули меня. А я и не сопротивлялся, чтоб ловчее было. Как отпустил меня Цуруль, так я им гранату прямо в дверь и зашвырнул. Лечу вниз, смеюсь, сам себя не слышу. А потом посмотрел — летит самолет. Не взорвалась граната моя. Ни фига офицеры в гранатах не разбираются.

Ну, и как перестал я смеяться, задумался, само собой, что дальше делать. Ветер свистит, меня болтает-переворачивает, где-то в животе и вокруг все посасывает и тошнит даже. Хоть и не обедал. А земля прямо подо мной, и я к ней лечу, быстро лечу. Красиво, конечно, но и нехорошо мне, не полюбуешься. Внизу горы, скалы, камни, кусты, если из самолета падать — на заросшую помойку похоже, еще речка течет как ручеек. Только увеличивается все очень быстро.

В общем, так помирать страшно. Пробовал я глаза закрывать, а то их еще и ветром режет, но ощущение — как когда недопьешь, и спать ляжешь, муторно очень. Ну и пока пробовал — упал. Сперва на дерево — треск пошел, как будто оно упало, потом по склону, по траве, на хребтине проехал, ногу одну вывернуло куда-то назад, потом кувыркнуло со склона — и река внизу. Опять на склон, опять кувыркнуло, и головой бьет, и задницей, а руки-ноги уж и не знал, все ли со мной кувыркаются. Но, правда, до реки не докатился, а то боялся, что утону.

Но вот остановился, в кустах застрял. Лежу как-то кверху и лицом и спиной одновременно, все болит — а мне хорошо так. Удобно. И даже все равно, выживу я или помру, целиком я тут или частями. Вот так сознание и теряют. А потом меня пнули ногой, и все это сразу прошло. Сразу не все равно стало и что больно, и что со мной случилось, и что будет теперь. И я подумал, что сознание — не такая прекрасная вещь, чтобы за него держаться. Но чтобы хорошо думать, нужны время и бутылка. А мне ничего не дали, привязали к ишаку, и в путь.

По дороге я то приходил в себя и рассматривал этих чудных ребят, что меня нашли, то опять сознание терял. Ребята одеты, как бомжи, только все с оружием. Много оружия, даже ишак у них весь в оружии. Я догадался, что это душманы, хотел было сбежать, но, во-первых, у меня одна нога не пойму где и как болтается, только и проку что не чувствую как болит, а во-вторых, на ишаке одни гранаты да ракеты привязаны, а я их невзлюбил с того раза, не хотелось и пользоваться. Еще самовар, что ли, какой-то был привязан, я как раз на трубе лежал.

Между тем едем по таким тропинкам, что только трезвый и пройдет. И как я посмотрю вниз с горы на ту реку или, наоборот, вверх на гору, где я дерево сломал, так снова теряю сознание. Просил у них выпить, но они только заругались. Я, дурак, не понял тогда, в чем дело. Но как оказалось, водки в тех краях нет. То есть где армия стоит — там есть, конечно, но в горах, где душманы живут — нету. Оттого душманы — народ очень жестокий и бессердечный, хотя и правильный.

Не знаю, долго ли мы ехали, но, видно, им надоело, что я то без сознания, то водки прошу, и они дали мне чем-то по голове. Тут уж я с полным оттягом отрубился. Так и доехали, а очнулся я уже в яме. Яма довольно широкая, но главное — глубокая, глубже могилы. И круглая, еще этим от могилы отличается, а так бы я подумал, что меня хоронят. Дали мне в яму воды в бутылке из-под «пепси-колы» и оставили там в покое. Правда, сапоги забрали и ремень. Но портянки оставили, а больше мне и не надо — ну куда там, в яме, ходить?

В яме темно почти весь день. Не так чтобы совсем, но читать, например, трудно. Да и нечего. Стал я со своими конечностями разбираться, что там работает, что нет. Все, конечно, повыбито в разные стороны, опухло кое-где. Ходить не могу, даже на руках. Но вроде и все кости на месте, если какая и сломана, то не сильно заметно. Ну посмотрел, поудобнее все разложил, пора и поспать, тем более что голова болит. Выпил воды, тоска от нее одна. Лежу на спине, смотрю как звезды появляются. Тут между звезд появляется мужик-душман, бородатый, в белой шапочке вроде поварской. Да там не редкость ни бороды, ни шапки.

— Эй! Русский! Живой?

— Жив пока.

— Ты почему с самолета упал?

— Выбросили.

— Ага. Погонов нет, с самолета выбросили. Ты, может, воевать не хотел?

— Не хотел. Я вообще в армию не хотел.

— А зачем тогда прилетел?

— Заставили.

Он подумал-подумал и говорит:

— Мужчину нельзя заставить.

Ну что тут скажешь? Опять я попал к идиотам. Я на всякий случай попросил у него водки, он на это просто ушел, и я уснул. Снилось, как я падаю на Луну, а там ишак. Ишак хочет увернуться, только Луна маленькая и негде. И обоим нам страшно. В общем, тесно нам было с ишаком в таком маленьком кружочке. И ишак меня лягал то в один бок, то в другой, то по спине. Плохо я спал, а когда проснулся, оказалось, что в яме, кроме меня, лежат Цуруль и Николаев. Оба, как я, — без ремней и сапог и слегка побитые. Встал я тихонечко, чтоб их не разбудить, и обнаружил, что ноги болят, но держат. С утра отлить хочется, а уголка нет, круглая наша яма. Я тогда просто спиной к ним встал. Тут нам и завтрак спустили на веревке. Нормальный такой завтрак, каша какая-то и вода. И вроде хлеба что-то. Я съел все быстро, все-таки сутки не ел почти, спасибо сказал и кувшин привязал обратно. Душман, что веревку держал, что-то мне крикнул, да я не разобрал. Но от этого проснулись офицеры. И давай друг на друга орать, почему они в моче лежат.

— Мао, — говорит вдруг Цуруль, — а как ты вообще живой остался?

— Да не знаю даже. Ударился очень сильно.

— Дал бы я тебе по морде за ту гранату, но боюсь руку отшибить. А у нас вынужденная посадка случилась, и душманы тут же напали. Всех приятелей твоих положили и летчиков.

— А вы?

— А у нас патроны кончились! — встрял Николаев.

Цуруль промолчал. Но морда у него злая стала. Наверное, Николаев его уговорил сдаваться. И чтоб тему замять, решил Цуруль тоже отлить. Спросил меня, где ловчей. Я показал свое место, он начал, а потом как заорет:

— Да отсюда ж все к середине стекает! А я думал, у Николаева недержание!

Николаев на меня с кулаками кинулся. Но я его не боялся, неловкий он. Я ему лоб подставил, а пока он на руку дул, в глаз пальцем ткнул. Цуруль на меня прикрикнул, но не полез. Злой он был на Николаева.

Когда Николаев немного проморгался, Цуруль меня спрашивает:

— А как тут с завтраком? Или раз в сутки?

— Завтрак? Завтрак, — говорю, — всегда раз в сутки. Даже в вашей армии. Они тут сами его на веревке спускают. Вот увидели, что я проснулся, и спустили.

Цуруль давай свистеть. Долго свистел. Наконец пришел душман и говорит:

— Этот урод все ваши пайки съел. Так что до завтра я отдыхаю. И не свистите, козлы.

Сел Цуруль к стеночке и загрустил. А Николаев ко мне, трясется весь:

— Ты, сволочь, понимаешь, что мы тебя тут убьем? Ты понимаешь, что... Все, завтра не жрешь ничего! Совсем ничего! И послезавтра!

Но тут на него тень упала. Это сверху старик подошел, тот, что с бородой и в шапке. Стал кричать.

— Русские! Если вы хотите жить, то должны принять ислам! Кто не сдаст экзамен, тому секир башка! Экзамен — чтение Корана наизусть. Но можно подглядывать. Принимайте священную книгу!

И стал нам на веревке книжку опускать. Потертая такая книжка, рваная даже немного. Старая вроде, или много читали. Я открыл, а там не буквы, а завитушки одни. Николаев выхватил, посмотрел тоже, и кричит:

— Да вы что там, издеваетесь, что ли? Нам репетитор нужен!

— Ничего не знаю, — говорит старик. — Или выучишь, или в яме сдохнешь, собака неверная.

Сидим, молчим. Цуруль, правда, песню какую-то ноет. Николаев книжку смотрит и на свет, и на ощупь. Но вижу — ничего не понимает.

Дальше стало совсем скучно. Николаев книжку мусолит, Цуруль песню ноет. Лег я спать. Пару раз просыпался, один раз видел, как Цуруль книжку листал и бесился. А Николаев сосредоточенный такой сидел, лоб морщил. А другой раз кто-то кричал наверху, но не нам, а вроде просто так. Или пел. Заливисто кричал, как будто соловью по голове дали. Я спросил, кто это.

— Это, — говорит Цуруль, — у этих гадов попы так кричат.

— Да не попы, а муэдзины. Тут где-то рядом значит есть минарет, — говорит сосредоточенный Николаев. Видать, все это время думал. Так себе военный, настоящие военные понемногу думают.

— Да какая на фиг разница! А минарета тут быть не может, тут все минареты в землю еще пять лет назад вколотили.

— Тише ты. Вот послушай, я правильно вспоминаю, что Коран — это вроде Библии? И вроде там много общего, да?

— Николаев, ты же замполит, тебя чему там учили? Библиям?

— Ну что ты, не читал, что ль, никогда? — злится Николаев.

— Никогда, — ответил Цуруль. — Причин не было. Вот сейчас бы почитал, в пику этим гадам. Эх, знал бы я раньше, я б давно их тут убивал. Деревнями бы гробил, добровольно бы пошел и гробил, скотов!

— Да тише ты! Выкрутимся, и не из такого выкручивались! Сейчас главное подготовиться как-то, политику их припомнить, натянут они нам оценочку за политику.

Тут Цуруль подбежал к Николаеву, кажется, чтоб его задушить. Но я спросил: «А про что он поет?», и он остановился. А Николаев побледнел и сказал:

— Вот про что в книжке, про то и поет.

И в книжку уткнулся, вроде и не с нами. А я уснул опять. Что еще в яме делать, если кормят только завтраком?

К вечеру все-таки пришлось проснуться, уж очень разорался Цуруль. Николаеву в морду сунул, душманы пришли, так он — в них землей кидаться. В душманов не попал, себе в глаза насыпал, решил книжку изорвать. Николаев не дает, орет тоже, лег на нее. Цуруль тогда пинать его принялся.

— Будешь, сволочь, мундир позорить или нет!

— Начхать мне на мундир! — пищит в землю Николаев. — У меня под мундиром зато кое-что есть и под фуражкой! Тебя сюда загнали, как скота, так хочешь, чтоб и зарезали, как барана?

— Плевал я на них! Экзаменовать меня, гады, затеяли! Ща я им устрою экзамен!

— Ты готов, что ли? — спрашивают сверху душманы. — Выучил уже?

— А что тут учить? Сразу видно, что фигня одна! Подымайте меня!

— Ну не знаем, — говорят душманы, — мы сами-то не читали. Не умеем. Ну вылезай, раз готов.

Николаев Цуруля за ноги хватать, куда, мол, ты, а тот отмахивается.

— Не буду, как кролик, в яме сидеть! Это ты, как баран — куда гонят, туда идешь, а я сам решил! Хватит!

И вытащили его. Один душман потом заглянул, кинжал нам показывает.

— Сегодня, — говорит, — вашего друга резать буду. Может, по-большому, может по-маленькому, а обязательно.

Морда у него заросшая, не душман, а прямо бандит бандитом. Я Николаева спросил, про что это он, а Николаев только рукой махнул.

— Тебя по-маленькому точно резать не будут. Даже и не беспокойся.

Через пару часов пришли душманы и сбросили нам в яму голову Цуруля. Отрезали под самое горло. А глаза у него стали — умные и немного печальные.

Николаев на голову почти и не смотрел. Лег с книжкой и отвернулся. Читает как будто. Но я-то знаю, что там букв нет.

— Николаев, а зачем нам его голова? Что мы с ней делать-то будем?

— Похоронить ее надо, Мао. Попробуй яму выкопать.

— В такой земле? Чем же это? Разве подождать, пока ногти отрастут. Николаев, ну что ты туда смотришь? Может, попробуем голову обратно наверх закинуть, пока не стухла?

— А они ее назад нам. — Николаев чуть повернулся, чтоб к голове спиной, а ко мне боком. — А мы снова, да? В пионербол играть будем, да? Молчи уж, Мао. Пожалуйста.

Но ночью он сам разговорился. Мне отчего-то не спалось и пришлось слушать. Как Николаев в училище пьянствовал, а все экзамены лучше всех сдавал. И как он всегда по глазам угадывал «да» нужно сказать или «нет». Замучил меня совсем. Он собирался в этой яме сидеть, пока все не выучит, хоть год, хотел с душманами подружиться, чтоб они ему помогли. А потом тоже стать душманом на время. А потом всех перестрелять и убежать. Под утро до того доболтался, что и меня всему научит. Я говорю:

— Николаев, план у тебя нормальный. Только если нам завтрак на долю Цуруля уменьшат, то не протянем мы здесь год.

Тут вскоре и завтрак принесли. Вроде и не меньше, но все равно очень мало. Вижу — точно год не протянем. И воды мало дают. Вода, если водки нет совсем, очень важна для организма. Да даже и пьяным иногда пить хочется.

Пока ели, пришел старик:

— Мы уходим завтра утром. Приказ пришел, надо идти в другом месте русских убивать. Поэтому времени у вас нет. Или идите показать, как ислам поняли, или яму будем засыпать.

Николаев мне шепчет:

— Иди первый! Первым всегда легче!

— Ага, дурака нашел. Ты столько лет учился, ты и иди. Потом мне расскажешь. А если мою голову тебе сбросят, я уж ничего тебе не расскажу.

Старику наверху не понравилось, что мы шепчемся, он ногой нам на голову камешков с землей спихнул.

— Закапывать? — спрашивает. Ехидничает.

— Нет! — Николаев кричит. — Я готов попробовать. Я умом не все постиг, зато душой ислам принял.

Вытащили его. Я поспал, после ночи-то, а проснулся к обеду — в яме две головы. Когда успели? У николаевской головы глаза почему-то не печальные были, а наоборот. И рот ухмылялся. Я головы пообтер и положил напротив себя. Сперва так, чтобы друг на друга смотрели, но потом мне одиноко стало. Повернул к себе. Цуруль грустный, Николаев веселый. Бутылку бы в такую компанию. Даже одной бы хватило, ведь двое только вприглядку участвуют. Чокнуться даже не могут. А я, наверно, и не должен был с ними чокаться, они ж покойники. Пока думал как надо — уснул было опять, но муэдзин разбудил. И возник у меня под музыку план, как этот экзамен сдать.

Ну как решил, тут сразу и позвал этих придурков. А что ж, ждать, пока закопают? Это они запросто, головы-то резать надоело, наверное. В общем, вспомнил я, что муэдзин поет то, что в книжке этими каракулями записано. Я постарался запомнить, как он там ноет, и теперь надо быстрей это спеть, а то забуду. Так что я их торопил, когда тянули, а про себя все пою, повторяю. Подняли, там у них уже все вещи собраны, ишак знакомый стоит, зевает. Ищу глазами певца, может, между нами музыкантами подскажет что тихонько. Или попрошу его хором спеть. Я хором пел один раз, когда в школу ходил, ничего сложного, рот разевать да не плеваться. Но никакого муэдзина нет, одни душманы. И палатка одна еще не разобранная, серая такая. Меня туда завели двое мохнорылых, там дед сидит.

— Ну, прочел Коран, наизусть ответить сможешь?

— Смогу, слушай скорее, — и запел я.

Дед удивился, рот раскрыл, бусы из руки выронил. И душманы, что сзади меня стояли, тоже удивились, от удивления руки мне на шею положили. Но я пою дальше. Не останавливают. Я все спел, но, раз им нравится, и еще могу. Спел еще раз. Когда пятый раз запел, снаружи мне ишак ответил. И похоже так! Если б я знал, что ишак музыкальный, я бы сразу с ним хором петь попросился. Тут дед бусы подобрал и из палатки бегом выбежал, не обулся даже. А душманы стали тогда тихонько ржать.

— Шурави, ты где так научился ишаком реветь? За такой перевод Корана еще казни просто не придумали.

— Дураки, — говорю, — это у меня просто выговор такой.

В общем, что-то, кажется, не заладилось. Дед вернулся весь красный, в кулак хихикает, рукой махнул: уводите, мол, его. А как мы вышли, вдогонку кричит:

— К ишаку его привяжите, мы это чудо в Пешавар поведем, правоверных веселить. И нас по дороге рассмешит.

Душманы закричали, засмеялись. Наверно, я хорошо пою.

Когда уже собирались отправляться, старик вдруг спросил меня:

— А где Коран, что вам в яму дали?

— Так в яме и остался.

Во дед заорал на своих лоботрясов. Они яму-то зарыли, причем свалили туда весь мусор, какой накопился. Заставил он их все раскапывать, а они меня заставили. Я раньше видел, как копают, но никогда не пробовал. То есть один раз, помню, отнял у девочки совок, но она заревела и ее мамаша пришла. Вот зато в Афгане попробовал. Не понравилось мне, поначалу занятно, но потом спина болит и вообще тяжело. Душманы на меня ругались, что я ленивый. Я говорю: да, а что такого особенного? Все ленивые. А если вы не ленивые, копайте сами, вообще руками копайте. Ладно, раскопали наконец. Сперва голову Николаева отрыли, а потом уже Цуруля. Причем Николаев теперь был грустный, а Цуруль веселый. Вот, а говорят — загробной жизни нет. Но мне с ними заниматься особо не дали, нашли, наконец, Коран, остальное снова все в яму — и в путь.

Я шел за ишаком, меня привязали за обе руки. Идти так очень неудобно, особенно когда постоянно петь заставляют. Устал я. Хорошо, в обед привал был, они молились, я прилег, потом покормились. Пайка такая и осталась. Значит, спасибо Цурулю с Николаевым. Ну что ж делать, не каждый от рождения петь умеет. Но когда снова пошли, мне еще хуже стало. И водки хотелось ледяной. А там жарко у них и сухо — в горле першит. В общем, спросил я их, когда опять молиться станут. Они сказали, что обстановка военная, и потому только на закате. Ох, и ждал же я заката! Сбежать решил, как только они отвернутся. На ночь-то они меня связать целиком собирались. Хотел я ишака украсть, да уж больно он усталый был, не ускакать от погони. Ладно, как-нибудь и без ишака найду, чем прокормиться.

До намаза не дошли. Вертолеты выскочили из-за далекой горы в самый неподходящий момент, когда мы почти бегом преодолевали открытый склон. В общем, все заорали и бросились в разные стороны, нас с ишаком забыли совсем. Вертолеты как-то криво, но все-таки летят к нам, и я понимаю, что им главное поскорее всех поубивать и улететь. Решил я тогда назад вернуться, мне показалось, что мы до середины пути к роще, что впереди росла, не дошли. Но ишак решил, что мы к той роще ближе, чем к той, что сзади осталась, и не пошел назад. Я дергал-дергал, но ишак сильнее, тянет вперед. А вертолеты уже так громко слышно! Я тогда на ишака впрыгнул и стал его ногами по бокам бить. А он, сволочь, вообще тогда встал и стоит. В общем, страшнее было, чем когда с самолета падал. Когда вертолеты стрелять стали, пыль поднялась, грохот, комья земли, камни пролетают. А мы стоим как бессмертные. Я к ишаку прижался, а он что-то мне сказал. Наверное, не бойся, мол, все знаю и как надо сделаю. И вот, как только наступила тишина и звук вертолетов начал стихать, он поскакал. Мне еще страшнее — склон крутой, а он несется как ошпаренный. Взял вверх, рощу обогнул, что впереди была, и дальше вниз, вот тут просто кошмар начался. Во-первых, трясет гораздо сильнее, чем когда вверх, во-вторых, быстрее, а в-третьих, он на десятом шагу через голову кувыркнулся и мы катились донизу. Я впереди падал, мог бы остановиться, там кустиков мелких полно и камней, но как подумаю, что сверху на меня ишак, нагруженный минометом (это самовар такой большой), катится, так еще быстрей вниз стараюсь. И вот где-то на середине я сознание потерял, а очнулся — стоит ишак, траву жрет, поклажу всю по дороге с него содрало. Специально, видать, он кувыркнулся. Вот такое отчаянное животное. Солнце уже зашло за гору, вечер. И тут я почувствовал запах жареного мяса.

Ветер нес запах как раз от той самой рощицы, к которой мы не добежали деревьев на пятьдесят. Веревка, которой я был привязан к ишаку, то ли порвалась, то ли отвязалась, пока летели вниз по склону, только кровавые следы на руках остались. Я жрать хотел страшно, решил тихонечко подползти. Ишак был против, фыркал мне в спину, но я не мог сожрать ишака — ни ножа, ни спичек, а одними зубами с такой зверюгой не справишься. Подполз поближе — а там из-за деревьев огонь мерцает. Видать, душманы кое-кто уцелели и ужинают в темноте, а поскольку мяса у них не было, а ишак со мной, то жрут, наверное, трупятину. Я никогда не ел мертвых душманов, но на запах были ничего так. Подполз я к самому костру и увидел, что сидит у костра баба. Волосы длинные, черные, глаза сверкают, ручищи толстые, сильные, а в ручищах кость. Сидит, гложет, лицом ко мне. Я засмотрелся, слюнки потекли, а она вдруг говорит:

— Чего разлегся-то?

— Да так, — говорю, — мимо вот полз. Здрасьте.

— Здрасьте. Ты садись вон на пенек. Кто такой, как зовут?

— Мао меня звать. Я тут от душманов потерялся. Вы их не видали?

— Видали... — и клыками ухмыльнулась. Кость отбросила, морду утерла, руки опустила, вижу — голая она. — Жрать хочешь?

— Хочу. А вы душманов кушаете?

Помолчала она, между грудей поскребла, рыгнула. Я смотрю — шашлычок на углях доходит, а еще котел булькает. Я, конечно, никогда людей не ел, но ведь и ишаков тоже. И потом ишак ведь везти меня может, если захочет, конечно, а душманы только дерутся, да и все равно мертвые. И все-таки страшно есть человечину. Не хочется. Я решил время потянуть.

— А как вас зовут?

— Сукой кличут, — задумчиво сказала баба. — Да ты ешь. А то не ешь. Как хошь. Чепуха это все, мясо, суп...

Поднялась и голову к небу задрала, руки раскинула. И вот что интересно: встала — по фигуре ни дать ни взять перевернутая пивная кружка. Живот, как у гаишника, шерстью немного поросла местами. Но как руки раскинула — костер вспыхнул высоко, ярко, и сквозь пламя она мне совсем другой показалась. Я еще отвлекся ненадолго, посмотреть, что с шашлыком стало. Ну, понятно что — сгорел весь к чертям, только пшикнул, и уже угольки. Посмотрел на нее снова, а она стройненькая такая уже, вся кабанистость с морды сошла, даже ростом пониже стала. Я хотел еще посмотреть, что с котелком получилось, но тут она ко мне пошла вокруг костра.

— Красивая ты, — говорю. — Только имя подкачало.

— А зачем тебе меня так называть? Дай мне другое имя. Только не сейчас, не морщи лоб, не задумывайся. Сейчас тебе надо лечь, я тебе массаж сделаю. Ты бывал в Таиланде?

— Где?

— А это ничего. Это ничего, ты только ложись и ни о чем не думай.

Руки у нее хоть и тонкие стали, но сильные все равно. Я бы поборолся, но она мне подножку сделала, а потом целоваться полезла. Целоваться с ней приятно было, она мясом пахла и губы в жире. Мне так хорошо стало, я спросил:

— А водка у тебя есть?

— Есть, есть, только потом, потом сколько хочешь. А сейчас лучше потрогай меня. Ты ведь хочешь меня потрогать?

Я как-то и не думал. Решил, что хочу, по только собрался — она меня за яйца схватила. Ага, думаю, вот ты какая. Но виду не показал. Пусть думает, что я не заметил. И тут она говорит:

— Чего ты хочешь, чтобы я сделала?

— Расстегни мне верхнюю пуговицу, жарко.

Она попробовала — а пуговица тугая. Пришлось ей двумя руками взяться, и тут же я ей лежа коленом между ног заехал. И как по вагону со щебенкой, аж взвыл я от боли. А она даже обрадовалась.

— Ты так любишь? Так я тоже. Бей меня, бей!

Залезла на меня, на карачках стоит, сиськами над лицом болтает, язык вывалила. Я уж думал, пропал, сожрет. Но тут у нее глаза становятся по червонцу, рот раскрылся, и она тяжелая стала, и правда, как вагон. А на фоне звезд, над ее головой, появляется довольная морда моего ишака. И орет мне что-то, вроде как: привет, куда пропал.

Она разозлилась страшно, аж волосы у нее дыбом встали, а ведь длинные. Раскричалась.

— Нет! Уйди, проклятое Аллахом животное, ты мне не нужен! Прочь! Прочь!

А ишак знай свое орет. Тогда она поползла вперед, мне по голове, а ишак от нее не отцепляется, ползет как-то на карачках за ней, тоже все по мне. Я еще не забыл, как с самолета падал да как с горы летел, а тут еще баба с ишаком по мне как по Красной площади проползли. До того мне стало муторно, что даже есть расхотелось. Плохо стало, грустно и одиноко.

Поднялся я кое-как, штаны застегнул и пошел. Все равно куда. Парочка сзади визжит-ревет, а мне бы только не слышать. Но вот отошел подальше, а там — ночь, звезды. Воздух чистый, горный весь, прохладно только. Идти не очень удобно, сразу, как из рощи вышел, откос начался, а не видно в темноте совершенно. Стою, дышу, мерзну, и так грустно, что слезы текут. Но и хорошо. И я так рад стал, что нигде до сих пор не убился, что дожил до того, чтобы вот здесь и сейчас помереть, в покое таком и тишине. Звезды стал рассматривать, раньше-то я их особенно и не видел. А их много так, оказывается. Все хорошо, вот сейчас бы выпить, а нечего. И от этого тоже обидно, но все равно хорошо. Я повернулся спиной к горе, на которой стоял, и все небо встало передо мной, как будто я в нем повис. И я решил туда полететь, и раскинул руки, качнулся вперед... Но тут мне врезали по затылку.

Потом я был без сознания, но у меня был сон. Сон не снился, потому что я не спал, но все равно был. Во сне ко мне пришел ишак и уселся в кресло. С собой он, что ли, принес кресло? И какую-то скатерть принес, положил себе на колени, когда развалился в кресле. Ну и правильно, так он поприличнее выглядел. И оказались мы в комнате. Я сказал ишаку:

— Мне все это надоело. Меня постоянно бьют, у меня все болит. Я постоянно трезвый, и голова тоже болит. Я голодный, и даже уже не хочу есть. Меня тошнит. Меня все хотят убить. Вот что, ишак, я дальше так жить не собираюсь. Я лучше сам кого-нибудь убью. Я собираюсь, как только очнусь, поесть и выпить. И если мне будут мешать, то я как-нибудь их всех поубиваю. Значит, мне нужно оружие.

Ишак кивал головой.

— Ты, Мао, — говорит, — для начала каменюку найди подходящую. Только учти, тут страна такая — надо сразу убивать, никаких «по рылу» тут не понимают. Вообще хорошо, что ты чего-то наконец захотел. Теперь у тебя все устроится. А я вот отмаялся...

— Что с тобой случилось?

— Да сожрала она меня. Как поняла, что ты куда-то смылся, так и сожрала. Не по-настоящему, а жизненные соки то есть выпила. Это ж суккуб, страшная тварь, только осел мог с ним добровольно связаться. Теперь получается, я — твой спаситель, и, пока мне делать нечего, буду к тебе приходить. А может, меня к тебе официально назначат. Я рад, что так вышло, надоело траву жрать.

Я хотел еще с ним поговорить, но от слова «жрать» у меня глаза открылись. Я увидел подходящую каменюку, а на ней кроссовок. В кроссовке был какой-то парень, он травинку жевал и на меня смотрел. Светло, и голоса вокруг. Город, что ли?

Чтобы сразу побольше узнать, я придумал спросить: «Где я?». Но парень ответил мне грубо и заржал. Потом выплюнул травинку мне на голову и спросил:

— Ты кто, солдат, что ль, пленный?

— Нет, я просто пленный, — я сел, огляделся. Мы возле стены какого-то сарая, а вокруг нас и сарая высокая стена стоит. — А это для пленных, что ли, место? Здесь пленные живут?

— Не, тут дураки живут. И я, может, переночую. А ты как хочешь, вон ворота. Постучись да иди.

— Погоди, — меня так просто уже не проведешь. Не вчера из подвала вытащили. — А обед уже был?

— Обед через полчаса, говноед голодный. Тебя звать как?

— Мао. А что, правда, уйти можно? А тебя как зовут?

— Конечно можно, — он сплюнул, повернулся и побрел куда-то, руки в карманах. Я расслышал еще: — Пристрелят не раньше, чем уйдешь, почему ж нельзя. Саид. Мало тут китайцев было.

Я еще немного посидел на солнце, сон повспоминал, а потом мимо меня прошла толпа китайцев, самых настоящих. Они все были грязные, чесались на ходу, от солнца отворачивались. Конечно, с такими глазами разве сощуришься? Я крикнул:

— Вы куда, китайцы? Обедать?

— Мы вьетнамцы, — ответил один. — Китайцы сзади идут.

Я решил, что китайцы мне ближе, и подождал. У китайцев глаза шире были, особенно у многих. Но они тоже были грязные и чесались и отворачивались от солнца. Я тогда пошел за ними. Они не возражали. А может, и не заметили.

Столовой там, правда, никакой не было. Там площадка была и костры с котлами, а у котлов мужики стоят смуглые. У мужиков черпаки, они ими из котлов черпают и тем, кто мимо проходит, в руки чего-то вываливают. Встали китайцы в очередь за вьетнамцами, я за китайцами, через пять минут уже у котла был. Подставил руки, а мне туда как сыпанут горячего рису! Я даже подпрыгнул. «Дурак, что ли!» — кричу, а мужик на меня черпаком замахнулся. «Не задерживай, вон пол-Камбоджи за тобой стоит!» Делать нечего, иду, дую. А впереди оказывается ручей, и китайцы, пока шли, весь рис поели. Тут же запивают и проходят дальше вдоль забора по кругу. Встал я у ручья, жру этот рис несоленый, и с удовольствием, конечно, жру, хотя мясо суккубинское вспоминается. Камбоджа мимо меня прошла, такие невысокие ребята, темненькие, улыбались мне. Вместо штанов повязки, как у пещерных жителей. Тут я и рис доел, попил из ручья и дальше пошел. А дальше у них сортир, в тот же ручей, только чуть пониже по течению, и сразу все уплывает под забор. Мне простота системы жизни понравилась, вот только порции маленькие. Я спросил у одного Камбоджа, когда ужин, но он только улыбнулся и кивнул. И пошел дальше по кругу. А дальше — вход в сарай уже. Я заглянул — сарай полон нар, в несколько ярусов, и все на них залазят и молча лежат. Ни матрасов нет, ни подушек, грязно и мухи. Грязь, конечно, еще куда ни шло, но мух я с детства не люблю. Отец говорил, мать раз меня на мясокомбинатной помойке забыла маленького, и мухи меня чуть не сожрали. Хорошо еще, отец там полбанки портвейна запрятал и через день прибежал похмелиться. Ну и меня прихватил, чем-то его мать в тот день разозлила. Она кубинскую революцию, что ли, не принимала всерьез... Ну да не важно, не пошел я в барак, а пошел еще раз пообедать. Я подумал: не убьют же за попытку? Да и не могли они всех упомнить, а риса в котлах еще много было.

Одна беда: я пришел к котлам один, а не с толпой, как в первый раз. Получилось чересчур заметно. У котлов теперь лежали коврики, а на ковриках сидели группами смуглые парни. Но главное: повара жарили мясо. Как оно пахло! Я не мог остановиться, хотя и видел, как парни подняли с травы автоматы. Так бы я и шел, пока меня не завалили бы, как Цуруль сосну, но откуда-то сбоку вышагнул Саид, и я в него уперся.

— Ты чего? Голодный, что ли?

— Уйди, — говорю, — мне все это надоело. Я жрать хочу.

— Крутой, да? — Саид отступил на шаг и ухмыльнулся. — Так ты жрать хочешь или подохнуть?

— Жрать. Или подохнуть. А выпить у них нет?

— Выпить у них нет. Они мусульмане, как я, а не свинюги, как ты.

— А тебя почему не кормят?

— Да дядя у меня урод. Ты откуда сам? — Саид отошел к стене сарая и присел. Запах мяса как ураган. У меня ноги подкосились, я тоже сел.

— С этого... Ну... С Москвы.

— А, земляк почти, я там учился. Год.

— А на кого учился? — Я смутно вспомнил, что у нас для чудаков есть институты всякие.

— Не помню... Какая разница? Девочек много было там. Деньги только покажи, а денег где взять? Я студент. Отец заплатил, чтоб поступил, а так семья бедная. Стал дяде письма писать, дядя денег слал. Но мало. Я тогда к землякам пошел, земляки сказали: ишак ты. А я не ишак, понял?

— Понял, — говорю и сон вспоминаю. — Ишаки бывают умные.

— Ты юннат, что ли? Короче, дали мне пушку, сказали: приходи, как мужчиной станешь. Мальчик. Так и сказали. Я что, баран к ним после этого возвращаться? Я взял в общаге пацанов, кто пошустрей, пошел — киоск ломанул. И деньги, и шоколадки, все девочки нам. — Саид замолчал и стал мерно стукаться затылком о сарай. — Потом дядя приехал. И оказалось, что я ишак...

— Это ничего. Слушай, а мяса у них никак нельзя попросить? Ну, по-вашему, а я спеть могу?

— Ишакам не дают мяса... Дядя сказал: не учишься, безобразничаешь, в тюрьму сядешь. Сказал: поедем в Америку, там будем дела делать, раз ты такой бездельник. И я поверил! А он сказал, ствол дай, посмотрю. А потом я под этим стволом в багажник залез, и он меня из Москвы увез. Я сначала думал — домой. Думал — отец палкой забьет. А дядя меня в горы привез и сказал: в институте восстановлю, но полгода здесь будешь работать, пока не поймешь, что был неправ. Отдал мужикам каким-то ключи и багажник захлопнул...

— А что тут за работа? — Я это слово не люблю. Я знаю, где работают: в тюрьме и в армии.

— Героин собирать.. Плантации тут... Героиновые... — Саид перестал стучаться головой и посмотрел мне в глаза. — Ты не торчишь?

— Я жрать хочу.

— Это фигня. Мы с тобой отсюда свалим, земляк, не бойся, — и Саид закрыл глаза.

Я привалился к стенке рядом и тоже закрыл глаза. Ураган жареного мяса. Мне снилась суккубша, она манила к себе, махала жареной головой Николаева, изо рта у него горлышко «Русской» торчало. Но кто-то наступил мне на ногу копытом и зашептал в ухо:

— Это лажа... Свинец не сытный... И водки никакой тут нет... В заборе напротив входа в барак охрана выдернула часть гвоздей... Они у китайцев героин на патроны втихаря от начальника выменивают. А китайцы к Новому году готовятся. Порох под нарами в углу, что ближе к сортиру. Там воняет страшно, устал я ползать. Пойду, извини.

Я проснулся от удара башмаком под ребра Саиду и сразу отполз подальше, потому что Саид стал ругаться с афганцами, а те его пнули еще несколько раз. Наконец Саид смог встать и отбежал.

— Все, приехали. На работу пора. Сейчас, Мао, увидишь, чем мы тут занимаемся. — Саид, отряхиваясь, потащил меня к воротам. Ворота были уже открыты, за ними, метрах в тридцати, стояла машина с пулеметом и пулеметчиком. И, кажется, с водителем. Не помню.

Я остановился в воротах, очень красиво было. Впереди равнина, вся зеленая, а за равниной горы, на них тень от облаков падала, темные все. Но тут сзади подошла Юго-Восточная Азия и вытеснила меня из лагеря. Я потерял Саида в толпе, но афганцы мне показали, куда идти: вдоль по пыльной тропинке направо от ворот. Мы шли медленно, вытянувшись цепочкой, а афганцы сновали вокруг нас, заботились, чтоб не сбежал никто. Машина гудела где-то сзади.

Мы двигались так минут двадцать, потом тропинка свернула налево, за рощицу, и перед нами открылось множество обработанных кустарников. Сразу видно, что обработанных: они росли ровными рядами. И было их много-много, сколько глаз может различить вдаль — все эти кусты. Доходил ли этот огород до гор,я не разобрал.

— Вот наша плантация, — сплюнул Саид, он откуда-то взялся рядом. — Чувствуешь запах?

— Нет.

— Ну ты баран. Здесь героином все пропахло.

— А что такое героин?

— Это так куст называется. А куст этот имеет коробочки на ветках, в коробочках порошок. Порошок — тоже героин, но уже самый тот героин. Понял?

— Семена, да?

— Ты из Москвы? — почему-то переспросил Саид. — Странный ты. Даже баран знает, что такое героин. Наркотик такой. Просто его надо перегнать и очистить.

— Так бы сразу и сказал, — мне не хотелось, чтоб Саид меня бараном звал. — Перегнать и очистить — это понятно. Просто мы из картошки гнилой обычно перегоняли.

— Баран, — Саид закатил глаза. — Здесь лаборатория есть где-то. Там эту дрянь чистят. Никто не знает, кроме охраны, где лаборатория, но на всякий случай живыми отсюда не выпускают никого. Понял?

— А как же дядя тебя сюда?

— И дядя мой баран. Честных правил. Поверил этим шакалам.

На нас прикрикнули афганцы, потому что только мы стояли в стороне. Все китайцы, вьетнамцы и кто там еще был получили по мешочку и каждый по своему ряду медленно пошли к горам. По пути они открывали на кустах коробочки, похожие на бутоны, и высыпали из них пыльцу в мешки. Афганцы частью остались у кромки поля, частью стали расхаживать между сборщиков героина. Мы с Саидом прошли мимо всех к свободным рядам, там афганец кинул нам мешки, и мы тоже пошли по огороду. Пыльца очень мелкая, и я сразу весь ею обсыпался, чихнул. Саид крикнул мне от своей грядки и бросил тряпочку, показал, чтоб я ее повязал на лицо, как он. Я посмотрел — все остальные без тряпочек, а кое-кто даже украдкой этот героин ест и нюхает. Афганец крикнул мне, чтоб я работал, и я немного зашевелился.

Работа оказалась совсем не легкой, потому что солнце припекало на полную мощность, я быстро вспотел, все зачесалось. Повязка мешала, но я не снял, чтоб Саид не ругался. Все ушли далеко вперед, и Саид тоже был впереди, а у меня никак не получалось быстро эти коробочки раскрывать. Афганец стал шуметь, тыкать в меня автоматом, и я тогда стал не все коробочки раскрывать, а через одну. Дело пошло быстрее, афганец ничуть не расстроился, только улыбался и иногда ногой по моему мешку слегка бил. Потом, когда я догнал Саида, и вовсе отошел на других посмотреть. Тогда я, за спиной Саида, быстро эту пыльцу попробовал на вкус. Оказалось — чуть сладковато и сразу в слюне растворяется. Немного противно. Я решил, что раз сладко, значит хоть немного питательно, и зачерпнул из мешка, но все равно даже на зубах не скрипело. Ерундовая еда. Зато афганцы это заметили, им не понравилось, один даже выстрелил вверх от злости. Все попадали на грядки, а я руками показал, что больше не буду, и стал собирать дальше. Саид мне с земли говорит:

— Если вечером у тебя полного мешка не будет, почки отобьют.

Вот дурак, не мог раньше сказать! Я поглядел, у всех уже мешки тяжелеют, висят, а у меня на ветерке болтается. Попробовал быстрее коробки открывать, все просыпается. Ну, я часок так помучался, а потом, конечно, придумал вместе с коробочками в мешок кидать. И идешь быстрее, и мешок тяжелее. Так всегда бывает: пока не вспотеешь, голова не заработает.

Не знаю, как я там продержался, как не уснул, просто даже не знаю. Наконец солнце собралось заходить, низко так опустилось, но, правда, косо шло, еще не темнело. Тогда афганцы загомонили:

— Кончай работу, чурбаны! Строиться на проверку результатов.

И мы все пошли назад, к краю поля. Я пока шел, закапывал тихонько рукой коробочки в пыльцу, чтоб не видно. Саид заметил, спросил. Я рассказал, он аж побелел.

— За такие шутки они тебя просто замочат! Я слышал, как один полковник им приказал. Они же все прощупают, баран! А коробочки обрывать нельзя, это кустарник губит.

— А что делать?

— Почки подставлять! Давай вытряхивай быстро все коробочки, неси им хоть пустой мешок, но чтоб этого они не видели.

Я стал коробочки из мешка вытаскивать и бросать. Не то чтобы я сильно испугался, а просто не хотел шума, устал очень. Пусть, думаю, отметелят, а ночью сбегу. Саид стал мне помогать, ты, мол, долго копаешься. Но ВОХР заметил, как мы суетимся. Внимательные сволочи оказались. Саид разулыбался им, стал на меня показывать, что-то говорить, но не сдал, молодец. Ну и стали нас метелить. Трое подошли. Пока двое бьют, третий бегает между грядок или мешки трясет, кричит. Потом подбегает, тоже бьет. Я смотрю на китайцев, а они только рукава облизывают, и даже не интересуются. Что такого в этой пыльце?

Ну наконец нас подняли и потащили. Потащили, потому что я не дурак избитым ходить, а Саид с непривычки и правда отключился. Бросили нас в машину, сами сели сверху и поехали. Саид застонал, проморгался. Я говорю:

— Ну видишь, не замочили нас! Ничего страшного, еще в лагере замесят разок, и все.

— Рано радуешься, баран. Еще посмотрим, куда нас везут.

И правда, мы свернули в сторону от дороги. Может, думаю, они там расстреливают? Гляжу — едем к домику маленькому, вроде как из пластилина слепленному, а навстречу нам люди с автоматами поднимаются из кустов, машут. И я сразу понял: вот где у них самогонку делают. В лаборатории.

Из домика вышли несколько человек в белых халатах, закурили на ходу и ушли за угол. Нас вытряхнули из машины и повели по дорожке ко входу.

— Ты видел? Как тебе? — у Саида глаза горят, как у филина.

— Кого?

— Бабу! Во ноги! Она откуда тут?

— Какую бабу?

— Ну вон вышла же сейчас, с мужиками, в халатике! — Саид удивленно так на меня смотрит. — Ну ты баран.

— Да что мне баба-то? Ты скажи, нас тут не расстреляют?

— Не знаю. — Саид пришел в себя и закрутил головой по сторонам. Его стукнули несильно прикладом в ухо. Он зашипел.

Мы подошли к домику, и оттуда вышел еще один мужик в белом халате.

— Что, проштрафились? Ну, теперь не жалуйтесь. Но и особо не бойтесь.

Тут я вздрогнул, потому что сзади нас афганцы застреляли из автоматов в воздух.

— Это зачем? — я спросил у мужика, чтобы познакомиться.

— Это чтоб в лагере знали, что вас больше нет, и вели себя хорошо, — мужик мне подмигнул. Вроде не злой. — А если бы они знали правду, многие с вами поменялись бы. Прошу в дом.

Пока мы собирались войти, вернулась баба в халате, пригнулась у низенькой дверцы и вошла. А за ней, как замороженный, сразу пошел Саид, только не пригнулся и громко стукнулся лбом.

— О, да тебе наша Каролина понравилась! — развеселился мужик. — Это хорошо, что тебе еще женщины нравятся! Очень хорошо!

Тут к нему подошел афганец, один из тех, что привезли нас.

— Нам можно ехать, доктор Менгеле?

— Ну конечно! Вокруг лаборатории люди есть, а внутри есть Каролина. Каролина, — он подмигнул мне, потому что Саид еще сидел на земле и держался за башку. — Ужасная сила. Всепобеждающая ужасная сила. Хотя с послушными ласкова. Ты, скотина этакая, хочешь, чтобы с тобой была ласкова Каролина? Поднимайся, хватит ныть, — это он уже Саиду.

Мы вошли. Внутри было темно и ступеньки, я упал, а доктор смеялся. Потом в темноте раскрылась дверь и осветила нас, а в двери стояла Каролина. Она улыбнулась и поманила нас пальцем.

— Ну входите же, швайнен! — тихо и ласково сказала она.

Войдя, я стал принюхиваться. Если тут перегоняют, то не может не пахнуть. Но пахло чем угодно, только не сивухой. Чистенько все, пробирки, весы аптекарские, бумажки, мешочки, аппараты незнакомой конструкции. Очень светло, штук шесть ламп под потолком.

— Проходите в угол, там дверка в душ, — говорит Каролина. — Там же шкафчик, наденьте халаты. Свое можете оставить прямо там, я выброшу сама.

Мы прошли через всю лабораторию, я уже открыл дверь, но тут Каролина громко сказала:

— Ты! Высокий! Положи скальпель на место!

Я оглянулся, вижу — Саид стянул скальпель, пока шел, а она заметила. Саид медленно повернулся и пошел к ней, скальпель в руке.

— А если не положу?

— А если не положишь, я еще раз попрошу положить, — говорит Каролина и из-под халата вытаскивает здоровенный пистолет.

Тогда Саид вернул скальпель на стол, но пошел не ко мне, а к Каролине. Уперся животом в пистолет и говорит:

— А не покажешь, где ты его носишь?

Каролина проскребла дулом Саиду по животу, по груди, по шее и лицу к уху, потом отвела его чуть в сторону и выстрелила. Саид схватился за ухо.

— Гадина, я же оглох!.. — но продолжать не смог, Каролина ему в рот дуло вставила.

— Оглох — это ерунда. У меня один ослеп, вот у него были проблемы. А все почему? Смотрел на меня много. Иди в душ.

Саид, держась за ухо, пошел в душ. Я посмотрел на дырку от пули в стене, сантиметра два левее моего виска, и спросил, хорошо ли Каролина стреляет. Каролина выстрелила еще раз, теперь рядом с моим правым виском.

— Доволен?

Я не успел ответить, в стенку постучали снаружи и кто-то прокричал:

— Ты прекратишь или нет, дура сисястая?!! Дай покурить спокойно! Не стреляй пока, мы с земли поднимемся и отойдем!

— Хорошо, — ответила Каролина, сделала паузу в секунду и снова выстрелила. Теперь между моих коленей.

Снаружи опять заорали, но стучать не стали. Саид высунулся из душа, схватил меня и заволок внутрь.

— Она грохнутая! — прокричал он.

— А чего орешь так?

И он ответил потише:

— Сим догадайся, дурак.

Из лаборатории раздался громкий голос доктора Монголе:

— Каролина, прекратите! (Выстрел.) Вы слышите меня? (Выстрел.) Отдай пушку, идиотка!.. Вот так. Я верну ее, когда ты заделаешь дырки, и внутри и снаружи. Ясно? Сейчас! Иди сейчас!

Каролина только что-то мурчала в ответ, доктор, видимо, был большой начальник. Саид еще постоял у двери, прислушиваясь, а я пошел в душ. Мыло там было, еще какие-то пузырьки, а вот полотенца не было. Но зато рядом был туалет с рулоном бумаги, я этим рулоном и вытерся, когда помылся. В шкафчике были развешаны белые халаты, я выбрал один и надел. Саид оторвался от двери:

— Он ее трахнул.

— Из пистолета?

— Баран. Он трахнул ее. И она успокоилась. Она грохнутая сучка, мы ее поимеем обязательно,

— А сейчас она где?

— Пошла наружу, дырки заделывать. А ты так и собираешься в халате ходить? Босиком и без трусов?

— Грязное все, — пожал я плечами. — А в халате удобно. Может, она постирает, а не выбросит, тогда попросим обратно.

— Ну да, она работящая, — сказал Саид уже из душа. — Постирает, погладит и на труп наденет. Надо уходить ночью. Трахнуть ее и уходить.

Саиду вытираться было нечем, и он обтерся халатами. Один халат тоже надел, одежду, подумав, оставил.

— Сегодня она ее, наверно, не выбросит, а ночью наденем и уйдем. Вот только трахнем ее. Такая сучка... А чего там мыло было нераспечатанное?

— Не знаю. Поленились, наверное.

— А ты как мылся? Да ну тебя к черту. В общем, я ее первый буду, и не лезь — убью.

Саид пригладил волосы, и мы вышли в лабораторию. За столами сидели три мужика в халатах, но не босые, как мы. Один мужик был с бородкой, а другие в очках. Они покосились на нас, но ничего не сказали. Откуда-то из-за угла появился доктор Менгеле.

— Ну-с? Мои птенцы готовы к инъекции?

— Птенцы думают, что лучше завтра с утра, — сказал Саид. — А сейчас надо отдохнуть.

— И пожрать, — говорю я.

— А ужин после инъекций! — засмеялся доктор. — Ганс, приготовьте шприцы. И позовите Каролину, завтра закончит со стеной.

Один из мужиков в очках подошел к нам и принес два шприца на железном подносике. Второй вышел на улицу. Доктор взял в каждую руку по шприцу.

— Все мы умрем. И может показаться, что неважно — как. Но я задам вам простой вопрос: вам важно, как вы живете? Вам хочется жрать и отдыхать, камраден, не правда ли? А раз так, вы и умереть хотели бы с наслаждением! Вот оно, ваше последнее наслаждение. Оно неотвратимо, надо отметить. Но какой смысл бороться? Поразмыслите-ка, а пока засучите рукава.

Пока доктор говорил, вошла Каролина. Опа достала свой здоровенный пистолет и встала сзади и чуть сбоку от доктора. Бородатый мужик подошел к ней сзади и стал ее лапать, а она будто и не замечала.

— А как насчет еще пары наслаждений? — тут же спросил Саид.

— Каролина обслуживает только наемный контингент, — покачал головой Менгеле. — Извините, но таков ее контракт. Засучивайте рукава.

— Он дело говорит. Наслаждение и все такое, — говорю я Саиду. — Давай скорее, а то жрать охота.

Саид все смотрел на Каролину и держал руки в карманах халата. Доктор покачал головой, позвал Ганса, и тот ловко засучил Саиду рукав, не вытаскивая его руки из кармана. Доктор быстро сделал укол. Саид закачался и вдруг грохнулся на пол.

— А жрать-то когда? — не понял я.

— Сейчас Каролина пойдет готовить, — улыбнулся доктор. — Она прекрасно готовит свинину с капустой. Вы любите? Давайте руку.

И я дал ему руку. Каролина убрала пистолет и повернулась к бородатому.

— Приготовь же мою свинину! — сказал он ей, захохотал, а я уснул.

Ишак заложил передние ноги за спину и ходил передо мной туда-обратно. На нем был халат, но не белый, а красивый, с красивым поясом. Ишак долго так ходил, потом встал напротив меня, выставил вперед правое верхнее копыто и сказал:

— С тобой тяжело, ты это знаешь?

— Что делать, — говорю. — Мне-то тяжелее.

— Что делать? Я тебе скажу, что делать. Надо себя вести как нормальный человек. Я коленки протер, под грязными нарами лазая, порох тебе нашел, дырку в заборе нашел, можно было героический побег совершить. А ты? Ты?

— А что я? Я ж не умею этот героин собирать. Мне бы почки отбили.

— Почки — это плохо. — Ишак задумчиво оскалил желтые зубы. — Работать не умеешь — это стыдно. Но то, что с тобой произошло — это конец. Думаю, ты не очнешься. Доктор раздел и привязал вас к столу, раскладывает инструменты. Будет резать. Нравится тебе, что тебя сейчас будут резать, а ты даже не почувствуешь?

Мне не нравилось, что меня будут резать, но нравилось, что я не почувствую. Я хотел это сказать, но ишак вдруг горестно обхватил ногами голову, прижав уши.

— Сейчас резанет.

Я напрягся, но ничего не произошло. Ишак отпустил свою голову.

— Ну и воняет же от тебя... Каролина протерла тебе живот спиртом, а вся ватка черная. Ты как мылся?

— Как обычно. Настоящим спиртом?

— Настоящим. Они тебя мыть понесли, Менгеле не хочет весь спирт перевести. Ему нужна стерильность. Будет пока резать твоего дружка.

Я стал принюхиваться, очень хотелось хоть запах уловить. Нюхал-нюхал и наконец унюхал. Да, настоящим спиртом пахло. Так я и очнулся.

Мужик поддерживал меня, а Каролина мыла теплой водичкой. Это приятно, вот только запах стал пропадать. Когда они вытерли меня халатом, я открыл глаза и спросил, будут ли еще мазать спиртом. Они вздрогнули, Каролина нахмурилась, а мужик в очках, это был тот, что не Ганс, закричал:

— Доктор Менгеле! Он заговорил!

— Спокойнее, Райфайзен! — зло ответил доктор из лаборатории. — Не кричите под руку, я из-за вас порезался!

Каролина шикнула сердито на Райфайзена, они подхватили меня и вынесли в лабораторию, посадили на табурет. Два сдвинутых вместе стола были очищены от всяких посудин, вместо них положили Саида. Доктор Менгеле приплясывал рядом, посасывая палец, под ногами у него валялись резиновые перчатки, все в крови.

— Идиот! — закричал он на Райфайзена. — Я до кости распорол себя! Только собирался делать первый надрез, а ты орешь как ненормальный!

— Но, герр Менгеле, — стал оправдываться очкарик, — еще никто не приходил в себя после такой дозы раньше чем через десять часов!

В воздухе сильно пахло спиртом. Я заметил бутылочку, стоящую чуть в стороне, но сдержался, потому что Каролина крепко держала мою руку. Между тем Ганс принес доктору аптечку, и они стали обрабатывать рану. Доктор был весь бледный и покачивался.

— Если, — бормотал он, — если мне попадет какая-то зараза... Если хоть какая-то зараза... Если только будет хоть маленький нарыв...

Райфайзен побледнел и стал просить у доктора прощения, но тут подошел бородатый доктор, снова стал лапать Каролину и подбросил дровишек:

— Как специалист он никуда не годится, доктор Менгеле, как товарищ тоже, вчера разбил колбу с анализами, на той неделе перепутал результаты! Я не понимаю, зачем мы его тут держим! Теперь он еще чуть вас не зарезал!

Менгеле взвизгнул и прямо заплясал от злости.

— Мое терпение имеет границы! Утром я приму в отношении вас решение, Райфайзен! — тут он поскользнулся на своей крови, чуть не упал, посмотрел вниз, и его стошнило.

Ганс и Борода подхватили его под руки и потащили к дверям, а Менгеле все бормотал про свое утреннее решение. В дверях Борода посмотрел на Райфайзена и ухмыльнулся. Райфайзена передернуло.

Как только дверь закрылась, Каролина выпустила меня и ловко заломила Райфайзену руку за спину.

— Так будет лучше, дружище. Идем, наденем наручники. Заночуешь здесь.

И они пошли куда-то за шкафы, Райфайзен ей что-то бормотал негромко. Я не прислушивался, я схватил бутылочку со спиртом и, пока было время, искал, чем запить. Пробирок с разноцветными жидкостями было полно, и я не знал что выбрать.

Наконец я остановился на одной, которая ничем не пахла. Попробовал на язык— вроде не спиртное. Спирт спиртным запивать— поганое дело, так бутылку, хоть и небольшую, не осилить, там грамм шестьсот примерно. В общем, маханул я со стакан, запил, зажмурился, присел с посудинами под стол, согреваюсь. В это время Каролина вернулась, увидела, что меня нет, зовет. Я выпивку запихал поглубже за ящик какой-то, вылез, говорю:

— Кто-то обещал пожрать дать после укола.

— Уж не я, — обиделась Каролина. — Значит так, ночуешь здесь. Если что тронешь или опрокинешь — кожу сдеру. Без шуточек, самым маленьким скальпелем. Тут где-то спирт стоял?

— Так Борода ваш унес. Ты бы пошла за ним, а то ведь не встанет завтра.

Я когда в форме, я даже не думаю. Я просто говорю, что на языке вертится, и все в масть. Жаль только, Каролина вредная баба.

— Ладно, завтра разберемся. Запах — как будто всю бутылку на дружка твоего вылили. Его не отвязывай, очнется — зови меня. Я буду за ширмой в том углу, сразу услышу. А вокруг дома тридцать человек моджахедов и все стреляют без предупреждения. Ты ведь не дурак?

— Ну, конечно, нет, — мне хотелось ее побыстрей спровадить. — Спокойной ночи. Закурить не найдется?

— Курить запрещено, — она еще постояла, попялилась мне в глаза и ушла к себе за ширму.

Я маханул с полстакана, запил, подождал пока упало. Все налаживалось. Впереди целая ночь, чтобы отсюда свалить. Я решил разбудить Саида, чтоб выпить с ним, но он не отзывался, спал, как мой батяня по утрам. Только не стонал. Тогда я вспомнил про Райфайзена, вспомнил, что он в наручниках где-то пристегнут, взял спиртягу, пошел тихонько к нему. Каролина, сучка, кричит:

— Что там упало? — А я и не заметил, что стул уронил.

— Ничего, — говорю, — спать устраиваюсь.

И дальше тихонько пошел, на цыпочках. И тут только заметил, что голый совсем. Смешно мне стало, так и разыскал Райфайзена, хихикая. А он лежит на столе, одной рукой к трубе пристегнут, в потолок смотрит.

— Давай выпьем, старик. Ты вот откуда сам?

— Я не имею представления, — говорит этот хмырь, — какое тебе до этого дело. Я из Австрии. И пить с тобой не желаю. Если хочешь сделать доброе дело, возьми в столе у центрифуги скальпель, оставь мне и уходи. Мне лучше умереть.

— Так сперва выпей, все так делают!

Он задумался, а потом махнул свободной рукой:

— Черт с ним! Давай эту мерзость!

Я нашел две пустые пробирочки, продул, налил нам по первой. А Райфайзен на запивку мою смотрит подозрительно.

— Ты где это взял?

— На столе там, возле Саида. Что-то нужное, что ли?

— Это вообще-то смертельно. Это пить нельзя, ты умрешь, понимаешь?

— Понимаю, — и правда, понимаю. — А когда?

— Да скоро уже, — он покрутил головой. — Вон же вода, в графине! Неси сюда быстрей, а то можешь не успеть.

— Ну да, а зачем тебе вода? Нормальная запивка, тебе ж все равно помирать, — мне обидно стало, что он меня как мальчика гоняет.

— Я хочу умереть без мучений, понимаешь? Просто вскрыть вены. А тебе будет очень больно. Давай сюда воду, скальпель. Сейчас выпьем и вскроем вены оба.

Я заплакал, потому что захотелось. Принес воды, мы жахнули. Райфайзен пил маленькими глоточками, и мне снова стало смешно.

— А чего с тобой доктор сделает? Жопу, что ль, отрежет?

— Ты дурак. — Райфайзен достал сигареты, и мы закурили. — Доктор сделает из меня объект своих экспериментов. А это хуже смерти. Или ты так не думаешь? Доктор Менгеле хуже Гитлера!

— Заткнись, — донесся издалека отчетливый голос Каролины.

— Сама заткнись! — крикнул ей Райфайзен и тихо добавил: — Вот так. Даже умирать надо тихо.

Я вспомнил про Саида.

— Погоди, я друга разбужу, он ведь тоже объект. Пусть умрет вместе с нами, а то не по-человечески. Не шуми пока.

— Возьми со стола шприц, в первом ящике красную коробочку с ампулами и сделай ему укол. Иначе не проснется.

Я не знаю, что такое ампула. Я все ему принес, и он дал мне заряженный шприц. Я еще затянулся, погасил сигарету, чтоб мимо ширмы Каролины пройти, и пошел к Саиду.

До Саида добрался без приключений. Он все так же лежал и дрых. Я воткнул иголку ему в руку, думал он сразу проснется, но он не пошевелился. Умеют же люди спать! Я выдавил из шприца все, что там было, на руке у Саида вздулся холмик. Он всхрапнул. Я решил дать ему еще понежиться и стал открывать неисследованные ящики. В одном нашел отвертку, хотел положить в карман, но только ткнул себя в ногу — я же голый был. Вернулся к Саиду с отверткой в руке, стал его тормошить, он только мычал. Тогда я несколько раз ткнул его отверткой в бок и здорово отлупил по щекам. Даже Каролина опять откликнулась:

— Теперь что?

— Ничего, — кричу, — замерз я, греюсь!

— Так возьми халат. Тепло же! И что у тебя с голосом? Я сейчас немного занята, но скоро приду и проверю, что ты там вытворяешь...

Я тогда ткнул Саида отверткой прямо в задницу, и он очнулся. Стал отмахиваться, завертелся, потом нащупал ремни и принялся из-под них вылезать. Я ему помог. Саид встал, покачнулся и потер бок.

— Ты чего с отверткой? Что было?

— Да пока ты спал, Менгеле тебя разрезать хотел, но сам порезался. Тише, Каролина в углу за ширмой. А отвертка — это так. Просто. Идем тихонько к Райфайзену вены вскрывать. И побыстрее, — я вдруг сообразил, что весь спирт остался у него.

— Ты выпил, что ли... — Саид все покачивался, и я один пошел к Райфайзену.

Но спирта меньше не стало, нормальный парень оказался Райфайзен. Лежит, курит и еще печенье грызет.

— Ты где взял печенье?

— В кармане. Я люблю печенье. Поднял приятеля или заколол шприцом?

— Поднял, сейчас причухает. Давай пока жахнем.

Я разлил, мы выпили, причем Райфайзен не допил. Сказал, на еще раз хватит. Этот парень начинал мне нравиться. Не успели мы покурить, пришлепал Саид. Посмотрел на нас, выслушал, пить отказался, резать себя — тоже.

— Этот гад мне что-то нехорошее вколол... — говорит. — Я у ширмы Каролины стоял, как она дышит, слышал, а у меня не встал. Райфайзен, дай мне противоядие.

— Как же у тебя на нее встать может? — спросил я. — Она же тебе чуть ухо не отстрелила?

— В тот раз я кончил... — признался Саид. — Удивительная баба. А ты — баран. Если и резаться, то сперва надо не выпить, а такую бабу трахнуть. Что мы и сделаем. Только я — первый. Но мне нужно противоядие.

— Этот эффект мне неизвестен, — отвечает Райфайзен. — Не знаю, что сказать. Но я вот подумал — а и правда, зачем резаться? Стрелки за окном не знают, что я арестован, мы их пройдем. Надо только Каролину устранить.

— Ты ее трахал? — перебил его Саид. — Менгеле что-то про ее контракт говорил. Она тут всем дает, да?

— Обязана по контракту, — помялся Райфайзен, — но на практике — только Менгеле и бородатому Францу. И тот и другой кормят ее сказками про сокровища Нибелунгов.

— Чего? — спрашиваем мы.

— Она сдвинутая на этих сокровищах. Вроде как верит в них и хочет отыскать. Она имеет предположение, что они попали в Афганистан. Вот и приехала. А Менгеле и особенно Франц ей рассказывают небылицы всякие и обещают экспедицию. Вот что: ты заговори с ней, тебя Мао звать? Да. Ты заговори, обещай рассказать про Нибелунгов, а Саид ее сзади по голове. Ключи от наручников у нее в кармане, я уверен.

— Нет, — сказал Саид. — Раз такое дело, я с ней буду говорить. У меня к ней есть предложение. Будет мне противоядие самое лучшее. А Мао притворится пьяным, будет лежать рядом, в удобный момент шарахнет ее по голове чем-нибудь.

Мы с Саидом пошли в наше крыло искать что-нибудь тяжелое, и нашли на столе какой-то бинокль, привинченный к железке и повернутый вниз. Не успел я его прикинуть на руку, как послышались шаги. Я повалился на стол и сделал вид, что сплю. Сквозь веки и краешком глаза все-таки увидел, как подошла Каролина.

— Так. Один очнулся, другой отключился. Так?

— Так, — Саид начал издалека. — А ты знаешь, девочка, отчего я в Афганистане? Я могу тебе рассказать. Это интересная история.

— Он все-таки выпил спирт? — кивнула Каролина на меня.

— Да, все, что было. Отключка полная. Так вот, я — историк. Я особенно интересуюсь всякими пропавшими сокровищами...

— У меня нет больше наручников... Пойдем-ка, я пристегну тебя к Райфайзену.

— Ха, так ты не интересуешься сокровищем Нибелунгов?

Я думаю, что нечего было Саиду мудрить. Ему просто надо было повторять: сокровища Нибелунгов, сокровища Нибелунгов, сокровища Нибелунгов... Она на эти слова так реагировала, как моя сестрица на барабанщиков, просто застывала и переставала дышать. Вот Саид, пока она не дышала, впарил ей историю, как Нибелунги бежали от фашистов сначала в Чечню, а потом в Афган, но и тут вычислили, что они евреи, и пришлось им все закопать, Саид знает где. Каролина выслушала и взялась за пистолет:

— От кого слышал?

— Да все местные говорят, — Саид немного замандражировал. — Только ты меня не пугай, я не скажу, потому что дал страшную клятву. Ну разве только ты мне сделаешь минет.

Каролина ответила сразу:

— Да пожалуйста, но если соврал, я тебе потом еще один сделаю, последний. До утра не доживешь. И учти... — она покосилась на меня, но тут Саид потянул к ней лапы, и она саданула по ним рукояткой пистолета, отвлеклась. А я, как настоящий артист, похрапывать стал. — И учти, одной рукой держусь за тебя, другой за пистолет. Не шути со мной — и умрешь легко.

Саид развел руками: мол, а как же? Обижаешь, тетка. Она встала на колени и занялась. Я, продолжая похрапывать, чуть привстал, взял этот бинокль килограмма на четыре и замахнулся. У Каролины волосы длинные, ничего она сбоку не видела. Саид что-то крикнул мне, но я не разобрал, уже бил. Здорово ударил, даже брызги на нас полетели. Каролина стала заваливаться назад, вцепившись зубами в член Саида, и он на нее повалился, матюкая почему-то меня. Потом Каролина дернулась и выстрелила. Попала себе в ногу. Потом умерла, но я не думаю, что от пули.

— Баран... — прокряхтел Саид.

— Сам ты баран, — говорю,— разве можно с ней так? Ей ни секунды лишней давать нельзя, высосет и выбросит.

Пока Саид с помощью пистолета разжимал Каролине зубы, я вытряс у нее из кармана несколько ключей и отправился к Райфайзену, хотелось выпить. Тот нервничал:

— Она подстрелила Саида?

— Нет, себя. А ты что ж, так и не допил?

— Не хочется. Мне ведь еще за рулем сегодня сидеть, — сказал Райфайзен, разбираясь в ключах. — Мне другое интересно: почему ты до сих пор живой. У тебя давно должно сердце остановиться, причем от болевого шока. Ты действительно нормально себя чувствуешь?

— Нормально, — но на всякий случай я налил себе полную. Тут и спирт кончился. — Это видать как с грибами: водкой не запьешь — вини потом себя. А мы на машине поедем? Угоним? И ты умеешь?

— Афганистан — большая страна, — он отстегнулся от трубы. — Пешком не уйдем. Хотя и куда ехать я не очень себе представляю... К коммунистам нельзя, к исламистам нельзя. Но здесь оставаться тоже нельзя.

Пришел Саид, одетый в свое тряпье и сияющий как полтинник:

— Помогла Каролинка-то! Или твои маоистские выходки, какая разница! Стоит! Но я ее решил не трогать, непорядочно это. Но баба... Какую ты бабу загубил, Мао! Иди, посмотри, какие у нее соски!

— Вот этого не надо, — говорит Райфайзен, — и орать особо не надо. Стены тонкие. Пусть Мао тоже оденется, пора уходить.

Тут я сообразил, что так еще и не выпил. Всосал за их здоровье и пошел одеваться. Но форму не стал надевать, накинул халат только. Так удобнее, и карманы просторнее, отвертка совсем не торчит. На ноги намотал портянки, все-таки удобная вещь. Теперь они стали серо-синие какие-то, форму моей ноги сохранили, вообще очень удобно, жаль развязываются постоянно. Надо шнурки к ним приделать. Пока я это думал, мои друзья шарили у Каролины за ширмой.

Я заглянул в Каролинину норку и обнаружил всех уже с добычей: Райфайзен держал какую-то толстую тетрадь, а Саид разглядывал черный кружевной лифчик. За ширмой места было совсем немного, помещались только железная кровать, вроде как в армии, тумбочка и фотография на стене. На фотографии были мужик с бабой, оба симпатичные. Я снял фотографию, чтобы тоже что-то держать.

— Наверно, хорошие артисты были.

— Нет, — покачал очками Райфайзен, — это, наверное, ее родители. Она каждую неделю посылала им письмо.

— Небось писала, какая погода на дворе, — съязвил Саид. — Как наши студентки — их уже трахают, а они маме про погоду пишут, все оторваться не могут. Лифчик у нее самое оно. Четырехлитровый пополам.

— Ну возьми на память. А вот фотографию не надо трогать, пусть висит. Это улика.

— Такой лифчик — тоже улика, — Саид бросил лифчик на койку. — Идем?

Райфайзен открыл ключом дверь, и мы вышли. Тут же из темноты появилось несколько фигур с автоматами. Райфайзен тогда сунул голову обратно в дверь и крикнул:

— Так не забудь записать результаты! А я сразу как отвезу этих к доктору — вернусь!

А Саид тут же тоже крикнул:

— Не скучай, Каролина!

Потом мы все подошли к душманам. Райфайзен сказал, что выполняет распоряжение фрёкен Каролины отвезти нас к Менгеле домой. Старший душман уважал Каролину, видно было по лицу, но заколебался. Тогда Райфайзен добавил, что Каролина просила выделить двоих нам в сопровождение. Он еще посмотрел на Саида:

— Или хватит одного?

— Одного не хватит, — сказал Саид. — Двух нужно.

— Двух, — согласился душман. — Их двое, и в охрану вам двоих.

В джип без крыши уселись так: Райфайзен за руль, Саид рядом, я сзади между двумя душманами. Душманы были суровые и молчаливые, они задрали в небо стволы своих автоматов и молчали. Меня клонило в сон, но джип очень трясло.

Саид все время оглядывался на афганцев и подмигивал им. Афганцы смотрели на него строго и молчали. Так мы ехали некоторое время, а потом Саид спросил Райфайзена:

— Не пора?

— Подожди, сейчас ровный участок будет.

И правда, мы повернули, и джип пошел ровнее. Тогда Саид вскинул пистолет и дважды выстрелил. Афганцы так и повалились на меня с двух сторон. Я посмотрел — у каждого во лбу дырка. Саид перелез ко мне, и мы по очереди выкинули их из машины, потом Саид стал смотреть их автоматы, а я растянулся, как мог, на остатке сиденья и сразу уснул.

Ишак тут как тут — сидит теперь за столом, все в том же халате, что-то пишет. Увидел меня, отложил авторучку.

— Привет. Живой значит?

— Да. А что ты пишешь?

— Не пишу, а переписываю... — ишак раздраженно передернул ушами. — Прошение на реинкарнацию. Уже просто измучили меня: то не на тот адрес, то не так составлено, то имени просителя нет... Главное: все сразу никогда не скажут, просто исчеркают весь листок, испортят, а я копытами мучайся, переписывай. Я вот имя себе завел: Апулей Самаркандович Мафин. Тебе нравится?

— Нравится. А зачем тебе это прошение?

— Да хочется как-то себя проявить... Не могу я без дела сидеть, не тот характер, не так воспитан.

— А я? — я к ишаку привык. — А мне кто поможет?

— А тебе надо помогать? — Апулей сложил копыта на груди и откинулся в кресле. — Ты вон с самолетов падаешь, яды пьешь, Распутин какой-то. Я хотел тебе помочь, я вот придумал, как устроить пожар в лаборатории, отвлечь душманов на тушение, угнать машину... А ты? Вон сколько я всего напридумал! — он потряс листочками с какими-то схемами. — А ты?

— А я что? Я просто не успел, вон ребята все сделали. Я только Каролину.

— Ну да... Ты ни при чем... — ишак встал и подошел ко мне. — Вот что: скажи своим, что ехать вам некуда. До границы тут километров пятьдесят, но там Пакистан, я бывал, местечко то еще. А больше вам никуда не добраться, афганцы чужих не любят. Но есть у меня один знакомый дервиш, хозяева к нему ездили, ночевал я там. Дервиш думал, я ишак и ничего не понимаю, а я хоть и ишак, но разбираюсь кое в чем. Так этот дервиш в воздухе растворялся, а потом появлялся с сигаретой в зубах. Тебе это о чем-то говорит?

— В магазин ходил.

— Вот вроде того. И вы пойдете, надо только договориться с ним. Запомни: поселок Панкар, святой дервиш Абдулла, в молельном коврике зашита порнография. И еще: опасайся суккуба, она тебя ищет. Обидчивая оказалась. Попробуй ее серебром, осина тут не растет. Ну, давай, мне дальше переписывать нужно...

И ишак хлопнул меня копытом по щеке. Я проснулся. Совсем не выспался, даже не светало еще.

Саид, видимо, о чем-то говорил с Райфайзеном. Теперь они продолжали:

— ...А там как? Они же будут спрашивать кто, откуда, куда... А у нас ни документов, ни денег. Надо на север поворачивать. Мы с Мао скажем, что из плена бежим, а ты как бы нас спас и переметнулся. Тебе в Союзе орден дадут.

— Да не доедем мы до северной границы. Не в горючке даже дело, а просто убьют нас сто раз. Им не нужно иметь повод, они рассуждают как разбойники и поступают как разбойники. Кроме того, в Союзе большевики, а я не хочу в Сибирь.

— У меня один дядя и Сибири, — возразил Саид. — Начальником милиции в каком-то городе. Знаешь, как живет? И до границы-то не надо, до ближайшего гарнизона.

— Я не хочу в гарнизон, — сказал я. — Я хочу выпить, голова болит. А еще нам надо съездить к одному дервишу.Тут далеко до Панкара?

— О, блин, проснулся! — заржал Саид. — А чего ж ты спал, когда нас на мосту обстреляли? Я даже проверял, дышишь ли. Эх, баранья ляжка, какой тебе дервиш? Ты знаешь, кто такие дервиши?

— Не знаю, говорю, — я знаю, что он типа волшебника и может нам помочь.

— Панкар впереди, довольно мирный поселок, — подал голос Райфайзен. — Через полчаса там будем. А еще через полчаса бензин кончится, а тут его не достать. Дервиш — так дервиш, куда-то же надо идти. Откуда ты его знаешь?

— Приснился. Его зовут Абдулла, и у него в коврике каком-то порнография зашита. Больше ничего не знаю.

— Вот баранья жопа, — говорит Саид. — Приснился. У тебя все в порядке? Сниться девушки должны. Короче, надо спросить, если тут такого нет, значит Мао — полный баран в белой горячке.

— А если есть? — спрашивает Райфайзен.

— А если есть, посмотрим, что у него за порно в коврике. Здесь за такие шутки камнями забивают. И Мао, конечно, нальем.

— Ну так едем побыстрее, — говорю, — а то меня тошнит уже. И жрать пора очень давно уже.

Но мы ехали еще долго, минут сорок. Саид ко мне приставал с разговорами, да и Райфайзен что-то спрашивал, но я не стал с ними разговаривать. Я не люблю разговаривать с бодуна. Я отвертку сжал в кармане и ждал. Так и доехали. Панкар — местечко так себе, домишки все некрашеные, магазинов не видно, дети нахальные, камнями кидают. Мы проехали в самый центр и остановились возле стариков. Старики там сидели на ковриках, как турки, и молчали. Райфайзен мотор не выключал, поздоровался с ними, сказал, что мы все немцы-доктора, и где, мол, тут живет дервиш Абдулла. Старики покосились на Саида с двумя автоматами, и один показал рукой дальше по улице. Другой сказал: «Дом святого дервиша с зеленым флажком». А третий плюнул нам на колесо. Мы проехали еще немного, магазинов все так же нет, нашли дом с детским флажком над дверью. Постучали. Вышел толстый низенький мужик с широкой черной бородой до пояса, чисто одетый, в модных кроссовках. Вышел — и молчит, руками на брюхе бусы перебирает.

— Вы — святой дервиш Абдулла? — спрашивает Райфайзен, они договорились, что Саид заговорит только если дервиш упираться будет.

— На земле нет святых.

— Но вы — дервиш, и вас зовут Абдулла?

— Я — Абдулла, и меня здесь зовут дервишем.

— У нас к вам есть некоторое дело... Не могли бы мы пройти в дом?

— В доме вы будете гостями, а обычай не позволяет мне оставить гостей без угощения. Однако в эти ниспосланные Аллахом на наши грешные головы времена у меня совсем нет еды. Не время звать гостей.

Райфайзен задумался, но Саид думал быстрее. Он подошел и ткнул Абдулле в брюхо оба ствола:

— В дом, свинина, и тихо.

— Это смертельное оскорбление, — улыбнулся дервиш. — А еще я боюсь идти в дом с шурави-бандитами. Лучше умереть на виду у правоверных.

Тут он приврал, на улицу никто не выглянул, а дети нас еще не догнали. Я тогда достал отвертку и тоже подошел.

— Абдулла, нам надо в магазин за водкой сходить и из страны смыться. Очень нужно. А порнографию твою в коврике мы не тронем, взрослые же люди.

Абдулла посмотрел на отвертку, на меня... Вздохнул.

— На все воля Всевышнего... Уберите «Тойоту» с улицы, перед людьми неудобно.

Райфайзен пошел к машине, мы вслед за дервишем вошли. Только это оказался не дом, а как бы дворик перед входом в дом. Там был вкопан столик и лавочки. Мы с Абдуллой сели, Саид встал за спиной Абдуллы. Дервиш оглянулся на него, вздохнул опять, сложил руки на брюхе и спросил меня:

— Настучал на меня кто? Я никому не скажу, просто — знать должен.

— Ишак один. Мафин его фамилия. Только он крутой, пасть порвет как здрасьте. Водка есть?

— Как не быть... — Абдулла пошарил в каких-то лопухах под лавкой и достал бутылку «Столичной». Открыл, протянул мне.

— Хоть закусить принеси, — подал голос Саид. — Я помогу.

— Я же говорил: есть совершенно нечего, — развел руками Абдулла. — Конечно, эти проблемы решаемы... Даже легко решаемы. Но кто станет стараться ради хуйвенбина с двумя автоматами? Только недостойный человек станет стараться ради хуйвенбина.

Я оторвался от бутылки, протянул Саиду. Саид отказался. Райфайзен подошел, тоже отказался. Я допил. Потом понял, что не предложил Абдулле.

— Извини, хозяин. Не в форме я.

— Ничего! — махнул рукой Абдулла. — Я непьющий, это для гостей. Ты отдыхай, покури вот, американские.

Закурили все, и мне так хорошо, тепло стало. Я голову на стол опустил и сижу тихонько, а друзья мои разговаривают.

— Господин дервиш, — это Райфайзен. — Мы оказались в затруднительном положении. Самым предпочтительным вариантом для нас было бы покинуть Афганистан. И вообще Азию. Мы имеем некоторую информацию, что вы способны оказать нам некоторую помощь.

— Некоторым образом, — это Саид влез.

— Так вот, мы готовы оплатить ваши услуги. После того, как окажемся в Европе, разумеется. В наличии у меня средств можете не сомневаться, хотя каких-либо гарантий я сейчас не могу вам представить. Ведь чек вас не устроит?

— Как знать, — говорит Абдулла. — Как знать. Какой чек, что ты предложишь вместо чека... Вопрос пока такой: кто такой Мафин? Молчите? Хорошо. Все очень просто: мне дорога моя репутация. Люди здесь меня уважают...

Саид хохотнул. Веселый парень Саид.

— Да-да, уважают! Потому что без меня им давно хана. Я их благодетель. Но людям будет неприятно узнать, что у их благодетеля есть свои слабости. Хотя, что может быть проще?

— Проще, — говорит Саид, — дать нам одежду и прицепить к ближайшему каравану. Причем заметь: ты нас проводишь.

— Прекрати хамить, а? — обиделся Абдулла. Я хотел его попросить, чтоб он не обижался, но поленился. — Я здесь сижу с вами только затем, чтобы узнать, какая падла про меня гадости рассказывает. Вы говорите — и вечером будете где вам надо, и чек принимаю. Вы молчите — и можете сразу уходить и не терять время. Так со мной не разговаривают. Ты меня понял? Эй!

Он стал меня тормошить. Я поднял голову, хотел затянуться, но сигарета погасла. У Абдуллы зрачки как будто из черного какого-то металла и мелко-мелко дрожат. У меня голова куда-то вбок повалилась.

— Смотри мне в глаза! — кричит Абдулла. Абдулла — хороший мужик, я хотел так и сделать, но когда голову стал поднимать, не смог остановить. Голова пошла по кругу, потянула меня за собой, и я упал с лавки. Так было даже лучше — ноги на лавке, голова на траве. Мне не хотелось закладывать Самаркандыча, Абдулла — суровый мужик, хоть и хороший. Но и Абдуллу обижать тоже не хотелось.

— Абдулла, не сердись, но тебе его все равно не достать. Он же мертвый ишак.

— Не бывает таких мертвых ишаков, — важно сказал дервиш, — которых нельзя было бы сделать еще мертвее.

Он уселся на лавку, сбросив с нее мои ноги, и стал крутить ладонями. Все завертелось вокруг нас и ладоней, я попробовал приподняться, чтоб не так тошнило, но не понял — получилось или нет. Вокруг летали какие-то цветные линии, кусочки, а потом вдруг стали собираться как мозаика и получилась комната с обоями в цветочек и тем самым столом, за которым сидел Апулей Самаркандович. Но самого его не было. Еще в комнате была дверь, белая, как у нас в школе, только чистая. За дверью раздались шаги. Абдулла выхватил откуда-то здоровенный тесак и встал за открывающуюся дверь, страшно на меня поглядев. Я хотел уже крикнуть, чтобы предупредить осла, но в комнату вошли Сука-суккубша и покойный узбек с перевязанной головой. Оба радостно мне улыбались.

Я тоже быстрее стал им улыбаться, пока Абдулла обоих не зарезал. Сука немного удивилась, что я ей так рад, и говорит:

— Мао, ты чего так сияешь? Никак потенция подросла? Соскучился?

Я молчу, жду Абдуллу. Но он из-за двери не выходит, как провалился там. Я тогда встал с ковра, на котором лежал, и стал пятиться. И улыбаюсь. Суке это понравилось и она, лапы волосатые растопырив, за мной пошла. Так я пятился, пока спиной в стол Апулея не уперся. Тогда я, чтобы обстановку разрядить, спрашиваю узбека:

— А тебе-то чего от меня нужно?

— Как чего? Ты меня погубил, я теперь тебя погубить хочу. Я, уважаемый, сам человек не злой, но ты меня обидел и семью мою.

— Не отвлекайся, — говорит Сука, — полезай, солнце мое, на стол.

Я решил, что на стол стоит залезть, все-таки она в лицо дышать не будет, но только ногу наверх забросил, как меня повело, и я свалился. Хорошая водка у дервиша. Сука запах унюхала, расстроилась и стала меня пьяницей ругать. Тут, говорит, придется теперь повозиться. И сказала, чтоб узбек дверь закрыл. Он закрыл, а там Абдулла с тесаком и бешеными глазами. Но узбек не испугался.

— Убери железку, правоверный, я же и так мертвый!

— Это — не железка, — говорит Абдулла, а сам, видать, не знает, что теперь делать. — Это астральный клинок из сокровищницы Нибелунгов. Режет по мертвому как по живому. Отойди на три шага и ляг на пол.

Узбек засомневался, посмотрел на Суку. Сука нахмурилась:

— Тебе, козлу, что здесь нужно?

— Мне нужен мертвый ишак по фамилии Мафин. Он меня сдал живым, джяляб.

— В своем праве ишак! — прикрикнула на него Сука. — И ты меня не джялябь! Ишак в Канцелярии работает, а если мертвому поручено вмешаться, может вмешиваться, и не моги мешать, недоучка! Иди прочь!

Абдулла заменжевался сразу. Видимо, осла ему очень хотелось порешить, сильно задел я его с порнухой, но Сука для него — авторитет. Посмотрел на меня, развел руками: извини мол, — ножик свой спрятал и исчез, только ладошками махнул.

— А в самом деле, где ишак? — тут же забеспокоилась Сука. — Я по следу шла, увлеклась, а теперь чувствую — тут и правда ишаком пахнет. Это же его кабинет. Иди-ка, Борхонджон, за дверью постой.

Борхонджон вышел. И не успела за ним дверь закрыться, как из-под стола вылез Апулей и засветил копытом в затылок не успевшей обернуться Суке. Она молча повалилась на пол, как спать, а Самаркандыч поднял меня аккуратно, поставил. Поддержал, снова поставил. Потом посадил на стол, задрал мне легонько веко и рассмотрел зачем-то зрачок. Покачал головой.

— Никакой у тебя культуры пития, друг мой Мао.

— Спасибо, что выручил. А я думал, тебя на реинкарнацию пустили.

— Скорее на колбасу тут пустят... — нахмурился мертвый ишак. — Вот что, передай своему толстяку вот такую бумажку и скажи, что если будет себя хреново вести, ночными кошмарами дело не ограничится. Запомнил? Держись Райфайзена, он малый не дурак, с интеллектом. Домой только не возвращайся, посадят ведь.

— Да нет у меня дома, Апулей! — я хотел ему все про себя рассказать, но он тронул меня за щеку, и я проснулся в лопухах около столика и лавки. Когда я открыл глаза, Саид и Райфайзен заулыбались, а Абдулла испугался.

— Ну вот! — говорит Саид. — Я же говорю: просто обожрался. Иди-ка, Мао, в уголок, два пальца в горло сунь.

— Спасибо, Саид, не нужно. Я вот Абдулле бумажку принес одну.

Разжимаю кулак, где у меня клочок бумаги оказался, протягиваю Абдулле. Он смотрит, а бумага разворачивается сама. Он читает, я даже вижу, как глаза его по строчкам бегают. Райфайзен тоже хотел почитать, потянулся, но тут бумага вспыхнула синим огнем и сразу вся сгорела. Я даже обжечься не успел. Райфайзен на меня уставился, Саид присвистнул, а Абдулла встал, одежку у себя на брюхе расправил и важно так говорит:

— Слушаю и повинуюсь. Называйте адрес.

Саид говорит:

— Бандеролью, что ль, пошлешь? Пристрелю я тебя все-таки.

Но Абдулла к нему не повернулся, смотрит терпеливо только на меня. Я смотрю на Райфайзена: давай, предлагай. Но австриец задумался о чем-то, Каролинкину тетрадку из кармана достал, не замечает.

— Райфайзен! Оставь ты эту тетрадь, у Абдуллы вон есть настоящий ножик нибелунговский, он тебе и так расскажет, где сокровища. Только давай сперва выберем, куда этот дервиш нас зашлет силой разума и колдовства, — я потому так странно говорил, что водка опять ударила, и у меня не только язык, но и мозги заплетались.

— Какой ножик? — не понял Райфайзен.

— Ну, которым даже мертвых можно убивать, — объясняю, — Показал бы человеку, Абдулла!

Но Абдулла сделал вид, что не слышит. Застыл, как памятник себе. Тогда Райфайзен говорит нам:

— Вот что. Если этот человек действительно может перенести нас в любое место и скорее всего в другой раз нам его не найти, стоит подумать, прежде чем решить. Дело в том, что в Австрии меня будет искать доктор Менгеле, да и в Германии тоже, а на то, чтобы скрыться, нужны средства. А средства у меня небогатые, к тому же в Австрии, где до них не добраться.

— Лжец, — одними губами сказал Абдулла. — Чек. Ха-ха.

— Это уже не играет роли, — отрезал Райфайзен. — Так вот, я бы предложил поискать это пресловутое сокровище. То есть не поискать, а отправиться туда, где оно лежит, раз уж Абдулле и место известно. Если никто не против. Ведь у нас одна попытка, насколько я понимаю, Абдулла?

Абдулла молчит, но сразу понятно, что попытка одна.

— Абдулла, — сказал я тогда, — поехали к сокровищам Нибелунгов. Только постой, а водка у тебя есть еще?

Абдулла хотел что-то возразить, но сам себя заткнул, махнул рукой и вытащил из лопухов еще бутылку, теперь это была «Пшеничная». Не успел я ее открыть, как дервиш снова закрутил ладошками и меня опять затошнило. Я обнял бутылку, скрючился, настроился терпеть, но тут же пахнуло холодком. Я поднял голову — мы стоим у ручья в каком-то узком ущелье. Ручей, видно, холодный, да и вообще не жарко. У ручья сидит смуглый упитанный человек с черными волосами в мелкое колечко и смотрит на нас... Ну как будто нас нет. Саид повел было в его сторону своими автоматами, но тут же перевел их на дервиша.

— Где деньги, Абдулла?

— Вон, — Абдулла ткнул пальцем в скалу. — Вон пещера, там сокровища. Я свое дело сделал, теперь прощайте.

Саид и Райфайзен что-то стали кричать Абдулле, но он закрыл уши руками и исчез.

Я подошел к человеку у ручья.

— У тебя, — говорю, — стакан есть?

— Нет. Ты — доктор? — Это он мой халат местами еще белый увидел.

— Нет, я скорее больной, — меня и правда трясти начинало. А тут еще и холодно. Бутылка никак не открывалась, но я вспомнил про отвертку в кармане, поддел. Когда оторвался, вижу — человек руку к бутылке протягивает. Я уже от такого отвык. Ну дал ему, конечно, все-таки на холодных камнях сидел парень. Он поглотал мелко-мелко, отдал мне, сморщился.

— А говоришь, не доктор. Меня зовут Филипп. Спасибо.

— На здоровье. Мао. А сколько тут до города?

— Не знаю, — говорит Филипп. — Не знаю, есть ли тут города. Монастырь видел дня два назад. Но я вообще-то быстро не люблю ходить.

Тут сзади послышалась ругань, я обернулся и увидел, как из пещеры выходят Саид и Райфайзен. Райфайзен держал в руках пару грязных толстых книг, вроде старинных, а Саид здоровый подсвечник. Ругался Саид, он, выходя из пещеры, ударился и вообще был расстроен.

— Мао, там ни хрена нет! Здоровенные стоят сундуки, и все пустые! Чуть башку не разбил! Это что за перец тут сидит?!

— Это Филипп. А подсвечник золотой?

— Серебро, — Саид приложил подсвечник ко лбу. — Фигня, дешевка. Долларов двадцать. На сундуках еще серебро есть кое-где, но отбивать надо год. Мы где, Филипп твою мать?

— Это Тибет, Крыша мира. — Филипп смотрел на Саида подозрительно. — Мао, твои друзья ищут сокровища? Это презренное занятие. Как и большинство других. Объясни им, что деньги принесут только зло.

— Подружились? — Саид озадачился было, но увидел бутылку. — А, Мао собутыльника нашел! Ну, дай и мне.

После Саида мало что осталось, меньше половины даже, и я решил допить. Я не жадный, просто мне надо, а им нет. И я допил. Занюхал, проморгался, вижу — все возле Райфайзена, даже Филипп. Книги рассматривают. Я подошел, хотел тоже заглянуть, но они сгрудились, задами толкаются. Я поскользнулся, упал, ну и остался сидеть, не люблю, когда тесно. Послушал их разговоры смешные и понял, что ничего они там не понимают. Неизвестный язык какой-то, хотя буквы все известные. Или наоборот. Они заспорили наконец, сколько эти книги стоят, и Райфайзен говорил, что им цена, наверное, по тысяче за каждую, а Саид не верил, говорил, что все истерлось и порвалось и вообще от руки на коже некрасивым почерком написано. Филипп молчал, только иногда хмыкал. Но когда Райфайзену и Саиду надоело спорить, они повернулись к нему, и стали спрашивать дорогу отсюда. Но Филипп то ли не знал, то ли не хотел говорить, и все отбрехивался выражениями вроде:

— Отсюда ведет столько же дорог, сколько и сюда.

Саид уже начал психовать, затвором щелкать, но я просто спросил:

— Филипп, а ты здесь остаешься, или идешь куда?

— Я собираюсь покинуть Тибет, — сказал Филипп. — И последние четыре недели я делал это в том направлении.

И он показал рукой, в какую сторону по ущелью он шел. Райфайзена это устроило, Саида мало-помалу тоже, и мы пошли. Впереди шел Райфайзен с книгами, потом Филипп, которому Саид дал подсвечник, потом Саид с одним автоматом, потом я с другим, но без патронов, Саид не дал, пока не протрезвею. И вот я шел и думал, что без патронов автомат легче, и это совсем неплохо, и трезветь необязательно совсем. Через пару часов стемнело, но мы не остановились, потому что было холодно и никто не хотел ложиться на камни спать. Я все время ушибал босые ноги, потому что где-то потерял свои военные портянки и постепенно отставал. Наконец, мои друзья скрылись за поворотом.

Я, конечно, расстроился. Могли бы хоть иногда оглядываться? Я понимаю, что на такой дороге не заблудишься, но просто обидно. Я сел отдохнуть пока не замерз, тут как раз стало совсем темно, так темно, что ручья не видно, и пошел снова. Споткнулся еще пару раз и пошел. Мне и в голову не пришло. что я пошел в другую сторону.

Когда водка во мне совсем кончилась, колотить стало страшно. Я я не смотрел никуда, мне все равно было, что свет, что тьма, шел как заводной, только песни иногда пел. Под утро даже снег был, мелким, но мокрый. Ног я совсем не чувствовал и рад был этому. Наконец стало светлеть, а часа через два и солнце в ущелье попало. Я страшно был голодным и устал, даже подумывал прилечь, хоть и холодно, но тут завернул за поворот — а там китайский дед. Борода тонкая и длинная, потому я и понял, что дед, а то бы решил, что бабка: волосы до задницы. Седые все до одного, и брови тоже седые и лохматые. Я, правда, тогда еще не видел, что у него волосы до задницы, потому что задница у него была в бочке. У ручья эта бочка стояла, и дед в ней мылся мочалкой. Вода в бочки была горячая, пар валил, мне так туда захотелось. Я подошел поближе

— Доброе утро, дедушка!

— Ммммм....

Не обрадовался он мне, моется сосредоточенно, давно, видать, ни мылся. Я тогда перед ним встал и снова:

— Доброе утро, дедушка, оглох, что ль? — и автомат показываю. А чего мне уже стесняться после такой ночки?

Дед рассердился, хекнул зло, мочалку в бочку бросил, руками за края схватился и вдруг вместе с бочкой взлетел на скалу. Да так ловко, что я было решил, что это китайская баба-яга, только с бородой. Обычнее дело, если подумать, очень старая бабка легко может быть с бородой. Только мне думать некогда, мне в бочку надо попасть. Я кричу:

— Дедушка или бабушка, замерзаю! Всю ночь босиком в одном халатике по холодным камням! Выручай, добрый человек!

Он молчит, моется, но что-то мне подсказало, что слышит. Я тогда лег брюхом пустым на камни и лежу. Долго лежал, уснул ненадолго, проснулся, вверх смотрю — пустая скала. Вот сволочь какая бессердечная. Стал я кое-как подниматься и тут вижу метрах в полусотне от меня стоит Сука во всей своей лохматой красоте, зверь-зверем. Увидела, что я ее заметил, улыбнулась, встала на четвереньки и ломанула ко мне прямо по камням. Я бежать, но как — ноги-то совсем не гнутся! Свалился в ручей, пока встал— она рядом. Я за отверткой — карман намок, рука не влезает. И тут, когда она меня почти схватила, ее бочка по голове ударила. Она упала, а я смотрю вверх — в бочке старик косичку себе заплетает. И говорит:

— Ну полезай, думаешь, мне ее в воздухе держать легко?

Залезть я, конечно, не мог, вцепился просто в край, он и поднял меня на скалу. Там я все-таки залез в бочку, хотя старик этого вроде не ожидал. Да, это был старик, хотя и с косичкой, я это разглядел пока в бочку лез. Странно, конечно, он так терся — а вода чистая. Мне сразу пришло в голову, что это волшебник. Вот, думаю, везет, что ни день — новый волшебник. Вода почти остыла, но все равно хорошо. Вот стоим в бочке, выглядываем, вниз смотрим. Там Сука поднимается из ручья, мокрая, орет нам что-то. Ну, я-то понимаю, что она мне может сказать, а дед спрашивает:

— Что ей от тебя нужно? Они вообще-то совсем иначе себя ведут. Эта порода демонов, охотясь, меняет обличье.

— Да знаю, — говорю, — только эта тварь злая на меня, я от нее сбежал один раз. Теперь давай на нее еще раз спикируем, прихлопнем к черту, а то не даст она мне покоя.

Дед засмеялся, довольно противно:

— Этих демонов не убьешь простой бочкой! Проще всего избавить тебя от этого несчастья — кастрировать. Тогда ты не будешь представлять для нее интереса, и все образуется. Кроме того, эта операция часто приводит к серьезному развитию скрытых до этого способностей.

Мне это не понравилось. Я хочу быть как все, а не чудиком. Я решил тогда пока тему разговора изменить:

— А тут не проходили трое с книгами, подсвечником старым и автоматом, как у меня? — автомат, правда, я внизу оставил. Теперь Сука в нас из него стрелять пробовала. Молодец, Саид, даже из затвора патрон достал.

— Нет, — говорит дед. — За последние полторы тысячи лет таких трое не проходило, ручаюсь. У тебя что, нет другой одежды?

— Нет. А куда ж они делись? Давай тут полетаем, поищем их?

Дед как будто расстроился.

— Это что тебе, аттракцион? Я истратил почта весь свой потенциал, и хуже того, потерял сосредоточение! Теперь мне нужно время и медитация. Вылезай из бочки и обсохни на солнце, дай мне покоя. И даже не думай, что мы будем еще летать.

Тут он меня поднял и выставил из бочки. Я нетяжелый, но все же тяжелее деда, да еще мокрый. Как он смог? Я решил отвертку не доставать пока, хоть на ветру и холодно было. Даже сделал, как он сказал: снял халат и стал махать им как флагом. Холодно, но высох быстро. И халат высох. А Сука злилась и что-то визжала, это меня развлекло. Потом она зашвырнула автомат в ручей и побежала по дороге в ту сторону, откуда я пришел.

Я было заскучал, стал смотреть, как бы со скалы слезть, но тут она вернулась. Скакала, как жеребенок, высоко попу подбрасывая, чуть не переворачиваясь. Проскакала подо мной, даже не покосившись, и дальше побежала. А за ней из-за поворота выбежал Саид, он стрелял ей вслед, а за ним бежал Райфайзен и кричал, а последним бежал Филипп, и мне даже сверху было видно, какой он весь потный. Саид Райфайзена не слушал и все палил, палил коротенькими очередями, а потом быстро вставил новый магазин и шмальнул его весь вверх, в воздух. Почти в нас со стариком. Отругать Саида я не успел, потому что наша скала загрохотала и поехала вниз, прямо как с горки. Я присел, за скалу держусь, как могу, а мимо меня китаец мой просвистел в своей бочке. То ли она у него поломалась, то ли он не сконцентрировался, но грохнулся вниз со всего маху, с предсмертным криком, так что Саид услышал и отскочил. И еще долго они все втроем отскакивали, потому что на деда в бочке рухнул я, вместе со всей скалой, и камни летели с лошадь величиной. Подо мной то рассыпалось, то дыбилось, и я, как лягушка, переминался на всех четырех. Хотелось спрыгнуть, но я не знал, куда. Потом стало тихо и ничего не видно, потому что поднялась туча пыли. Непонятно, откуда она взялась? На первый взгляд, было довольно чисто. Когда пыль стала оседать, я понял, что сижу верхом на большом камне в десяти шагах от Саида. Райфайзен был рядом с ним и ругался:

— Говорил же: не стреляй в горах!

— О! — говорит Саид. — Мао. А я думал, она тебя сожрала, дура-то эта мохнатая. Так это ты скалу уронил?

— Нет, не я. Она сама. Давайте покопаем, тут еще дед был китайский, жалко его.

— В бочке-то? — Райфайзен только сплюнул. — Забудь. Над ним тонн двадцать камней. А зачем он сюда бочку приволок?

— Помыться. Хороший был дед. Жаль, не успел сконцентрироваться. Он меня от Суки спас.

— Да ладно, не грусти. — Саид стал меня успокаивать. — Хочешь, я ему прощальный салют устрою?

— Нет, — сказал Райфайзен. — Если очень надо, я могу тихо-тихо помолиться. И можно памятник сложить из камушков, а вот салюта не нужно.

И тут Филипп подал голос: — А эта мохнатая снова тут!

Мы оглянулись и увидели Суку, она старалась выбраться из-под камней. Поняв, что ее заметили, заскулила и стала противно царапать по камням когтями. Саид пристегнул новый рожок и спросил меня:

— Так я не пойму: она в нормальную бабу может превратиться?

— Может, — говорю, — только зачем тебе? Ее вон по пояс завалило, что толку-то?

— Что-нибудь придумаем... — Саид подошел к ней и задумчиво стал ей прикладом по голове постукивать. — Ну давай... Превращайся, давай...

Райфайзен тоже задумался, потом спрашивает меня:

— Вот ты, Мао, как думаешь: это животное или человек?

— Это демон.

— А демон — человек или животное? Куда ближе?

— К человеку, конечно! Какое из нее животное? Страх один.

— Да я к тому, — все думает Райфайзен, — что кушать очень хочется.

Тут и я задумался. Конечно, так себе из нее животное, но и из меня голодного не человек, а ерунда. Спросили мы Филиппа, а он и о чем речь не поймет.

— Она человек?

— Нет, демон она.

— Ну, значит, можно жрать, — он откуда-то вытащил ножичек и крикнул Саиду: — Ну давай трахни ее по-быстрому, и завтракать будем!

— Как это? — Саид аж опешил. — И вы ее после этого есть будете?

— Можем после, — сказал ему Райфайзен. — А можем прямо сейчас. Давай, коллектив ждет.

И он стал ломать всякие кустики на костер, а Филипп стал ему помогать. Сука тут поняла, к чему дело идет, и сразу превратилась в несчастную такую девушку рыженькую.

— Ты ведь не позволишь им сделать это? — нежно спрашивает она Саида.

— Да не пыжься, все равно не откопаю, — заметил ей Саид. — И вообще мне что-то расхотелось. Понимаешь, или я — извращенец, или они — людоеды. Не обижайся, но я тоже есть хочу. И не смотри на меня так, мне голубые глаза не нравятся.

— А Каролина? — я спросил просто так.

— Ну ты сравнил, Каролина это ж была... Эх, какую бабу загубили! — и с тоски по Каролине Саид всадил в голову Суке половину рожка. Пули зацокали по камням, Сука взвыла от боли, но крови не было. Саид удивился: — Не берет! Смотри — совсем не берет!

И он отправил ей в лоб вторую половину рожка. Сука стала ругаться на него нехорошими словами. Саид крикнул Филиппу, чтоб он принес свой ножик, но я вспомнил Мафина:

— Нет, ее ничего не возьмет, она ж демон. Надо ее серебром.

Саид оглянулся, схватил подсвечник и со всего размаху приложил Суку по непробиваемому лбу. Лоб треснул, оттуда потекла какая-то вонючая гадость. Мы помолчали. Потом Райфайзен спросил:

— А мы не отравимся?

— Водки бы, — говорю, — тогда не отравились бы. Водка, она от отравы лучше всего.

— Ничего, — сказал Саид, — прожарим как следует, нормально все будет.

Но свежевать Саид не стал, пошел помогать Филиппу костер разводить. Ну, мы с Райфайзеном, как могли, голову отковыряли ножичком да моей отверткой, содрали кожу. Перемазались все. Бросили это дело, дальше сказали Саиду работать. Саид как посмотрел на то, что после нас осталось, так сразу повеселел.

— Вот теперь нормально! А то было неприятно, очень уж на человека похоже. Теперь — другое дело, а кровь она и есть кровь.

Посрезал Саид самые лучшие куски, с мякотью, и стали они с Филиппом готовить. Саид все на палочки повесил, как шашлык, а Филипп в какие-то листья заворачивал и в угли закапывал. Они спорили, ссорились, оба жалели о каких-то приправах, а Райфайзен сказал, что все ерунда, главное — соли нет. Не знаю, что им там не нравилось, а я, как только немного наелся, сразу понял, чего не хватает. Выпить бы. А на сухую не лезет в меня больше, и все. Грустно мне стало. А эти трое хоть и ворчат, а все бегают еще и еще отрезать. Так в конце концов всю верхнюю часть и подъели, а крупные кости и голову Саид подальше в кусты забросил. И вот не успели мы дожевать, как появляется целая толпа одинаково одетых лысых мужиков с колами и лопатами. Я уж собирался деру дать, но Филипп замахал им рукой.

— Это монахи! Я у них в монастыре два дня прожил, пока не выгнали. Нормальные ребята, дружелюбные. Буддисты, я тоже таким хотел стать.

— Дурак, что ли? — спросил его Саид, и они с Райфайзеном пошли к монахам.

Монахи стали всей толпой ковырять камни, расчищать дорогу, видимо, а мои друзья встали рядом и советы им давали. Я спросил Филиппа:

— Слушай, а выпить у них может быть?

— Не, выпить только у командиров, в монастыре. И то для гостей.

— Так пошли к ним в гости!

— Так идти-то сколько! И вообще, откуда они тут взялись? — задумался Филипп. — Или короткая дорога есть...

Короткая дорога и в самом деле, оказывается, была. Просто мы ее в темноте не заметили, маленькая такая тропочка вбок. Так что Филипп вокруг монастыря круг сделал, это нам монахи рассказали. Даже не монахи, а их предводитель, самый старший монах, по имени Боло. Невысокий такой, но широкий, морда бандитская. Райфайзен и Саид его к нашему костру привели, остатки мяса ему скормить. Боло стал жрать всерьез, за обе щеки, только нахваливал. Ну, под разговор и напросились мы к ним в монастырь, просто не знали, куда еще в этих горах деваться. Я про выпивку спросил, но Боло только заржал, обнял меня и долго по щеке хлопал. Я так понял, что он не обещает, мол, сам бы давно все выпил, если б мог. Да что же это за страны такие, где любое пойло на вес золота! Нужно отсюда убираться, но как, не ногами же. Ноги у меня, кстати, опять разболелись, как поел. Но вот Боло все подъел, и как раз монахи его позвали. Стоят все с лопатами наперевес, что-то бормочут, на нас глядят с опаской.

— Вот непруха... — говорит Саид. — Они нижнюю половину зверюги откопали.

— Да, — отвечает Райфайзен, — о нас складывается неприятное впечатление. Для путешественника это довольно опасно, надо что-то предпринять.

И вот, не дожидаясь пока они нас своими лопатами в землю зароют, пошли мы все к монахам. А там Боло стоит весь красный, злой, уже блевать собрался.

— Вы что?! — кричит. — Совсем охренели? Дикари! Ну жрете тут друг друга, а нормальных людей зачем же в грех вводить? Поубиваю гадов! — А кулачищи у него капитальные. — Да еще монахам женскую половину подсовывать, это ж еще хуже, мы же все теперь попали на лишние десять лет до просветления из-за вас, нам на скоромное и смотреть нельзя!

— Спокойно, — просит его Райфайзен, пока Саид последний рожок к автомату пристегивает. — Давайте не спеша во всем разберемся. Отчего вы полагаете, что это человеческие части тела? На каком основании? Демоны бывают похожи на людей, но это не основание, чтобы не употреблять их в пищу, хотя бы в походных условиях.

Его никто не слушает, все что-то орут, и тут монахи сзади Боло начинают галдеть уж совсем громко и выволакивают из-под камней голову моего китайца, а потом кусками и его всего. Набросали целую кучу, смотреть неприятно. Боло немного успокоился:

— А этот злыдень как сюда попал? Хе, долетался наконец-то на своей бочке! Вот, к чему приводят многие знания без просветления! Смотрите все и поучайтесь! Вот, дикари, лучше б вы его съели, очень был непорядочный человек, насмешник и бездельник, а кроме того — оккупант.

— Так мы ели его подружку-демоншу! — выдумал Саид, чтобы подольститься. — Он ее в бочке прятал!

— У-у-у-у-у! —заворчали монахи. — Развратная сволочь к тому же! А над нами смеялся, «лысыми педиками» называл!

Боло смягчился, доверчивый оказался. Вроде как даже возгордился немного, что демона пожрал. Только отметил важно, для своих, что это очень все хорошо получилось, что жрали верх, потому что низ попорчен неправильным китайцем. Мне немного обидно было за деда, но я смолчал. Деду все равно, а мне хотелось к монахам в гости. Боло тоже хотел нас в гости, чтобы уж до конца разобраться, как там у них теперь будет с просветлением, чтобы ихний главный все решил и объяснил. Монахи еще немного там поковыряли камни с места на место, один даже подмел все веником, и тронулись в путь. Шли часа два и не спеша, впереди Боло, потом мы, потом остальные. Саид всю дорогу приставал к Боло на счет нет ли поблизости женского монастыря или хоть деревни с девками, но Боло только смеялся, как будто Саид шутит. Райфайзен тоже у него спрашивал, как место называется, кто тут хозяин, где граница, какие валюты в ходу, но Боло ничего толком не сказал. То ли не знал, то ли не захотел рассказывать. Тогда Райфайзен стал у Филиппа это все выпытывать, но Филипп ему говорит:

— Ну какая разница, где мы, если попадаем всегда только туда, куда ведет нас судьба? Мы там, где должны быть.

Райфайзен сразу унялся, замолчал, только вздыхал и головой качал на ходу. Я спросил Филиппа:

— Что же получается? Я должен, что ли, босиком по камням нарезать? А почему?

— Я не знаю, Мао. И не хочу знать, потому что жизнь дана нам не для познания, а для созерцания. Мы — та часть Творения, которая может Творение созерцать. А это высшее блаженство, доступное людям.

— Ты что-то путаешь, Филипп. Мы ж не в кино. У меня ноги горят и трубы, какое наслаждение?

— Ты поймешь это, когда придешь в свою точку покоя. Там ты вспомнишь эти горы и поймешь, какое счастье было здесь побывать.

— А где моя точка покоя, Филипп? В монастыре, может быть, моя точка покоя?

— Может, — Филипп вздохнул. — Я тоже вот думал, что моя точка покоя может быть в монастыре. Но оказалось — нет. Зато я знаю теперь, где она. Она там, где я родился и вырос, на чудесных островах среди теплого моря. И я вернусь туда, как только смогу.

— Филипп, а я моря не видел. А водка там есть?

— Там есть ром. Это лучше. А еще там есть солнце, море, цветы, женщины и мудрые травы. Возможно, Мао, твоя точка покоя там... Едем, я рад компании.

— Знаю я все про мудрые травы! — заржал за моей спиной Саид. — После таких травок и правда все хорошо! У тебя в карманах ничего не завалялось?

— Даже запаха не осталось... — совсем загрустил Филипп. — Да и одежда не та, эту мне во Франции дали, когда выдворяли к чертям.

— Франция? Там все бабы дают, да? — Саид быстро меня оттер от Филиппа. — Слушай, а как там, вот просто на улице подойти можно? Вот если, например, у меня паспорта нет, это ничего, будут они со мной знакомиться?

— Без паспорта там тяжело, Саид. Полиция — аэропорт. И в дороге не кормят. А вот на островах у меня никогда не было паспорта. Да там ни у кого нет паспорта.

— И всем дают?

— Всем, кроме полицейских. И все танцуют реггей. Даже полицейские.

Саид повеселел, ему такое место понравилось. Он сразу стал прикидывать, как туда добраться. По нему выходило, что на корабле гораздо дешевле, чем на самолете, потому что бесплатно. Он сказал, что мы все станем матросами и доплывем туда на чем попадется. А матросом тоже быть весело, особенно в порту, и если передумаем — останемся матросами. Филипп сказал, что он уже был матросом и больше не хочет. Ему надоело приборкой заниматься всю жизнь. А Саид тогда сказал, что мы наймемся на такой корабль, где всякие девки загорают и отдыхают, а там прибираться не нужно, там есть для этого прислуга. В основном из всяких баб, которые только и думают побыстрей прибраться и в кровать. Саид знал нескольких моряков и в журналах про такие корабли читал. Журнал, объяснил он мне, это такая газета маленькая и толстая, там пишут про всяких баб с картинками. Райфайзен стал с ним спорить, что на такой корабль нас не возьмут, там нужны другие моряки, не такие как мы, но Саид сказал ему, что он просто ни хрена не понимает, и Райфайзен снова стал вздыхать и качать головой. Так и дошли до монастыря.

Монастырь — это дом такой этажей в пять, со всякими штучками на стенах, а вокруг дома — забор. За забором монастырский двор, там этих лысых монахов как муравьев. Наш Боло сразу побежал внутрь, а мы остались в толпе. Монахи, что с нами пришли, остальным все рассказали, те удивлялись, кричали что-то. Саид смотрел на них зверем, Райфайзен улыбался и пробовал пояснять кое-что, а Филипп просто сел возле забора и глаза прикрыл.

— Ты чего, Филипп, спишь?

— Нет. Я вспоминаю острова.

Ну тогда и я тоже рядом с ним сел и тоже стал острова вспоминать. И уснул, конечно. И — здрасьте, Апулей за столом, перед ним на стуле мой приятель узбек, чай пьют, о чем-то рассуждают. Когда успели подружиться? Как бы узбек чего не наболтал обо мне... Я подошел поближе, говорю:

— Привет. Как дела?

— Привет, — говорит Апулей. — А мы вот с Борхонджоном чаевничаем. Тебя тут поминали как раз... Тебе налить зеленого?

— А больше ничего нет?

— Как хочешь. Так вот Сучку вы ухайдокали — молодцы! Правильно. Да, Боря?

— Да, — кивает этот Борхонджон, — противная она была. Мне голову туманила больную... — он потрогал повязку и хитро так на меня посмотрел. — Зато теперь вот с Апулеем Самаркандовичем можем спокойно обо всем договориться.

— Это о чем?

— О компенсации, Мао. — Апулей потянулся и хрустнул своими мослами на всю комнату. — Человек лишился жизни. Может он за это рассчитывать на компенсацию?

— Не знаю.

— А закон говорит: может! — Апулей потряс какой-то старой толстой книжкой. Книжка показалась мне знакомой.— Вот, приходится из-за тебя изучать Кодексы, по библиотекам лазить... И Боря получит компенсацию в соответствующей инстанции сразу, как только его дело дойдет до рассмотрения. А взыскана компенсация будет с тебя. Тебе это нравится?

— Нет у меня ничего...

— А это особенно хреново, Мао. Тогда придется отрабатывать карму. Как ты на это смотришь?

— Я — против. Апулей, хорош издеваться, ты лучше подскажи, что делать мне, чтоб все в ажуре было. Ну чего ты как в школе?

— В школе надо было учиться, а не гримасничать, — Апулей посмотрел на Борхонджона, и оба гаденько усмехнулись. Так бы и ткнул отверткой паразитам. — Вот что, надо договориться. Условия просты: ты выполняешь некоторые просьбы Борхонджона, а он отказывается от своих к тебе претензий. Как? — Я молчу. Я и в школе больше молчал. — Он согласен. Боря. Он у меня понятливый малый и, конечно, очень переживает о случившемся.

— Да и мне он сразу понравился! — расплылся узбек. — Вот что, ты не волнуйся так, с каждым может случиться. Да и просьбочки у меня к тебе будут так, пустяки одни. И всего-то пять.

— Три, — оборвал его Апулей. — Я же только что сказал: три — наше последнее слово. Или идемте в суд, товарищ.

— Да посмотри же на него, Апу, что ему стоит? Молодой, красивый! Мао, ведь правду я говорю?

— Мао, молчать! — Апулей аж подскочил. — Боря, лезть с вопросами к моему клиенту в обход меня — это безнравственно!

— Да что его спрашивать? И так все понятно! Мао, скажи ему, что ты не такой мелочный!

Я хотел ему сказать, чтоб он слушался Самаркандыча, но тут Апулей сильно толкнул меня копытом, и я проснулся. Нас звали в монастырь, на разговор с Настоятелем. Где-то невдалеке кто-то стучал по рельсе. Райфайзен отряхнул на мне штаны, похлопал по щекам Филиппа, чтоб тот ожил, сделал знак Саиду, чтоб убрал автомат за спину, и мы пошли.

Внутри там здоровенный вроде бы зал, но я не уверен, потому что колонн полным-полно, как в лесу. Тем более что они деревянные. И мы пошли как-то наискосок, так что я все время налетал на эти колонны, и устал, и пошел вдоль, чтобы потом свернуть, ну так же проще. Шел-шел и потерялся, вся толпа куда-то вбок подалась. Я хотел было им покричать, как в лесу, но застеснялся. Потом вижу — монашек бежит, маленький, но тоже лысенький и в сандалиях, как настоящий. Я его поймал за рукав.

— Слушай, а где у вас для гостей комнаты?

— У нас гостей нет! Каждый гость у нас становится монахом, хоть на день, хоть на час! Только живет во дворе и не допускается к работам на кухне! — орет, как Цуруль, даром что маленький.

— Родной, мне не надо на работы. Мне просто надо на кухню, — я уж понял, что ему надо все разжевывать. — Жрать я хочу и выпить.

— Ужин по расписанию! — и вывертывается из моей руки, так и крутится весь. — Пока территория не убрана, пока мантры не прочтены, за стол не садятся!

Ну что делать? Ткнул я его отверткой в бок, чтоб старшим не перечил, он заверещал было. Но я тут же ему отвертку к шее — мол, будешь орать или спорить, отправлю к Апулею, в Небесную Канцелярию. Он притих, бок ощупал, потом закивал и потянул меня куда-то. Пошли. Как они среди колонн дорогу находят — не пойму, если б я был Настоятелем, я бы указатели повесил. Ну да тут страны на дураков богатые. И привел меня монашек к какой-то дверке, через нее в дворик крохотный, там баки с объедками и где-то за перегородочкой свинка хрюкает. Вот тут я обрадовался и расслабился, чуть хотел поудобнее руку перехватить, он и вырвался. Заверещал и в какую-то щель провалился, я и не погнался за ним даже. Зашел в дверь на кухню, ее сразу видно: за ней кричат и шипит что-то громко. На кухне само собой грязь, запах этот, смесь горелого с гнилым, сумрачно и жарко. А что поделать, иначе готовить еще никто не научился, у афганцев котлы с рисом на улице — это ж не кухня, это название одно. А здесь готовят нормальную еду, сразу понятно. Вот я иду, кругом пар, справа-слева какие-то монахи пробегают, но у меня у самого голова лысая. Пошарил я по столу, схватил какую-то деревянную ложку, где-то что-то зачерпнул-попробовал — отрава. Попробовал в другой кастрюле — сырые овощи. Обжегся только. Это, думаю, не дело. Надо сперва выпить. Пошел искать подсобку какую-нибудь, но никак ничего не нахожу. Уже несколько кругов сделал по кухне, уже на меня поглядывать эти жирные повара стали, а никакого места, чтоб ящики с водкой поставить, не нахожу. Что ж это за столовка?

И вдруг шагнул я чуть вбок — и оказался перед столом, над столом открытое окошко, ветерком весь пар отдувает. А за столом сидит толстенный монах, щеки по плечам распушил, мясо с кости жрет. Жует и смотрит на меня. Ну, пока он прожевал, я тоже мяса взял (там целая миска стояла), проглотил и еще успел его кружку понюхать. Нет, запах там, как из сортира. Хотел я обратно в пар отступить, но подумал: сколько же можно? Здесь хоть мясо как мясо, хоть и без хлеба. Взял еще. Монах прожевал, из кружки отхлебнул, улыбнулся мне.

— Ты кто, демон или иноземец? Если демон, то поспеши вон, сейчас я позвоню в колокольчики, — он взял откуда-то чудную шапку всю в железячках, колокольчиках, бубенчиках и потряс ею. Ничего звук, приятный. — Так ты не демон? Тогда скажи мне: по какому праву ты ешь мое мясо, а потом скажи: как ты попал в монастырь?

— Слушай, дядя, — я вдруг совсем себя усталым почувствовал. — Я тебе все расскажу, честное слово, только давай тяпнем по стакашке. Нервы на пределе, сам видишь.

Он было нахмурился, но потом поводил-поводил бровями...

— Следуй за мной, босой иноземец.

И мы вышли снова в тот дворик и тут же зашли в другую дверь. Там была крохотная комнатка с лежанкой во всю длину, ковриком и тумбочкой. Монах нагнулся, так что вытолкнул меня на улицу своей здоровой задницей, и вытащил из-под лежака сундук. Потом обернулся, втащил меня внутрь и прикрыл дверь. Вот такие люди мне нравится, они решительны и доброжелательны. Монах мгновенно достал бутылку с темной жидкостью, вроде коньяка, две пиалки и коробочку конфет, вкусных таких, типа «60 лет Октябрю». Наполнил, тут же выпил, я даже с ним чокнуться не успел, и зажевал конфеткой. Покомнате пошел запах, ну настолько хороший, что я даже помедлил/ Пожалуй, до тех пор я ни разу не выпивал с таким удовольствием. Выпил. Он тут же наполнил еще, снова выпили, конфетки, присели на его койку. Он смотрит на меня, и я понимаю, что пора рассказывать. Ну что ж, начал: как меня зовут, где вырос, как учился, как в пионеры не приняли... На пионерах он расчувствовался и еще налил. Потом говорит:

— Знаешь, иноземец Мао, у меня вот тоже была такая грустная история... — и рассказал мне, как хотел жениться на одной девушке, но она его не любила и ушла работать проституткой в город, и тогда он оскорбился, тоже сбежал из своего колхоза и ограбил и убил на дороге какую-то семью, приоделся, пришел к ней в контору и снял ее на всю ночь, и всю ночь предлагал ей уехать и врал, что он теперь крутой деляга, и она, конечно, согласилась и побежала утром за шмотками, и тут он ей написал записку на стене, чтобы шла она на фиг, тварь такая, и сбежал не заплатив, а через пару часов на дороге его взяли и упекли в тюрьму за его и чужую мокруху, и хотели сажать на кол, но его спасло неожиданное осеннее наступление коммунистов, и его забрали в армию, но он сбежал, а его забрали в другую, но он сдался американцам в плен, а они, когда отступали, его бросили. Очень грустная история. Он бы и еще говорил, но тут на улице стали бегать и орать мое имя, и он сказал: — Если это не китайцы пришли громить наш монастырь, то это ищут тебя. Проваливай, славный ты парень, хоть и язычник, а я пока вздремну.

Я не очень хотел уходить, да он меня вытолкнул и дверь запер. Мимо бежит тот самый мелкий монашек:

— Мао! Мао!

Я его ловлю опять за плечо:

— Ну я — Мао. Ну и что?

— Тебя сам Настоятель ищет! Так сильно ищет!

Не стал я дальше с ним разговаривать, пошел. Он спереди забежал, руками разводит, повороты подсказывает. Так вернулись в зал с колоннами, потом в какую-то высокую дверь, по ступенькам и в большую комнату. Комната вся в коврах, по стенам статуи и монахи, некоторые с палками, посередине вся моя компания. Саид без автомата, Филипп без подсвечника, Райфайзен только с книжками, но за книжки держится двумя лапами ярко одетый мужик в высокой шапке с колокольцами, и что-то Райфайзену втирает, и время от времени книжки к себе дергает. Но Райфайзен не отпускает, цепко прихватил и что-то тоже цедит в ответ.

— А вот и Мао! — заорал Саид. — Ты где шарился? Давай скорей какой-нибудь документ, что ты Мао, у нас неприятности!

— Нету у меня документов, — говорю. — Что случилось-то?

— Без документов или свидетельства надежного человека я не могу поверить, что этот оборванец носит то же имя, что и покойный Великий Кормчий братского китайского народа! — басит тогда мужик в шапке. — И, таким образом, ваше заявление рассматриваю как провокационное, и отдайте сейчас же Книги!

— Каких тебе людей надо!? — орет Саид и прямо наскакивает на этого мужика, но косится на монахов с палками вокруг. — Каких? Вот нас трое, все говорим: Мао его зовут! Родственник и наследник же!

— Мао, — творит Райфайзен, — у тебя здесь ну хоть где-нибудь знакомые есть, а? Ну хоть кто-то, кто тебя знает? Ты пойми, у нас книги забирают, разбойничают, сейчас не время скрывать, что ты — родственник Вождя! — и мигает мне.

— Ну да, — я ж не дурак, мне много мигать не нужно. — Родственник я. Дядя его, китаец. И знакомый есть, сейчас приведу.

Я повернулся, хотел пойти этого своего друга позвать, но в дверях уже монахи с палками. Загалдели на меня, палками машут, я чуть не упал. Настоятель говорит:

— Мы сами позовем твоего знакомого. Надеюсь, это окажется достойный человек. Как его имя? Как давно вы знакомы?

— Знакомы с самого детства. Как зовут, не знаю. Жирный такой, шея как у слона, около кухни живет в чуланчике.

— Ван Сяо? Наш уважаемый главный повар? — Настоятель был удивлен. — Это хорошая рекомендация... Только почему ты не знал его имени?

— Они друг друга называли только детскими кличками, — говорит Райфайзен.

— Ты помолчи пока, — погрозил ему Настоятель. — И какие же были клички?

— Какие клички?

— Ну, которыми вы друг друга в детстве называли?

— Это... Он меня называл Мао. А я его — Ван Сяо.

Настоятель посмотрел на меня внимательно, помолчал, потом хлопнул в ладоши:

— Позовите Ван Сяо!

Минут через двадцать его привели. Сонный, разморенный, идет — качается. Встал прямо перед Настоятелем, вздохнул. Даже я запах почувствовал, хоть от меня от самого несло.

— Чем это от тебя пахнет, Ван Сяо?

— Пищу пробовал в столовой... — ворочает глазами Ван. — Отравился, кажется... Чувствую себя неважно... — и рыгнул еще. Очень похоже вышло, что он отравился.

— Прости, Ван Сяо, что я побеспокоил тебя в минуты болезни, надеюсь непродолжительной, но имеется важное и, думаю, срочное дело. Знаешь ли ты этого человека? — и Настоятель ткнул в мою сторону пальцем.

— Ага, — сказал Ван. — Иноземец он. Мао.

— Знаешь ли ты его давно? Можешь ли ты поручиться, что он и правда родственник Великого Мао? Подумай хорошенько, прежде чем ответить! Эти люди утверждают, что действуют по заданию Пекина, и тогда я остерегусь причинять им зло. Но если они самозванцы, то мы обязаны отобрать у них Свод Небесных Законов, Книги Нибелунгов!

— Книги Нибелунгов? — Ван Сяо даже икнул от удивления. Я стал мигать ему, как мне мигал Райфайзен. Ван Сяо почесал левую подмышку и говорит: — Да, я знаю этого товарища давно. Он учился в России, почетный пионер, проверенный товарищ, никогда не оставит друга в беде, активно занимается общественной работой, мы с ним вместе Сайгон брали.

- Сайгон? — уважительно так спрашивает Настоятель. — Ну, тогда другое дело. Ван Сяо, вы должны были рассказать мне сразу. Ай-яй, товарищ Ван Сяо. Проводите, пожалуйста, наших дорогих гостей в столовую, я подойду чуть позже. Надо вам одежду и обувь подобрать, не хочу, чтобы в Пекине плохо думали о нашем монастыре.

И мы пошли в столовую. Ван Сяо обнял меня за шею, очень крепко, и зашептал в ухо:

— Вот что, Мао, вы все в моих руках и меньше чем за треть я вас не выпущу. Так своим и передай. Дело простое: одну книгу отдаете мне, это гарантия. Дальше вы выбираетесь за кордон сами, встретимся в Таиланде. Я тебе адресок скажу попозже. Если вас неделю после срока нет — я сам ищу покупателя. Если придете, продаем обе книги, вместе они подороже пойдут, и честно все делим. И никак иначе, понятно?

— Понятно, — а что тут скажешь, шея хрустит. — Ван, а бутылочка еще найдется?

— Не будь дураком — и все тогда найдется, — он меня выпустил и повернулся к моим друзьям. — Прошу вас, товарищи, прошу!

Мы шли по залу, а по сторонам стояли монахи и смотрели на нас как звери. А Боло даже проворчал, что если б он знал с кем дело имеет, закопали бы они нас в горах, коммунистов проклятых. Наконец Ван привел нас в столовую, она у них ничего, большая, только темноватая. Посадил нас за длинный стол, а сам ушел распоряжаться насчет пожрать. Я ему напомнил про бутылку, но он сказал: после ужина заглядывай. Монахи толпились возле дверей и что-то бормотали между собой.

— Дело ясное, — сказал Райфайзен. — Настоятель запуган китайцами, и монахи на самом деле тоже. Поворчат и разойдутся.

— Не нравится мне здесь, — говорит Саид. — Одни мужики. Вот действительно, педики лысые. А Настоятель — так точно гомосек, самый главный тут

— Ван — нормальный мужик, — рассказал я им. — Он говорит: дайте мне одну книгу и встретимся в Таиланде. И продадим кому-нибудь, кто читать любит.

— Ничего мы ему не дадим! — отрезал Райфайзен. — Книги какие-то очень важные. Денег стоят много, а нам собираются дать конвой до Пекина. Я не хочу в китайскую тюрьму. Пусть твой Ван выводит нас из страны, а там посмотрим, сколько ему отстегнуть.

— А пока для проверки пусть из этого развратного монастыря нас выведет! — Саид совсем загрустил.

— Давайте сперва пожрем, а? — сказал Филипп. — Пока будем кушать, что-нибудь случится, и все будет ясно. Может быть, нас сейчас отравят всех, так зачем же раньше времени голову ломать?

Тут как раз подошли монахи, стали швырять перед нами миски со жратвой, ложки и кружки с вонючим пойлом. Ну, пожрать так пожрать. Мясо, конечно, было не такое хорошее, как на столе у Вана, жесткое, но есть можно. Саид, правда, почти не ел, только головой покачивал и вздыхал. Но зато и Райфайзен и Филипп навалились, да и я тоже, ведь выпивка еще не выветрилась, самое время было поесть. Монахи все так же стояли у входа, поглядывали на нас и фыркали, заводилой у них был Боло, он нам кулаками грозил. Так мы все и съели, запить только было нечем, потому что один Райфайзен мог эту бурду пить. Он сказал, что это тибетский чай, с жиром яков, и что это очень полезно. Но все равно его стошнило прямо на стол. Тут и подошел Настоятель. Я так понимаю, что он собирался с нами вместе ужинать и очень удивился, когда на столе из еды оказалось только то, что Райфайзен приготовил. Монахи за его спиной стали ржать, а Боло до того оборзел, что крикнул: «Это тебе подарок от твоих китайских товарищей!», тихо так крикнул, но все услышали и замолчали. А Настоятель побагровел, медленно к нему повернулся и говорит:

— Ты, отродье неместное, подойди.

Тишина настала гробовая, только Райфайзен икает и Саид вздыхает. И Филипп еще ложку уронил. И я говорю, мол, гостья придет. А вообще было очень тихо, Боло подошел, посерьезнел весь.

— Ты думаешь, Боло, ты тут самый крутой? Ты думаешь, Боло, что я боюсь твоих кулаков, а? А где были твои кулаки, когда здесь летал, как у себя дома, этот чертов китаез, простите дорогие товарищи, где были твои кулаки? Когда он набрал полную бочку помета и швырялся в нас сверху, и мы полдня не могли выйти из дому, где были твои кулаки? Нет, я не боюсь твоих кулаков. И эти ответственные товарищи тоже не боятся твоих кулаков. Потому что они — солдаты Красной Армии. Проси у них прощения, гнида. Не у меня — у них. На коленях.

Боло стоит, сопит. Райфайзен наконец откашлялся, говорит:

— Господин Настоятель, мы, право слово, не обижены. Мы, собственно, ничего и не слышали. Да и вообще, спать пора. Давайте поутру спокойно во всем разберемся.

— Нет, я не могу спать опозоренным! — продолжает заводиться Настоятель. — Я давно замечал эту тварь в антипартийных настроениях! Пусть просит прощения или я его на ошейник посажу!

— Не посадишь... — бурчит Боло.

— Посажу! А ну, десять человек ко мне!

Но никто к нему не спешит. Думают монахи. Пока они думали, Саид взял кружку из-под Райфайзена и засветил ею Боло прямо в лоб. Кружка раскололась, Боло глаза выкатил, стоит, кровью обтекает не спеша. Саид стал орать, чтобы Боло шел к нему и он его запинает, но я решил, что еще рано. Взял еще кружку и тоже бросил. Но она была с чаем, и я не попал, только облил Настоятеля. Тот окончательно психанул и раскричался:

— Всех вас к матерям сгною, если сейчас же не скрутите Боло! И этого еще поганца! — тыкает он в ближайшего монаха. — И этого! Ну! Слушаешь меня или нет? И этого скрутить!

И я стал понимать, что через минуту Настоятель прикажет скрутить весь монастырь. Вот, думаю, интересно как: кто же этим займется? Неужели, мы? Саид хотел вскочить Настоятелю на помощь, но Райфайзен в него вцепился:

— Дело снова хреново оборачивается, сейчас монахи мятеж устроят! Свернут шеи всем подряд, и не узнает никто. Давайте двигать к Вану, он где, Мао?

Я им показал пальцем, как к нему в комнату пробраться, как раз кухня сзади нас была, и они побежали. Я тоже хотел, но вижу — Филипп спит. Хороший он парень, без суеты, не зря я его сразу полюбил. И хорошо так спит, похрапывает, я его даже по голове погладил, прежде чем за ребятами бежать. Тут монахи и начали бить Настоятеля. Я хотел задержаться и посмотреть, но Боло вдруг ожил, заорал и бросился на меня. А парень-то здоровый, пришлось убежать. Хотя жалко, там, наверное, было на что посмотреть.

Вот побежал я через кухню, снопа весь в пару, и споткнулся там обо что-то, упал. И понимаю, что Боло сейчас догонит. Тогда я просто откатился в сторонку и затаился, ничего же не видать в тумане. Слышу — пробежал, гад здоровый, и я решил еще немного полежать, пока он подальше убежит. А там тепло, сыро, огонь где-то рядом трещит, я и уснул. И приснилось мне, само собой, то же место с тем же ослом.

— Опять ты? Вот что, договорился я с Борхопджоном на три его желания. Решай, конечно, сам, но я старался как лучше. Желания такие: сперва... Ты слушаешь?

— Ага. Апулей, а давай немного поболтаем? А то ты чуть что — сразу будишь, я совсем не высыпаюсь.

— Ты слушай внимательно, остальное потом. Во-первых, напишешь письмо в Самарканд, вот по этому адресу... — он сунул мне в руку бумажку. —-В письме напишешь, что Борхонджон переспал со всеми тремя сестрами этого мужика, очень этому рад и передает ему привет. И что сестры его так себе. В общем, дело пустяковое, почту только найди нормальную и — не затягивай. Второе, тут сложнее: построить мечеть. Не обязательно с какими-то изысками, все равно где, но главное, чтобы была действующая мечеть и называлась Мечеть Борхонджона. Мне кажется, тут возможны недоразумения, ну раз он так хочет — пусть будет табличка на мечети с названием, да и все. Понял?

— Понял. Апулей, а вот я Каролину по голове стукнул, так она тоже к тебе придет?

— Каролина пока вся в своих проблемах, ей есть о чем и кроме тебя подумать. Третье: ты примешь ислам и будешь хорошим мусульманином. Ну хочет он так. Сделаешь?

— Сделаю. Чего ж не сделать. Письмо пошлю и ислам приму. Вот с мечетью не знаю только как, я же строить не умею.

— Вот что, Мао... — Апулей ловко зажег копытами спичку и прикурил сигаретку. — Понимаешь, он много чего хотел. Хотел, чтоб ты поубивал кучу народу, чтоб ты колхоз его сжег, чтоб ты ему памятник в Ташкенте поставил... Вредный мужик. Я тебя отстоял, самые пустяковые желания оставил. Но должен сразу тебе сказать: мусульмане не пьют. И свинину не едят. Грустно, но таковы условия игры. Ну да что такого, я вот вообще мяса не ем, не тощий же? Кстати, можешь меня поздравить: рассмотрение моего дела закончено, с часу на час ожидается Высочайший Вердикт. Ты за меня рад?

— Рад, Апулей, а как же пиво?

— Безалкогольное. Ну все, я должен идти, у меня важная встреча. Что-то еще хочешь спросить?

— А вот у меня знакомый, Ван, так он семью зарезал целую. Ему за это что будет?

— Надо в архивах покопаться... — задумался Апулей. — Прецеденты смотреть... Но, думаю, ничего хорошего. Думаю, что-то порядка трех-четырех насекомовидных инкарнаций. А что?

— Так просто. Апулей, а если я не выполню только одно желание?

— Договор будет аннулирован полностью, и твое дело будет отягощено нарушением клятвы. Клялся вообще-то я, но в данном случае это не играет роли. Знаешь, что такое прожить жизнь мухи? И сдохнуть в паутине?

— Так мухи же быстро живут. Раз-два. Пожрал говно неделю, и все. Можно потерпеть, Апулей?

— Это тебе кажется, что раз-два. А для мухи тысяча лет. И год тебя паук жрать будет живого. Хочешь?

— Нет...

— Ну и славно. Подъем!!!

И я проснулся. Голова болит, надышался, наверное, чем-то. Встал, кое-как разобрался куда идти, вышел на воздух. Светало. Хорошо так, свежо, покурить только нечего. Вспомнил про Вана, дернулся к нему — заперто. Тогда я пошел по стеночке, разузнать, где тут что творится и как бы мне водички попить. За углом из земли торчал кол, а на колу сидел этот глупый Настоятель. Вид у него был тот еще, как будто только что из бетономешалки. Я поводил у него перед лицом ладонью, но он и глазом не моргнул. Рядом никого, кроме мух. Все понятно. Я немного насторожился, мало ли что монахи еще натворить могли, пошел дальше осторожно. Снова повернул за угол и столкнулся с Филиппом. У Филиппа руки были связаны за спиной и вся морда в крови.

— Ты чего, — говорю, — такой побитый?

— Побили. Развяжи, пожалуйста, руки, а то больно.

Я развязал. Филипп мне тогда рассказал, что монахи устроили революцию, кончили Настоятеля, потом еще человек шесть, потом стали бегать, искать Вана и наших ребят, но не нашли, и Боло тоже. Зато нашли выпить, налакались, быстро выпили все что было и отправились в деревню, это тут рядом, километров пятнадцать. Теперь в монастыре осталось человек десять всего, тех, что особенно перепили, и Филиппу уйти никто не смог помешать. А Филиппа с самого начала оставили живым, в заложниках, на всякий случай. А значит, такая у Филиппа судьба, Филипп про это особенно говорил, как про что-то важное. А попить можно из ручья, это недалеко от ворот, только вода очень холодная. Мы пошли, попили, потом вернулись, нашли поесть. Только вроде сели — монахи пришли, двое с помятыми рожами, попробовали права качать. Но я им сразу сказал, чтобы убирались, и одному отвертку в башку воткнул, они и убежали, я еле успел выдернуть. Поели, и я предложил Филиппу из монастыря уходить, все равно ведь ночью все выпили.

— А стоит? — засомневался Филипп. — Я все-таки очень устал, это тяжело, когда много бьют.

Но я его убедил, что надо идти. У меня ведь еще дел полно, надо почту найти, и с Райфайзеном я хотел посоветоваться, как мечеть построить. Напоследок я нашел себе очень удачную обувку, мягкую и почти по размеру, кое-какие тряпки, чтобы в горах не мерзнуть, подпалил попавшийся сарайчик и — спасибо этому дому.

Мы пошли уже знакомой нам тропой, потому что я надеялся, что Райфайзен и Саид тоже туда отправятся, потому что просто даже непонятно, куда еще идти. Мы прошли половину примерно расстояния от монастыря до завала, который разобрали монахи, и повстречали Боло. Сперва я испугался и хотел спрятаться, по потом увидел, что Боло едва жив. Выглядел он почти как Настоятель, но шевелился и даже шел нам навстречу тихонечко.

— Что с тобой? — спросили мы, подойдя к нему.

— Китаец... Проклятый китаец... — тихо сказал Боло и разрыдался.

Мы били его по щекам, я тыкал его отверткой — все без толку, он только рыдал, и все. Наконец Филипп сказал, что, видимо, его кто-то перепугал до смерти и надо ждать, пока он сам очухается. Поэтому мы пошли дальше, погнав Боло перед собой. Боло сначала не хотел идти, но Филипп сказал ему, что монастырь теперь в другой стороне, а я хлопнул его по ушам, и он передумал. С Боло идти было веселей, он хныкал и бормотал, а иногда пел что-то. Так мы и добрались до места завала и сразу увидели там китайского деда. Боло сразу притих и спрятался за нас. Китаец выглядел даже не как Настоятель, а гораздо хуже: ключицы торчат наружу, одно веко полуоторвано, челюсть набекрень... Дед, пыхтя, старался починить свою бочку, но пока мы подошли вплотную, она у него пару раз развалилась.

— Обручи погнулись, — сказал ему тогда Филипп.

Китаец подпрыгнул и повернулся.

— Вы что, рехнулись совсем, так людей пугать?

— Мы случайно, — говорю, — здорово, дед. Ты теперь мертвец?

— Нет, — важно говорит китаец. — Я сумел восстать из праха силой концентрации. Я также запустил сердце, почки и даже нефритовый стержень, поскольку разумно распорядился силами пяти стихий. Теперь осталось сбалансировать инь с ян и починить бочку.

— Очень хорошо, — говорит Филипп. — Я за вас рад. А когда почините бочку, отвезете нас на острова?

— Какие острова? — дед рассердился. — Что я вам, такси? Слушайте, парни, у меня от вас одни неприятности, идите лучше отсюда, пока я с вами чего не сделал.

— Да мы просто друзей своих ищем, — успокоил я китайца. — Ты не видел тут двоих с книжками? Или троих? И еще, а где ты кипяток брал, когда мылся?

— Видел... — китаец осклабился от удовольствия. — И они меня видели... Славно я их шуганул! Я, чтоб из-под земли вылезти, конечности свои вслепую собирал, кое-что не на месте было, а вылез — идут как раз ваши придурки! Так вот этот же толстяк с ними был! Что, перепугался? Трое-то убежали, а этот за ними шел, этому я показал стиль Семи Звезд, это — настоящий Конфу!

Боло только трясся и плакал. Странно — вроде крепкий малый, а так расклеился. Китайцу это нравилось. Наверно, он и правда монахов недолюбливал. Я хотел под это дело еще поговорить с китайцем, поспрашивать, чем он кормится, где живет, но Филипп все испортил. Он сказал:

— А у вас и теперь еще колени назад. Вы поправьте, удобней будет.

— Тебя не спросил! — сразу обиделся китаец. — Проваливайте, варвары! Проваливайте сами или будете удирать как ваши приятели! Ну!

И он стал махать руками, вроде как Абдулла, только замысловатей и быстрее, и я понял, что он мне сейчас в морду даст. Я взял Филиппа за локоть и стал протискиваться мимо китайца — там узкое место, а он еще бочку разложил на запчасти.

— Полегче, — говорю, — дирижер хренов. Не умеешь себя вести прилично, так и скажи, а варварами нас нечего обзывать. Сам такой.

Тут дед совсем психанул, взвизгнул, крутнулся и хотел меня ногой по лицу ударить, но забыл, что колени у него назад, потерял свою концентрацию и свалился в ручей. Я решил не связываться с ним, все-таки спешить надо, да и вода холодная. Мы повернулись и побежали оттуда, и Боло побежал с нами. Я обо что-то споткнулся и увидел книжку, одну из наших. Подобрал, деньги все-таки. Китаец за нами не погнался, только ругался вслед, а Боло мы отогнали камнями, зачем он нам теперь нужен, теперь ему в больницу надо идти или, в крайнем случае, в милицию, чтоб его в дурку свезли. И мы пошли уже знакомыми местами, и я все думал про мечеть — что это такое? Коран я знал, а вот мечеть — нет.

Филипп ни о чем не думал — он книжку рассматривал. От этого он постоянно спотыкался, но ему было интересно наверное, он хихикал время от времени. Я спросил, что там смешного.

— Да это свод правил Небесной Канцелярии, второй том. То есть вроде как на небесах все так же, как и внизу, и тоже всякие законы, положения-уложения, даже прокуроры. Прикинь, как народ дурят? И тут подробно все расписано, ну просто, как в Кодексе, по параграфам.

— И что полагается за то, что мужика напугал, а он от этого головой трахнулся и помер?

— Да тут сложно сказать... — Филипп стал листать книгу. — Ну, в общем, вся эта же юристика, она такая запутанная... Но если хочешь — на, попробуй разобраться.

— Нет, — говорю, — я нашел, значит, нести — тебе. Ты думаешь, что это неправда все, про Небесную Канцелярию?

— Я думаю, что если там все так же глупо, как и здесь, то это так плохо, что не хочется и верить. Но, правда, это внешняя сторона дела... Понимаешь, словами многого не объяснишь, вот если б мы сейчас могли покурить, ты бы понял...

— Да, курить охота.

— Глупость — это внешняя сторона дела, для глупцов, на самом деле все не глупо, а так, как надо, но неописуемо... А если так, то на Небе зачем повторять такую же глупость? Там-то зачем все это внешнее?

— А здесь зачем?

— Тут люди. А люди не могут без этих глупостей — законов, холода, голода, войны... Люди — ослы.

— Там тоже люди и ослы, — это я точно знал. — Вот насчет голода и холода не знаю. Но мой знакомый осел там задерживаться не хочет. Хочет обратно.

— Осел он, — сказал Филипп. — И давай не будем спорить. Без травы вообще незачем об этих вещах говорить, мне уже самому ничего непонятно.

— Вот и мне, — говорю, — непонятно: дурачат меня с этими мечетями, или лучше сделать, как просят...

Так мы шли, шли, почти до вечера. Я совершенно обалдел от этой ходьбы, и было обидно, что мы тут уже ходили. Жрать хотелось, но к этому я с детства привык. А вот со спиртным совершенно выбился из режима и очень беспокоился теперь за свое здоровье. Я пожаловался Филиппу, а он предложил мне бросить пить. И стал рассказывать, как разные его знакомые от пьянства страдали. Филипп рассказывал не спеша, но очень интересно: как люди допивались до того, что видели чертей и слонов, заливали водку во всю посуду, какая была в доме, продавали дом, чтобы купить выпить, забывали пожрать ну и всякое прочее, всем известное. По слушать было приятно, я замечтался, и мне даже полегчало. Вот так мы шли, шли почти до вечера.

Когда стало темнеть, я разволновался. Райфайзена и Саида нет, жратвы нет, холодает. Я спросил Филиппа:

— Куда мы идем?

— К точке покоя, — ответил он. — Никаких других возможных путей у нас нет.

— А ты уверен, что туда нельзя как-то покороче добраться?

— Уверен. Дело в том, Мао, что точка покоя расположена не только в пространстве, но и во времени, тем более что это одно и тоже. Но если ты устал — давай посидим.

— Замерзнем, — и мы все шли и шли.

Когда в ущелье совсем стемнело, я стал смиряться, что придется еще одну ночь провести на ногах, спотыкаясь и замерзая. И вот когда я совсем уже смирился, мы увидели огонь. Скоро мы еще больше увидели: у костра сидят Ван. Райфайзен и Саид. Ван выглядел очень уставшим, в руках у него был автомат. Райфайзен курил сигарету, а Саид что-то хлебал из миски.

— Вот сволочи, — сказал я, когда подошел. — Мы всю ночь идем как заведенные, замерзли, а вы тут кайфуете!

— Вы бы костер развели, — сказал Райфайзен. — Кустов же полно! А вообще мы не виноваты — это вот твой друг Ван нас конвоирует.

Саид вскочил, обнял меня, потом Филиппа, сказал, что мы бараны, и разрешил нам дохлебать суп из его миски. А сам стал ругаться с Ваном, чтобы тот дал нам еще еды, но Ван не дал. Он только целился в нас из автомата и ругался. Ван сказал, что еды не хватит до Индии, если все время жрать. Я сказал ему, что он свинья, и Саид согласился. Ван хотел было совсем рассвирепеть, но тут увидел у Филиппа книгу и подобрел. Он спрятал книгу себе в рюкзак, а взамен дал нам по банке тушенки. Филипп и Саид ели из одной банки, а я из другой, и я их опередил. Тогда я лег полежать, прежде чем покурить, но сразу уснул.

Во сне уже привычно оказываюсь перед Апулеем. Он все так же за столом, но вроде как спит — голову уронил на копыта, уши в стороны как-то вяло развесил и дышит шумно, тяжело. Я хотел его позвать громко, но только воздуха набрал, так чуть не задохнулся. Перегаром прет! Тогда я, наоборот, тихонечко к столу подошел — точно, у левой задней ноги Апулея стакан валяется и бутылка стоит, ополовиненная. Что-то не так... Вытянул шею, заглянул подальше и увидел еще три-четыре, пустые. Вот теперь картина была мне ясна, как менты у нас выражались, а то ведь Апулей раза в три меня тяжелее, не должен был с половинки отключиться. Я тихонько взял бутылку, стакан, пристроился на краешек стола и закайфовал. Редко удается вот так спокойно выпить, в одиночестве. Точнее, совсем не удается. Стал я вспоминать, что бы такого хорошего вспомнить, чтобы совсем хорошо было, но не успел, Апулей что-то почувствовал, зашевелился, застонал и проснулся.

— О! Аа... Ииааа... Маииааа, Маоаоо... Мао! Ты чего? В гости? О, молодец, ну, молодец, уважил, ну садись, садись, ну отдохни, душа твоя пропащая, ну отдохни... — он опять уронил голову на копыта, но тут же снова ее поднял, откинулся в кресле назад и совсем трезвым голосом попросил: — Достань у меня из халата сигареты... Слева... Копытами трудно.

Чтобы мне легче было достать из левого кармана халата сигареты, он наклонился вправо — и упал. Я достал сигареты, он не встает, лежит и глазами хлопает. Тут я заметил, что пустых бутылок больше, и не только из-под водки, а и всякие другие. Да, не зря я уважал Самаркандыча, мощный он мужик. Я прикурил себе и ему, подвинул к ослу кресло, сел. Апулей перевернулся половчее, чтобы меня видеть, и мы молча покурили. Потом он выплюнул окурок, почесал грудь и говорит:

— Все, Мао, расстаемся мы с тобой.

— Что так? — я удивился, привык ведь уже. — Назначают, что ль, куда?

— Да... — он сел, опершись на стену. — Я же говорил тебе, что просил скорее на реинкарнацию... Ну вот и пришло решение по моему делу, просьба удовлетворена. Как ты думаешь, кем я буду в следующей жизни?

— Ослом, наверно, — я сказал первое, что на ум пришло.

— Угадал, — нахмурился Апулей. — Есть в тебе что-то... Как-то ты правильно видишь ситуацию. Инстинктивно, что ли... И таким образом, не мысля вовсе, приходишь к правильным выводам... Так вот скоро в одном из московских, кстати, парков родится ослик. И нет, как выясняется, для меня лучшего варианта. Вся моя деятельная, жадная до знаний, стремящаяся всегда занять активную жизненную позицию натура, как выяснилось, пригодна только для ослов. Как тебе?

— Ты не расстраивайся.

— Ну что ты! Я счастлив! Я в восторге от своей судьбы! — У него на глазах выступили слезы. — Об одном прошу, Мао, не приноси мне в парк морковки. Обещаешь?

— Легко, — это я мог пообещать. Я не дурак, по паркам ходить ослам морковь растаскивать.

Апулей с трудом поднялся, чуть не свалился снова. Я не стал помогать, а то еще завалится прямо на меня, я помнил, как это тяжело. Потом осел снова взгромоздился в кресло, запахнул халат и приосанился.

— Ну вот, что еще тебе сказать? Я был в целом рад с тобой работать. Надеюсь, что и ты сохранишь о нашей встрече приятные воспоминания.

— Ну само собой.

— Так. Ну тогда закончим. Ван, который вас на мушке держит, наконец-то уснул. Сейчас Саид уже к нему подбирается, автомат выкрасть. Значит, тут все в порядке. Вы с этим парнем лучше не связывайтесь, он хоть и не очень испорченный, но эгоист до мозга костей. То есть в конечном итоге все равно вас продаст. Так что надо вам самим его поскорее кинуть, только пусть за китайскую границу вытащит, он может. — Апулей помолчал, пошевелил ушами. — Ну и все. Будь умницей, и не забудь, что ты обещал Борхонджону. И... Пока. — Он ловко ткнул меня мордой в щеку, и я проснулся. Последнее, что я мог вспомнить — Апулей Самаркандович снова уронил голову на копыта и засопел. Но может быть, это мне уже приснилось. У почти потухшего костра лежал Ван, на нем Райфайзен, а ноги Вана придерживал Филипп. Саид стоял над Ваном, и тыкал ему в рот дулом автомата.

— Будешь еще гавкать на дядю Саида? А? Баранья башка, педик жирный, будешь еще в Саида целиться?

Ван старался выплюнуть дуло и ничего не отвечал.

— Осторожно, не прикончи, ему нас еще в Индию вести, — сказал я Саиду.

— Сами дойдем! — кричит Саид и шевелит ноздрями.

— Нет, Мао прав, он нас короче доведет, — согласился Райфайзен. — Филипп, сними с него ремень!

Саид поднял автомат, а Филипп отпустил ноги Вана. Ван тут же извернулся из-под Райфайзена и едва не вскочил, пришлось мне тоже на толстяка запрыгнуть. Втроем мы снова его прижали к земле, а Саид в это время прикуривал. Потом оглянулся на нас, сказал: «Бараны!», подошел и саданул Вана прикладом по башке. Тут, конечно, связывать его стало гораздо удобнее.

Почти светало, и мы занялись завтраком. Райфайзен порылся в рюкзаке у Вана, нашел всякой всячины, с монастырской кухни украденной, Саид это все порезал и пристроил к огню, Филипп принес воды, а я просто на них смотрел. Они не возражали. Потом мне надоело, и я стал смотреть на Вана.

— Ван, — говорю, — ты что вытворяешь? Ты зачем у Саида автомат украл?

— Я не у Саида, я в кладовке нашей украл, — отвечает он. — А потом они сами ко мне прибежали, давай, мол, скорее валить из монастыря. Мы хотели вас снаружи подождать, но тут толпа стала вокруг бегать, я говорю: «Сматываемся!», а они все Мао да Мао. Вот и пришлось их заставить. А теперь жалею — надо было пристрелить. Беда моя, друг Мао, в том, что я нерешителен. А еще боюсь один ходить в этих местах.

— А ты слушал бы умных людей, — говорит ему от костра Саид. — Да, Райфайзен?

— Да, — сказал Райфайзен, не отрываясь от книжек.

— Но наша договоренность в силе? — спросил Ван, глядя на Райфайзена.

— Посмотрим, — пробурчал тот, — посмотрим... Как себя вести будешь... У тебя в Индии знакомые есть?

— Сколько хочешь!

— Так вот мы к ним не пойдем... Не верим мы тебе, Ван, — и Райфайзен перелистнул страницу.

Ван надулся и замолчал, а я пошел есть, потому что уже пахло. По дороге я завернул к Ванову рюкзаку, я же знал, что там к завтраку обязательно что-то есть. И было, даже две, но когда я одну вытащил, Райфайзен вдруг захлопнул книгу и говорит:

— Значит так, Мао, нам надо обсудить один вопрос...

И я сразу все понял. Когда таким тоном говорят, это значит: «хорош пить». Я не хотел ссориться с Райфайзеном и хотел выпить, поэтому быстренько скрутил пробку и стал пить большими глотками.

— Мао, нам предстоит пройти солидное расстояние по горам, в чужой стране, возможны всякие неожиданности, мы не можем позволить себе... Мао! И вообще, кто-то может простудиться или даже обморозиться! Мао!

Я допил и спросил, в чем дело. Райфайзен молча подошел, забрал рюкзак и сел на него. Саид протянул мне банку консервов, хлеб и говорит:

— Так надо, баранья башка!

А Филипп заржал. И я тоже, потому что весело, а еще приятно, что Райфайзен так о нас заботится.

И мы позавтракали и пошли дальше. Саид гнал впереди Вана и иногда пинал его, а иногда делал подножки, хотя Райфайзен на него ругался за это. Райфайзен нес рюкзак, а нам с Филиппом дал по одной книге. Ван вел нас так почти до обеда, а потом вдруг встал и потребовал, чтоб ему развязали руки.

— Это зачем это? Облегчаться я тебе в штаны разрешаю, а других причин не вижу, — сказал Саид.

— Шут. Здесь надо в гору лезть, тут единственное место, где не очень круто, а поверху нас секретная тропка поведет.

— Ладно, развяжи, — согласился Райфайзен. — А если будет фокусничать, стреляй ему в живот, чтобы долго умирал.

— Ну тогда ладно, — говорит Саид, — давай, Ван, фокусничай скорей!

И Саид развязал Вана. Но Ван не стал фокусничать, а вместо этого размял себе руки, встал на карачки и полез на гору. Саид хотел за ним пойти с автоматом, но не вышло, пришлось ему автомат на шею повесить и тоже встать на карачки, и все мы так сделали. Лезть на гору оказалось противным делом, я вспотел, и книжка в руке очень мешала. Филипп лез последним, и я его иногда задевал ногой по голове, но он не ругался. Так мы лезли минут десять, а потом Саид стал кричать Вану, чтобы он остановился, потому что мы от него отстали. Ван остановился, но стал обзываться по-всякому на Саида, дразнить его и даже кидать мелкими камушками. Саид хотел в него прицелиться, но покачнулся и покатился вниз, Райфайзен его еле поймал. Саид стал кричать, что Ван фокусничает и сейчас он его замочит, и мы с Филиппом уже стали в сторону отползать, чтобы Ван нас не сшиб, когда вниз покатится, но тут Ван закричал:

— Смотрите! Смотрите!

Мы посмотрели вниз и увидели, как из-за поворота на тропу выползает зеленая машина на толстых шинах, а на машине сидят солдаты в кедах и с автоматами.

— Это китайские пограничники! — заорал Ван. — Бегом, а то всем хана!

И побежал на четвереньках вверх. Мы тоже попробовали побежать, но ничего не вышло, у нас как-то иначе ноги устроены, поэтому мы просто легли на камни и притаились. Райфайзен говорит:

— Если заметят, сдаемся, но книжки припрячьте под камнями.

— Черта с два, — сказал Саид. — Я не сдамся. Я их сейчас всех отсюда перестреляю, пусть только поравняются.

— Ну чего вы там?! — это Ван сверху кричит, он уже долез до верха, только голова выглядывает. — Думаете, незаметные? Придурки!

— Не ори! — Саид передернул затвор. — Услышат!

— Дурак! У них же двигатель рычит! Давайте полезайте скорей!

Не знаю, услышали его солдаты или просто увидели нас, но они остановились, попрыгали со своей машины и стали нам кричать и махать руками. Тут Райфайзен поднял руки, Саид стал по солдатам стрелять, Филипп остался, где был, а я полез наверх, потому что вниз было страшно, и высоко, и солдаты. Книжка мешала, и я придавил ее камнем, как сказал Райфайзен, тут же солдаты стали стрелять в Саида, и я быстро пополз наверх, потому что они промахивались и могли попасть в меня. Я как-то приноровился и почти залез на обрыв, но тут Ван высунул ногу и осторожно толкнул меня обратно.

— Книга где, придурок? Иди за книгой сейчас же и вторую прихвати!

Я изловчился и схватил Вана за ногу, он зарычал, и мы покатились вниз. По дороге мы налетели на Райфайзена, который что-то кричал солдатам, на Саида, у которого кончились патроны, и на Филиппа, который просто сидел на склоне. Поэтому мы медленно сначала катились, я даже книжку взял, когда мимо кувыркался. Когда мы все вместо скатились в кусты в самом низу, то никто не двигался. Ну и я тоже не стал, тем более что сверху сыпались камни, и я боялся голову из-под Филиппа вытащить. Теперь я думаю, что именно тогда я и потерял свою отвертку. Впрочем, не жалко, это же была не та самая отвертка. Нет, жалко все равно, потому что с тех пор завести новую отвертку мне случая не представилось.

Наконец все камушки упали, солдаты подошли и стали нас осторожно пинать ногами, особенно Саида. Тогда все встали, никто, оказывается, сильно не пострадал. Ван сразу сказал солдатам, что он тоже китаец, и они тоже сразу разбили всю его незажившую морду. Я решил тогда помалкивать, остальные вроде тоже. Но солдаты потом разбили морду Саиду, хоть он и молчал. Видимо, за то, что он троих все-таки застрелил и одного сильно ранил. Еще солдаты у вас все забрали — и книги, и рюкзак, и автомат — и отдали своему офицеру. Офицер был не в кедах, а в сапожках и с пистолетом, он особенно обрадовался автомату, потому что у них на всех было только четыре. Солдаты автомату не обрадовались, они обрадовались, что в рюкзаке есть жратва, и стали сразу куски отрывать. Офицер их не ругал, только забрал себе бутылку. Он попробовал, поцокал языком и стал нас допрашивать.

— С какой целью вы проникли на территорию Китайской Народной Республики?

— Мы случайно, — говорит Райфайзен. — Мы туристы и заблудились. Отпустите нас обратно в Индию, пожалуйста.

— Ага, а монастырь кто сжег? Туристы. Ответите по всей строгости, и за порчу риса в автономном районе, и за распространение анекдотов, и за хищение боеприпасов. И еще за подлое убийство красноармейцев.

— За анекдоты тоже? — спросил Райфайзен и стал очень грустный.

— Конечно. Кроме того... Ну ладно, вам на суде расскажут.

— А разве мы их здесь не пристрелим? — робко спросил один солдат. — Всегда же так делали, а суд потом.

— Нет, — сказал ему офицер. — У меня срочное дело в Пекине, сестра замуж выходит, надо слетать. Так что строиться и шагом марш на секретный объект, на броне поеду я и диверсанты, продолжим допрос на ходу.

Мы залезли на их машину, и она потихоньку поехала. Офицер одной рукой держался за вбитый в машину гвоздь, а другой целился в нас из пистолета. Вся броня на машине была из досок, и башенка с пулеметом тоже. Солдаты не спеша пошли за нами, последним полз раненый. Я спросил:

— Вы чего его не лечите?

— Нечем. Вы же украли все медикаменты, подлые шпионы. Пристрелить — патронов жалко, вы их тоже украли, да и потратились мы на вас же. Зарезать — не по-коммунистически.

— Совсем вы тут проворовались, — хмуро сказал Райфайзен. — Империализм-тоталитаризм, обычное дело.

— И за это ответишь, — улыбнулся офицер. — Итак, продолжаем допрос. Что это у вас за книжки?

Сам он не мог полистать, потому что руки заняты. Он их за ремень себе засунул. Райфайзен тогда стал ему заливать, что это наши диверсантские шифрованные записи. А потом сказал, что мы особенные диверсанты и действуем по заданию китайских товарищей с самого верха. И сказал, что я — родственник Мао. Я возразил, что я сам — Мао. Офицер посмотрел на меня внимательно и стал другие вопросы задавать, всякую ерунду, в основном — где наши тайные склады. Мы молчали, только Райфайзен ему всякую чушь говорил да Ван время от времени объяснял, что он не с нами и что он брал Сайгон. Я хотел поспать, но сильно трясло и ничего не получилось, от этого у меня стало портиться настроение. Наконец машина остановилась, из нее вылезли трое солдат с автоматами, мы слезли, пошли по неприметной тропинке куда-то вбок. Метров через тридцать на тропинке спал китайский солдат, офицер пнул его, чтоб отполз, и подвел нас к каменной стене.

— Как вам наш секретный объект?

— Как вся твоя страна, — прорычал Саид. Он вообще был не в духе из-за выбитого переднего зуба.

Офицер пожал плечами и сунул руку в какую-то щель в скале. И тут что-то щелкнуло, и часть скалы отползла назад, прямо вместе с травкой снизу и даже кустиками. Мы, конечно, удивились.

— Это что? — спросил Райфайзен, — подземный ход под Великой Стеной? Три месяца ползком и прямо в императорский дворец? И какой династии император это все продолбил?

— Это секретный аэродром. Никакие ваши спутники сквозь такую скалу ничего не рассмотрят. Наша партия не забывает древнюю мудрость: могучий тигр прячется, как змея, чтобы стать сильнее дракона. Пойдемте, — и он вошел в скалу.

— А гора не упадет? — спросил я у солдат, но они не ответили. Мне кажется, они сами побаивались.

В глубине скалы загорелся свет, и мы вошли. Там была комната, очень большая и очень пустая, пыльная очень, посередине стоял четырехкрылый самолет, а в углу на деревянных нарах спали двое чумазых парней. Они подскочили, стали глаза тереть и ругаться вполголоса.

— Но-но! — сказал им офицер. — Чанкайшистское отродье! Готовьте машину, партия вас помаленьку прощает, но еще не простила.

Парни стали возиться с самолетом, приносить откуда-то канистры, а офицер закурил и важно на нас посматривал.

— Ну что, не ожидали увидеть такого в диких горах?

— Я на этом не полечу, — сказал Райфайзен. — Ему сто лет. У него крылья до дыр проржавели.

— Не проржавели, а порвались, — поправил его офицер. — Там холстина натянута. Но мотор сравнительно новый, партия о нас заботится. Десять человек должен поднять, — и почему-то переспросил у летчиков: — Поднимет десять человек?

— А то, — сказали летчики. — Бомбу отцепим, и поднимет.

Офицер довольно покивал и залез внутрь самолета, туда же и нас солдаты затолкали, залезли сами. Внутри было тесно, но кое-как расселись на всякие пустые ящики. Я у окошка устроился, чтобы на все смотреть. Потом залез один летчик, прошел прямо по нам вперед, сел на специальное кресло, взялся за рычаги. Второй снаружи ему помогал самолет завести, они долго переругивались, но наконец мотор затарахтел, и пропеллер завертелся. Тогда один солдат, что снаружи остался, погасил свет и что-то нажал, и одна стена куда-то опустилась, только не та, через которую мы вошли, а другая. Мне плохо было видно, но, кажется, там была пропасть. Солдат зачем-то уперся в хвост самолета, словно не хотел нас отпускать, второй летчик залез внутрь, и мотор заревел еще громче. Потом самолет дернулся, ноги у солдата поехали по полу, он попробовал отскочить, но не успел и вместе с нами полетел в пропасть, пытаясь снова ухватиться за хвост. Но наш самолет стал крутиться, и его стукнуло крылом, а дальше я не знаю, куда он делся, потому что меня отбросило от окна. Все закричали, Саид попробовал задушить офицера, но скоро самолет успокоился и полетел ровно. Солдаты стукнули Саида по голове, и все расползлись обратно по местам.

— В следующий раз точно развалится, — сказал один из летчиков и сплюнул. — Недолго нам еще мучаться.

Мы летели над горами, было красиво и немного страшно. Куда ни посмотришь — везде горы, я, пока был внизу, и не знал, что их так много. Они были высокие, некоторые макушками уходили за облака, а которые не уходили, все были белые. Очень высокая эта страна. Наверно, оттуда совсем недалеко до Небесной Канцелярии. Может, даже она находится где-нибудь на верхушке горы, я бы именно там место выбрал. Можно было бы иногда разгонять облако вентилятором и смотреть, где и что творится, без всякого телевизора, просто в бинокль. Оттуда, наверное, даже Москву видно. Да вообще красивая страна: горы и облака, ничего больше нету. Только в одном месте поднимался дым, но тоже очень красиво.

— Это не ты поджег монастырь? — вдруг спросил меня Ван.

— Нет, я только сарай. Зачем мне монастырь поджигать?

И тут летчики стали ругаться еще больше и плеваться еще чаще, и даже наш офицер подскочил к ним и уставился куда-то вперед.

— Опять! Опять эта гадина антиобщественная поперек курса летит!

Я вывернул шею и увидел, что к нам быстро приближается человек в бочке.

— Да это же тот самый китайский концентрат с бородой! — обрадовался я. — Давайте его шуганем из автомата, чтоб больше не ругался!

— Помолчи, пожалуйста, — нежно сказал мне офицер. — А то пристрелю.

Дед подлетел и стал летать вокруг нас как Карлсон из мультфильма, он стучал по крыльям, раскачивал нас, корчил морды и хохотал. Мне это не понравилось, и я погрозил ему в окошко. Дед увидел, у него аж борода от злости в колечки завилась, и подлетел к пропеллеру.

— Стреляй! — закричали летчики офицеру. — Он что-то задумал!

И точно. Дед стал из своей бочки пригоршнями доставать дерьмо и швырять его в крутящийся пропеллер. Дерьмо разлеталось, много попадало на деда, но он не расстраивался и все швырял и швырял. Где он столько дерьма набрал? Постепенно стекло перед летчиками стало совсем непрозрачным. Офицер завизжал, вырвал из кобуры пистолет и подскочил к моему окошку, оттолкнул меня и стал возиться со щеколдой. Но как только он окно открыл, дед тут же запулил в него здоровенной пригоршней дерьма, и офицер уронил в воздух пистолет. Он всунулся обратно, тщательно закрыл окно и стал вытирать себе лицо белым платочком.

— Все равно его пули не берут... — очень спокойно сказал он. — Ну ничего, раньше прорывались и теперь пролетим, на полдороге он обычно отстает.

Но дед пока отставать не собирался, дерьма у него хватало. Он швырял и швырял, пока не залепил все окошки с нашей стороны, и тогда занялся другим бортом.

— Как лететь-то? — спросили офицера летчики.

— По приборам, — мрачно ответил он.

Наступила тишина. Темно, тепло, скучно, я сполз пониже и закрыл глаза. Во сне, конечно, сразу попал в знакомую комнату. А там — Цуруль. Вот те на! Сидит в кресле Апулея, курит, ноги в шлепанцах на стол. На нем были треники и тельняшка, а шея повязана клетчатым платком.

— Во. Ты чего тут? — удивился он.

— Я уснул, — говорю. — Я всегда так.

— Это непорядок. — Цуруль поднялся и взял со стола стакан, залпом допил. — Ты это брось... Так ты живой, что ли?

— Ну да.

— Эта... Мао, да? Ты тут не шастай, слышь? Салага. Хотя нет, — он сморщился. — Я ж тебя сам... Да, вот. Значит, этот ишак твой... Кстати, он только в столе выпивку хранил?

— Я не знаю. А он уже не вернется?

— Вернется. Сюда все возвращаются! — Цуруль заржал. — Осел он, одно слово, импортного пойла понатащил, а водки нету. Да, так я сам тебя звал. Вот он по тебе бумажку оставил... Тут три желания... Какого-то... Ты в курсе? Я бумажку потерял.

— Письмо, мечеть и мусульманином стать, — я вспомнил, что забыл про это спросить Райфайзена.

— Короче, так. Даю тебе сутки, чтоб все было сделано, об исполнении доложишь лично. Секунда опоздания — и я докладываю наверх. Понял? Повтори.

— Секунда, наверх.

— Молодец. Кругом, свободен.

Я повернулся и увидел дверь, за которую никогда не выходил. Мне стало интересно, что там за дверью, и я уже хотел ее открыть, но она открылась сама. Вошел Николаев, в зеленом блестящем тренировочном костюме, тоже в шлепанцах и с платком на шее. Он был пьян.

— Что?! Куда прешь, гнида? — он схватил меня за воротник. — Цуруль, что за фигня тут без подворотничка шастает?

— Да это ж Мао, корефан наш. Пусть идет.

— Куда? Это ж твой череп, куда ты его? На фиг! Лямку тянуть! А ну-ка, на скворешник стройсь! — и Николаев больно ударил меня в грудь.

Я проснулся от боли и в плохом настроении. Подвел меня Апулей, не мог подождать, пока я с задачками его справлюсь.

Мы все так же летели в темноте. Слева ко мне привалился Саид, на колени положил голову Филипп, а на спине у Филиппа лежали ноги двух китайских солдат. Не спали только летчики, они все так же тихо переругивались, и еще Райфайзен с офицером, эти с фонариком листали книжки. Офицер рассказывал что-то про знаменитые книги, которые были дарованы китайцам с неба за хорошее поведение, а Райфайзен время от времени замечал ему, что это совершенно не те книги. Офицер не спорил, но все рассказывал и рассказывал. Райфайзен слушал очень внимательно. Я было уже снова стал под его бормотание засыпать, по тут послышался далекий шум, который быстро приблизился и превратился в самолетный рев, и этот рев стал приближаться и удаляться. Потом раздались звуки выстрелов. Спать стало невозможно, все проснулись, летчики заволновались, как бы крылья не отлетели, а офицер сказал им включить радио. Радио долго не включалось, но наконец они стали крутить ручки, и скоро среди обычной мути мы услышали, как кто-то усталым голосом кричит:

— Биплан! Биплан 1921 года выпуска, грязно-желтого цвета, без габаритных огней, с вмятиной на правом крыле, немедленно остановитесь!

— А кто со мной разговаривает? — смело сказал офицер в микрофон.

— Военно-воздушные силы Бангладеш!!! — заревели в ответ. — Немедленно остановитесь, вы пересекли границу!

— Я что, на велосипеде еду? — не сдался офицер. — Самолеты в воздухе не останавливаются!

— А мне плевать, на чем ты! Ты и так почти стоишь, я тебя даже принудительно посадить не могу с такой скоростью! Но поперек курса больше стрелять не буду, учти, у меня и так последний снаряд остался. Слушай координаты аэродрома...

— Я не могу! — взмолился офицер. — У нас весь обзор говном заляпан! Я не могу сесть!

— А куда ж ты тогда летишь? — озадачилось радио.

— Так оно наверно высохнет и обвалится... — предположил офицер. Он был весь красный — ему было стыдно перед бангладешцами. — Ну, пока до Пекина долечу...

— Тьфу... — радио помолчало и потом брезгливо посоветовало: — Налево поворачивай. Так бы и сказал, что китаец. Тьфу.

Самолет проревел мимо нас последний раз и больше не вернулся. Офицер выключил радио и с достоинством сказал:

— Сам знаю, что налево, бандерлог хренов.

Потом он посмотрел на летчиков, и они вроде стали поворачивать налево, трудно было разобраться, у них ведь даже руля не было. Офицер тем временем залез в рюкзак Вана и стал прихлебывать из бутылочки. Я попросил, но он покачал головой:

— Только членам партии и кандидатам. Видишь, я даже летчиков не угощаю, хотя они тоже офицеры.

— Да, да! — сказали летчики.

— Вы летите, так и летите молча, — говорю. — Райфайзен, у меня к тебе есть три вопроса...

И тут самолет тряхнуло, как будто на колдобину налетели, и мотор замолчал. Офицер поперхнулся, закашлялся, я его по спине стал стучать и бутылку забрал, и пока он не отдышался, порядком успел выпить. Солдаты и летчики мне не мешали, они все перепугались и затихли, и даже Райфайзен и Саид притихли. А Филиппу все было трын-трава, молодец, я ему даже дал отхлебнуть, но он не успел, офицер отобрал бутылку обратно. Глотнул и кричать:

— Доложите обстановку! Мы летим или нет?

— Мы почему-то не падаем, — сказали летчики. — Может, дверь открыть осторожно, посмотреть? Только самолет не раскачивайте, мало ли что там. Может, на скале какой застряли.

Один солдат подполз к двери и тихонько ее открыл. В самолет ударил яркий зеленый свет. Солдат повернул зеленую рожу и, прежде чем потерять сознание, сказал, глядя прямо на меня:

— Хана. Мы в Америке. Мама!

Все, конечно, немного остолбенели. Потом летчики один за другим решительно прошли по нам и вышли из самолета. Почти сразу один из них всунул обратно голову и сказал бесчувственному солдату:

— Ну и дурак же ты!

И опять исчез. Солдат тогда очнулся и снова из самолета выглянул. И тут его обхватила зеленая змея и вытащила наружу. И не успели мы ничего на это сказать, как змея вернулась и схватила за ногу другого солдата. Солдат заверещал и схватился за ящик, так она его с ящиком и вытащила. Райфайзен стал толкать офицера:

— Пистолет! Где твой пистолет?

Солдаты очнулись и схватились за автоматы, но змея и их вытащила, да вообще это было похоже не на змею, а на хобот какой-то или даже язык. Солдаты в него стреляли, пока язык их тащил, но язык не обращал внимания. Следующим самолет покинул Ван, это Саид его подтолкнул к языку, потом офицер, его мы уже вчетвером толкали, потом язык схватился за меня. За меня схватился и Райфайзен, но язык был сильнее нас, и даже сильнее нас с Филиппом и Саидом. Я хотел было его дверью прищемить, но не успел. Язык поднял меня в воздух и понес куда-то. Мне трудно было осмотреться, потому что на мне три человека висели, и я боялся, что порвусь, но я видел внизу какие-то большие ящики. В ящиках кто-то был, наверное, наши китайские товарищи. Потом язык неожиданно выпустил меня, и мы всей кучей свалились в такой же ящик.

Когда мы немного разобрались с запутавшимися ногами, тут же одна стенка ящика стала прозрачной, и через нее мы увидели двух каких-то здоровых зеленых кальмаров с четырьмя клешнями каждый, или еще каких даров моря, с глазами, привязанными примерно к голове. Я сразу понял — марсиане, мне про них на сборочном пункте один студент рассказывал, когда допился до кошмаров.

— Привет, — говорю, — как дела на Марсе?

— На Марсе все по плану, — прогнусавил один. — А тебе-то что? Ты туда не попадешь. Там космозоопарк только в следующем цикле откроют. Так что давай по порядку: где зародилась ваша раса?

— Что за шутки? — спросил Саид. — Какие зоопарки? Я тебе морду сломаю за такие слова. Чумо. Открывай ящик, пока я сам не открыл!

— О, и вторая голова тоже разговаривает! Но, мне кажется, она смыслит не больше первой. Видимо, у нее запугивающая функция, — сказал второй кальмар и ткнул клешней в сторону Филиппа. — А ты что умеешь?

— Я умею быть, — завернул Филипп по своей привычке.

— Ух ты! — поразился первый кальмар. — Вот ведь какой организм! Это на пару докторских потянет, даже если одну только мимикрию рассматривать! Так, а ты?

— А я хочу вам сказать, — заговорил Райфайзен, протирая очки, — что вы нарываетесь на серьезные неприятности. Где зародилась наша раса — не ваше дело, мы не мешаем жить вам, вы не мешайте нам. Мы не претендуем на господство, но всегда сможем за себя постоять. Нужно ли говорить, что другие расы поняли это и оставили нас в покое? Ведь вы никогда еще по слышали о нас, четырехтелесных, не правда ли?

— Правда, — сказали кальмары хором. — Мы передадим твои слова в Центр, умная голова. Наше дело маленькое, а пока скажите, чем вас кормить

Мы стали называть всякую еду — и шашлыки, и колбасы, и борщи, и салаты, и рыбу, и фрукты, и пшенную кашу, и белые вина, и молочные продукты, и дары моря, и газировки, и минералки, все подряд, и еще я заказал водки, а Филипп травы какой-то в салат. Кальмары слушали и нажимали на кнопки на каких-то штуках в щупальцах, а потом сказали:

— Ну что ж, ваш рацион в целом соответствует среднеземному. Так что кормить вас будем из нашей подшефной столовой, что в в/ч 26235. Сегодня там на ужин холодная перловка с рыбной кожей, хлеб-пластилин и чай с содой. Масло закончилось на старшем прапорщике Животинском, он сегодня ужинал на службе, жена прогнала. Скоро вернемся, четырехтелесный гуманоид, не скучай.

Они загукали, как будто развеселились, и поползли куда-то вбок.

— Ну, в общем так, — сказал Райфайзен, — что такое перловка, я не знаю, а все-таки оставаться здесь опасно. У этого ящика, или клетки, стенки высокие, но если построим пирамиду — можем дотянуться.

— А мечеть нельзя построить? — вспомнил я.

— Отстань. Ты самый легкий, встанешь на плечи Саида и Филиппа, а я залезу на тебя. Выдержишь?

Стали мы акробатикой заниматься. Не сразу, но кое-как построили эту пирамиду, Райфайзен поставил колени мне на плечи и дотянулся до края ящика, перевалился наружу и спрыгнул вниз. Огляделся.

— Никого. Я сейчас похожу по сторонам, поищу, чем вас можно вытащить, а если придут инопланетяне, скажите, что я нуль-транспортировался на корабль-матку. Это их напугает. Я быстро, — странно, голос его был слышен, как будто стенки никакой нет вовсе.

Пока Райфайзен бегал, нам действительно ужин принесли. Протянули тарелки, чашки и чайник прямо через прозрачную стену. Дрянь ужасная, но я привыкший, перекусил. Спросили кальмары и про Райфайзена, Филипп им сказал, что положено, кальмары прифигели даже.

— А что ему делать на корабле-матке? Там в этом цикле никого нет, одни роботы. А мы думали — умная голова. А он ужин пропускает. Как ваш вид выжил с такой мыслящей составляющей?

— Значит, перловка тут проходит, через стеночку? — спросил Саид, который ничего так и не съел.

— Да. Спроси у своей умной головы, когда вернется, как она устроена, эта стеночка! — загугукал один кальмар.

— И еще спроси, как мы догадались, что нуль-транспортироваться умеет только мыслящая составляющая! — сказал другой кальмар и тоже загугукал.

Тогда Саид залепил тарелкой с кашей тому, что стоял ближе, а в другого бросил чайник.

— Негуманоидно! — заревели обиженные кальмары. — Вы позорите свою расу!

А один добавил:

— Была бы моя воля...

— Иди сюда, — поманил его пальцем Саид. — Иди сюда, если ты мужчина!

— Это к тебе, — сказал кальмар товарищу.

— Да что его слушать, — ответил кальмар-мужик. — Каждая обезьяна будет мной командовать. Идем.

— Эх, была бы я мужиком... — снова вздохнул кальмар-немужик и зло посмотрел на Саида. — И все равно, тебе это с рук не сойдет!

— Принеси палку, женщина, — зевнул Саид и отвернулся. — Я тебя накажу, если муж не может справиться.

— Скотина! — заверещал один кальмар, а другой его утащил. Я уж не понял кто, запутался я в них, когда переплелись.

Тут же появился Райфайзен, приволок обычную лестницу, только железную. Забрался на стену, спустил лестницу нам, и мы все вылезли. Оказались в большом зале с высоченным потолком, и кругом стоят эти ящики без верха и каждый с одной прозрачной стеной. А в ящиках — ну какой только гадости не посажено, только иногда китайский солдат попадется.

— Внимание, ищем самолет! — сказал Райфайзен. — Будем уходить, как пришли.

И мы пошли искать самолет. Часа через полтора мне надоело шататься между этими ящиками.

— Райфайзен, — говорю, — ну зачем нам самолет? Давай лучше пожрать поищем, а?

— Ты и так мою перловку съел! — обиделся Райфайзен. — А в самолете книги. Да и как нам улететь без самолета?

— Все равно, надоело мне шататься. Спать, наверно, уже пора, и вообще мы заблудились!

— И правда, — сказал Филипп. — Если не знаем, куда идти — почему не посидеть на месте? Пусть мир идет мимо нас, эффект будет примерно тот же.

— Привал пять минут, — Райфайзен надулся.

Мы привалились к стенке ящика, где в грязи плавал какой-то чешуйчатый урод. Я даже не сразу спать лег, я сперва на радостях стал этого урода дразнить. Он пару раз кинулся на меня, треснулся о прозрачную стенку, потом обиделся и нырнул. Я ждал, пока он снова вынырнет, но тут раздался шорох. Мы все затаились. Шорох становился все громче, и скоро мимо нас зеленый язык волоком протащил обоих летчиков, они торчали из бумажного мешка.

— За ними! — зашипел Райфайзен. — Тихо и за ними!

Он поскакал за китайцами, а Саид вздернул нас с Филиппом и потащил следом. Язык спускался откуда-то сверху, летчиков тащил уверенно и целенаправленно. Летчики нас не видели, болтали о чем-то своем, но вдруг стали принюхиваться.

— След взяли! — радостно прошептал мне Саид. — Сейчас найдем самолет и пойдем искать этих омаров!

— Ничего ты не понял, — ответил ему Филипп. — Надо не идти, а стоять — они сами придут. Все, что нужно, придет само. Нам не надо было за ними бежать — они бы сами нашли самолет и прилетели.

— Да ну тебя, глупости не говори, разворчался, тюфяк. Во! Самолет!

И правда — стоит наш самолет, совсем, как был, и дверь открыта. Стоит он на красном квадрате возле таблички «МУСОР», а вокруг самолета целые кучи всякой непонятной дряни, и все это жутко воняет. То есть так воняет, что просто невозможно терпеть. Язык аккуратно поставил мешок с летчиками возле самолета и утянулся куда-то вверх. А наверху ничего не видно, какой-то туман зеленый клубится. Филипп опять за свое, что надо было сидеть и ждать, Саид стал на него орать, и летчики нас услышали. Кинулись в самолет, дверь закрыли и сидят там. Райфайзен подбежал к ним.

— Что, не взлетает? А я знаю почему! Открывай, вместе улетим! — и его стошнило от вони, а глядя на него и нас всех.

Дверь через минуту открылась, выглянул летчик.

— Ладно, залезай, профессор.

Мы бегом в самолет — а там такая же вонь. Все пропахло, хоть подыхай. Я кричу:

— Райфайзен, давай скорее чини мотор, как обещал, взлетать надо отсюда!

— Не ори, — говорит он. — Я ж пошутил. Военная хитрость. Сейчас будем разбираться, что эти инопланетяне с самолетом сделали.

Только он не успел разобраться. Загудела сирена, и мы стали куда-то запрокидываться, и одновременно нас горячей водой стали откуда-то поливать. Кипяток льется во все щели, горячо, но зато все дерьмо от окон отлипло, плавает вокруг. Но это не страшно — все равно вонь такая, что хуже не стало. А самолет с нами и весь квадрат, на котором мы стояли, все заваливался и заваливался, пока мы не покатились куда-то на колесах, я закрыл глаза, и мы куда-то провалились. В теле стало легко, как будто с моста падаешь, меня однажды сбросили старшеклассники для опыта, я знаю. Так мы падали несколько секунд, а потом Райфайзен закричал:

— Ну запускайте же моторы, козлы!

— Сам козел! —ответили летчики и включили моторы. Пропеллер затрещал, мы полетели. Я открыл глаза и увидел далеко вверху закрывающийся люк, покрашенный в голубой цвет. Люк закрылся, и больше я не мог отличить его от неба. Я посмотрел вниз и увидел внизу, между облаками, воду.

— А чего так светло? — спрашиваю. — Мы ж еще не спали.

— Да, интересно. Думаю, мы в другом полушарии, — сказал Райфайзен. — А может, и в другом мире. Или в другом времени, измерении... Включите радио!

11.

Летчики включили радио. Оно сказало:

— Вы вторгаетесь в воздушное пространство Соединенных Штатов Америки. Если вы нелегальные иммигранты — немедленно измените курс! Если же вы ввозите государственные секреты или этот самолет — МИГ-129, в чем я сомневаюсь, следуйте за мной, вашу мать!

— Ну вот! — Райфайзен встал и торжественно сказал: — Наконец-то мы в свободном мире, наконец-то мы сами хозяева своей судьбы, наконец-то нам не угрожает гибель каждую минуту!

Летчики обнялись. Они сказали, что это даже лучше Тайваня. Они обняли и Райфайзена. Филипп пожал плечами и тихо сказал мне: «Все-таки Райфайзен такой ограниченный...» Зато Саид обрадовался. Видимо, вспомнил, как его дядя в Америку звал, и вот он наконец доехал. Я смотрел в окно — вода внизу кончилась, и теперь под нами проплывали поля, лужайки, домики, огороды и бензоколонки. А вокруг нас, не особенно приближаясь, летал американский самолет. Я видел летчика в маске, он меня тоже увидел и помахал мне рукой. Мне это понравилось, и когда он снова пролетал, я тоже помахал ему рукой. Он мне тоже махнул, стал что-то делать со своей маской и вдруг его самолет резко повернул и понесся на нас. Я даже отшатнуться не успел, а у нас уже не было одного крыла. Пока мы переворачивались, летчик пролетел мимо еще раз, теперь без маски, развел руками и виновато улыбнулся. Я ему тоже хотел улыбнуться, мол, не переживай, бывает, но тут меня кинуло назад и ударило спиной о ящик. Дальше все вертелось, летало по кабине, все кричали, а потом вдруг как бабахнуло, наш самолет подбросило, и он стал разваливаться окончательно, я схватился за оказавшиеся рядом рычаги и услышал, как радио сказало:

— Спокойно, ребята, сейчас попробую еще разок...

И снова бабахнуло, и снова подбросило, и у меня в руках остался один только рычаг. С этим рычагом я и упал на крышу автобуса. Кругом гудели машины, кричали люди, даже ржала какая-то лошадь. Я не мог понять, как это можно упасть с такой высоты и не пробить крышу автобуса. Сел кое-как, вижу — дымина откуда-то валит, пожар, наверное. Слышу, люди говорят:

— И вот, когда им до земли оставалось метров пятьдесят, этот псих с истребителя как шарахнет прямо Коннорсам в коттедж! Их подбрасывает немного, они снова падают, а он разворачивается и шарашит в коттедж Стивенсам! Твою мать! Самолетик на куски, куски летят во все стороны. Но самое смешное, в них он так и не попал, может даже, они живы.

— Да, Ник, это будет самое смешное, если они живы. Сейчас как раз папаша Коннорс домой приедет, а дома-то и нет!

И они весело рассмеялись. Мне понравились американцы. И самолеты тоже — вроде бы страшно, но на самом деле не так уж и опасно.

Я сполз с крыши и попросил у них сигарету, чтобы завязать разговор. Они некоторое время молча пялились на меня, потом один медленно достал пачку и протянул мне.

— Спасибо. А вы тут ребят таких, грязных вроде меня, не видели?

— Нет, — говорит Пик. — Таких грязных, как ты, еще не видели. Да, Джек?

— Да, — сказал Джек. И добавил: — Да.

— Ну раз да, так и суда нет, — говорю им.

Закурил я, сунул пачку в карман, сказал им спасибо еще раз и отправился своих разыскивать. И вдруг прямо передо мной оказывается дом, из которого вываливают в дугу пьяные мужики, на пожар смотреть. Я решил на минутку зайти туда, откуда можно пьяным выйти, все-таки здорово перенервничал. Вижу — за прилавком мужик стоит, стакан полирует, а сзади него вся стена в бутылках. Меня затрясло от такой стены, и я понял, что у меня шок. Столько разной выпивки я еще никогда не видел. Мужик говорит:

— Чего встал? Ты кто?

— Я Мао. Тут вот самолет разбился, так я оттуда.

— А, так у тебя шок, — сказал мужик. — Тебе надо выпить.

— Точно, — говорю и иду к стойке.

Но мужик вдруг достает из-под стойки револьвер:

— А вот палку свою положи у входа.

Я и забыл, что рычаг в руке держу. Разжал кое-как руку, бросил рычаг, подошел. Мужик спросил, что мне.

— Что и всем, — говорю, — я не гордый.

Он тогда мне наливает совсем немного, и льда туда. Я говорю:

— А больше нельзя?

— Можно, — сказал он, и положил мне еще льда.

— Да нет, не льда. Еще стаканчик можно?

— Все можно. Только покажи деньги, уж очень ты грязный.

А я не грязный, я просто испачкался. Но денег у меня, понятно, нету. Тогда я выпил, что он дал, и говорю:

— Я пойду денег поищу и вернусь. Ты мне припрячь бутылочку под прилавок, какую-нибудь покрепче, хорошо?

— Хорошо, — сказал мужик. — Палку свою только не забудь, легче будет денег достать.

Я взял рычаг и вышел. Мне полегчало немного. Закурил, думаю, где взять денег, и тут навстречу мне идет Филипп. Исцарапанный и сонный, то есть, как всегда, выглядит. Подошел, попросил сигарету. Я дал, покурили.

— Есть еще кто живой? — спросил Филипп.

— Не знаю. А что, кто-то погиб?

— Да, я видел, как голову одного пилота полицейские в машину несли. Навряд ли его спасут. А то не таскали бы за волосы.

— Жалко, если Райфайзен и Саид погибли.

— Жалко, — согласился Филипп. — Что ты собираешься делать?

— Ничего. Только мне денег надо.

— Выпить? — спросил Филипп и сам ответил: — Выпить, конечно. А вот я бы лучше покурил.

Я дал тогда ему еще сигарету и пошел дальше, сказав ему, что обязательно сюда вернусь. Шум стоял вокруг и суета. Туда-сюда ездили разные машины: полицейские, пожарные, медицинские, водопроводные и всякие другие. Я никак не мог из-за них перейти улицу, чтобы подойти поближе к пожару, и тут возле меня остановился зеленый автомобильчик с каким-то офицером за рулем. Офицер выскочил и стал меня обнимать

—Живой! Все-таки я смог! Ты мне сразу понравился, парень! Идем выпьем!

— Идем. — сказал я. — А ты кто?

— Как кто? Я — капитан Готвальд. Я вам случайно крыло оторвал, пока мы знакомились!

— Понятно. А чего ты в дома стрелял?

— Так вас же спасал! Я чертовски рад, что ты жив, парень! Капитан Готвальд всегда старается исправить свои ошибки!

— А, спасибо. Жалко вот друзей не найду, погибли наверное.

— Да, тут запросто погибло человек сорок. Или пятьдесят. Но это еще ерунда! Ты бы видел, что там, — он махнул рукой в сторону. — Я же не мот утерпеть, хотел узнать, что с тобой, ну и катапультировался. А пока летел, видел, что самолет мой, похоже, в химический завод угодил. Вот там сейчас веселье! А, черт с ним, мне надоело летать. Ты откуда?

— Из Москвы.

— Обожаю русских! Как тебя зовут?

— Мао.

— Обожаю китайцев! Честно тебе скажу, как только я тебя увидел — просто сразу влюбился. Ты веришь в любовь с первого взгляда?

Я не знал, что сказать, но мы были уже возле бара. Филипп, который так там и стоял, распахнул перед нами дверь. В баре было все так же пусто, мужик все не мог справиться со стаканом.

— Что тебе заказать? — спросил Готвальд.

— Водки. И ему вот тоже водки.

У Готвальда мужик денег почему-то не спросил, мы выпили, Готвальд взял еще орешков всем, съели орешки. Потом снова выпили, и он наконец снял руку с моего колена, чтобы сходить в сортир.

— Ты ему понравился, — сказал Филипп. — Странно.

— Любовь с первого взгляда, — объяснил я. — Он славный.

Мужик у стойки спросил, не налить ли нам еще. Я согласился, но Филипп не захотел пить. Тогда я предложил мужику за стойкой, мужик выпил с удовольствием.

— Послушай, — сказал он потом. — Ты тут впервые, судя по всему, так вот, может быть, ты не понимаешь... Этот парень — он ведь не только угощать тебя будет. Он ведь тебя домой пригласит, потому что здесь я таких вещей не позволяю.

— Это хорошо. Неплохо бы нам у него заночевать. Да, Филипп?

Филипп неопределенно пожал плечами и попросил еще орешков. Тут вернулся Готвальд, обнял меня за шею и зашептал что-то неразборчиво. От него какими-то апельсинами пахло, очень противно. Я вырвался и говорю:

— Ну хватит уже тут сидеть. Если хочешь пригласить домой — поехали, пожрем нормально и в кровать. С утра нам надо еще по моргам поездить, знакомых поискать.

Готвальд просиял. Он засуетился, достал кошелек, стал расплачиваться с барменом, выронил ключи. Я поднял, положил себе в карман. Приятно все-таки, дома у меня никогда ключей не было, как и самого дома. Филипп попросил подождать, пока он в туалет сгоняет. Готвальд удивился

— Он тоже с нами?

— Это мой друг. Он тихий.

— Ну ладно... Хотя я думал — теперь я твой друг...

Тут двери открылись и зашли Саид и Райфайзен. Здорово же их потрепало, страшно смотреть, особенно на Райфайзена. Саид поддерживал Райфайзена, а Райфайзен — свою руку. Увидев нас, Саид загоготал:

— Я же говорил, он бессмертный!

— Мао! И Филипп! Нам надо скрыться... — простонал Райфайзен. — Иначе нас могут выдворить... Но мне нужен врач.

— Это тоже мои друзья, — сказал я Готвальду. — Ты случайно не врач?

— Я летчик, если ты забыл, — обиделся Готвальд. — И друзей у тебя слишком много. Вот что, ребята, кидалово не пройдет.

И Готвальд достал большущий пистолет. В ту же секунду в него прицелились мужик из-за стойки и трое вбежавших в дверь полицейских. Все стали орать, Готвальд — про кидалово какое-то, мужик — про стаканы, полицейские — чтобы все положили руки на стойку. Я решил слушать полицейских, все-таки их больше. Мужик за стойкой опустил револьвер, а потом и Готвальд тоже бросил свою пушку, когда его совсем не слышно стало. Такие уж в Америке горластые полицейские.

— Капитан Готвальд? — спросил самый здоровый полицейский, когда отдышался.

— Нет. Я больше не капитан. Я увольняюсь.

— Вы арестованы. Руки за спину, сволочь.

Полицейские заковали Готвальда в наручники и повели к выходу.

— Любовь моя! — кричал мне Готвальд. — Скоро я прикончу пяток копов и вырвусь на свободу! Жди меня и я вернусь! Только очень жди!

— А адрес-то! — опомнился я. — Где ты живешь?

— Нью-Йорк, тысяча шестнадцатая авеню, восемьсот тридцать шесть, пятьдесят восемь! Всем смертям назло! — крикнул мне Готвальд из-за двери.

— Хороший парень, — сказал я ребятам, — жаль, что дурак и преступник.

— Мне неприятности не нужны, — бармен снова достал из-под стойки револьвер. — Вот тебе на сдачу стаканчик, и проваливайте, скоро пожар потушат, и нормальные клиенты вернутся.

— А где тут Нью-Йорк?

— Довольно далеко на востоке. Но каждый может показать. Проваливайте.

— Доктора... — стонал Райфайзен.

— Пистолет, — отрезал Саид. — Сначала — пистолет, потом все остальное. Иначе я не смогу тут жить. А с пистолетом, кажется, смогу.

— Так несите меня отсюда... — Райфайзен чуть не падал. — Найдем тебе пистолет, только быстрее. Я подскажу, а вы не зевайте.

Бармен провожал нас дулом револьвера до самой двери. Мы вынесли Райфайзена из забегаловки и понесли его по улице, скоро нам попался одинокий полицейский, он косился на нас, нехорошо скривившись.

— Я ранен! — стал кричать ему Райфайзен, когда мы подошли вплотную. — Я пострадал на пожаре! У меня сломана рука в двух местах и вывих шейки бедра! Помогите мне!

— Что я тебе, искусственное дыхание сделаю? — проворчал полицейский. — Пошли к машине, вызову врача и патруль.

Мы поднесли Райфайзена, полицейский отвернулся, заглянул внутрь машины, и тут Саид выпустил Райфайзена и со всей мочи огрел полицейского по хребту двумя руками. Полицейский так и ввалился внутрь, на сиденья, а Райфайзен выпал у нас из рук и ударился головой об асфальт.

— Ах ты, гад! — полицейский барахтался в машине, пытаясь вытащить пистолет, Саид вполз на него и тоже пытался вытащить пистолет. Тогда полицейский стал его, наоборот, засовывать поглубже в кобуру.

— Если кто увидит, нам хана. Электрический стульчик. Совсем Саид одурел, — сказал Филипп и покачал кудрявой головой. — Может, пойдем?

— Нет, — говорю, — ну ты что? Давай попробуем помочь.

Я обошел машину и открыл дверь с другой стороны, там, где раскачивалась голова полицейского. Надо было чем-то его ударить побыстрее, а то и правда, люди начали оглядываться. Я вспомнил, что забыл в рюмочной рычаг. Больше ничего на глаза не попадалось, решил быстренько сбегать, стал захлопывать дверь — а она не захлопывается. Попробовал несколько раз, и Саид стал кричать, чтоб я скорей залезал. Я снова распахнул дверь и увидел, что Саид вытаскивает за ноги наружу полицейского с разбитой в кровь головой. Тогда я сел на заднее сиденье и помог Филиппу втащить внутрь Райфайзена, у него голова была в крови, совсем как у полицейского. Саид прыгнул за руль, и мы поехали, и как раз вовремя: кто-то споткнулся о полицейского и поднял крик. Хорошо еще, что на улицах у них совсем не было камней, а то могли бы и стекла побить.

Довольно быстро мы выехали из города, Саид стал прямо за рулем рассматривать револьвер полицейского, настроение у него поднялось, стал даже напевать. Филипп нашел в бардачке орешков, и мы их съели, а потом я вспомнил, что мне Цуруль дал сутки на все дела. Я растолкал Райфайзена и стал его расспрашивать, но он все больше стонал, только сказал, что на почте надо платить за марки, мечеть строить тоже стоит денег, а принять ислам — это больно. Тогда я оставил его в покое и стал спрашивать Саида, но Саид сказал, что сначала надо приехать в Нью-Йорк, зацепить там девочек и раздобыть денег, а потом он сам обо всем позаботится. Я верил Саиду, но как-то мне было неспокойно. Тогда я обратился к Филиппу.

— Не беспокойся, — сказал он. — Дел на полчаса. Саид, остановись, пожалуйста, у реки, ненадолго.

Саид выругался, но остановился — ему не терпелось пострелять из револьвера, патронов он нашел целую коробку. Пока он стрелял, мы отошли в сторонку. Филипп взял с собой бутылку из-под лимонада, которая валялась на полу в машине.

— Тебе духи что повелели сделать? Письмо послать? Так почта бывает разная. Можно голубя поймать, а вот в бутылке — это морская почта. Давай бумажку с адресом и диктуй, у меня карандаш есть.

Я наговорил ему, как помнил, что там писать, и он на другой стороне апулеевской бумажки все записал, потом сунул в бутылку, оторвал от рукава рубашки лоскут и заткнул горлышко.

— Вот и все. Отправить сказали тебе, так что кидай.

Я бросил, но Филипп заставил меня перебросить: оказывается, если почта морская — нужно в воду кидать, а не просто подальше. Саид мою бутылку заметил, но промахнулся и крикнул, чтоб бросили еще раз. Филипп попросил его не мешать. Потом Филипп помог мне построить мечеть. Красивая мечеть получилась, круглая и довольно высокая. Я палочкой понатыкал в мокром песке окошек и камушками выложил: «Мечеть Борхонджона». Все-таки меня что-то беспокоило.

— А ничего, что мы не по-настоящему мечеть построили?

— Настоящая мечеть может быть только в сердце верующего, — успокоил меня Филипп.— А все остальные мечети — ненастоящие. Так что займемся твоим сердцем. Ты готов принять ислам?

— А больно будет?

— Это ты всегда успеешь. Главное — принять веру сердцем.

— Так я же ничего про эту веру не знаю. Ну почти. Коран-то я учил, но вообще-то забыл уже. И ни про какую другую веру тоже ничего не вспоминается.

— Да все веры одинаковы! — воскликнул Филипп. — Вера — это значив честно жить, ни на что не жалуясь, потому что есть Бог, который о нас заботится. Ты согласен так жить?

— Ну не знаю. Я ведь ворую иногда. И жалуюсь. Так просто. А еще Апулей говорил — не пить и свинины не жрать. А если нет ничего, кроме свинины?

— В общем, так, — вздохнул Филипп и улыбнулся. — Тебе что прописано? Стать хорошим мусульманином. Вот и стань прямо сейчас: поверь, не греши, не пей, не ешь свинины. — Он помолчал минуту, потом спросил: — Ну как, получается?

А я и не начинал. Но тут я что-то сообразил. Я представил, что где-то очень далеко есть Кто-то, Кто обо мне заботится. Я представил, как Он построил для меня это Небо с Канцелярией, эту землю с городами и горами, и моря, и звезды, и вот Он кормит меня и поит. Хоть и впроголодь, но ведь не помер же я! Просто так, ничего от меня не требуя. А я все жалуюсь, чем-то недоволен. Вот Ему, наверное, противно слушать. И я даже могу про Него не думать и заниматься одними только гадостями, а все равно Он оставит море и звезды, ну разве только отправит меня в Небесную Канцелярию на реинкарнацию в осла или муху, и все. А потом, наверное, простит, потому что мухой же я не смогу делать гадостей. То есть смогу, но не такие, как человеком. Пожру дерьма сколько положено — и Он меня простит, и снова разрешит быть человеком и есть мясо разное и пить водку. А когда я пью водку, то иногда безобразничаю. Наверное, Ему это тоже неприятно. Мне стало немного стыдно. Может быть, Ему неприятно и когда я эту свинину ем? А я ведь даже никогда и не спрашивал, свинину ем или рыбу какую-нибудь, жрал молча и все. Демона вот жрал. А это, может, тоже вредно.

Еще я вспомнил, как не так давно стоял один-одинешенек в горах и плакал, так мне было себя жалко, одинокого. Я понял, что плакать не стоило, потому что даже тогда я не был одинок. А теперь вот у меня есть друзья, которые обо мне заботятся и помогают. А кто же их послал? Конечно, Он. Он не сделал Саида пауком, а Филиппа — улиткой, Он разрешил им быть Саидом и Филиппом. Наверное, это для меня. И Райфайзена Он не сделал, например, комаром-кровопийцей. У меня есть все, что нужно, и все это только благодаря Ему. Жаль только, что Он почему-то не подружился с Апулеем так же, как со мной. Но, может быть, Апулею осликом будет лучше? Вот если бы я был осликом в парке, то меня бы кормили и поили и дали где поспать, а водки я бы не хотел и мяса бы не хотел. А Он мне доверил более высокую должность. Или это в Небесной Канцелярии доверили, без Него? Все равно, Он ведь им не помешал.

И от всех этих мыслей у меня разболелась голова. Захотелось выпить, и живот заурчал. Но я помнил, что у нас ничего нет. Значит, Он не хочет, чтобы я пил водку и ел свинину. И поэтому я решил, что не стану больше пить водку и есть свинину, если Он не хочет, чтоб я так поступал. Я сказал об этом Филиппу. И не стал даже ему жаловаться, что голова болит.

— Молодец. Готово дело, поехали теперь, пока Саид все патроны не расстрелял.

— Я что ж теперь, хороший мусульманин? — спросил я Филиппа по дороге к машине.

— По-моему, да. Свое обещание ты выполнил, теперь можешь понемногу портиться.

— А это честно? — хотя мне хотелось бы выпить. Немного.

— Не очень. Но со стороны твоих духов тоже ведь нечестно так над тобой издеваться. И вообще, не надо быть святее Папы Римского.

— Это кто?

— Это очень хороший мусульманин. Вроде бы. Все так говорят.

Мы сели в машину, и я на всякий случай опять растолкал Райфайзена и рассказал ему, как мы поступили, и спросил его, все ли в порядке.

— Все отлично, — простонал он. — Занимайтесь ерундой и дальше. Скорей бы только я подох.

— Он такой ограниченный... — снова сказал Филипп, когда Райфайзен потерял сознание.

В машине я почти сразу уснул. Приятно засыпать с чистой совестью! И вообще я устал. Цуруля я сперва не заметил, только услышал пыхтение. Потом он как-то сразу выскочил из-за кресла, натягивая трусы.

— Ты чего? Я ж сказал — сюда больше не ходи!

— Я доложить. Ваше приказание выполнено! — это я вспомнил, как немного побыл солдатом.

— Шо, все сделал? И эту... Тоже? Ну молодец, молодец. Все тогда, гуляй.

Вдруг за спинку кресла ухватилась крепкая женская рука, а потом появилось и лицо Каролины. Она была в вязаной шапочке и неприятно улыбалась.

— Кого я ви-и-ижу-у... — пропела она и, прихрамывая, двинулась ко мне.

Каролина была одета в тельняшку Цуруля, как раз ей до колен. Она оскалилась и выставила вперед длинные крашеные когти, я попятился. Но Цуруль не хотел, чтобы мы с ней общались, он ловко обошел ее сбоку и толкнул корпусом обратно за кресло. Каролина и оттуда, с пола, продолжала шипеть, но он на нее прикрикнул и повернулся ко мне:

— Все? Все. Гуляй!!

От его крика я проснулся. Гудела полицейская сирена — это Саид научился ее включать. Мы мчались по пустому ночному шоссе, Филипп спал, Райфайзен, наверное, тоже. Саид копался с радио, никак не мог найти музыки, там все полицейские переговаривались. Мне стало скучно. Наверное, пора немного перестать быть хорошим.

— Саид, давай остановимся, а? Выпить бы и поесть.

— Ага, вот только приедем куда-нибудь — и остановимся. Скоро бензин кончится, пора заправку ограбить.

Мы въехали в городок примерно через час, проехали его минут за десять, и на выезде как раз была бензоколонка. Я разбудил Филиппа, и мы втроем пошли ее грабить. Для себя я решил так: если нет другого выхода — значит Он так хочет. Конечно, можно было бы идти пешком в этот Нью-Йорк, но так не хотел я. Вот и получается, что приходится иногда и ограбить.

Нам навстречу вышел заспанный прыщавый парень в кепке и спросил, какого нам бензину.

— Хорошего, — сказал Саид. — Лучшего. А где платить?

— Вон там, в лавочке. А стекла вам протереть? А колеса подкачать не надо?

— Протри и подкачай, и можешь еще парню в машине перевязку сделать.

Мы пошли в лавочку. Там было полно всяких продуктов, и можно было брать сколько хочешь самому. И даже бутылки были со всяким спиртным, и тоже бери сколько хочешь. Мне еще больше Америка понравилась. У входа стояла касса, за кассой сидел старик с сигарой, он зло посмотрел на нас.

— Сколько с нас за бензин? — Саид подошел к старику, а нам махнул рукой, чтобы мы запасались едой.

Я стал набирать бутылки и все, что рядом лежало, в охапку, а за моей спиной Саид разговаривал со стариком:

— Выше руки! Морду сломаю, чумо, говно баранье! Выйди сюда! Что дергаешься?..

Когда я стал ронять еду, я решил, что хватит. Проходя мимо Саида, я попросил его не грубить старику, все-таки он нам ничего не сделал, даже наоборот, собрал тут для нас еду и бензин.

Саид, подумав, согласился и даже разрешил старику встать.

— Слышишь, какой ты молодец? — спросил его Саид. — Спасибо тебе огромное. Только денег в кассе мало, будь молодцом, скажи: где остальные?

— Только идиот ночью в кассе будет деньги держать, — проворчал старик — Вам повезло, что там семьдесят долларов оказалось, недоглядел я. А вот где остальные, не скажу, хоть режь меня. Хоть режь! — старик был доволен, что смог поддеть Саида, и даже подпрыгивал от счастья. — Хоть режь меня на куски!

— Не буду я тебя резать, что ты нас, за зверей держишь? — обиделся Саид. — Просто сожгу тут все, и то только потому, что ты такой вредный. Иди. Мао, вон Филиппу надо дверь подержать. Ждите меня в машине.

— Только ты его не обижай, — попросил я еще раз.

— Ладно, ладно, пальцем не трону. — Саид поддерживал револьвером поникшего старика.

Я открыл дверь Филиппу, которого совсем не было видно за коробками, и мы вернулись к машине. Парень заканчивал перевязывать Райфайзена.

— Вот, — сказал он, — голову я перевязал, а на руку бинтов не хватило. У нас старая здесь аптечка, но в лавке, кажется, были бинты. Это его копы так? А сколько копов вы убили?

— Убивать нехорошо, — сказал я. — Мы не убиваем ни копов, ни даже ментов и полицейских.

— Ну да! — не поверил мне парень. — Что ж они вам, просто так свою машину отдали! Да еще полдня кричат на своей волне про вашу банду! Возьмете меня с собой? Я умею стрелять.

— Люди не стреляют, — поучительно заметил Филипп. — Стреляет оружие. Человек может лишь достать его или убрать. Стоит ли доставать то, чему не можешь быть хозяином?

— Круто, — сказал парень. — Берете меня?

— Нет. — Саид подбежал к нам с пачкой денег в одной руке и пистолетом в другой. — Убирайся.

— А если я сейчас позвоню в полицию? — парень нехорошо посмотрел на Саида.

Саид нехорошо посмотрел на парня. Я уже хотел предложить его взять с собой, ну хотя бы прокатить пару километров, но тут заговорил Райфайзен:

— Отставить. Мы немедленно уезжаем. Старик связан? Тогда ты можешь пока взять в лавке что захочешь. Спишут на нас. Договорились?

— Ага, — парень обрадовался и сразу ушел.

Мы устроили Райфайзена поудобнее на заднем сиденье, рядом со мной, и поехали дальше. Райфайзен попросил сигарету и тут же стал давать нам всякие полезные советы: переодеться, помыться и побриться, срочно поменять машину, на новой машине потихоньку поменять номера, но самое главное — вообще при первой возможности пересесть на поезд. В Нью-Йорк надо было ехать обязательно, потому что это большой город, там полно жуликов, и среди этих жуликов нас найти будет непросто. Кроме того, Райфайзен там покажет нам, как заниматься бизнесом и заработать кучу денег. Мы должны во всем теперь его слушаться, и тогда у Саида будут девочки, Филипп поедет на острова, а у меня будет сколько хочу водки. Филипп среди прочего принес ему таблеток, он сразу стал лечиться и поправлялся просто на глазах.

— Да не так уж мне нужна водка, — сказал я ему. — Я, если хочешь знать, и свинины не ем. Если есть, что еще есть.

— Трудно с тобой, — ответил Райфайзен. — Ну да ладно, вот чего захочешь — то и будет. Главное, надо меня слушаться, а значит, тебе лично — просто ничего не делать. Хорошо?

А кто же скажет «плохо»? Конечно, хорошо. Просто отлично! И приятно, что Райфайзен отлежался наконец-то. Сколько можно болеть? Я открыл бутылку с каким-то вином и стал наслаждаться поездкой. Саид выстрелил в воздух сквозь крышу и обещал, что больше не будет. Филипп уже спал. Часа через два я тоже уснул, мы все ехали и ехали, и не встречалось нам ни домика, ни огонька костра. Я спал без снов. И ничуть не расстроился.

Когда я проснулся, солнце стояло уже высоко. Меня разбудили, чтобы я взял побольше груза и перебрался с ним в другую машину, более тесную и совсем некрасивую, ободранную. По дороге я осмотрелся и увидел, что местность изменилась, теперь вокруг были не леса, а поля. Кто-то убегал в эти поля, кажется, парень с девушкой. В новой машине я выпил, чтобы прояснилось в голове, съел пачку печенья и спросил, далеко ли до Нью-Йорка.

— Да не так уж... — сказал Райфайзен. — Черт с ним, с поездом. Доедем, видимо, на этой машине. И уже не будем останавливаться. Мао, а что ты вообще собираешься делать, когда мы обустроимся, заработаем денег?

— Не знаю, — я попробовал представить такое, и вдруг понял: — Райфайзен, да ведь ничего мы не заработаем, а то ведь делать будет нечего!

— Дурачок, — скривил Райфайзен губы. — Ты даже себе не представляешь, какой у нас будет бизнес. И что можно делать с такими деньгами. Ладно, купим тебе домик с бассейном и плавай там.

Я всю дорогу или спал, или смотрел в окно. Ничего особенного: дома, машины, люди. Деревья еще, иногда собаки. Поэтому больше я спал, а в окно смотрел, только когда выпить хотелось. Я брал тогда бутылку, какая ближе лежит (никто не возражал) и смотрел в окно. Один раз Райфайзен спроси меня, о чем я думаю. Чтоб он отвязался, я сказал, что думаю, как буду жить в доме с бассейном. Райфайзен тут же стал мне объяснять, как там жить, какая мне нужна жена, какие цветы посадить и как бассейн чистить. Я сказал что думаю посадить картошку. Я картошку больше люблю, чем цветы. Райфайзен на это ответил, что шут с ним, цветы посадят слуги, а я могу сажать что хочу, участок будет большой. Потом он снова стал читать свои книги — они, оказывается, у него под рубашкой все это время были. Иногда он что-то зачитывал из этих книг, Филипп с ним спорил немного, но я не слушал.

Один раз нас остановил полицейский и даже не разрешил выйти из машины. Саид сразу сунул руку за пазуху, к пистолету, а Райфайзен зашептал, чтобы все молчали, а говорить будет он, и стрелять только по его команде, но все обошлось. Саид сказал полицейскому, что документы забыл, и дал вместо документов денег. Райфайзен здорово испугался и потом километров тридцать говорил нам, что в таких странах, как Америка, нельзя давать полицейским деньги. Филипп снова стал с ним спорить, что, мол, не от страны это зависит, а от полицейского, а еще больше от того, вдыхает в этот момент Вселенная или выдыхает, но Райфайзен его опять переспорил. Он всех может переспорить, потому что люди устают его слушать и вытирать слюни с лица. Но все-таки он хороший парень, ни разу нас не подвел, а наоборот, старается все сделать как лучше. Хоть он, конечно, и ограниченный, Филипп прав.

12.

Когда мы приехали в Нью-Йорк, я спал, поэтому особенно города не видел. Да и что там смотреть? Нашли квартиру Готвальда, грязно все, на всех стенах спортсмены приклеены, холодильник есть. Поели горячего, что там Филипп с Саидом наскоро наварили, и спать. Только Райфайзен в кресло уселся и все Книги читал, что-то даже выписывал. Мне немного не спалось, я вставал пить пиво, включал телевизор, но он не обращал на меня внимания. Под утро я наконец уснул, и тут же меня разбудили.

Позвали на совещание и одновременно завтракать. Есть я не очень хотел, но пить Райфайзен, кроме пива, ничего не разрешил. Сам он тоже не ел, а ходил по комнате туда-обратно и махал руками.

— Волею судьбы мы вместе, — начал он. — Волею судьбы мы находимся примерно в одинаковом положении: у нас ничего нет, мы практически вне закона, нам некуда идти.

— Мы же хотели на острова, — напомнил Филипп.

— Пешком? — тут же резко спросил Райфайзен. — Я не против островов. Но на острова надо ехать с деньгами. Ты имеешь что-нибудь против того, чтобы приехать на острова с деньгами?

Филипп не был против. Мы с Саидом тоже.

— И вот я знаю, как их заработать. Эти Книги, возможно, стоят несколько миллионов долларов. Но зачем их продавать? Мы получим гораздо больше, если используем содержащиеся в них знания. Последние дни я пытался просчитывать по этим книгам последствия наших действий и, к собственному удивлению, достиг устойчивого положительного результата. Насколько я понимаю, погрешности стоит отвести на счет моего недопонимания пока этого удивительного свода правил. Собственно говоря, в наших руках — объяснение всего, происходящего с людьми как в этой, так и в последующих жизнях. Ну, на последующих много не заработаешь, а вот предсказывать и объяснять людям, что и как и почему с ними происходит, — это золотое дно. Понятно?

Нам все было понятно, и мы молчали. Райфайзену это, кажется, не очень понравилось.

— Это удивительно! При всей нелепости некоторых правил, они работают! Смешные, несправедливые, нелогичные правила — работают! Вы хотите демонстрации? Пожалуйста. Совокупность наших последних действий согласно этим правилам непременно должна привести к тому, что сегодня, примерно через час, сюда должен прийти заинтересованный в этих Книгах человек. С добром он придет или нет, я не знаю, но придет обязательно. Или... Или я опять чего-то не понял... Но думаю, что понял. Вот так.

— Отличные книжки, — сказал Саид. — А мужчина придет или женщина?

— Человек не может постичь таких вещей умом, — добавил Филипп. — Есть вещи, которые ум не может постичь в силу своей ограниченности.

— Ха! — воскликнул Райфайзен. — Ты демонстрируешь мышление суеверного человека, Филипп. Ум не может постичь то, чего еще не может постичь. Еще! Всего лишь «еще»! Я пока не разобрался в логике этих правил, да и не уверен, что она здесь есть, логика, но я уже научился этими правилами пользоваться! Вот — сила разума! Ты увидишь, он придет, этот человек!

— Нет, — раздался нетвердый голос Вана, и мы увидели его за окном. Он сидел в большом блюдце между двумя клешастыми кальмарами и вызывающе смотрел на нас. — Я к вам не приду. Вы просто отдадите мне книги.

Кальмары покачали клешнями, и у меня в глазах запрыгали солнечные зайчики. Такие же зайчики были на лицах Райфайзена и Филиппа, Саид с револьвером лежал на полу под подоконником. Когда успел? Он, наверное, сначала делает что-то, а потом уже думает. Хотя я тоже часто так делаю. Почти всегда. Но так быстро у меня не получается.

— Вы оказались плохими друзьями, но теперь у меня новые друзья! — сказал Ван и показал нам язык. Мне показалось, что из последних сил.

— Особо-то не трепись, позвоночная плесень! — сказал ему один из кальмаров. — Книги где?

— Книги в надежном месте, — сказал им Райфайзен, потому что Книги лежали на столе за кастрюлей, и кальмарам их было не видно. — Без нас вам их не найти.

— В этого не стреляй, это думающая часть, — сказал другой кальмар. — Давай прикончим вон того, который так улыбается нагло.

Я улыбался не нагло, я просто от этих зайчиков жмурился. Я смотрел на Вана. Он выглядел паршиво: щеки обвисли, подбородок трясется.

— Если вы кого-нибудь из нас убьете, вы не получите Книги никогда, — сказал Райфайзен, делая от меня шажок в сторону.

— Ребята... — очень грустно сказал Ван. — Они меня одной перловкой кормят... А в зоопарк если отправят, то и в сопроводиловке напишут, что питается холодной перловкой... Отдайте им Книги, они меня отпустят. Обещали. Я ведь вам не сказал: над тем, кто владеет Книгами, тяготеет проклятие. А я бы вам расписку написал. Тысяч на сто американских, а?

— Ну хватит, я не позволю вам делать из себя придурка. Я и так не очень верю в толк этих книжек, — повысил голос один кальмар. — Если бы не мое начальство.. Вот что, или отдавайте книги, или я вам всем мозги выжгу, да и дело с концом!

— Ну зачем же так... — Райфайзен морщил лоб. — А что если нам договориться? Мы на Книгах будем бизнес делать. Думаю, пяти лет нам будет достаточно. Как бы в аренду у вас берем. Но вы получите точную копию в самое ближайшее время.

— Что ты несешь? — кальмар даже замахнулся на него клешней — Это не копируется! Впрочем... — он задумался, играя по нашим лицам лучами. — Ты, наверно, на прогнозах собрался денег заработать. Ага. Ну вот, так мы все и выясним. Что ж, деньги оставь себе, а вот все результаты должны быть сразу же предоставлены мне.

— Нам, — поправил второй кальмар. — А чтобы не было обмана, я буду лично контролировать.

— Но, дорогая... — замялся первый кальмар.

— Я знаю, что бывает, когда за все отвечаешь ты, — сказала ему дорогая довольно зло и стала выбираться из блюдца. — Трап, пожалуйста.

— Ну и черт с тобой! — выругался кальмар. — Я устал с тобой спорить

— Ребята, я когда вернусь, а я вернусь, я вам покажу, чему меня во Вьетконге научили. Главное, дождитесь меня, — печально сказал нам Ван.

Из блюдца с жужжанием вытянулась частая лесенка и легла на наш подоконник, кальмарша ловко перебралась по ней. Ван с тупым выражением лица поднялся и тоже ступил было на лесенку, но кальмар решительно нажал какую-то кнопку, и блюдце стремительно взлетело. Я подошел к окну и встал рядом со смотрящей вверх кальмаршей. Внизу собралась порядочная толпа, из окон дома напротив выглядывали люди.

— В тот самый момент, когда мне так нужна его поддержка... — тихо сказала кальмариха, растекаясь по подоконнику.

— В тот самый момент, когда ты прыгаешь с пятого этажа, — поправил ее Саид, поднимаясь с пола и приставляя револьвер к чему-то на ее смешном теле

— Оставь эти глупости, агрессивный, — не обернулась кальмарша.

— Да, хватит нам неприятностей, — попросил Райфайзен. — И без того, можно сказать, просто везет. Убери, пожалуйста, ствол и давай начнем деньги на девочек зарабатывать.

— Как скажешь, — быстро согласился Саид и прошептал кальмарихе: — В кипятке сварю и съем, только сунься куда не просят.

Кальмариха ничего не сказала, слезла с подоконника и заползла под стол. Там она откуда-то надоставала всяких мелких штучек, вроде камешков, и разложила вокруг себя. Райфайзен попробовал было рассказать ей, с чего собирается начать, но она заявила, что и из-под стола будет в курсе всего, и чтоб ей не мешали. Голос у нее был печальный и злой. Я некоторое время смотрел, как она там устраивается, под столом, а потом ушел в другую комнату с последней бутылкой пива.

Райфайзен был уже там, накручивал телефон. Для начала он, кажется, позвонил в банк, потом на телевидение, потом закурил и уставился в потолок. Что-то не получалось. В это время пришел Саид с откуда-то взявшейся соседкой, и попросил нас выйти на лестницу покурить. Райфайзен тогда пригласил меня прогуляться по улице. Он Саида не очень-то и слышал, думал о своем. Я пошел с ним, потому что пиво кончилось, и надо было бы купить.

На улице было полно народу, они все шли кто в одну сторону, а кто в другую. Райфайзен некоторое время стоял на крыльце, а потом вдруг вернулся и тут же снова вышел с Книгами. Я и покурить не успел.

— Внимание! — закричал он. — Кто желает узнать судьбу?!

Люди мимо нас стали проходить быстрее. Райфайзен не смутился и встал прямо на тротуаре.

— Внимание! Кто бесплатно желает узнать, что ожидает его этим вечером?

— Вечером я напьюсь, — сказал Райфайзену какой-то старичок, который никак не мог в образовавшейся маленькой толкучке протиснуться мимо. —Ты скажи лучше, кто сегодня выиграет...

— А и правда! — закричал вдруг Райфайзен, — Все так просто! Где тут можно сделать ставку?

— Уйди, сумасшедший легавый, — попросил старик. — Вон уже бегут твои приятели!

Вокруг нас образовалась не то что бы толпа, но уже столпотворение, и невдалеке затормозила полицейская машина. Райфайзен схватил меня за локоть и втащил в подъезд.

— А пиво?

— А тюрьма? Мы без документов. Мы в розыске. Мне никто не верит. Ничего не годится. Крупно выиграть нам все равно не дадут, — бормотал Райфайзен, пока мы пешком бежали на свой этаж. — Нам надо войти с черного хода.

Но вошли мы в квартиру, как обычно. Саид был недоволен, что мы вернулись, а вот соседка была нам рада. Она как раз захотела выпить вина, а Саид не давал ей открыть бутылку. Оба они были голые. Пока я возился с пробкой, Саид посадил соседку на колени, и она рассказала Райфайзену, что муж ее — секретарь директора какой-то конторы, которая делает президентов. Но пока президенты не нужны, делает губернаторов и прочую мелочь. И что ей два президента руку целовали, с одним министром она спала, а остальную мелочь и не считает, потому что крутая. Она была подозрительно весела, наверняка они уже выпили.

— Зашли бы к нам вечерком с мужем, — тут же сказал Райфайзен.

— Ты соображаешь, что говоришь? — обиделся Саид, но соседке мысль понравилась. Она поудобнее устроилась на Саиде и спросила:

— А вас, простите, все-таки как зовут?

— Джек Николсон, — придумал Райфайзен.

— А тебя? — она похлопала Саида по руке, которой он ее тискал.

— Чего? Джек, Джек... — пробормотал Саид. — Расслабься...

— Как смешно! Два Джека! А меня зовут Сьюзен. А моего мужа — Том. А вас? — это она меня спросила.

— Джек Николсон, — сказал я и открыл наконец бутылку.

Сьюзен так затряслась от смеха, что Саид заохал. Потом пришел Филипп, выпил вина и пригласил всех за стол. Мы долго ели, пили вино, потому что пива не было, а водку Райфайзен мне не дал, и Сьюзен все время хохотала. Саид несколько раз уводил ее в комнату, и тогда кальмарша шипела из-под стола, что пора заниматься делом. Райфайзен ее утихомиривал и просил подождать до вечера. В конце концов у меня разболелась от вина и смеха Сьюзен голова, и я ушел спать в ванную. Мне опять ничего не снилось, но когда меня разбудил громкий стук в дверь, голова еще болела. Я открыл, и оказалось, что пришел Том, муж Сьюзен, и хочет со всеми познакомиться Том бь -высокий и широко улыбался всем, кроме Сьюзен. Сьюзен сразу попросила его не быть ослом и сказала, что мы — братья Николсоны и можем сделать его и секретарей директором. Том тогда сразу подсел к Райфайзену, и они тихо заговорили в уголке. Саид таскал Сьюзен туда-сюда, Филипп сидел в кресле с закрытыми глазами, а я ухитрился украсть у Райфайзена немного денег и пошел за пивом. В магазине, который оказался совсем рядом, пива было так много, что я не смог выбрать, какое купить, и купил водки. Потом я в скверике подружился с одним черным парнем, и он рассказал мне, как брали Сайгон. Я соврал ему, что сам его и брал. Он меня обнял, и мы пели вьетнамские песни и два раза ходили в магазин. Потом у меня кончились деньги, и я вернулся украсть еще, но прямо в дверях на меня наорал Саид, что уже ночь и Райфайзен очень волновался, и что если я еще буду красть деньги, они меня отведут в какое-то посольство. Я расстроился, что друг меня в подъезде не дождется и пожаловался Филиппу. Филипп сказал, что все это мелочи, и если на ногах стоять трудно, то надо лечь и спать, и все устроится. И я тут же и уснул, потому что все равно уже лежал на полу в коридоре.

Утром Райфайзен заставил меня помыться, причем сам стоял в дверях ванной и контролировал. Саид и Филипп уже были помытые и причесанные, в чистом, Райфайзен то и дело гонял их в магазин за разными вещами, а мне сказал мыть квартиру. Я выкрал из холодильника какого-то портвейна и делал вид, что убираюсь, а в общем скучал. Райфайзен, одетый в свежекупленный костюм с галстуком и лакированные ботинки, с кем-то созванивался по телефону. Он сказал:

— Мао, я ведь мало когда тебя о чем-то прошу, правда? Я тебя совсем практически не трогаю. Но вот сегодня я тебя попрошу: не напивайся, не болтай глупостей и вообще веди себя, пожалуйста, потише. Сегодня к нам придет важный человек, этот человек — наши деньги. Я бы отпустил тебя погулять, но это слишком опасно. Ты обещаешь вести себя хорошо?

— Обещаю, — сказал я, потому что хотел глотнуть портвейна, и надо было чтоб Райфайзен ушел.

Райфайзен ушел, я глотнул, стал протирать под столом, где жила наша кальмариха. Я спросил ее, не принести ли ей пожевать чего-нибудь, но она отказалась.

— Иногда ничего не хочется, но тебе этого не понять. А чем от тебя пахнет

— Портвейном, кажется. Хочешь?

— Он не очень крепкий? Налей мне, пожалуйста, рюмочку.

Я разыскал самую маленькую рюмку и налил ей. Она пила долго, маленькими глоточками и с перерывами. В перерывах она рассказала мне, как познакомилась с мужем, как у нее еще был другой кальмар, но она влюбилась в этого. Ее звали Ойхо, и муж с самого начала оказался вредным, а она поехала с ним в командировку. И даже поссорилась с мамой, и тут она заплакала, Ойхо, я хочу сказать, а может, и ее мама тоже. Я налил ей еще рюмочку, а себе принес темную бутылку и совсем залез под стол. Стол большой, со скатертью, я довольно удобно там устроился, а Ойхо посадил на колени. В это время позвонили в дверь, Саид и Филипп привезли пару столов, стулья, новые шторы, посуду и много еще чего. По комнатам стали ходить какие-то рабочие, все двигать и устанавливать, и до меня никому не стало дела. Иногда только Райфайзен испуганно вскрикивал:

— А где Мао?

— Тут! — отзывался я из-под стола, и этого хватало, чтоб его успокоить.

Так мы сидели с Ойхо под столом целый час, наверное, и она все время мне что-то рассказывала про себя и мужа, а потом больше про то, как была молодая, и какие у нее были друзья, и как было весело. Часто она меня о чем-то тоже просила рассказать, но я не успевал начать, как она перебивала. В общем-то хорошо посидели, только курить она просила в сторону. Наконец Райфайзен крикнул, чтобы в прихожей мы все построились. Я вылез, и Саид тут же мне кинул новые джинсы и рубашку. Это мне понравилось, я стал переодеваться, и Райфайзен сказал, что надо было мне и трусы купить.

— Да ладно, он так привык, — отмахнулся Саид. — Галстук я ему не стал брать, потому что слишком смешно будет.

— Хорошо. Так, причесались все? — Райфайзен нас осмотрел и пригладил мне волосы. — Сейчас придут гости. Саид — не трогай Сью, Филипп — не спи за столом, Мао — не напейся, я умоляю. От тебя уже пахнет — ну сделай же перерыв!

Тут же позвонили в дверь, это была Сьюзен. Ей все понравилось, и она даже сказала, что и я теперь похож на человека. Саид хватал ее за спиной Райфайзена, но она его отпихивала.

— Они должны уже подъезжать. Идите, заберите от меня закуски.

Мы пошли к ней и вернулись, нагруженные тарелками со всякой едой. Я вдруг сообразил, что проспал завтрак. Удалось кое-что стянуть. Сьюзен все красиво расставила на столах в той комнате, где мы спали, но откуда Райфайзен все кровати выкинул на лестницу этажом ниже. Не успели мы перекурить после того, как закончили, за окном загудела машина, и Сьюзен побежала к зеркалу:

— Едут! Николсоны, я в вас верю!

Вошли человек десять или даже двенадцать. Впереди всех шел высокий полный человек в сапожках и красивой шляпе, он громко хохотал и всем жал руки. Он и мне пожал руку и сказал:

— Фрэнк Хаммер!

И трясет мне руку, и смотрит на меня, и смеется. Тогда Филипп говорит:

— Отпустите его, он тоже Джек Николсон. Нас тут четверо Джеков Николсонов.

— Ха-ха-ха-ха-ха! — покатился Фрэнк. — Назвать четырех братьев одинаково! Ваши родители с чувством юмора! Вы откуда, парни?

— Из Канады, — сказал Райфайзен. — Долго жили в маленьком, никому неизвестном городке, а потом кое-чему научились. Не желаете ли к столу?

— После того, что утром продемонстрировал нам Том, я имею в виду ваш мне совет не чистить зубы перед дебатами, я пойду с вами куда угодно, Джек! Сперва-то я хотел спустить Тома с лестницы, но он очень просил. И все вышло, как вы обещали: этот лысый урод от демократов облился кофе! На виду у всех! Ха-ха-ха-ха-ха-ха! А я сострил, Том придумал мне шутку заранее! Ох, и хохотали же в зале! Джек, вы — гений!

Райфайзен скромно краснели пожимал руки остальным вошедшим, они тоже жали всем руки, назывались, возникла толчея, но постепенно удалось всех усадить. У нас теперь везде стояли стулья, кресла, столики, пепельницы... Саид, Филипп и Сьюзен стали всем разносить выпить, еду и сигары, а мне Райфайзен не разрешил, посадил рядом с собой. С нами еще сидели Фрэнк и Том. Том старался смеяться вместе с Фрэнком и вообще выглядел веселым.

— Ну что, Том, — спросил его Фрэнк. — С такими друзьями ты, пожалуй, откроешь теперь собственный бизнес и пошлешь свою старую контору к чертям? Ха-ха-ха!

— Точно, ха-ха-ха! — смеялся Том. — К чертям, ха-ха-ха!

Тогда Фрэнк перестал смеяться и положил руку Тому на плечо.

— Я хочу быть твоим первым клиентом, Том. Первым — и главным. Точнее, пока единственным, — Фрэнк повернул голову к Райфайзену. — Ты слышишь, Джек?

— Мы обсудим это позже... — сморщился Райфайзен. — У меня, видите ли, есть несколько предложений... Мы с Томом еще не дали ответа...

— И не дадите, черт вас дери! Вы будете работать со мной! И вы будете довольны, не сомневайтесь, — Фрэнк снова заулыбался. — Это главное, что я хотел сказать. Теперь я с нетерпением буду ждать ваших советов. Они потребуются во вторник, ха-ха-ха, у меня интервью! А пока — выпьем за успех! Ха-ха-ха-ха!

— За успех! — закричали все, поднимая бокалы. Я увидел перед многими пустые тарелки. Они умели быстро жрать, эти ребята.

Я быстро себе налил и выпил со всеми. Райфайзен не стал мне мешать. Он, кажется, решил, что надо поговорить еще раз с Фрэнком, пока тот не напился.

— Фрэнк, считайте, что я уже веду вашу кампанию. Однако я хотел бы вам напомнить, что для дальнейших вычислений нам понадобятся кое-какие средства... Дело ведь не только в том, что вы не почистили зубы в тот день, мне ведь еще пришлось собрать много информации о вашем поведении в последнее время, а также поведении вашего оппонента...

— Деньги... Мария! — К Фрэнку тут же подошла смуглая худая девушка в короткой юбке и с сумочкой, а сзади как привязанный притащился какой-то короткостриженый спортсмен еще выше, чем Фрэнк. — Мария, дай пол тысячи...

Девушка покопалась в сумке и достала деньги. Тщательно пересчитала прямо перед ними на столе и, не глядя на протянутую руку Райфайзена, отдала деньги Фрэнку.

— Вот! Ха-ха-ха-ха! — Фрэнк взял деньги и обнял девушку. — Мой кассир и моя любовь! Ее зовут Мария, и она спит с револьвером под подушкой! Ха-ха-ха! Выпьем за девочку из Техаса!

Снова все выпили. Я опять успел.

— Я ведь не должен скучать, пока моя коровка раздает шоколадки в больницах! Ха-ха-ха-ха! — Фрэнк поцеловал Марию и махнул рукой, чтоб она уходила. — Только об этом — тсссс... Ни слова Дженифер... Ха-ха-ха-ха!

Я пошел найти чего-нибудь поесть на кухне и заметил, что Саид встал за спиной Марии и принюхивается. Спортсмен в упор смотрел на Саида, но Саид не обращал внимания или не замечал. На кухне я взял тарелку салата, а потом вернулся под стол к кальмарихе. Ойхо меланхолично копалась со своими штучками.

— Какая скука, — сказала она. — Пить, есть, ржать... Только ты здесь похож на человека и еще немного тот, который заперся в туалете и раскуривает там какую-то траву.

И Ойхо снова попросила меня рассказать о моем детстве, но тут же перебила и рассказала о своем. Мне было интересно. Только у нее получалось, что они в детстве ничего не воровали. Я спросил, что ж они тогда ели, а она сказала, что их кормили родители, которые тоже не воровали, потому что им платили зарплату.

— Так ты из зажиточных, — сказал я.

— Я? — обиделась она. — Жрать надо меньше и пить, вот и будут деньги детей на море свозить! Вот придурок мой — тот да, тот не из бедных. Оттого и такая сволочь, наверное.

И она снова рассказывала и рассказывала, и даже показывала мне какие-то фильмы в маленьком телевизоре, но я не мог отличить там ее от других кальмаров.

Потом я услышал шум и ругань. Я выбрался посмотреть, что случилось, и обнаружил Саида, который ломился в туалет.

— Ты чего кричишь? Занято там.

— Занято тут, — сказал Филипп изнутри и захихикал.

— Этот козел украл траву у одной тетки, из тех, что с Фрэнком! Тетка жалуется, все хотят курить, а этот скот закрылся и сидит там с травой! Открой, сволочь, дверь сломаю! — Саид стал дергать ручку, и она оторвалась.

— Филипп, — сказал я. — Дай покурить, а?

— Держи, Мао, тягни.

Филипп тут же открыл дверь. Я взял из рук Филиппа папироску и стал курить. Странный человек Саид — как орать и носиться — так пожалуйста, а как простое дело сделать — не умеет. Табак был какой-то странный, но вроде душистый. Саид молча поднял сидящего на унитазе Филиппа, обыскал и забрал мешочек с травкой — видимо, они табак так называли. На нас с Филиппом он посмотрел мрачно:

— Наркоманы. Конченые вы люди. На что способны? Не мужчины, — и ушел к гостям.

Там пьянка была в разгаре. Выбежала Сьюзен, толкая перед собой Тома. Тома тошнило на ходу. Она выставила его за дверь, крикнула: «Дома умойся, переоденься, прими таблетки и сразу обратно, свинюга!» и побежала на кухню, по дороге схватив меня за рукав. Она заставила меня таскать в комнату тарелки с едой, а обратно на кухню пустые. Как только смог, я, конечно, спрятался между гостей. Гости почти все курили травяные самокрутки, всех женщин, кроме Марии, растащили по углам квартиры, в коридоре кто-то танцевал. Фрэнк все так же смеялся, рассказывал анекдоты и пил, но пьяным не выглядел. Райфайзен сидел рядом с ним грустный, не пил совсем и только курил сигарету за сигаретой. Когда я приблизился, он тихо сказал:

— Фрэнк любит все получать бесплатно.

— Они же дали денег? — не понял я.

— Копейки. И он собирается нас на копейках и дальше держать. А если шагнем в сторону, к конкурентам, вон тот парень нас прикончит, — и он кивнул в сторону спортсмена. Спортсмен сидел с наполовину полным бокалом и смотрел на нас. Он тоже кивнул, как будто понял, о чем речь. А может быть, и понял. В это время Фрэнк вдруг стал громко ругаться с Марией.

13.

С чего это началось, я не понял, но ругались они громко и грубо. Все стали расползаться из комнаты, и я тоже вышел. В коридоре стоял Саид и с кем-то целовался. Гости как-то все сразу стали уходить, договаривались шепотом куда-то поехать, все прощались со Сьюзен и со мной. Кажется, я всем понравился. Так за пять минут все и ушли, только в ванной пара заперлась и теперь там лизалась, и один блевал в туалете, выгнав оттуда Филиппа. Филипп теперь сидел на кухне в углу и что-то напевал сам себе. Я хотел навестить кальмариху, но Сьюзен сказала мне, чтобы я зашел в комнату и позвал Фрэнка к телефону, это она придумала так. Она очень хотела их помирить, не знаю уж почему. Я зашел и все сказал, как она просила, а потом вышел вслед за Фрэнком. В комнате осталась Мария и Райфайзен, который старался ее успокоить. Фрэнк дошел до телефона, послушал там гудки и разбил наш телефон в куски.

— Эта сволочь... Я для нее все сделал. Она — никто, она ноги-то раздвигать не умеет, она никто!

— Чего ты шумишь? — спросил я. — Давай выпьем нормально, пока никто не мешает. Я тут припрятал бутылку.

Фрэнк посмотрел на меня странно, но потом улыбнулся:

— Давай. Плевал я на все.

И мы выпили. Поговорили, покурили, еще выпили. Фрэнк сказал, что я интересный собеседник, хотя сам мне рта не давал раскрыть, так же, как и кальмариха. Сьюзен испуганная заглядывала, спросила, не хотим ли мы чаю. Фрэнк послал ее к чертям. Она принесла еще бутылку, стаканы и бутербродов. Фрэнк бросил в нее тарелкой с бутербродами, но минут через десять мы бутерброды собрали и съели. Фрэнк рассказывал больше про то, как он начал работать в двенадцать лет, и какие умники его сейчас окружают, смеются над ним, что он пишет с ошибками, а сами ни хрена не стоят. Особенно Мария, которая вообще неграмотная, а считать умеет только деньги, но при этом с гонором, как у дикой лошади, хотя и не американка даже. Наконец он встал и сказал, что, пожалуй, хватит и что ему надо прямо сейчас поговорить с Райфайзеном. Еще он спросил:

— Вы не обманщики, а, Джек?

— Нет. Мы все по науке, — сказал я. — У нас Книги есть, про Небесную Канцелярию, там все прописано.

— Я тебе верю. Им — там, всем, — не верю, а тебе верю.

И он ушел. Приятно такое услышать.

Я тоже вышел, захотелось еще бутерброд. По дороге на кухню зашел в ванную, просто воды попить, а там Саид с Марией. Она вся пыхтит, и Саид пыхтит, и к раковине не подойти. Я говорю:

— Вы бы хоть дверь закрыли. Фрэнк увидит — расстроится, Райфайзена подведем.

— Фигня, — сказал Саид.

— Фигня, — сказала Мария.

Я вышел, но мимо как раз шла Сьюзен и увидела все. Она тоже запыхтела, прямо как Саид, глаза круглые стали. Я ее за руку взял и на кухню повел, а она мне сказала, что ей все это уже надоело, что она целый день как лошадь, а в награду вот. Наверное, Сьюзен и правда здорово устала, потому что выронила тарелку и заплакала. Я ее посадил на стул, собрал упавшую еду, съел, запил чаем, еще нашел еды и стал есть, а она все плакала. Ойхо уже из-под стола выглянула сочувствующе. Шипит мне:

— Хватит жрать, дурак, поговори с ней.

Я спросил:

— Сью, тебе Саид, что ли, нравится?

— Кто? Да у меня таких кобелей было...

И тут очень кстати вернулся Том. Он был бледный и все в той же испачканной рубашке. Я попросил Тома успокоить Сьюзен и спокойно доел свой ужин. Том молча сел с женой рядом, ему, видимо, все еще было нехорошо. Он попробовал ее обнять, но Сью не захотела и совсем громко разревелась. Том стал что-то мычать, Сью застонала. Кальмариха ущипнула меня за ногу, но я стерпел. Нельзя на все внимание обращать, тогда даже поесть будет некогда.

Наконец Сьюзен с Томом ушли домой, что-то у них разговор не получался. Ойхо стала мне выговаривать, что я что-то не так сделал, я налил себе еще чаю и вышел. В прихожей Мария причесывалась. Тут же подошли Фрэнк с Райфайзеном. Фрэнк долго смотрел Марии в затылок, а она все причесывалась и причесывалась перед зеркалом. Потом говорит:

— Зеркало расческой исцарапаешь.

— Тебе-то что? — спросила Мария не оглядываясь.

— Я вот решил работать с этими парнями. Ты все еще против?

— Нет, я не против. Я передумала. Только Тома надо отодвинуть, он в этой игре лишний, так же, как и его жена прибабахнутая.

— Ну... — Фрэнк подумал. — Ну, это можно. Действительно, зачем нам Том. Или ты меня ревнуешь, а? — он обнял ее сзади. — Ты меня ревнуешь к толстушке Сьюзи?

— Может быть, — ухмыльнулась Мария, а в ванной за моей спиной прокашлялся Саид. — Может быть, и так. Ты не думаешь, что ребятам стоит дать задаток, чтобы они не работали больше с придурком Томом?

— Джек! — закричал Фрэнк Райфайзену, снова став, совсем как прежде. — Тебе удалось невозможное! Ха-ха-ха! Ты очаровал мою Марию! Фантастика! Я уже готов что-то заподозрить, я уже готов тебя — пафф! — пристрелить! Ха-ха-ха! А где твоя сумка, Мария?

— Сунула Ричу под толстую задницу, — ответила Мария. — Он так накачался виски, что его не поднять, самое безопасное место во всем штате.

Райфайзен сразу пошел искать спортсмена Ричи, а Фрэнк стал целовать Марию. Мария еще успела мне сказать:

— Так и будешь пялиться, что ли?

Мне было все равно. Я пошел тогда помочь Райфайзену поднимать Ричи, но сразу нашел Филиппа и задержался у него. Филипп снова курил свой чудной табак, и я тоже снова покурил. Филипп спросил, как мне нравится трава.

— Да ничего, душисто. Приятный запах, только я не накуриваюсь.

— А чувствуешь-то что? — спросил Филипп. — Мне кажется, тебя должно на спокойствие пробивать, на уют и все в порядке, вот как меня.

— Да, — говорю. — Все в порядке. Вот Саид Фрэнка с Марией помирил, нам теперь за это денег отвалят. А Сью помирилась с Томом. Вроде бы.

— И есть не хочешь? — вяло поинтересовался Филипп.

— Нет, я только что.

— Отдай косяк тогда, на тебя только траву переводить.

А чего отдавать, я докурил уже и потушил. Филипп даже выругался, и мне стало немного неуютно.

Захотелось того парня черного повидать, спеть, что ли, опять с ним, поговорить. Я вернулся на кухню и у холодильника чуть не наступил на Ойхо — она пыталась его открыть. Проголодалась, наконец. Я достал ей, что нашел, сыра да колбаски нарезал, себе бутылку рома взял, последнюю. Ойхо ест и говорит:

— Ерунда какая-то у твоего Райфайзена получается, так ему и передай: Книги не работают.

— Неправильные книжки у нас? — я даже поперхнулся.

— Книжки правильные. Только вот механика их не распространяется на обладателя. Райфайзен все строит прогнозы на вас, что с вами будет, и все вроде угадывает. Только это не сбывшийся прогноз по законам Небесной Канцелярии, а случайное совпадение. То есть нет, не случайное. Это то, что ваш спутник называл проклятием.

— Не понял, — говорю. — Что с нами будет-то? И что делать?

— Ну что же непонятного? — Ойхо ткнула щупальцем в один из своих камушков. — Вот, видишь, какая трещинка бежит? Да ну тебя. По Райфайзену Фрэнк согласился бы с вами работать обязательно, он и согласился. Но он не потому согласился, что Райфайзен утром шесть раз присел, понимаешь?

— Понимаю. И что?

— И вы не контролируете ситуацию, вот что. А думаете, что контролируете.

— Я так не думаю. И Филипп не думает. И Саид, наверно, тоже.

— Это потому, что вы вообще не думаете. — Ойхо вздохнула. — Совсем. Думает один только Райфайзен, но он такой...

— Ограниченный.

— Да. Мао, а почему бы тебе не определиться в хороший зоопарк? Мы могли бы согласовать твою диету так, как ты захочешь. Никакой перловки, зато пиво. У меня есть знакомые, ты можешь ни о чем не волноваться, мы ведь не чужие уже люди.

— Я не знаю, Ойхо. Я же с друзьями. Мне одному скучно будет. Спасибо тебе за предложение.

Ойхо собирала камушки, засовывая их себе куда-то. На последний, самый маленький, она долго смотрела, потом сказала:

— Неблагоприятно все у вас вырисовывается. Улетаю я, Мао. К придурку своему. Пора кое какие точки над i расставить в наших отношениях, да и вообще. С ним я работать не буду больше, это я решила твердо. У меня подруга тут рядом, где-то во льдах у них станция. Тишина, чистый воздух. Прощай, Мао.

— Прощай. У тебя сигареты нет?

— Вот, у ножки стола, уронил кто-то... Ты будешь меня вспоминать? Я бы дала тебе номер телефона, то ты ведь потеряешь...

— Потеряю. А как же ты полетишь?

— Со мной, — раздался голос из-за окна. Я оглянулся и увидел там кальмара на блюдце, трап уже тянулся к подоконнику. — Закончили любезничать? Может, еще поцелуетесь?

— Подсади меня, пожалуйста, на подоконник, — попросила меня Ойхо, выразительно колыхаясь.

Я помог, и она по трапу перебралась к мужу.

— Как там Ван Сяо? — спросил я. — В зоопарке? А осликов там нет?

— А ты поболтай еще, и будешь первым, — грубо сказал мне кальмар. — Ойхо, ты что же, Книги оставляешь?

— Я к ним не притронусь, — сказала Ойхо, усаживаясь в блюдце. — Разве только тебе подарю, на день рождения.

Я опустил голову, чтобы стряхнуть пепел с сигареты, а когда поднял, уже не мог понять, кто из них кто. Блюдце стало подниматься, и один из кальмаров мне помахал клешней. Наверное, Ойхо.

— Мао! — крикнул из комнаты Райфайзен.

Я понял, что поискать на улице приятеля мне сегодня уже не придется. В квартире стало совсем тихо, все гости ушли. Мне немного уже хотелось спать, и я не стал прятать бутылку, так прямо с ней и пришел.

— Тебе все мало, все пьешь? Ох, Мао, отправим мы тебя в санаторий от этого дела лечиться! В самый дорогой! — Райфайзен говорил совсем не зло. Он был вымотанный, но счастливый. Саид у окна делал гимнастику, Филипп лежал на кровати и что-то невнятно бормотал без конца. — И вот этого парня тоже, а то толку от вас — никакого. Эх, вы себе не представляете, сколько сил я потратил, чтобы уговорить-таки Фрэнка на постоянное сотрудничество! Кондовый парень, от сохи, он же во всякие премудрости не верит, всего необычного пугается, ему покажи отчеты, грамоты-дипломы, опыт пяти лет работы на рынке... Я бы все это бросил, не выдержал, если бы не наши Книги! Не подвели! Я же по ним просчитал, что именно сегодня и именно здесь он согласится!

— Это не потому, что ты шесть раз присел, — сказал я.

— Конечно! — вдруг громко сказал Филипп. — Также можно считать, что ты присел шесть раз, потому что он согласился! Это равнозначно и ничего не значит!

— Вы откуда знаете, что я приседал? — удивился Райфайзен.

— Есть мудрость и мудрость! — выкрикнул Филипп и снова забормотал ерунду.

— Да ну вас к черту, — обиделся Райфайзен. — Вы же даже не стараетесь разобраться с Книгами. Да, некоторых вещей я еще не понимаю, но пока все идет отлично. Не без осложнений, но отлично.

— Над нами проклятие довлеет, — говорю ему, попивая ром. — Оно довлеет, и в Книгах про нас не написано...

— Ложись спать вон рядом с Филиппом, — сказал печально Райфайзен. — Наслушаетесь вечно дураков про проклятия. С Книгами все не так просто... Они в чем-то повторяют принцип Книги Перемен, оттого и чудовищно многовариантны... Пожалуй, я тоже лягу спать. Саид, хватит махать руками.

— Я обещал к Сью зайти, — сказал Саид. — Если что — мы с ней к нам вернемся, но вы спите, мы в эту комнату не зайдем.

— Тебя тоже хорошо бы в лечебницу, — ответил ему Райфайзен. — Всех вас хорошо бы в лечебницу. Вы психи и плохо кончите.

Саид вышел, погасив свет, и я уснул. Мне снилось, как Райфайзен привез нас всех в больницу, но ему там среди докторов так понравилось, что он нас отпустил, а сам остался. И закрылся изнутри, чтобы не дружить с ненормальными. Мне стало интересно, как он там живет, и я заглянул в щелочку в заборе, но увидел там Цуруля, который заорал мне:

— Кому сказано не соваться! Вешайся, черен, я повторять не стану!

А потом у меня какие-то кошмары были, но я не помню, какие. Вот только проснулся в дурном настроении, вставать совсем не хотелось. Я выпросил у проходящего мимо Саида сигарету, закурил и стал просить у него выпить. Саид сказал, что я все выжрал, и что нечего, мол. Филипп от этого тоже проснулся, засмолил свою травку и лежал молча, отвернувшись к стенке, только иногда шумно затягивался или хихикал над очередной грубостью Саида. Пришел и Райфайзен и стал тоже меня отчитывать:

— Я не понимаю: ну какой тебе интерес с утра пораньше напиться? Ведь в такой день ты уже ничего не сможешь сделать! Человек должен пить только после шести часов вечера, да и то с оглядкой. Ты же как будто боишься жить и стараешься все время забыться. Или ты алкоголик?

— Алкоголик за бутылку родину продаст, — мне стало обидно. — А я вас ни разу еще не подвел. Я Каролину победил. Я с Абдуллой договорился. Я с Ваном познакомился. Я Готвальду рукой помахал. А водка мне нужна, потому что грустно. У меня нет интересного дела.

— Как нет?! — возмутился Райфайзен. — Вот Книги расшифруй, может, я ошибаюсь в чем? Или хочешь — помогай мне, нам вот надо найти человека, чтобы документы купить, а то счет в банке не откроешь... Хотя нет, это я сам... Ну вот помоги Саиду убраться в квартире!

— И не собираюсь, — сказал я. — Нашел интересное дело.

— И я не собираюсь, — сказал Саид. — Вон пусть Фил убирает, он ночью наблевал в коридоре под коврик, придурок!

Филипп заржал, но встал и пошел убираться. Мне кажется, пока у Филиппа травка есть — ему любое дело интересно. Но я так не могу, я как-то не так устроен, и травка мне не нравится.

Я докурил, снова попробовал уснуть, но мне мешали Саид и Райфайзен, они делили деньги. То есть не делили, а просто на кучи раскладывали: одна куча на документы, другая на хозяйство, третья какие-то непредвиденные расходы, а Саид стал себе на костюм просить. Райфайзен поломался и дал ему. Я тогда говорю: ну, дай и мне на костюм. Он даже не ответил. Дурак ограниченный. Еще ведь думает, что делает мне как лучше, они все всегда так говорят и думают. А я лежал-лежал и почувствовал, как мир становится все хуже и хуже. В нем стали появляться темные пятна, он трещал где-то в глубине, и я этот треск слышал. Тот, который создал этот мир, на минуту отвернулся — и вот мир стал портиться. А я мог помочь Ему, потому что знал, что сделать, чтобы все наладилось, надо было просто, чтобы Мао выпил. Иногда Он не хотел, чтобы Мао пил, а вот сейчас Он бы этого хотел, я это сразу понял. Нам с Ним надо было срочно действовать. Я встал и Саид даже испугался:

— Чего у тебя так глаза горят?

Я ничего не ответил. На драку с ними я не мог терять времени, мир рассыпался, я уже видел каким все стало серым. Мне было трудно, ноги не слушались, а голова шумела, но я смог дойти до двери, выйти из квартиры. Они что-то крикнули мне вслед, и я понял, что они бессильны мне помочь, а могут только помешать. Я захлопнул дверь и сделал несколько шагов к лестнице. Тут меня качнуло и бросило в дверь Сью и Тома. Главное, чтобы Райфайзен и Саид не догнали меня. Я постучал, потом нащупал звонок и нажал. Дверь открылась — и я упал в квартиру.

Надо мной склонилась Сью:

— Тебя Джек прислал? — прошептала она.

— Ага. Ему бы выпить.

— Плохо? Я сейчас. Я сейчас отнесу ему таблеток, — и она быстренько пробежала в комнату и обратно.

Когда за ней захлопнулась дверь, из комнаты раздался скрипучий голос похмельного Тома:

— Сью? Где ты, Сью?

Я пополз искать холодильник. В глазах было темно, в голове звук, как когда вагоны на горке башмаками останавливают, все рушилось, времени почти не осталось. Я не нашел холодильник, а уперся головой в какой-то шкафчик. Почти без надежды открыл, а там... Там они и стояли. Я взял наугад, оказалось что-то сладкое, но все равно сразу посветлело. Там же в шкафчике я нашел надкусанное яблоко, дело пошло совсем хорошо. Скоро я смог встать, оглянулся — позади постель Тома. Том смотрит на меня одним глазом, в глазе мука. Я нашел коричневую настойку, которую они в Америке чаще всего пьют, стакан, выпил, снова налил и принес Тому. Том застонал:

— Нет... Меня стошнит...

— А ты не тошнись! — я-то знаю, как надо. — Ты сдержись и полегчает.

Я посадил его и заставил выпить. Это нетрудно сделать человеку, который спас мир только что. Том выпучил глаза, у него в горле забулькало, он вывернулся и упал на живот. Но я перевернул его на спину, а когда брызнуло из горла, прижал ему к лицу подушку. Он вырывался, но потом притих. Я снял подушку, вернулся к шкафчику, взял еще стакан и налил нам обоим, нашел сигареты и закурил две. Тому стало легче — он сам сел и мотал головой.

— Ты меня чуть не убил... Я уже почти умер...

— А как ты думал? — говорю. — Жить — это не просто. Жить — это даже больно иногда, — я могу иногда сказать красиво, особенно если жизнь на глазах налаживается.

Том сперва все отнекивался, но я чувствовал, что надо курс лечения закончить. Мы с ним выпили всю эту бутылку за час с небольшим, и он до того поправился, что захотел есть. Я вспомнил, что в своих заботах о мире тоже не завтракал, пошел и первый раз в жизни сделал яичницу. Раньше как-то не получалось — то сковородки не было, то огня, а чаще всего яиц. Оказывается, когда сам делаешь яичницу, то не так вкусно получается, как если кто-то другой. Том тоже сказал, что несоленая получилась и с дымком. Но я думаю, это просто яйца были несоленые. Хоть и странно: три десятка — и все несоленые. Мы поели и стали курить, и тут раздался выстрел. Я много слышал выстрелов за последние дни, поэтому сразу понял, что стреляют, хоть это и было в Готвальдовой квартире. Том мне как раз стал рассказывать, какая Сьюзен потаскуха — до этого он все вокруг ходил, никак не мог решиться рассказать. Я не возражал: мне какая разница что слушать? Да и вообще, когда все вокруг не успеют выпить, сразу начинают друг на друга жаловаться, так чего же от бедного Тома ждать. И вот на словах «и еще этот ваш брат, шустрый который» раздался выстрел. Я так сразу и догадался, что с Саидом что-то не так. То ли он кого-то пристрелил, то ли его. Быстренько открыл новую бутылку и побежал, даже Тому не налил

А дверь к нам уже нараспашку. Я вбежал и сразу в ту комнату, что ближе, а там дверь не поддается, кто-то придерживает. Я отскочил, бутылку за шкаф поставил и с разбегу об дверь ударился, в комнате кто-то взвизгнул, дверь отворилась. Я сунулся туда, а это Саид Сьюзен к двери прислонил, теперь они на полу без трусов барахтаются.

— Вы что, опять? Надоели уже. А стреляли зачем?

— Баранья ты башка, — ворчит Саид, прикладывая платок Сьюзи к разбитому носу. — Я что, садист какой, в женщин стрелять? Не знаю, Фрэнк, наверно, или Мария, посмотри в той комнате. Только не сболтни Марии чего!

— Ааа... Ты ее боишься... — всхлипнула Сью.

— А они тут откуда уже? — удивился я и закрыл дверь.

Достал свою бутылку, отхлебнул и, уже спокойный, вошел в другую комнату. Посередине лежал Райфайзен с половиной лица, весь в крови, не двигаясь. Рядом на коленях стояла Мария и протирала подолом большущий револьвер, над ней пританцовывал Фрэнк. То есть мне сперва показалось, что он пританцовывал, а вообще-то он трясся так. А на кровати сидел Филипп. Он помахал мне рукой:

— Смотри, до чего наш бедняга доигрался...

— Стоять! Всем стоять! — раздался крик, когда я хотел подойти поближе. Оказывается, за дверью притаился спортсмен Ричи, с таким же большим револьвером, как у Марии.

Я встал, конечно. Отхлебнул.

— Он живой?

— Дурак, что ли? — оглянулась на меня Мария. — Полковник Кольт в упор не облажается.

— Ты понимаешь... — Фрэнк быстро подошел ко мне и оперся о мое плечо. — Ты понимаешь... Мы приехали... Мы хотели, чтобы завтра, когда противник мой будет новый парк открывать, ленточку резать, чтобы он порезался.. Он крови боится и наверняка упал бы в обморок, это очень полезно нам, а с ним такое уже бывало... А Джек сказал, когда посчитал все, сказал, что мне нужно голым по улице пройти, хотя бы в маске... В прошлый раз только зубы не почистить, а теперь голым на улицу... И я... Я ему не поверил...

— Ричи, возьми кольт и убирайся с ним за город, там разберешь и утопишь. Прямо сейчас, — сказала Мария.

Ричи нерешительно потоптался, потом запихал себе под пиджак оба револьвера и убежал. Фрэнк и не заметил. А я заметил, что сумка с деньгами у Марии на боку.

— И вот я не поверил... А Джек сказал: могу доказать... Он опять считал, а потом облился кофе и сказал, что сейчас ему позвонят... И ему позвонили. Но ошиблись номером, понимаешь? Я не поверил поэтому. А Джек тогда посчитал снова и достал из кольта Марии пять пуль. Крутанул барабан как в русской рулетке, только это наоборот... То есть не наоборот... — у Фрэнка по щекам текли слезы.

Хороший парень Фрэнк, чувствительный. Я дал ему выпить, несколько глотков всего, потому что сам был растревожен. Мария прошлась туда-сюда, платочком пыль посмахивала, потом говорит:

— К вам ворвался грабитель. Он пытался вымогать у Джека деньги, направил на него пистолет, а потом рука его дрогнула. Грабитель убежал, ничего не взяв. Ясно?

— Так что же, Фрэнк мне наврал, что ли? — не понял я.

Мария оглядела меня с ног до головы, хотела что-то сказать, но тут в комнату заглянул Саид:

— Что случилось-то? Ох, шайтан...

— Объясни ему, — Мария шлепнула Фрэнка по щеке. — И особенно объясни: ни тебя, ни меня здесь не было! Я скоро.

И она вышла, утащив за собой Саида. Филипп спрыгнул с кровати и, осторожно переступая через лужицы крови, подошел к Райфайзену. Он стал рыться у него в карманах, нашел немного денег и сигареты, забрал. Потом подошел ко мне:

— Нас тут двое, Мао, кто с головой на плечах. Какая полиция? Документов нет у нас, пусть-ка Фрэнк даст нам денег, и тихо разойдемся. Райфайзена мне жаль, можно вечером похоронить на газоне, между кустов. Но лучше просто положить на улице — полиция его без нас лучше похоронит, они умеют.

— Мао? — удивился Фрэнк. — А почему документов нет? Ох. Вы — китайские шпионы?

— Вот-вот, — сказал Филипп. — Так и влипнем, сожгут нас на электрическом стуле. За то, что не достигли точки покоя.

— Ты не кипятись, — говорю я Филиппу. — Иди лучше травы покури, тебя успокаивает. Райфайзен все-таки не чужой, надо с ним по-человечески. Сью попросим, все устроится. А ты, Фрэнк, и правда — дай денег-то на похороны!

— Конечно, — сказал Фрэнк. — Конечно. Вот только Мария куда-то ушла. И главное: как бы там ни было, никто не должен узнать, что мы здесь были. И что имели дело со шпионами. Не губите меня, ребята. Ведь это крест карьере. Возьмите денег, я вас прошу, вот только Мария...

Я сунул ему в руки бутылку и пошел искать Марию. Ну конечно, Саид ее к двери в той же комнате прислонил. Я это предвидел и сразу посильнее вдарил. Мария стала ругаться, обзывать меня, все-таки Сью гораздо воспитаннее, но я не испугался — кольта-то у нее уже нет. Саид тоже назвал меня бараньей башкой, но он всегда так делает. Пока они на полу лежали, я увидел сбоку на стуле сумку, взял ее и хотел выйти, но Мария вцепилась мне в ногу.

— Куда? Ты что?!

— Фрэнку деньги нужны, — отвечаю. — Прямо сейчас. Вы заканчивайте, а я скоро сумку верну.

— Да я уже, — говорит Саид. — Подожди меня, вместе пойдем. Может, врача стоит Райфайзену вызвать?

— Минутку! — Мария отпустила мою ногу и схватила ногу Саида. — Как это? Нет уж, ты тогда останься!

И я вышел. Пусть Саид сам разбирается. В коридоре столкнулся с Томом, он вошел в открытую дверь, совсем поправившийся. Том спросил, где его жена и что у нас упало. Я сказал, что Сьюзен не видел и ничего не упало, просто Райфайзен застрелился. И еще я спросил, есть ли у Тома лопата.

— Лопата? — удивился Том. — Надо поискать, — и ушел.

Я вернулся к Фрэнку и Филиппу. Они молча пили, Филипп снова покуривал травку. Я дал Фрэнку сумку, он ее открыл, посмотрел на деньги и закрыл снова.

— А где Мария? — жалобно спросил он. — Мне без Марии трудно.

— Филипп, — попросил я. — За деньгами я ходил, а ты сходи за Марией.

— Не нужно никуда ходить, — тихо сказал Филипп, затянулся, прикрывшись ладошками, как он любил, и закрыл глаза. — Сама придет, когда планета повернется. Когда придет срок. И ты не ходи, посиди с нами.

— Посиди с нами, — попросил и Фрэнк. — Как-то я плохо себя чувствую...

Сел я, закурил. Жалко мне Райфайзена, забавный он был. Умничал много, но и помогал иногда. И вот до чего докатился: застрелился случайно. Это же надо так книжкам верить, чтобы пистолет к голове приставлять! Мне от жалости даже не сиделось, и я подошел к телу Райфайзена проститься. Выглядел он паршиво, и выражение половины лица было совсем не важное, скорее испуганно-удивленное. Когда успел удивиться?

— Раньше надо было удивляться, Райфайзен. — сказал я и вспомнил, что я человек верующий. — Ничего, Он знает, как лучше, все устроится. Может быть, тебя даже ко мне назначат, вместо Цуруля. Хорошо бы. Тогда я к тебе захаживать буду. А за тело свое не беспокойся, мы с ним что-нибудь сделаем.

Карманы Райфайзену уже проверил Филипп, я туда не полез. Хотел было снять часы, он их на правой руке носил, но они были сильно забрызганы кровью, кровь уже спекаться начала, мне лень стало возиться. А вот на левой руке у него был настоящий компас, тоже на ремешке, как часы. Я в детстве очень хотел такой компас, мне нравилось со стрелкой играть. Один раз я даже отобрал у одного парня такую штуку, но потом меня учитель труда догнал. И вот теперь Райфайзен мне мою детскую мечту подарил.

— Спасибо, дружище, я при случае тебе тоже что-нибудь подарю, — я снял компас, нацепил себе и пошел показать Филиппу.

— Вот только компаса тебе и не хватало, — сказал Филипп и стал тихонько хихикать.

Минут через десять мне его хихиканье надоело, и я все-таки сам пошел за Марией. Фрэнк хотел за мной увязаться, но я сказал ему, что Мария запретила. Он сразу послушался. В комнате ни Саида, ни Марии не было, но я нашел их обоих в ванной, под душем. Они и там продолжали.

— Слушайте, уже Фрэнк волнуется, нам деньги нужны, обедать пора, похоронами заняться, а вы все никак не закончите! Пять минут вам на все, я жду.

— Жди жди, дверь только закрой! — злобно сказала мне Мария, и я подумал: а не суккуб ли она?

Но дверь я закрыл, прошел на кухню и нашел там Сьюзен. Она опять, как тогда, сидела за столом и плакала с каменным выражением лица. Это же надо так уметь — застыть и плакать. Я попросил ее сделать мне бутерброд, и она сразу послушалась. Хорошая она, хоть и странная. Пока я ел, из ванной выскочил Саид — и сразу на кухню, голодный очень был. Сьюзен сделала бутерброд и ему, а он стал есть и извиняться, все про любовь ей втирал. Я понял, чем это кончится, доел и пошел к Марии. Но Мария закрылась в ванной, с чего-то ей вздумалось еще раз помыться, хотя только что в душе стояла. Делать нечего, вернулся я к Фрэнку и сказал, что Мария разрешает взять денег сколько нужно.

— А сколько вам нужно? — насторожился Фрэнк. — Я слышал, в Китае все очень дешево.

— Сколько нам нужно денег, Филипп?

— Деньги никому не принадлежат, так же, как вода и воздух. Нам вовсе не нужно денег,— пыхнул Филипп очередной папироской.— Потому что они у нас есть.

— Где? — не понял я.

— Да вон, полная сумочка, — кивнул Филипп на сумку.

— Э... — удивился Фрэнк и вдруг закричал: — Мария!! Деньги, Мария!

Где-то в коридоре хлопнула дверь и одновременно с этим звуком к нам влетела Мария. Она была в одном белье и расстегнутой блузке, а в руках был ее пиджачок, в котором она пыталась что-то нащупать. Забыла, конечно, что револьвера нет. Но теперь она мне и без револьвера не нравилась.

— В чем дело, козлы?! — не растерялась Мария, не найдя револьвера.

— Деньги, — сказал Филипп, не глядя на нее. — Они не могут принадлежать.

— Дай сумку, Фрэнк. — Мария расстегнула молнию и показала Филиппу несколько пачек денег. — Это все, на что вы можете надеяться. Теперь мы уйдем, а вы имейте в виду, Николсоны, что те, кто много говорит, рано умирают. Прямо в камере. Ясно?

— Они — не Николсоны, — грустно сказал Фрэнк. — Они — китайские шпионы.

— Нет, это мне уже совсем не нравится. — Мария закусила губу, бросила деньги в сумку и стала застегивать свою блузку. — Шпионы из них, как и китайцы, — никакие, но кто-то тут сильно дурит мне голову. У тебя есть пистолет?

У Фрэнка оказался пистолет, и он отдал его Марии. Мария чуть успокоилась и приказала нам всем сидеть, где сидим, а потом с пистолетом и сумкой вышла из комнаты, громко окликая Саида. Правда, она звала его Джеком, может, поэтому он и не откликнулся, и подготовиться к ее приходу не успел. Она их нашла, раздался визг, и через три минуты в комнату вошел, застегиваясь, смущенный Саид. За ним шла Сьюзен, а Мария подталкивала ее в спину пистолетом.

— Ну поживей шурши задницей, толстуха! — подбодрила Мария Сьюзи и с ходу продолжила: — Всем сесть!

Фрэнк почему-то сразу вскочил и отошел в сторону, а на его место тяжело плюхнулся Саид. Сьюзен хотела сесть на его колени, но он подвинулся, столкнув Филиппа с кушетки. Филипп остался сидеть на полу.

— Мария... — робко сказал Фрэнк. — А почему ты в таком виде?

— Я тебе потом все расскажу. — Мария потрепала его по щеке. — Потом. Я так устала. Даже немного потеряла контроль за ситуацией. Давай-ка ты пересчитаешь деньги, а то всякое могло быть с сумкой, пока я ее не видела.

Фрэнк вывалил деньги в угол и стал их считать, руки сразу дрожать перестали. Мария задумалась и смотрела то на Саида, то на Сьюзан.

— Мария, — сказал Саид. — Но делай из мухи слона.

— Заткнись. Лучше поцелуй свою корову, а то она сейчас заревет.

— Знаешь, женщина, я ведь сейчас встану, намотаю твои патлы на руку и...

Саид начал было подниматься, но тут Мария ловко стукнула его в лоб рукояткой пистолета. Звук получился сухой и звонкий, как обухом топора зимой по дереву.

— Ох!.. — сказал Саид.

— Сволочь! — крикнула Сьюзи.

— Короче, так! — прикрикнула на них Мария. — Если деньги на месте, то мы сейчас уходим. Мы не знаем вас, вы не видели нас. Все понятно?

— Мы согласны, — отозвалась Сью.

— Ты думаешь только о деньгах! — возмутился Саид. — Для тебя люди — ничто, тьфу!

— Можно я его ударю? — прибежал тут же Фрэнк.

— Нет, — сказала Мария и немного смягчилась к Саиду, наверное, из-за растущей у него на лбу шишки. — Вот что, Джек, если хочешь нормально поговорить, идем в другую комнату, и сперва ты мне все расскажешь. Только правду, мне надоела ложь!

— Правда — частный случай лжи, — очнулся на секунду Филипп.

Саид встал, и теперь Мария его не ударила. Сьюзен постаралась удержать его за руку, но он мягко вырвался. Фрэнк жалобно сказал:

— Оставь мне хоть пистолет!..

— Да ты посмотри на них. И так управишься, — ответила Мария уже из коридора.

— Их не будет с полчаса как минимум, — я как раз прикончил бутылку и постарался сосредоточиться. — Фрэнк, ты деньги не досчитал, давай помогу.

— Отстань. А почему полчаса, почему так долго?

— Это как минимум, — уверил я его и для виду покосился на компас. — Меньше у него не получается. Мне-то ты веришь?

Фрэнк постоял-постоял, да и выбежал из комнаты, а за ним тут же поскакала Сьюзен. Я подошел к кучке денег и набил себе в карманы сколько можно, чтобы не очень заметно было, в трусы тоже положил. Потом занялся Филиппом, самому ему было все равно. Он сказал:

— Пища — это голод со спины. Спина — это отвернувшееся лицо.

— Нет, ты с затылком путаешь, — поправил я его.

— Да. Пища — затылок лица голода.

За дверью орали на четыре голоса. Я вдруг вспомнил об Ойхо и Книгах. Если они еще здесь, то это проклятие еще довлеет. Я прошел по комнате и легко Книги нашел, они лежали на подоконнике, за шторой. Я быстро открыл окно и вышвырнул Книги наружу.

— Теперь все будет хорошо, — сказал я Филиппу.

Филипп мне очередной гадостью ответить не успел, потому что за дверью вдруг заорали так, что мы оба сразу поняли: это американские полицейские. Скоро полицейские стали нам кричать через дверь, чтобы мы сдавались, а то они будут стрелять. Я сказал, что мы сдаемся. Тогда они попросили нас лечь на пол и распластаться. Я распластал Филиппа, который снова расхихикался, лег сам и сказал, что мы готовы. Полицейские немного покопались, потом с ревом вбежали и стали пинать нас ногами. Потом они завернули нам руки за спины, надели наручники, обыскали и украли все деньги. Может, я зря Книги выбросил?

Потом нас подняли и отвели в другую комнату, там уже стояли все остальные. Фрэнк пытался объяснить полицейским, что его нельзя задерживать, хотя, кто он такой, он сейчас не скажет, Сьюзен плакала с каменным лицом, Саиду со свежеразбитым лицом было все равно, Мария была без лифчика и в блузке нараспашку. Полицейские очень забавлялись Марией и не разрешали ей отвернуться к стене. Потом один полицейский крикнул:

— Запускай! — и в комнату понабежала целая орава людей с фотоаппаратами. Они стали фотографировать, галдеть и ко всем приставать. Полицейские терпели это минут пять, а потом всех выгнали. В образовавшейся тишине Фрэнк сказал:

— Ну вот что, раз уж так все случилось, я заявляю, что группу китайских шпионов раскрыл я.

— Ни фига, — в комнату заглянул из коридора Том с сигарой в зубах. — Какая бы тут группа ни была, первым стукнул я, и вся честь мне. Я книгу буду писать, слышишь, Фрэнк? В основном про тебя и твоих друзей. Не этих. Ты знаешь каких.

— Не будь идиотом! — возмутился Фрэнк. — Нас обоих найдут на дне!

— А ты не подкладывай мою жену кому попало!

— Прости, Джек, это я во всем виновата! — завопила Сьюзен и хотела, наверное, обняться с Саидом, но руки у обоих были за спиной, и Саид от толчка повалился на пол.

Мне вдруг страшно захотелось есть, и я понял, что обеда не будет. А то вдруг и ужина. Я даже спросил у полицейского, будут ли нас кормить. Он сказал, что лично он бы нас просто побросал в окно, потому что от китайцев нигде не продохнуть, от ублюдков желтопузых, но, видимо, в конце концов покормят, потому что мир катится к чертям. А вот лично он заставил бы нас жрать друг друга, проклятых узкоглазых коммуняк. Я немного успокоился. Вроде и желудок мой тоже. И вредный Том ушел, перестал мозолить мне глаза. Но тут Филипп стал мне нашептывать на ухо:

— Говорил я, надо уходить, а теперь нас поджарят.

Полицейские стукнули его дубинкой, потом немного постучали и всех остальных, а потом повели нас вниз по лестнице. Когда мы вышли из подъезда, там была целая толпа, и нас опять фотографировали, но полицейские быстро загнали нас в большой автобус без окон. Нас рассадили по лавкам, наручники перезастегнули так, чтобы они еще за специальные кольца держались, и мы поехали. Ехали часа три, водитель громко жаловался на пробки, а ведь полицейским за рулем не положено пить. Я пытался спать, Филипп спал, а остальные все тихо переругивались между собой и громко с полицейскими. Я не вслушивался. Очень хотелось повидать хоть Цуруля, если уж Апулей далеко в зоопарке, но даже просто уснуть толком не получилось. Только время потерял.

Мы приехали на аэродром. Я обрадовался, потому что люблю летать на самолетах. Там повсюду стояли солдаты, но на наших непохожие. Эти были модно одетые, чистые, даже не в сапогах, а в ботинках. Я спросил полицейских:

— Чего это вы нас, в армию забираете?

— Это не армия, — сказал он, оскалясь на этих солдат. — Это хуже. Лучше тебе было бы из окна выпрыгнуть. Так что держись, парень, хоть ты и шпион, я тебе сочувствую. Пошел! — и он пинком выбросил меня из машины.

Около солдат откуда-то оказался человек в черном костюме. Он поглядывал то в бумажку в руке, то на нас и потом показал солдатам на Сью и Фрэнка:

— Этих двоих в комендатуру. Они не полетят, мы их знаем.

— А меня! — крикнула Мария, на которую пялились все солдаты. — Меня вы тогда тоже знаете!

— На вас распоряжения не было. Все, уводите.

— Джек!! — кричала Сьюзен и бросалась грудью на дула автоматов, когда нас разводили в разные стороны.

— Пока, Сью, — сказал не оборачиваясь Саид, он выглядел очень уставшим.

— Который самолет наш? — спросил я парня в черном.

— Вон тот, с надписью «Южноатлантические авиалинии». Только без глупостей, мы вас все равно не застрелим, приказ был очень жестким.

— Сволочи, — сказала Мария. — Да здравствует свободная Панама! Долой империализм! С Троцким — победим!

— Ну не надо кричать, — попросил ее Саид. — Попроси лучше, чтоб тебя застегнули.

— Что, тебе уже не нравится? Слабак! А мне нечего скрывать! — не унималась Мария. — Мои руки связаны, но мой голос свободен! Пусть будет стыдно палачам свободного народа!

— А нас в самолете покормят? — спросил я опять парня.

— Обязательно. На «Южноатлантических линиях» кормят вполне прилично каждые три часа полета. А ты, я вижу, приятный малый! Тогда, знаешь что? О спиртном даже не спрашивай, не хочу тебя расстраивать, — и он весело мне подмигнул.

Когда мы подошли к самолету и стали вместе с солдатами подниматься по трапу, нам навстречу выглянул толстяк в белой рубашке и галстуке.

— Как они, Фокс, не капризные? Можно с них наручники снять, когда в клетку запрем? Не очень-то хочется водить их в сортир, а так поставим туда ведерко и вся недолга.

— Нормальные ребята! — улыбнулся Фокс. — Трое из красного Китая, по линии влияния на свободные выборы, и одна марксистская партизанка-двурушница. Я думаю, наручники можно снять. Воспитанные люди, не убийцы какие-нибудь.

15.

В самолете нас сразу провели в большую комнату, где в центре стояла большущая железная клетка, привинченная к полу, а вокруг нее — кресла.

— Фокс за вас поручился, — сказал толстяк. — Так что в одиночки вас не пихаем, будете лететь в клетке, как нормальные люди. Условие: не безобразничать. Давайте-ка мы вас еще раз обыщем, и приветствую вас на борту, как говорится.

Обыскали нас очень тщательно, забрали и шнурки, и даже резинки из трусов. Мария снова психанула и вообще разделась. Толстяк пытался было ее образумить, принес какое-то одеяло, но она только шипела на него. Тогда он сказал, что посадит ее в шкаф для буйных, но тут уже заступились солдаты. Солдаты говорили, что лететь пять часов, скучно, а тут вроде развлечение, девушка симпатичная.

— Ладно уж, но тогда обещайте мне не напиваться как в прошлый раз! — погрозил солдатам толстяк.— Кстати, принесите мне коктейль кто-нибудь. Снимите с них наручники и не забудьте ведро.

В клетке Филипп сразу сел в углу, я опустился рядом, позвал Саида, но тот угрюмо рассматривал Марию. Мария некоторое время обзывала всякими словами солдат, которые очень веселились и тоже ее обзывали, а потом повернулась к Саиду.

— А ты что смотришь, козел? Что-то ты с лица спал, а какой герой был!

Саид угрюмо стал сбрасывать рубашку, солдаты засвистели и захлопали. Когда Саид повалил царапающуюся Марию на пол, самолет взлетал и они покатились по полу, а меня кто-то потрогал за плечо. Я обернулся и увидел, что около клетки стоит Фокс.

— Послушай... Я тебя не отвлекаю? Нет? Вот что мы нашли под вашими окнами... — и он показал мне наши Книги. — Скажи, это имеет к вам отношение?

— Никакого, — я не хотел больше с этими книжками связываться. — Это не наши, это Нибелунгов. Забирай себе.

— Спасибо. — Фокс улыбнулся. — А скажи, то, что в районе вашего пребывания несколько сот человек неоднократно видели неопознанные летающие объекты — это тоже не имеет к вам отношения?

— Тоже. Они, наверное, к Тому прилетали, — ловко я догадался Тома подставить! — Вы его арестуйте. У него жена хорошая, а сам он скотина.

— Я скотинами не интересуюсь, — Фокс показал мне значок с какой-то ерундой. — Я интересуюсь летающими блюдцами и всем, что имеет к ним отношение.

— Совсем непохоже нарисовано. Оно гораздо больше, и сверху ничем не накрыто. И вообще чепуха это все.

— А что бы могло тебе помочь говорить откровенно? — спросил Фокс. — У меня есть иголки под ногти, а есть бутылочка бренди. Ты что выбираешь?

— Дай попробовать, и я решу, — сказал я.

— Попробовать могу дать только иголки. А бренди получишь, когда расскажешь про блюдца и Книги. И учти, что ложь я отличить сумею.

Я стал соображать, о чем ему говорить, а о чем — нет, и тут пришли стюардессы. Они прикатили тележки с едой и бутылками. Солдаты набежали и стали быстрей хватать все, чтобы не пропустить чего интересного между Саидом и Марией, а некоторые тарелки отнесли к нам.

— Только этих пока не зовите, — сказали солдаты, подавая нам в клетку обед на четверых. — Спорт есть спорт, не отвлекайте. Молодец ваш приятель.

— А по-моему, он тупой, — сказал Филипп и стал есть.

Я тоже стал есть, но Фокс не отставал, и мне пришлось с набитым ртом ему рассказывать, как мы на самолете китайской армии куда-то влетели, и как там все выглядит, и какие из себя инопланетяне. Но, правда, немного бренди я уговорил его себе в стакан из-под компота плеснуть. Когда я покончил с обедом, солдаты заорали:

— Четыре! — и стали отдавать друг другу деньги и отвешивать щелбаны

— И это все?! — орала на Саида Мария и хохотала. Саид рычал, солдаты ругались между собой и снова доставали и отдавали деньги.

— Она обижает Саида, — сказал Филипп. — Давай съедим ее обед.

Я, конечно, согласился, ведь Саид — наш друг. Фокс налил мне стакан бренди и заставил рассказывать про Книги. Ну, с бренди-то у меня лучше получалось, хорошая штука, тут уж я ему говорил и говорил, он даже кассету в своем магнитофончике менял. За разговором мы съели и обед Саида, потому что Фокс обещал, что будет еще и ужин. Филипп тоже немного наврал Фоксу про взлетные площадки инопланетян в Тибете и про одного инопланетянина в бочке, потом потребовал, чтобы и ему бренди налили. Фокс плеснул и пошел еще за бутылкой, потому что у него была маленькая, грамм на триста, и вся кончилась. Мы с Филиппом, чтобы размяться, стали ходить вдоль решетки по кругу. Солдаты кричали:

— Восемь! — и улюлюкали.

— Как все это отвратительно, — сказал Филипп. — Шумно, душно. Пожалуй, я лягу спать.

— Я бы тоже, да Фокс не даст.

— А ты ему скажи: «Сеанс связи, не мешай» и спи. С такими помогает, — и Филипп лег и уснул.

Я закончил крут и пришел к Фоксу. Фокс смотрел на Саида:

— Послушай, а он — человек? Кстати, почему вы не похожи на китайцев?Пластическая операция?

— Дай скорее бренди, у меня сеанс связи вот-вот начнется, — сказал я. — Устал я что-то.

Фокс не отказал и еще дал мне полпачки сигарет. Потом сел в кресло и стал книжки листать, прямо как наш Райфайзен. Я уснул, солдаты мешали, но вкусная еда и бренди помогли. Мне снился Райфайзен! Он жег Книги посреди зимнего леса и никак не мог согреться, все подбрасывал и подбрасывал. Но так и не согрелся и сказал мне: «Двух не хватает!». Я говорю: «Не будь дураком, дерево лучше сруби!». А он в ответ: «Сам не будь дураком. Сны не стоит толковать буквально». Я обиделся: «Ну и снись тогда вон хоть Филиппу, а я не знаю, чего ты хочешь!». Райфайзен подумал и говорит: «Да все вы дураки. Но с тобой хоть общаться приятнее. Не знаю только, чем». «Ну и ладно, — говорю, — спасибо за компас». И проснулся, когда солдаты заорали «Двенадцать!»

— С добрым утром, — сказал Филипп. — Я все сигареты скурил, извини. Говорят, скоро уже прилетим.

— А ужин? А бренди не осталось?

— Фокс куда-то спать ушел. Я с ним долго говорил, он устал. А знаешь, куда нас везут? На Южные Фолкленды. Вот тебе и острова. Там самые мрачные тюряги у них, а погода такая, что если вместо снега дождь, то это лето. А лето там — зимой.

— Не может быть! А летом что?

— Зима. Вот такое тухлое место. Хана нам настает по полной программе. Если и не на стул, так лет сорок припаяют обязательно — не просто же так везти в такую даль.

— А что делать?

— Радоваться. Мы нашли свою точку покоя, а в этом — цель жизни, я же тебе говорил. Тебе как мусульманину тоже должно быть приятно. Вы же фаталисты.

— Много ты понимаешь, — загрустил я. — Знаю я, как в тюрьмах живут. Да еще мороз. Давай с Саидом посоветуемся, может, убежим?

— От судьбы не убежишь и не отстанешь. А Саид теперь никуда не годится. Если только как таран, да и то легкий слишком, выдохся.

Я пошел посмотреть на Саида. Солдаты теперь затихли, им, видимо, тоже все это надоело, только один или два продолжали покрикивать. Кажется, «четырнадцать». А может и нет, они осипли, не разберешь. Саид дышал с хрипами, неровно, Мария под ним вообще не шевелилась, закрыв глаза.

— Спит, что ли? — спросил я Саида.

— Уйди, не мешай... Я им всем покажу... Кто здесь... — видимо, последний пар из него вышел на слова, он перестал двигаться, а потом осторожно отполз от Марии и вытянулся на полу.

— Саид, нас в тюрьму везут. Может, убежим? Филипп не хочет.

— Я не смог... — грустно прохрипел Саид через несколько минут. — Она лежит — а я не смог... Как я дошел до такой жизни? Что же теперь будет?

Я отошел, а тут и ужин принесли. Мы с Филиппом опять все съели, потому что Мария и Саид спали, ну не будить же их из-за ерунды.

Потом заходил Фокс, задавал какие-то вопросы, я кое-как отвечал, ему не понравилось. Он сказал, что я путаюсь в показаниях и что по прибытии на место со мной придется серьезно разбираться. Грустно так сказал. Наконец откуда-то появился толстяк, весь умытый и чистый, в свежей рубашке, и объявил, что мы подлетаем.

— Кружить не придется, погода отличная, раз в году такая. Значит, быстренько все после себя убираем, бутылочки относим к буфету и приводим в порядок обмундирование и оружие! Спецконтингент тоже подготовьте, замерзнут ведь голышом!

Солдаты бросились наводить порядок, почти все были довольно трезвые. Вошли и к нам в клетку, унесли ведро, я еле успел им попользоваться, надели на всех наручники, Саида заставили одеться, Марию закутали в одеяло. Я предложил Марии попробовать сбежать, но она только хлопала глазами спросонок и ничего не ответила. Потом все солдаты сели в кресла и самолет приземлился, нас довольно здорово трясло.

— Добро пожаловать в элитную тюрьму Соединенных Штатов! — сказал толстяк. — Отсюда многие убегали, и их никто не искал. Потому что мы никогда не против сэкономить на похоронах!

Мы вышли. Шел небольшой снег, но ветра почти не было, воздух очень свежий. Мы шли молча, оставляя следы на свежем снегу, шли довольно долго, и мне стало даже уютно. Я вспомнил детство, ментов. Их бы в тюрьме сразу убили, а я что — простой китайский разведчик. Может быть, нас даже обменяют, я слышал, как об этом тихо-тихо солдаты говорили, и тогда я побываю еще и в китайской тюрьме. В сущности, мне нравилось путешествовать, хотя и трудностей хватает. Выпить бы. Но выпить было нечего, и я решил, пока идем, немного побыть хорошим мусульманином, я ведь обещал. Я стал представлять себе, как в этом мире все хитро устроено, но все правильно. От этого у меня совсем настроение улучшилось. Я всем советую, это очень помогает. Особенно, если выпить нечего. Я сразу понял, что ничего страшного вообще произойти не может, а значит, и сейчас не происходит. Не может быть, чтобы Он меня здесь оставил на сорок лет. Если только мне не будет здесь хорошо, конечно. Так мы и дошли до здания и вошли внутрь. Здесь с нас сняли наручники, и Марию сразу увели, толстяк сказал, что женщин держат отдельно. Саид очнулся и крикнул, чтобы ему дали еще раз попытаться и он не подведет, но толстяк обозвал его Казановой и ничего ему не разрешил. После этого нас завели в большую комнату без мебели с бетонным полом, толстяк и Фокс отошли в сторонку, а перед нами появился Генерал.

— Ну что, говорить будем или как все?

Мы промолчали. Я, например, просто не знал, что выбрать.

— Ага, как все. Прекрасно. Так вот слушайте, как у нас со всеми. У меня нет времени ждать, пока вы раскачаетесь. Поэтому прежде, чем мы начнем допросы, мы вас немного введем в курс дела, где вы и кто вы. Но не я буду вам это рассказывать и показывать, а наши отборные заключенные. Они здесь давно и крепко любят встречать новичков. Фокс, вы куда их рекомендуете?

— К афро-американцам, — тут же сказал Фокс. — Я думаю, это будет действеннее всего.

— Ну что же, одобряю ваш выбор. Разводите их. Приятно провести время, господа, встретимся здесь же через три часа.

И Генерал быстро вышел. Я поздно сообразил спросить, чего ему нужно, и спросил толстяка. Толстяк улыбнулся:

— А это ты сам должен понять и рассказать. Собственно, в этом вся ваша проблема и заключается. Вы не понимаете. Но вам сейчас помогут все понять. Вызови конвой, Фокс.

Пришли солдаты, встали по бокам и между нами, повели нас по коридорам. Саида вели впереди, меня в середине. Саид чуть не падал от усталости, но немного встрепенулся и стал мне кричать:

— Мао! В камере главное себя сразу поставить! Клади на всех, ничего не бойся, если что — бей! Бей насмерть, табуреткой лучше всего! Дужки на койках попробуй, если снимаются — бей! Мочи их и ничего не бойся, тогда только выживешь, ты слышишь?! А иначе опустят, не устоишь!

Я слышал. Я это еще в детстве слышал, от парней, что из тюрьмы приходили, только они все инвалиды были. Я не хотел быть инвалидом, но, наверное, в тюрьме так принято. Я вдруг вспомнил, что за щеку надо положить бритвенное лезвие, но у меня его не было.

— Мне бы побриться, — сказал я солдатам.

— Не мельтеши, ты им и так понравишься, — ответил один солдат, и мы остановились около железной двери с запертым окошком.

Солдат постучал в окошко, открыл его, посмотрел, потом открыл и дверь.

Я оглянулся на Филиппа, но его в коридоре уже не было.

— Получите, — сказал солдат. — И будьте с ним нежны.

Меня втолкнули в камеру и захлопнули дверь.

— Здрасьте, — сказал я и огляделся.

Коек там не было вовсе и табуреток тоже, просто по стенкам стояли лавки и на них сидели высокие черные ребята, человек десять. Один что-то напевал, постукивая себя по коленям, и вообще на меня не посмотрел. Большинство остальных тоже, только два или три очень серьезно и долго на меня поглядели.

— Здрасьте, — снова сказал я. — Вот я теперь тут.

Они ничего не ответили. Стоять было как-то неудобно у них перед глазами, и я сел на единственное свободное место, с краешку. Тут же наголо побритый мужик в смешных круглых очках удивленно поднял брови, хотя смотрел по-прежнему в потолок.

— Эй, что это тут село? Чем тут воняет?

— Это я. Я Мао, — ответил я. — Я давно не мылся, но вообще-то не очень грязный.

— А кто тебе сказал, что сюда можно сесть? — он повернул ко мне свою большую голову, и все остальные тоже смотрели на меня, один только не смотрел и все напевал. — Может, нам встать, чтобы ты, сука, лег?

— Нет, не нужно. Меня сюда к вам на три часа всего. А потом я уйду. Если хотите, я постою.

— Ну что ты! — улыбнулся мужик. — Разве белый господин может стоять, когда черномазые сидят? Нет, он сунет свою задницу на лавку, в самую середину, никого не спрашивая. Он скажет: я — Мао, вы должны теперь лизать мне подошвы. Так?

Я ничего не успел ответить, он сел передо мной на корточки и его лицо оказалось на одном уровне с моим.

— Знаешь, что я тебе скажу? Ты отсюда вообще никогда не выйдешь.

— Так Генерал будет ждать.

— Наплевать. Так парни? — и все закивали головами, даже певец перестал мычать и кивнул. — Но мы не звери какие-то. Мы не дикари, как нас выставляют ублюдки вроде тебя. Мы не наказываем человека просто так, какого бы цвета он ни был. Ты сам расскажешь нам, что натворил. С самого начала. А Генерала здесь нет, хотя и жаль. Ну, начинай, белый господин Мао: кто ты, откуда? И помни, что мы — твои судьи.

Я стал рассказывать, как мы жили на помойках в Москве, но мне сказали, что это неинтересно и такие истории продаются по копейке. Тогда я рассказал, как сестра меня в армию спровадила, как я служил и как меня в Афган отправили. Они не поверили было, что можно с самолета упасть и не разбиться, но один из угла сказал, что с его братом тоже так было. Когда я рассказал, как сидел в яме и изучал Коран, другой парень сказал, что эта яма называется «зиндан». И что мне очень повезло, что там было сухо. А еще один сказал, что не верит мне, потому что моджахеды так не поступают. Я на это возразил, что у Цуруля шея до сих пор платком перевязана, и он, этот парень, может сам у него все спросить, когда откинет копыта. Я им все рассказал про Небесную Канцелярию, и они притихли, а потом тот, что в очках повернулся к остальным и что-то им сказал одними губами, а они рассмеялись.

Когда я рассказал, как работал на героиновых плантациях, они опять смеялись и называли меня идиотом.

— И оттуда ты норовил сбежать? — закатывался громче всех тот, что пел.

Потом я рассказал про доктора Менгеле и всю его компанию. Они им все не понравились, даже Райфайзен. Я сказал, что он хороший, что он мне помог, но тот, в очках, что сидел передо мной, остановил меня:

— Все они хорошие, когда ты им нужен. А когда опасность миновала, ты для них никто, руки не подадут, — и рассказал историю своей жизни, очень грустную, он по тюрьмам сидел с шести лет. Он при первом аресте за налет сказал, что ему четырнадцать, чтобы не возвращаться в приют, где его обещали убить итальянцы. Получалось, что верить можно только таким, как ты сам, а все остальные продадут. — Вот так-то, ниггер, — закончил он, и все закивали головами.

Потом еще один рассказал историю своей жизни. А потом я рассказал, как мы в Тибете были в монастыре и про китайца.

— Ну уж это ты врешь, — сказали они мне. — Китайцы хрен кому помогают, только своим.

Но когда я им рассказал, как дед на нас кидался и как чуть не угробил нас в китайском самолете, они закивали. Потом один рассказал, как его брата убили китайцы, когда поймали в своем магазине. Услышав про Готвальда, они все заржали: оказывается, Готвальд здесь, и они его знают. Они сказали, что этот придурок еще и не такое откалывал и вообще козел и опущенный. А потом я заговорил про бизнес Райфайзена, и тут они просто все загомонили, что такие, как он и Фрэнк, уроды и не дают никому жить, кроме белых. Мужик передо мной наконец встал с корточек и долго говорил про этих белых козлов, то обращаясь ко мне, то спрашивая всех, не врет ли он. Все кричали, что нет, что все это правда. И он снова закончил:

— Вот так-то, ниггер.

Потом я вспомнил еще, как стал мусульманином, и на этом месте один молчаливый полный мужик, который все слушал очень внимательно, сказал без интонации:

— Лайон.

— Лайон — это я, — сказал мне мужик в очках. — И я тут не последний человек. А вот тот парень, что меня назвал, — Абубакар. Держись его, он твой брат, но если что, называй и меня, я тебе помогу, ниггер. Только не верь белым, ты им не нужен, что бы они ни говорили. И еще — ты бы поменьше трепался про марсиан и Небеса.

Дальше они еще с час рассказывали мне о себе и о тюрьме, и мне они понравились, а тюрьма нет. Кормили тут лучше, чем мне в Москве про тюрьмы рассказывали, но все остальное было очень плохо. Хуже всего был мороз, потому что, когда Генерал был не в духе, то запросто мог отключить от отопления какой-нибудь корпус, и тогда насмерть замерзали целые камеры. Каждый день в любой холод всех гоняли на уборку снега, и многие не возвращались, потом их могли случайно откопать в сугробе. А могли так никогда и не откопать. Снег же на острове шел круглый год почти каждый день, поэтому убирать его приходилось постоянно, иначе все бы давно засыпало по крышу. А летом снег иногда сменялся дождиками, и тогда все покрывалось ледяной коркой, и ее приходилось постоянно откалывать, и это было еще хуже. Я спросил, как отсюда сбежать, но парни рассмеялись и сказали, что выбраться отсюда могут только моржи, а остальные тут до тех пор, пока не решат уснуть в сугробе или броситься на охрану. Я начал грустить, что не стал в детстве моржом, и тут за мной пришли.

Солдаты отвели меня обратно в комнату с бетонным полом и вышли. В комнате уже был Филипп, у него появилась пара синяков на лице.

— Ну как? — спросил он.

— Да ничего. Плохая это тюрьма, Филипп.

— Хороших не бывает. Зато точек покоя не бывает плохих, — глаза у него были удивительно спокойные. Почти даже не моргали. Я подумал, что за время нашего знакомства Филипп стал спокойнее раза в два.

Солдаты снова зашли и принесли Саида. На нем просто не было живого места, на губах выступала розовая пена. Солдаты положили его в углу и вышли. Мы подобрались поближе.

— Как дела, Саид? — спросил я.

— Гады... — еле слышно сказал Саид. — Гады... Ненавижу... Что же они сделали... Если бы я мог... Если бы я не так устал... — и Саид заплакал.

— Да ладно, не переживай, — утешил его Филипп. — Ну, прочистили тебе дымоход, ну что же, с каждым в такой ситуации может случиться. Ерунда какая.

Саид застонал и закрыл глаза.

— Доктора бы, — сказал я Филиппу. — Может, сказать солдатам?

— Не надо доктора... — всхлипнул Саид. — Ничего уже не надо... Как ты, Мао?

— В порядке.

— Ну и хорошо, — Саид дернулся и вытянулся.

— Это называется: протянуть ноги, — Филипп вздохнул. — Вот тоже кадр. Как что не по нему, так или драться, или помирать. А в сущности, ну что особенного случилось? Зачем себе голову расшибать? Вдвоем мы теперь остались.

Вошли Фокс и Генерал. Генерал сразу понял, что с Саидом:

— Уберите труп. Теперь о вас: у меня срочный звонок из Вашингтона, с вами будет говорить агент Фокс. Учтите, ему предоставлены самые широкие полномочия. Не будете говорить с ним — он вас отправит к другим специалистам.

Генерал вышел, а Фокс пригласил нас в маленькую дверь сбоку, там была небольшая комната со столом и креслами. Входя, я оглянулся на Саида, которого уносили солдаты. Вот так дружишь с людьми, дружишь — а они умирают. И жди потом, пока приснятся.

— Ну вот, — сказал Фокс, усаживаясь за стол. — Вы уже поняли, какую жизнь мы можем вам тут устроить. Только один из вас оказался достаточно горд, чтобы умереть.

— Ага, он всегда был тупой, — сказал Филипп. — Славный малый, но тупой.

— Нехорошо так о покойниках, — заметил ему Фокс.

— Так это ты и сказал, я только согласился. Меня вы на такие штуки не возьмете, чтобы ты сразу понял. Что хотите — расскажу, что хотите — подпишу. Мне все равно, потому что одно другого стоит. Обработка в камере или круиз с Мэрлин Монро — для меня это равнозначно несущественно. Потому что я смотрю внутрь, — и правда, его глаза так и выглядели.

— Да вы садитесь, — предложил Фокс.

— Чертовы ниггеры!.. — ожил на секунду Филипп, опускаясь в кресло.

Фокс закурил, угостил сигаретами нас и сказал:

— Я не советую вам ссориться с Генералом. Зверь. И все, что вы можете ему выложить про свою миссию, он из вас вытащит, можете не сомневаться. Причем пытать вас будут в любом случае, но если будете молчать — то старательно, целенаправленно, а если все расскажете — для профилактики, на случай если что забыли. Есть разница?

— Наверное, — говорю. — А совсем без этого нельзя? Я обещаю сразу все-все рассказать.

— К сожалению, мы не можем вам доверять, пока вы не прошли полную обработку. Но это я говорю только потому, что обязан вам это сказать. Между тем, мне глубоко наплевать на китайскую разведку, я специализируюсь по другим вопросам, а сюда попросился для возможности поговорить с вами. Книги судьбы, левитация, оживление мертвецов, Небесная Канцелярия... Вся эта каша очень любопытна, но меня интересует то, что можно потрогать. Инопланетяне — вот тема нашего разговора. Где они, и как вы поддерживаете связь?

— Я ему все рассказал, — говорю я Филиппу.

— Ну и зря, — ответил мне Филипп. — А что инопланетяне потом к нам прилипли из-за Книг, рассказал? Может, ему это надо. Знаешь что, Фокс, — Филипп лег грудью на стол. — Давай так: ты нас вытаскиваешь и отправляешь на Острова, а мы тебя сводим с инопланетянами?

— Нет, — вздохнул Фокс. — Это не в моих силах... Но я могу написать несколько ходатайств.

— Не трудись, — откинулся Филипп. — Я не очень серьезно говорил. Мао, поговори с ним, я устал, — и он прикрыл глаза.

— Книги им были нужны. Но Райфайзен не дал, — сказал я.

— А теперь нужны?

— Наверное, да. Выбросил бы ты их. По ним предсказывать все можно и советовать, но только не для себя. Проклятие довлеет.

— Так где, ты говоришь, их база? — спросил Фокс.

— В небе. А еще у Ойхо подруга где-то во льдах. Там еще воздух чистый, как здесь, наверное.

— Льдов много, — вздохнул Фокс. — Ты вот скажи, глядя в глаза: вас мне подсунули? Кто? Кто постоянно мешает мне добраться до истины?

— Истина в вине, — пробурчал Филипп. — Кто тебе мешает?

— Кто? — откликнулся эхом Фокс. Он встал и забегал из угла в угол. — Кто?

— Китайское правительство, — заставило что-то меня ляпнуть.

— Да ладно! — замахал на меня руками Фокс, полетела слюна. — Китайское! Если бы только китайское! Это заговор правительств! Кто стоит за ним — вот каков мой вопрос!

— Можно не кричать? — Филипп приоткрыл глаза. — Шум привлекает суету. Суета мешает пребывать в покое.

Но Фокс не слушал его. Он подскочил ко мне и схватил меня за воротник.

— Где их база? Где? Где эти льды?

— Льды кругом. Вон и на острове есть льды, мне сказали, — какие-то неоформленные желания заставляли меня говорить ему эти глупости. — Может, там.

— Там? Или на Леднике? В Антарктиде? Там, где разбился Коул?! Я угадал?! Да?!

Он совсем взбесился, этот агент Фокс. Я брякнул:

— Так поехали туда, и все увидим, — и понял, чего я хочу. Я хочу сбежать, когда мы приедем в Антарктиду. Ловкий я парень.

— А гарантии? Где гарантии, что я выйду оттуда живым? — Фокс вдруг успокоился и стал поправлять пиджак.

— Я останусь здесь, — сказал Филипп. — Я буду гарантией. Только не шумите.

— Нет. Фокс, я без него не смогу. Он один дорогу знает.

— Ничего я не знаю.

Фокс метнулся к телефону:

— Генерал все еще на проводе с Вашингтоном? Ужинает? Нет, не беспокойте. Подготовьте мне вертолет, это очень срочно. Что? Молчать, у меня допуск Ю-12! На вторую площадку, без пилота! Все.

Потом повернулся к нам.

— Никто из вас не может служить гарантом, вы не представляете для них ценности. Цивилизация коллективного разума не признает ценности конкретного индивидуума. Книги, вот что им нужно, теперь многое становится для меня ясно! Книги будут со мной, но я полью их бензином. Слушайте, слушайте, вы это расскажете своим хозяевам. Я полью их бензином, пропитаю каждую страницу и в случае угрозы уничтожу. Лучше им быть осторожнее. А сейчас — летим.

— Никуда я не полечу с этим ненормальным, — заупрямился Филипп. — Где Генерал?

Но Фокс уже тыкал в него пистолетом, а я тянул за руку. Филипп сплюнул и пошел с нами.

— Ты понимаешь, что в жизни главное? Смерть. Теперь я понял, что именно ее и называют точкой покоя. Но она бывает разной. Здесь — хорошо, спокойно. Это сначала суета, а потом будет снег и тишина. Куда ты меня тащишь?

— Ну не можешь же ты меня бросить? — спросил я, начиная обижаться.

— Нет, — сказал он. — Вообще-то нет. Особенно с этим психом.

Мы прошли большую комнату с бетонным полом и попали в коридоры, которыми долго шли и без Фокса наверняка бы заблудились. Конечно, Фокс ненормальный, мне и самому он не нравился, это Райфайзен смог бы с ним договориться, но в тюрьме я оставаться не хотел. А когда я не хочу где-то оставаться, то быстро оттуда выбираюсь, так уж получается. Может быть, один бы я выбрался еще быстрее, но я боялся оставаться один, без Филиппа. Я привык уже быть с кем-то. Фокс завел нас в какую-то каптерку, как в армии, и там взял для всех нас теплые куртки, а себе еще и автомат. Это мне не понравилось — Ойхо добрая, и если мы ее найдем, я не хочу, чтобы с ней что-то случилось. Но пока я решил промолчать, очень хотелось из тюрьмы улететь. Солдат, который спал в каптерке, стал было задавать Фоксу вопросы, но тот быстро спросил его: «Что это там в углу?» и ударил под ухо.

— Они кругом, — сказал Фокс. — Они все видят и слышат. Но теперь им меня не остановить! Слишком поздно. Слишком далеко я зашел.

И он потащил нас дальше, коридорами, коридорами, а потом мы оказались перед дверью, к которой Фокс что-то приложил. Дверь сама распахнулась. и мы вышли на ровную площадку. Трое солдат метелками сметали снег с вертолета, еще двое забрасывали туда ящики. Фокс растолкал солдат и приказал нам лезть за ним в кабину. Там он закрыл двери и включил мотор.

— Все. Обратной дороги нет. Сегодня я узнаю все, чего бы мне это ни стоило.

— Идиот, — Филипп снова закрыл глаза. — Много я видел идиотов. Были и посмешнее.

Мы закурили, и через несколько минут Фокс поднял вертолет в воздух. Некоторое время он управлял машиной, а потом отошел в глубь кабины и стал там поливать книги бензином. Он и правда делал это основательно, поливал каждую страницу, сам даже весь облился при этом. Я спросил его, как же мы будем лететь без пилота, но Фокс сказал, что пилот здесь автоматический. Тогда я осторожно сел в кресло пилота и действительно, руль немного шевелился то в одну сторону, то в другую. Это было забавно, я осмелел и положил на руль руки, и стал представлять, что это я управляю вертолетом. Получалось очень похоже. Я попросил Филиппа посмотреть, но он не захотел, да и Фокс вернулся. Он заставил нас погасить сигареты, прогнал меня с кресла и опять стал задавать дурацкие вопросы. Я говорить с ним отказался, ну сколько уже можно? Тогда он решил меня задобрить и отдал нам мешок со всеми нашими вещами. Там были какие-то деньги, записная книжка Райфайзена, сигареты, косметика Марии и ее же лифчик, много всякой ерунды и еще мой компас. Я стал смотреть, как крутится стрелка, если крутить компас, и этим немного развлекся. Настроение снова поднялось, и я пошел осмотреть кабину и что там есть в ящиках. Фокс приглядывал за мной с пистолетом в руке. Кабина была большая и красивая, со всякими ремешками и железками, а в ящиках я нашел спирт. Не какую-то водку, а самый настоящий спирт, бутылку примерно с литр. Я внаглую отхлебнул, но Фокс ничего не сказал. Я тогда еще выпил, а потом порылся и нашел еще сухарей и фонарик и аптечку. Я позвал Филиппа, но он выпил только глоток, а вот аптечкой заинтересовался, стал ее изучать и расспрашивать Фокса. Фокс иногда отвечал, иногда нет, о чем-то думал. Так мы и летели часа полтора.

Вдруг у кресла Фокса что-то так громко запищало, что я спиртом подавился. закашлялся, а Фокс повернулся, схватился за руль и стал сажать вертолет. Мне он крикнул, чтобы больше не пил. Я, конечно, его не послушался. Может, он и правда сумасшедший, а я стану его слушаться. Филипп проглотил несколько таблеток и еще кучу высыпал себе в карман. Глядя на него, я спрятал за пазуху бутылку, и правильно сделал. Как только вертолет опустился и винт перестал крутиться, Фокс выгнал нас на улицу, а вслед покидал лыжи. Я как-то раз пробовал кататься на лыжах, но мне не понравилось, потому что упасть можно, это почти как велосипед. Но Фокс махал пистолетом, а на шею повесил автомат, так что пришлось нам пристегнуться к лыжам специальными резинками. Сам он тоже так сделал, повесил себе на спину рюкзак и повел нас куда-то. Вокруг была снежная равнина, и я спросил Фокса, как он знает, куда идти. Фокс сказал, что по компасу, и даже показал мне, как определять направление, где север, а где юг. Еще он сказал, что мы в Антарктиде и поэтому, хоть уже ночь, здесь светло. Пока мы шли, я все думал: хорошо это, когда ночью светло, или не очень. С одной стороны, плохо, потому что не знаешь день или ночь. Но с другой — хорошо, потому что можно спать, когда хочется, и не будет так, что ты проснулся, а везде темно и магазины закрыты. Я спросил Фокса, где тут живут антарктидцы, он засмеялся и показал мне в сторону: «Вон где!». Там, вдалеке я увидел пингвинов, это такие звери с длинными клювами. Точно, Фокс рехнулся, раз такие глупости говорит. Мы шли долго, то я, то Филипп часто отставали, потому что уставали, а еще я украдкой глотал спирт. Тогда Фокс ругался, возвращался, подгонял нас сзади, но потом все равно шел первым.

— Неймется этому придурку, — сказал мне Филипп, когда мы очередной раз встали отдышаться. — А посмотри, как хорошо кругом. Лучше чем в тюрьме.

Я ничего хорошего кругом пока не видел: снег и снег. Даже глаза начинали болеть. Фокс уже давно надел специальные темные очки, но нам таких взять не догадался, идиот. Наконец Фокс остановился и сказал нам, чтобы подъезжали осторожнее. Мы подошли, и оказалось, что он стоит на самом краю горы, просто гора белая и внизу все белое и издалека ничего не различить. Фокс сказал нам, чтобы мы на лыжах ехали вниз по склону.

— Если я переломаю себе ноги, — сказал Филипп, — тебе придется меня нести.

— Черта с два, мне хватит одного, а тебя пристрелю, — огрызнулся Фокс. — Езжайте тихонечко, то влево, то вправо, а если упадете, то старайтесь не сломать лыжи, до Ледника еще километров шесть-семь.

— А что ж мы не долетели? — не понял я.

— Чтобы они нас не заметили. Или ты думаешь, я идиот, и не понимаю, как погиб Коул?

— Да, мы думаем, что ты — идиот, — сказал ему Филипп и поехал вниз.

Он упал не сразу, а метров через тридцать, и покатился кубарем. Сначала отлетела в сторону одна лыжа, потом половина другой. Филипп катился долго, до самого низа. Я сказал Фоксу, чтобы он взял мои лыжи, они так целее будут, потому что я все равно так же покачусь. Фокс не успел ответить, как вдруг снизу, откуда-то из-под склона, поднялось летающее блюдце и повисло прямо напротив нас.

В блюдце сидела Ойхо, и я ей очень обрадовался.

— Привет! — крикнул я. — Как дела?

— Привет-то привет! — весело сказал мне кальмар. — Только, во-первых, не имею чести знать, а во-вторых, вы вступили в запретную зону и вам пора испариться!

Кальмар поднял вверх клешню с маленьким желтым камешком, и я спросил:

— Это что такое?

— А это испаритель и есть! — крикнул веселый кальмар. — Пришла пора прощаться!

Фокс ухнул и бросился вниз с горы. Никогда не видел, чтобы кто-то скатывался вниз так красиво. Кальмар, видимо, тоже такое видел в первый раз.

— Спортсмен? — спросил он меня, кивнув на удаляющегося Фокса.

— Нет, агент.

— Ты тоже?

— Нет, я — Мао. А где Ойхо?

— Надеюсь, ты не скажешь, что она твоя девушка? — кальмар все смотрел на Фокса и покачивал клешнями от восхищения. — Я собираюсь отбить ее у мужа. Она здесь, вчера приехала к нам. Теперь ты готов испариться?

— Нет. Я готов вместе с тем парнем, что валяется внизу, куда-нибудь отсюда отправиться, если тебе так надо.

— Отправиться куда-нибудь — это работа для испарителя! — он поднял было свой камешек, но остановился. — Слушай, а Ойхо любит театр?

Я замешкался с ответом, потому что не знал, любит ли Ойхо театр. Она меня в зоопарк приглашала, а в театр — нет. Я и про себя-то такого не знаю, люблю ли я театр. Кальмар устал ждать и подлетел на тарелке ко мне:

— Внизу поговорим! Залезай осторожно, а то приятелей твоих растеряем. Шустрые!

Я залез, и мы довольно быстро и плавно опустились вниз. По дороге я успел сбросить лыжи, они мне страшно надоели, и отхлебнуть спирта. Горло почему-то сильно обожгло, и как только мы опустились возле сидящего в сугробе Филиппа, я спрыгнул и заел спирт снегом. Кальмар решил, что я пытаюсь удрать, и выстрелил в меня из своего камешка, но промазал и угодил в сугроб, который и правда тут же испарился. Получилась большущая туча тумана, в который я сразу прыгнул, сам не успев подумать, почему. В туче было сыро и ничего не видно, и я сразу заблудился, это было похоже на облако, хотя я в облаке не был. От нечего делать выпил спирта, от души выпил, потому что сердце колотилось. Я, видимо, действительно был не готов испариться. Горло снова обожгло, а снега не было, я стоял по щиколотку в воде. Я зачерпнул воды ладонью и запил, и тут из облака вышел Саид.

— Здорово. Тебе Николаев просил передать, что он ждет Книги. Он дежурный, — он смотрел в сторону.

— Как дела, Саид? Спирта хочешь?

— Нет, у меня теперь есть... Слушай, баранья башка, я Борхонджона видел... Он сказал, что голову тебе при встрече оторвет. Ну и все. Он нормальный мужик, отходчивый. Смеялся. Филипп-то что про меня говорит?

— Говорит, тупой ты. Не обижайся, он любя.

— Да ладно, — Саид улыбнулся. — Тупой, да. Ты меня извини и будь осторожней. А Книги лучше отдай.

— Так они у Фокса, а он их бензином полил, не хочет отдавать никому.

— Вот и прекрасно, ты их только подожги. Это ж рукописи, а они, как сгорят — сразу к нам попадают.

— Так спичек же нет!

— Ну придумай что-нибудь. Понимаешь, эти вот кальмары четырехклешные — они с другой планеты, но там все вымерли, теперь в своей Канцелярии. Вот занимаются всякой ерундой, Книги им наши нужны зачем-то. Любопытные очень. Я к тому, что дело-то хорошее. Сожги их как следует и дыши свободно.

— А спичек у тебя нет? — но я уже не видел Саида, он махнул рукой и ушел в облако.

Пришлось еще выпить спирта.

Вода под ногами уже превращалась в лед, я решил выйти из облака, пока не вмерз по щиколотки. Вышел как-то сразу, и передо мной оказался Филипп. Он брел куда-то, озираясь по сторонам.

— Мао, ты куда пропал? Идем отсюда, заварушка тут.

— Филипп, надо Книги сжечь.

— Почему тебе все время чего-то надо? Почему мне ничего не надо?

Тут же перед нами опустилось блюдце с кальмаром.

— Два вопроса, господа, два вопроса. Где ваш третий, и любит ли Ойхо театр?

— Не знаю, — сказал я.

— Чего именно? — не понял кальмар и тут же как из под земли выросший Фокс приставил автомат ему к спине.

— Отличная работа, ребята. Теперь осторожно выньте его из аппарата, — сказал нам Фокс. — Только не повредите. И сами не делайте резких движений.

Кальмар стал возмущенно бормотать что-то, цепляться за сиденье, но мы его вытащили. Я сказал ему, что не знаю ни любит ли Ойхо театр, ни где Фокс, то есть тогда не знал, и спросил, есть ли у него спички.

— Не курю, — буркнул кальмар. — Чего вам от меня нужно?

— У нас будет долгий разговор, — Фокс обнял его одной рукой и поднял, другой рукой целясь в нас с Филиппом из автомата. — Все идем к вертолету.

— Ага, сынок, конечно, — кальмар обхватил его шею клешнями, Фокс тихо ахнул и повалился вперед. Придавленный кальмар все-таки посмеялся с минуту, прежде чем обратиться к нам за помощью.

— Вы видели это? Он думал, что только он крутой! А что меня полгода только тому и учили, как гуманоидов голыми клешнями выключать, ему в голову не пришло! Слушай, парень, я оставлю тебя в живых, если ты обещаешь рассказать это Ойхо. Подгребай на полюс, мы там скоро соберемся, сразу три дня рождения будем отмечать, и Ойхо придет. Гуманоидам можно без подарков!

— Я что же, по-твоему, в школе не учился? На полюсе холодно. Так что спасибо, в другой раз.

Мы вытащили его и усадили в блюдце. Потом я отыскал у Фокса Книги и зажигалку, отхлебнул спирта и приготовился сжечь Книги.

— Зачем это ты? — спросил кальмар, щелкая кнопочками у себя в блюдце. — Это не Книги Нибелунгов? Мое начальство их ищет. Перестань.

— Ойхо сказала, что они вредные для хозяев. И Небесная Канцелярия их тоже ищет, — я чиркнул зажигалкой, там что-то хрустнуло, но огня не появилось.

И тут же подскочивший Фокс ударил меня ногой, и я отлетел от Книг, а он упал на них животом.

— Если ты выстрелишь в меня, я сгорю вместе с Книгами, они пропитаны бензином! — закричал Фокс кальмару. — Бесценные знания, содержащиеся в священных Книгах Нибелунгов, будут потеряны для вас навсегда!

— Ну если Ойхо так тебе сказала... — кальмар полыхнул в него испарителем и не стало ни Фокса, ни Книг.

В облаке пара я первым делом нащупал Филиппа и схватил его за руку, потом выпил. Я ожидал, что кто-нибудь появится, но никто не пришел, ни звука я не услышал, только Филипп шуршал упаковками таблеток. Потом Филипп потянул меня за собой, мы пошли, и скоро туман перед нами рассеялся. Перед нами была снежная равнина. Филипп пошел прямо вперед не оглядываясь, а я оглядывался несколько раз, но никого не увидел: облако рассеялось так же, как и первое, мы были совсем одни. Так мы и шли, никуда не спеша и ни о чем не разговаривая, ведь иногда приятно помолчать. Мы шли медленно, иногда я останавливался и пил спирт, а иногда Филипп останавливался просто так, и я его догонял. Когда у меня кончился спирт, мы оказались на берегу моря. Невдалеке от нас ходили туда-сюда пингвины.

— Смешные звери, — сказал я Филиппу.

— Это — птицы, — сказал Филипп.

Вот так, а я думал — пингвины.

* * *

Филипп уселся в сугроб и долго молчал. Мне стало скучно, и я начал думать, о чем бы Филиппа спросить, но вроде бы мне все было ясно. И вот тогда я решил вспомнить все, что со мной случилось, а для памяти записать. Я пишу пальцем на снегу слово за словом, а потом ладонью стираю их, это очень удобно, только мерзнет палец. Тогда я его грею, и поэтому пишу долго-долго, но солнце совсем не двигается. Поэтому я не знаю точно, сколько времени я это пишу. Долго. А еще я уже давно не пью, судя по тому, что голова болит, и вот очередной раз выполняю обещание Борхонджону. Чего он там злится? Я ему очень благодарен. Раньше я просто не знал, что делать, когда трезвый, а теперь научился видеть, как в этом мире все хорошо. Несколько раз я ходил к этим птицам, отнимал у них рыбу, ел ее, Филипп иногда тоже ее ел, но мало. Иногда я предлагал Филиппу куда-нибудь пойти и вот сейчас попробую еще раз.

— Некуда и незачем, — отвечает Филипп, и так он делал уже несколько раз.

Я знаю, что некуда и незачем, но мне скучно, и немного холодно, и уже хочется выпить, даже просто пива, ведь сколько уже можно есть снег. Я надеялся, что появятся какие-нибудь люди, ведь кто-то же должен следить за птицами, крылья им отрезать, чтобы на юг не улетали, но никого нет. Видимо, до города далеко. Это не страшно. В другом месте надо торопиться, чтобы успеть засветло, а здесь не надо. Здесь всегда светло. А Филипп никогда не торопится. Сейчас еще раз схожу за рыбой к птицам, а потом снова предложу Филиппу куда-нибудь зачем-нибудь пойти. Мне скучно. Одна птица полезла со мной в драку, но я треснул ее здоровой рыбиной по морде. Филипп на мое предложение идти не ответил ничего, он совсем холодный. Нашел точку покоя и сразу заснул. Оставил меня одного, среди снегов и рыбных птиц, далеко-далеко от магазина. Хотя я понимаю, он не виноват, просто так нужно. А я вот не могу успокоиться, наверное, я бессмертный. Впрочем, я еще в детстве это подозревал. Вот с такими мыслями я и отправляюсь в путь, а значит, заканчиваю записывать. Не могу же я писать на ходу? Попробую на ходу думать, потому что больше делать нечего. И я уже придумал, куда я пойду. Я пойду туда, где теплее, там и должны быть люди, я пойду на юг. Раньше я не знал, где это, но теперь у меня есть компас от моего друга Райфайзена. Там должны же быть магазины, и что-нибудь случится, и все как-нибудь устроится. Вот только как бы добраться побыстрее? Даже идти не хочется. Эх, выпить нечего, а так бы что-нибудь обязательно придумалось. Придется пешком.

Или попробую догнать ту мохнатую зверюгу с длинным носом, которая с час назад откопалась из снега и тоже пошла на юг. Ее еще видно вдалеке, я мог бы залезть ей на волосатую спину, просто немного страшно, она большая. А еще нервирует выражение ее глаз, прямо как у моего директора школы, и лоб такой же здоровый, и клыки, как у слона. Зверюга, прежде чем уйти, бродила вокруг, все поглядывала на нас, нарисовала носом зачем-то в снегу треугольник, а потом к каждой стороне треугольника квадраты пририсовала. Чего добивалась? Потом ко мне тянула нос, я в нее снегом бросил, чтобы не мешала писать, ушла. Догнать и помириться? Все-таки попутка. Догоню. А Филиппа я сейчас забросаю снегом, ему так будет и теплее, и еще спокойнее, а он всегда искал, где потише.

Ну, прощайте, глупые птицы, не нужна мне больше ваша сырая рыба!

Октябрь 2000 г. — Февраль 2001 г.

Художник Дмитрий Горчев

Андрей ЛАЗАРЧУК«У КОШКИ ЧЕТЫРЕ НОГИ»<emphasis>Рассказ</emphasis>

Едемская улица вела, как всем понятно, на городское кладбище, лежащее меж двух холмов, а потом превращалась из улицы в дорогу и петляла по чистому полю Бог знает куда, говорили, что до богатой деревни Едемки. В ту сторону Никита с Плашкой не ходили никогда, потому что Драбка, Федул и вся их кодла отправились еще летом туда за яблоками и не вернулись. Еще кто-то, вроде бы очкастый Граф, рассказывал, что дальше по дороге там есть речка, мост, за мостом тракт и железная дорога, разъезд, где почти нет охраны и совсем нет мильтонов и можно забраться под вагон и проехать совсем недолго, день или два, и попадешь прямо к Макару, где есть все: и горячие печки, и лопать каждый день дают, а за это только и надо, что мыться в бане и отсиживать в школе на уроках, и еще врачи уколы ставят для опытов, да только туда не всех берут, а вот кого берут, он, Граф (или это был не Граф?) знает, но не скажет. Потом настала зима, Граф тоже насовсем исчез, и спросить стало не у кого.

Никита с Плашкой уже однажды побывали в приюте и удрали очень быстро, потому что жрать было нечего, то, что давали в столовой, отбирали шакалы, а объяснить им, что Плашку обижать нельзя, у Никиты попросту не получилось. Как это, всех можно, а тут кого-то нельзя? И ночью, не дожидаясь, пока что-то случится, Никита укутал Плашку старым драным одеялом, а сам ушел в чем был, поднапхав под бушлат совершенного уже тряпья. Плашку пришлось тащить на себе, ножка-то у нее одна была ходячая, а вторая то так, то эдак. Старый их чердак уже закрыли, забили и засов поставили с висячим замком, но тут вдруг подвалило: пустили их в старую кочегарку и даже дали место у трубы. Атаманили в кочегарке Гвеня и Марго. У Гвени не было левой руки по локоть, и он врал, что воевал на Польском фронте у Тухачевского, потом угодил в плен к австриякам, от них сбежал, попал к румынам и что хуже румын никого на свете нет: за какие-то прегрешения они отрезали Гвене яйцо. И заставили сожрать. Тогда ему было тринадцать лет. Марго была нормальной веселой шалашовкой, у нее стояла своя будочка, стена к стене с кочегаркой, и в удачный день вся кодла ела белый хлеб с колбасой и конфетами и запивала сладкой Массандрой.

Приют, из которого удрали Никита и Плашка, через месяц сгорел дотла, и Никита порадовался своей предусмотрительности.

Сами Никита и Плашка аккуратно промышляли на рынке: Никита стягивал на себя взгляды торговцев, облизываясь на их товары, а Плашка тихонечко приторбливала то, что оставалось без надзору. Ее никогда не замечали. Никиту же сколько раз ловили, но он всегда был ни при чем.

* * *

«Феликс, а Феликс, сбылась ли твоя мечта?»

Полусон. Все, что он может себе позволить. Колеса на стыках: бу-бух, бу-бух... бу-бух, бу-бух...

«Феликс, а Феликс, счастлив ли ты?»

Какое тут может быть счастье...

Засасывает. Хуже болота, хуже воронки. Морской кракен оплел щупальцами и медленно пожирает, глядя глаза в глаза. И задает вопросы — без голоса, изо лба в лоб.

«Феликс, а Феликс? Давно ли плакал ты, чадо?»

Не чадо уже, а исчадье. То, что вышло из чада. То ли из дыма, то ли из ребенка. Что, впрочем, одно и то же — в каком-то удаленном смысле.

Глаза не отпускают.

Если вспомнить фамилию, уйдет. Потом вернется опять. Так уже было, только потом фамилия все равно забывается, чем дальше, тем сильнее. Прозвище — пожалуйста, но прозвище не спасает.

Чулак. Чулак. Чулак...

Нет, не спасает. Смотрит в глаза.

«Феликс, а Феликс? Много людей счастливыми сделал?»

Много. Так много, что и не охватить разумом. Но еще больше — несчастливы до сих пор. Опускаются руки...

Тот смотрит сквозь толщу воды, сам опускаясь — медленно, медленно. Пузырек воздуха плывет вверх, за ним другой. Волосы текут с водою вместе и с водою вместе мутнеют от облачка крови.

Чулак. Ну кто же тебе виноват, что ты вышел не вовремя поудить? До рассвета, по туману? Проснулся слишком рано или заснуть не мог: мучили съеденные давней цингой зубы? Да еще забрался на горе не в ту лодку? Чужак, пришлый, почти что бродяга, шалашник. Урядник вон тобой интересовался...

Уйди. Послушай, уйди сейчас. Не наговорились разве в то лето? Не наговорились за жизнь? Сколько прошло? Больше двадцати пяти лет. Не могу больше.

Так люди ж решили, что утоп я в озере Ад. Не за что мне такое, Феликс. Может стать, что и к раю я не способный, но Ад — это точно не для меня. Ты вот про чистилище ваше католическое так хорошо рассказывал...»

Проснуться. Стряхнуть. Стряхнуть!

Никого. Совсем тусклая ночная лампочка, и бу-бух, бу-бух, бу-бух... и за окном луна, красная, исполинская, с обгрызенным краем. Во всем теле закостеневшая боль.

Достал фарфоровую марафетницу с портретом Пилсудского. Холодными пальцами откинул крышечку. Смесь кокаина и морфия, «эсеровка». Спасает, хотя бы на время.

Неслышно подскочил секретарь. В руках поднос, на подносе стакан с теплым молоком. Поставил на стол и исчез.

Две ложечки порошка... легкое онемение нёба...

Скоро можно будет жить дальше.

* * *

Они угодили в лапы мильтонов, когда и не ждали. Ведь ловили летом да осенью — в городах, весной — на дорогах. Зима всегда считалась временем спокойным... но ранним морозным вечером их сцапали просто на улице, бежать было бесполезно, Плашка опять хромала. Теперь здоровенный усатый дядька в сильно, до белизны, потертом кожаном пальто и солдатских ботинках, зашнурованных новенькими сыромятными ремешками, вел их, крепко держа за локти, по скрипучему снегу к огромному сараю, обнесенному забором с колючей проволокой поверху. Насколько Никита знал, это был один из городских дровяных складов, и сюда лучше было не соваться.

За забором снег был утоптан, укатан и сплошь покрыт щепками и корой. Стояли два грузовика, один тихо, другой пердел и трясся.

— Ну, товарищ Кузьмичев, ну ты жь боже жь ты мой, ну сколько можно их водить и водить! — выскочил откуда-то сбоку румяный и кругленький. похожий на нэпмана типчик в котелке, натянутом на уши, и малиновом пальто. От нэпмана его отличал только широкий ремень, на котором болтался наган в желтой кобуре. — Уже скоро тридцать будет! А план-разнарядка на двенадцать душ! На двенадцать, вы жь это знаете лучше меня!

— Тихо, тихо, товарищ Соломончик. Что нам с вами тот план? Нам беспризорность искоренять велено, тут план не помощник. Инициативу масс проявлять — так нас товарищ Дзержинский учил или не так?

— Так-то так, учил, да, а чем мы их таки кормить будем? Поить, одевать? Размещать под крышу и одеяло, в конце концов? Вы это будете делать? Нет, вы же мне их приводите и говорите: Соломончик, алле-оп! И Соломончик сейчас опять вывернется наизнанку на потеху почтеннейшей публике!..

— То есть провианта нет, ты это хочешь сказать?

— Ну, как так нет? Но это лее приходится самому ходить, угрожать пистолетом, будь он неладен, потом ругаться с возчиком, чтоб ему любить только свою кобылу...

И в результате Никита с Плашкой получили по огромному куску подсохшей французской булки, на палец намазанной маслом, и сколько угодно горячего жидкого чаю с сахаром. Плашка ссосала свой кусочек, а Никита заныкал.

* * *

Стало тихо. Поезд неслышно свистел по снегу, чуть подпрыгивая на ухабах. По вагону гуляла поземка, заставляя подбирать ноги и кутаться в шинель. Чулак стоял за плечом, не показывался.

«Не надо было меня убивать, Феликс. Видишь, во что сам теперь превратился? Хорошо, если еще год протянешь...»

Не надо было убивать... Может, и не надо. С испугу вышло, не по злому умыслу. Вдруг обуял такой ужас, что побег — давно задуманный, да и что там говорить — спасительный побег, ведь точно умер бы от тоски в ту осень или зиму, — сорвется. Из-за дурака, который по темноте вышел на Каму поудить рыбки...

«Ведь все лето об этом и говорили: что не может быть счастья на крови. И Царствия Божия на единой слезинке ребенка — тоже быть не может. Говорили, соглашались... И чем кончилось? Веслом по башке. Сам же все испортил — навсегда».

Знаю...

Нет, Чулак, ошибаешься ты — пусть в одном, но в главном. Не все я испортил, а только то, что вокруг себя. И теперь вот исправляю, исправляю... и исправлю, вот увидишь, все исправлю, дай только сил чуть побольше. Улетают силы, как пар из паровоза, а новой воды пока не залить. Не залить...

Вагон был огромен и гулок, как туннель. Без малейшего проблеска света в конце.

* * *

От тепла и внезапной сытости Плашка осовела. Она еще дотащилась кое-как до нар, куда-то втиснулась, рядом трещала печка, ее прикрыли мешком, потом еще одним... Она не знала, спит она или нет.

Ах, беда приключилася страшная, пели вокруг, подыгрывая на зубариках, на помойке ребенка нашли, его вымыли, его вытерли и назад на помойку снесли... у нее голубые глаза и на длинных ресницах слеза, ах. зачем наступил ей на хвост ты, прохвост, несмотря на ее малый рост... Потом кто-то упал, и все долго хохотали, и кто-то, все время приговаривая «етёл-котёл», рассказывал, как красные мадьяры спасли его от страшной смерти, перебив из пулемета несколько тыщ белых офицеров.

Потом Никита растолкал Плашку, поднял, укутал мешками и куда-то повел. В дверях их попытался задержать бесформенный мужик, но Никита, неразборчиво бубня, что-то объяснил ему и повел Плашку дальше, воняло, она подумала, что в нужник, но получилось мимо нужника — в полную темноту. Там была еще более темная дыра, они пролезли в нее, и Никита тут же повалил Плашку на снег и придавил сверху.

Загорелся желтый свет, и над самой головой прогремело:

— Мышата попались!

Их подняли за шкирки — Никиту просто на ноги, а Плашку высоко над землей. С высоты она увидела, что рядом лежит что-то длинное, так же. как и она сама, закрытое мешками.

Никита дернулся и пяткой сбил мешок в сторону. Под мешком лежал Гвеня. Один его глаз был зажмурен, другой — широко открыт.

— С бандюгами — только так, — сказал тот, кто их поймал. — А вы давайте-ка обратно, нечего по темноте бегать, утречком вас отвезут в дет-колонию, к хлебушку, к теплу...

— Сестренку, — сказал Никита тупым голосом. — Сестренку в нужник веду... Хроменькая она.

— Ну да. Вон нужник-то где остался. Промахнулись, мышата. Больше сквозь забор не лазьте, нечего тут делать. Быстро, быстро назад.

— Гвеня... — прошептала Плашка. — А как же?..

— Ш-ш, — сказал Никита. — Ш-ш-ш...

Они нырнули в дыру обратно и там затаились.

— Ты дернуть хочешь? — спросила Плашка тихо-тихо, в самое ухо брата — и почувствовала, что он кивнул. — А зачем? Может, в приемнике лучше будет? Теперь, когда без Гвени...

Никита помотал головой. Он всматривался и вслушивался в темноту по ту сторону забора.

Скоро Плашка начала мерзнуть. Но она так привыкла к этому состоянию — насколько вообще можно привыкнуть к холоду, — что не дрожала и не жаловалась. Просто изо всех сил старалась удержать в теле последнее тепло. Она будто бы прикрывала деревянными ладонями чуть тлеющий костерок.

Никита еще раза два пытался проскочить через лаз, но останавливался в последний миг. А потом стало вообще невозможно: по ту сторону забора стало светло, свет лился сквозь щели, и кто-то громко ругался. Там совсем рядом что-то волокли, бросали, роняли. Надо было уходить, страшно затягивало в сон.

— ...не могу, и не требуйте от меня, товарищ Дардзенс! — кто-то в этом сне кричал глухо, как сквозь шапку. — Смертный же это грех...

— Единственный по-настоящему смертный грех, товарищ Кузьмичев, — это не выполнить задание партии, — скрипучим, даже скрежещущим голосом, от которого хотелось проснуться, отвечали ему. — Нам партия и сам Феликс Эдмундович поручили ликвидировать проблему беспризорности — и мы ее ликвидируем! Во что бы то ни стало. Ты меня понял?

— Но не таким же способом, помилуй Бог...

— За что миловать, товарищ Кузьмичев? За то, что ты пробивал путь к светлой жизни — и не для себя, а для миллионов трудящихся масс?

Рассматривай беспризорность не как отдельных представителей несовершеннолетних, а как классовое явление, доставшееся республике в наследство от кровавого николаевского режима. Это ведь все остатки догнивающих побитых классов: воры, дворяне, поповские и офицерские щенки. Ты понял меня, Кузьмичев? Так вот: или завтра город будет чист, или сам пойдешь к стенке. Партбилет положишь и пойдешь, как миленький...

Что-то тяжелое упало с грохотом и треском, кто-то закричал и стал ругаться с матюгами, а за спиной у Никиты и Плашки громко застучал мотор грузовика, и весь двор осветило голубыми фарами.

— В машины! Грузитесь быстрее, едем!

* * *

Он уснул на минуту — словно головой в прорубь, там вывернулся и снова всплыл, теперь уже холодный и прямой. Плохо, что Чулак так и не ушел, сидел за столом, пил чай, бормотал себе под нос. Будет теперь таскаться следом весь день, хватать за локоть, гундеть под ухом, как надоедливый вятский комар.

Уйди, Чулак. Сделай милость, уйди.

«Что тебе мои милости, Феликс? Тебе сейчас Божья милость нужна, не моя. Не пей молочка, теленочком станешь...»

С-собака. Знает, куда ткнуть шилом.

От кокаинизма пытался вылечиться в Швейцарии — тайно, товарищам говорил, что от туберкулеза. Почти получилось, стал контролировать себя, научился обходиться без. После переворота сорвался. Тогда многие пристрастились, Троцкий прямо говорил, что без кокаина ни Колчака бы не разбили (именно кокаином разложили белочехов, почти три тонны из парвусовского запаса на них потрачено было — партизанскими тропами доставляли, через калмыков, через хакасов, — и аэропланами...), ни Перекоп бы не взяли — спирт с кокаином раздали бойцам перед штурмом... И сам вернулся — пришлось вернуться, потому что не спать приходилось неделями, а голова нужна была ясная и холодная.

А чтобы сердце не стерлось, добавлял морфий, как Вацек-бомбист еще в тюрьме научил. Главное, больших перерывов не делать. И вот — который год уже...

«Не слушаешь ты меня или не слышишь — не знаю. А зря, дурного-то не подскажу. Как-никак свой человек, ты потом, как Его увидишь, вспомни: был, мол, такой Чулак — забыли его, потеряли, а он — суда молит. Эх... зря болтаю...»

О чем ты?

«Да все о том же. О воздаянии. Далеко Он от нас и видит издали плохо, а может, мольба медленно доходит, вон, наподобие как письма в войну, а может, живем мы шибко. Ну и посылает потому к нам го ли ангелов, то ли разведчиков — а мы-то их не признаем! Содомцы не признали — и где тот Содом? Евреи не признали — до скончания света жить им без родного угла и хаты, всегда на чужбине. Достоевский, помнишь, фантазии строил про Великого инквизитора — а я все думаю, что это наши старокнижники были... Должен, должен кто-то бродить сейчас и смотреть, чтобы потом доложить. Ангел с крылами, или плотник, себя царем объявивший, или солдат беглый, или маленькая хромая девочка. И опять ведь не признаем, распнем, в воду кинем, пулей пронзим, в цепях замучаем... А Он, когда весть дойдет — со всего плеча, да как всегда, не по тем, кто сам виноват, а по ком попало, кто рядом стоял, а то и просто — до седьмого колена, по единоверящим, по единоговорящим...»

Ерунду говоришь. Какой солдат, какая девочка? Какой Бог, наконец? Если и был, то спит.

«Вот-вот, а как проснется — да спросонок, не разберясь, по правым ли, по виноватым ли... Аз воздам. За что? А за грехи отцов. Вот ты, Феликс, ты ни черта не боишься, и правильно: помрешь— похоронят. Ну, а допустим, если б ты знал наверное, что приказал вот давеча начальника станции расстрелять будто бы за саботаж, а на деле в острастку, а у него семеро по лавкам, — и за это завтра у твоей сестрицы Альдоны произойдет удар, паралик ее разобьет, и племянники твои счастья лишатся, — вот тогда как? На принцип пошел — или подумал бы еще?»

Ничего не понимаю. Ты пьян или нанюхался, Чулак.

«Я и говорю — слаб Он и стар, да и ты не Иов. И вообще поздно уже. Поздно, поздно. Не отмолишь, потому что не успеешь. Слово тебе скажу, и ты то слово запомни. И молочка не пей больше, не пей...»

Потом Чулак подышал на стекло, пальцем написал что-то — и исчез.

Дзержинский наклонился, стал всматриваться. Сквозь заоконную серь слова то проступали, то тонули в стекле. Потом медленно возник, переместился и пропал позади желтый свет обходческого фонаря. Слово было «КАТЫНЬ».

Оно казалось полузнакомым... вот только что слышал... сейчас вспомню...

От напряжения он проснулся. За окном было светлее, чем казалось, и много холоднее — стекло в кружевном инее по краям, «куржаке». И, конечно, никакой надписи.

Он подозвал секретаря, выпил стакан теплого молока — на этот раз чистого, без «эсеровки». Поколебавшись, спросил:

— Словацкий, вы не помните, что такое «Катынь»? Приснилось — одно только слово.

— Не твердо уверен, Феликс Эдмундович, но вроде бы река. Где-то в Полесье. Нужно узнать?

— Не обязательно. Когда прибываем?

— Через двадцать пять минут.

— Хорошо. Тогда давай умываться...

* * *

Когда грузовик уехал, оставив только вонь, Никита поднялся на ноги и с трудом поднял Плашку. Кругом был зимний лес, и чуть серело низкое небо. Снег не падал сверху, а просто возникал в воздухе, мелкий и колючий. Дорогу было видно еле-еле.

— Куда пойдем? — бодро спросил Никита. — Вперед или назад?

— Я... не могу, — тихо сказала Плашка. — Я ногу... опять... Ты знаешь что? Ты меня оставь. Я тут полежу, а ты иди. Если кого найдешь, вернешься...

— Дура ты, — сказал Никита.

Шагов сто он ее нес. Потом сколько-то волок по снегу. Потом полз с нею на спине. Потом больше не смог ползти. Лег рядом, сгреб в охапку.

— Кажется, это все, — сказал он.

— Ага, — легко согласилась Плашка. — Ты только не бойся. Ты слушай. Как красиво поют...

Художник Владимир Камаев

Святослав ЛОГИНОВТАМ, НА ВОСТОКЕ<emphasis>Рассказ</emphasis>

Зарницы полыхали в полнеба, призрачно-синие, настолько стремительные, что даже в миг вспышки в них невозможно поверить. И бесшумные. Это особенно страшно — тишина, затопившая мир в ту минуту, когда он рушится. Не весь, конечно, где-то люди и знать не узнают о приключившейся беде, но здесь тем, кто уцелеет, больше не жить.

Утром обнаружилось, что затворище породило разом два пузыря, пелена обняла ближний лес и холм, на котором стояла мельница. Теперь на очереди поля, а там и деревня. Возможно, с первого раза накроет не все дома, но уж ее дом наверняка. И бежать некуда, путь на запад надежно перекрыло затворище, а с иных сторон доброй земли нет, одни гнилые болота, да горы на юге, неудобные сохе и враждебные чужакам. Им отныне всюду быть чужаками — дома оставаться нельзя. Значит, нужно проситься в рабство к горцам или гнить в болотах, откуда возвращаются немногие. Или, все же, остаться дома, самому пойти навстречу затворищу, крича и грозя кулаками, а оно будет невозмутимо ждать, а когда коснешься тонкой пелены, все будет враз кончено, лишь бледная молния метнется от земли к небу: беззвучная и почти невидимая в солнечных лучах.

Поутру деревня зашевелилась разворошенным муравейником. Скот отгоняли подальше от новой границы, собирали скарб, готовясь к отъезду. Бежать некуда, но надо. Болота тоже не начинаются вдруг, есть в мокром лесу сухие островки, негодные под пашню, но для домов вполне подходящие.

Там можно приткнуться, а хлеб до поры сеять на старом пепелище у самых пузырей, авось они еще сто лет с места не двинутся. Ведь нажрались, что им еще, окаянным, надо?

Алина не собиралась никуда и не собиралась собираться. Ежели затворище завтра двинется, то ее дом, и поле, и сливовый сад накроет наверняка, они теперь самые близкие к бесплотной жути пузырей, но это не имеет никакого значения. Ее уже накрыло, когда ночью в единой вспышке сгорели мельница и дядька Мефодий, упрямо не желавший уходить с опасного холма. Теперь Алина осталась совсем одна. Покуда в семье хотя бы два человека — это семья, а одинокий человек — полное недоразумение. Рука с одним пальцем хуже, чем просто культя, потому что сильнее болит.

Родители Алины погибли три года назад, когда закрылся проход на запад. Затворище не любит воды, и долгие годы вдоль самого берега озера оставалась свободная тропа. Думали, что она так навсегда и останется — пуповинка, связывающая обреченное селение с остальной страной. Загадывали в случае несчастья бежать озером. А вот не сбылось. Сорок лет затворище копило силу, а потом разом сглотнуло озеро и последнюю дорогу к своим. Отец с матерью как раз поехали на материк, прикупить кой-что на ярмарке и навестить старших дочерей, выданных в деревни по ту сторону затворища. И добро бы отрезало их там, не позволив вернуться, а то убило на обратном пути. Каких-то сто шагов не успели доехать. Сестры, небось, надеются, что отец с матерью поспели к дому и поднесь живы И она бы надеялась, что родители задержались в гостях и теперь мыкаются у свойственников, но пошла глянуть на дорогу: не едут ли? — и видела все как есть.

В солнечном свете зарниц не разглядеть, и молния кажется просто маревом, в котором истаивают, сгорая, деревья, птицы, люди и даже камни, ежели они пришлись в неудобном месте.

Алина стояла на пригорке, махала подъезжающим платком, когда воздух задрожал, по озерной глади прошлись десятки смерчиков, и одинокая сосна, кривившаяся у самого берега, вспыхнула свечой и упала, расколотая сверху донизу. Отец приподнялся, хлестнул жеребчика, верно надеясь уйти, но синее пламя полыхнуло из-под самых лошадиных копыт, и лишь тележное колесо еще долго катилось, вихляя по опустевшей дороге. Алина бежала, раздирая грудь криком, которого сама не слышала в убийственной тишине, и так бы, наверное, и ушла под затворище, но споткнулась на ровном месте, упала, вскочила, тут же снова повалилась на убитую дорогу, и еще... а потом на запястье сомкнулись каменные пальцы. Дядька Мефодий тоже вышел поглядеть, не возвращается ли сестра с мужем. Мельник, даром что хромой, умел колдовским прищуром бычка с ног сбить. Так и догнал сдуревшую девчонку, притащил домой. Синяки с Алининой руки месяц сходили.

Судьба одинокой девчонки в деревне ясна как на ладони, но за дядькиной спиной — иное дело. Жили, конечно, врозь: девка, хоть раз на мельнице переночевавшая, хуже порченой, а у мельника вся сила в поставах, ему надолго отлучаться нельзя, а то крылья перестанут ветер ловить. Однако и одного имени хватало. Мефодия деревенские пуще затворища боялись, и шутить с его племянкой никто бы не решился. С хозяйством тоже: работников Мефодий брал с уговором, чтобы Алинино поле и огородишко вспаханы были. Со всем остальным девчонка сама управлялась.

Так и выросла, минуя чужие похотливые руки и гулящую судьбу. Уже дважды к дядьке Мефодию сватов засылали, а он отказывал, как бы от своего имени, а на деле спросив племянницу, по душе ли ей жених. Теперь дядьки нет, осталась одна как перст, тот самый, что хуже культи, потому что сильнее болит.

Сразу сгинуть не позволила корова. Тварь безвинная, ей-то за что страдать? Корову подоить надо, в поле выгнать, вечером домой привести. Днем привычные дела тянутся, цепляясь друг за дружку. А ночью самая гибель к сердцу подступила. Алина до полуночи сидела на крыльце, не смея войти в дом, словно там петля под потолком ждет, невидяще глядела в сторону леса. Хорошую чащобу даже пожар дотла выжечь не может, и сейчас над бывшим бором было неспокойно. Словно голубые огоньки пляшут над потухающим углем: вырвется, мелькнет секундным пламенем и сгинет. Это ужравшееся затворище выбрало хоть и расколотое, но покуда живое дерево и слизнуло его синим языком. Еще неделю, а то и две будут этак ходить могильные огоньки по бывшим лесным угодьям. Хороши огоньки... каждый в три человечьих роста.

Огни гуляют в ближнем краю, а вдалеке все мертво. Скоро то же спокойствие придет и сюда.

Тьма за горизонтом улыбнулась мгновенной вспышкой зарницы. Такое можно видеть чуть не всякую ночь: зверь, а то и человек заплутал в ночи и, не разобрав, куда его занесло, коснулся покрывала. Затворищу все равно, когда глотать встречных, просто ночью синее пламя легко увидеть, а днем его, поди, никто и не различит.

Второй всполох, ярче первого, взметнулся из-за окоема, а следом засияло отовсюду, уже не синим, а слепяще-белым огнем, какого не увидишь даже в ту минуту, когда затворище окутывает новые земли.

Из деревни донесся крик, набатные удары деревянного била. Там, словно в пожаре, полуодетые люди выскакивают из домов, хватают что попало из неувезенного, бегут прочь, проклиная себя, что вернулись на единую ночь под обреченные крыши.

Алина сидела неподвижно, пусто глядела в светокипящую даль. Она не сразу поняла, что там творится небывалое: буйство света за горизонтом не просто усиливается, а приближается медленно и неуклонно, словно пешеход, которому некуда особо торопиться, но и незачем останавливаться. И вот уже не зарница, а перевернутая молния стрельнула в ночные небеса. И немедля засияло там, где на Алининой памяти всегда бывало темно, ведь западный кряж ушел под затворище больше сотни лет назад. Но теперь огненный нож, рассекающий затворище на две неравные части, достиг пологих вершин и неспешно начал спускаться в долину. Следующий пузырь алчно взвихрился каскадом молний, засиял и, оказавшись не в силах сожрать добычу, лопнул, озарив мир холодным пламенем.

Никто, кроме Алины, не видел этого действа, опустевшая деревня давно замолкла, даже собачонки не оставалось среди домов, перепуганные люди торопились сейчас непрогаченными тропами, стремясь достичь лесистых островков, где надеялись отыскать спасение. И даже если кто-то оглядывался на брошенное село, то видел сквозь ветви лишь грозящее голубое зарево и не мог различить, что же там происходит.

Когда уже под утро, родились молнии на опушке знакомого леса, Алина медленно поднялась и сделала первый шаг навстречу тому, что двигалось сквозь затворище. Вчерашний пузырь, так и не успевший успокоиться, взорвался прежде, чем Алина вышла за околицу. Поле, холм, с которого начисто слизало дядькину мельницу, россыпь камней, вывезенных с пашни к лесу... Затем завалы разбитых, полусъеденных деревьев. Только что здесь пировало затворище, а теперь нет ничего, лишь бурелом, почерневший мох, жухлая трава и хрусткий колотый лед под босыми ногами. Лед, такой неожиданный в жаркую июльскую пору, когда ночи столь же теплы, что и дни.

Затем Алина увидела человека. Он медленно, словно на ощупь, пробирался меж раздробленных стволов, путался в обсосанных ветвях, карабкался на выворотни, хотя совсем близко оставался кусок почти свободной тропы. И все же человек шел, а не бесцельно топтался на месте. Ни разу он не свернул в сторону, ни на миг не прекратил механически-замедленного движения. На человеке была обычная дорожная одежда, за спиной котомка, затянутая на горловине ремнем, в руке — вычурная можжевеловая палка с обожженным концом. Ничто в его внешности не возмущало взгляд: просто путник, который только что прошел сквозь затворище.

Алина кинулась навстречу и, лишь подойдя вплотную, поняла, почему так странно двигается незнакомец. Он был слеп, широко раскрытые глаза застлало льдом.

Рука незнакомца обожгла холодом: белая, твердая, словно костяная. Но Алина не отдернулась, а плотнее сжала ладонь на стылом запястье и повела путника прочь от россыпей голубого нетающего льда. Человек не дрогнул, не удивился и не воспротивился, он покорно пошел следом, так что мгновенно пропало вспыхнувшее было воспоминание, как волок ее, ухватив за руку, дядька Мефодий.

Назад, из замерзшего леса, мимо мельничного холма, через нетронутые бедой поля, где вовсю колосится хлеб, к дому, отделенному от остальной деревни густым сливовым садом. В этом году сливы цвели на удивление, и теперь ветви гнутся от бремени ягод, едва успевших подернуться сизым налетом. Словно иней ложится на жесткую сливовую зелень.

Возле дома Алина усадила найденного человека на завалинку под нежаркие лучи только что взошедшего солнца, сама метнулась в дом, затапливать печь. У хорошей хозяйки и среди лета клетка дров в печи сложена, только огонь поднеси к нащепленной растопке. Следом в бане под каменкой затрещали веселым пламенем наколотые поленья. Нет жарче дров, чем от черной ольхи, а болото по ту сторону деревни все как есть черной ольхой поросшее.

Алина выплеснула в котел два ведра воды — пусть греется, притащила с кипеня свежей, затем простучала пятками в подвал, нацедила кружку сливянки. Кружка была большая, глиняная... отцова кружка. Потом из нее дядя Мефодий пил. Теперь посудина осиротела, да и сливянка стала ненужной. Бывало на ярмарке здешняя сливянка дороже заморских вин ценилась, а вот уже три года, как торговли нет, хочешь — сам пей, не хочешь — на землю выливай.

Сладкий хмель потек по подбородку, путник пытался глотнуть и не смог. Ледяные струпья в волосах начали таять, и хотя взор по-прежнему застилало льдом, казалось, что мужчина плачет. Тело безвольно заваливалось набок, и ясно становилось, что сам путник ни в дом войти не сможет, ни в баньке погреться. Бабку Ванду бы сюда, лекарку, она бы все справила как надо, а молодая девчонка чем поможет?

Алина обобрала лед с волос и одежды, попыталась растирать незнакомцу руки, но те оставались застывшими, словно самая кровь смерзлась в венах. Всхлипнув, Алина бросила свои жалкие попытки, еще раз сбегала в избу, подкинула дров в печь, хотя так топят только зимой, а если летом подкинуть лишку, то к утру в избе от жаркой духоты и жить нельзя будет. Сунулась в темную дверь бани. Поленья под каменкой уже рассыпались жаром, черные булыжники в центре угрюмо светились, вода в котле ходила, готовясь закипеть. Алина выгребла угли, остатки затушила, взвихрив золу, задвинула вьюшку под потолком и пошла за больным.

До бани его пришлось тащить чуть не волоком, хорошо хоть застывшее тело сгибалось в суставах, словно путник все еще шел сквозь затворище.

— Ой, что делаю! — отчаянно шептала Алина, стягивая исподнее с безвольного тела путника. — В баню с мужиком пошла!.. Этак только с мужем можно, а я-то!..

Со змеиным шипением взвился над камнями горький полынный пар. Духмяный пихтовый веник прошел вдоль спины по беззащитно выступающим позвонкам. Путник лежал на полке ниц, одна рука свисала к полу, но тело уже не казалось мертвым, в нем было заметно дыхание, лопатки медленно приподымались, а затем рывком опадали, и Алине чудилось, что в эту секунду из горла лежащего выскальзывает невидимая в банной полутьме льдинка. Стараясь не смотреть на мужское тело, Алина хлестала веником по спине, ягодицам, ногам... Особенно ноги пропарить: колючим веником по пяткам, тут всегда самая хворь собирается. Льняная рубаха, что оставалась на Алине, намокла и облепляла тело, мешая двигаться. В таком виде — хуже, чем голая.

— Ой, мамочки, что делаю! — Алина перевернула путника на спину, ладонью прикрыла ему лицо, чтобы губы не ошпарить, крутанула веником, нагоняя пар к горлу и груди, поросшей жестким волосом. Неживая одеревенелость, так пугавшая в незнакомце, исчезла, дышал он уже без сипения и свиста, видать, ледяной ком в груди растаял наконец, и теперь перед Алиной лежал обычный человек, а не мерзлая кукла, движущаяся благодаря неведомому и страшному колдовству. Веником по груди, по бокам — ох, осторожнее надо, сердце бы человеку не надорвать! — и снова ноги, по лодыжкам и пяткам, резко, с оттягом... Теплой водой окатила лежащего, наклонилась, закинув расслабленную руку себе на плечо:

— Идем, идем... нельзя много, хватит уже... сердце сорвешь.

В предбаннике насухо вытерла больного жестким льняным полотенцем — ой, что делаю! — попыталась нарядить его в сухое отцовское белье, не управилась с этим делом и, махнув рукой на всякое приличие, содрала с себя вымокшую рубаху и принялась вытираться сама. А повернувшись за одеждой, встретила оттаявший взгляд путника.

— Ты кто? — чуть слышно спросил он.

— Глаза бы отвернул бесстыжие! — страдальчески выдохнула Алина.

Всем телом ощущая свою наготу, она ухватила одежку, а облачившись в сарафан и повернувшись к путнику, увидала, что тот вновь сидит полузавалившись, из-под опущенных век слепо поблескивают белки закаченных глаз.

— Алиной меня зовут, — сказала девушка, — Алиной. А ты вставай, нечего тебе тут голышом сидеть, у меня уже сил не хватает тебя ворочать.

Путник не отвечал, и Алине таки пришлось вести его через проулок как есть нагишом, потому что одеть его она так и не сумела. Хорошо хоть вымершая деревня ничего не могла подглядеть и не судачила о том, как славно девка на выданье проводит свой первый самостоятельный день.

Дома Алина уложила человека, которого уже язык не поворачивался называть незнакомцем, на застеленную лавку у самой печи, откуда начинало тянуть густым домашним теплом. По шею укутала одеялом, на минуту присела рядом, но тут же, как подстегнутая, кинулась делать что-то по хозяйству. Даже минутное спокойствие оборачивалось своей противоположностью, грозило смятением и бедой. Алина перестирала одежду гостя, развесила ее в проветренной бане — там и снаружи не увидать, и высохнет за час. Затворила тесто и, покуда печь держит жар, испекла пирог с гречневой кашей и жареным луком. Хотела сходить на холм, затеплить свечку на том месте, где скрипела Мефодьева мельница, но не решилась одна и поставила свечу на столе перед кружкой сливянки. Эх, дядька, как тебя сейчас не хватает...

Путник спал. Алина, пробегая по делам, порой приостанавливалась, касалась выпростанной из-под одеяла руки. Рука была живой, но холодной, словно где-то за сердцем еще не мог растаять последний осколок льда.

Вот уже все дела переделаны. Изба чиста, хлев затворен, на столе — корчага парного молока и теплый пирог, прикрытый рушником. Вечерний сумрак еще не скоро, но поминальная свечка плачет все ярче, и нет сил быть одной.

Спящий повернулся на бок, открыл глаза. Несколько мгновений смотрел непонимающе, потом проговорил:

— Алина... А я боялся, что мне приснилось.

Алина, присевшая было на краю лавки, вскочила, придвинула отцову одежду:

— На, вот, одевайся. Твое еще, поди, не высохло, — а сама спешно убежала за печь, ненужно загремела ухватами.

— Тебя впрямь Алиной зовут? — донеслось из светелки.

- Ну...

— А меня — Гэр.

«Господи, что за имя? Не бывает у людей таких имен. Собака пристойней рычит. Может, понасмешничать гость решил?»

— Кто ж тебя назвал так?

— Мать, — путник, уже одетый, шагнул в кухонку. Отцовский наряд сидел на нем мешковато, телом парень не вышел, а так — человек как человек. И в глазах нет насмешки, видать, и впрямь Гэром зовут.

— У нас таких имен не слыхано, Издалека идешь-то?

— Издалека. Я и сам не помню, сколько иду. И откуда — не помню.

— Говорят, по ту сторону земли море будет, а за ним снова земля, и люди живут. Ты, часом, не оттуда?

— Может быть. Море я переплывал, да и не одно. Было даже, что чуть не утонул, а вот выплыл.

— А куда идешь?

— На восток.

— А что на том востоке-то? Ищешь что? — Алина никак не могла понять странных ответов.

— Не знаю, — тихо ответил Гэр. — Иду — и все.

А что он мог ответить девушке, пробудившей его от ледяного беспамятства? Он давно привык не оглядываться и никогда не возвращался к пройденному. Где-то в прошлом осталась полузабытая родина, ненужные друзья, мать, тихое: «Не уходи...», полное безнадежного отчаяния. И все-таки, он ушел. Сила большая, нежели он сам, вела его на восток. Порой он останавливался, но ненадолго, и, едва появлялась возможность, снова пускался в путь. Он привык шагать прямиком, не обходя препятствий, и преграды падали перед силой, что вела его в никуда. Пустыни, топи, враги, злое колдовство не могли его остановить и, если не желали уступить дороги, то рассыпались в прах.

Как-то тиран одной из далеких земель, полагавший себя непобедимым, велел бросить странного чужеземца в тюрьму, и на целый месяц поход Гэра замер. Владыка и думать забыл о случайной встрече и собственном небрежном приказе и, должно быть, изрядно удивился, когда стены подземного каземата раскололись и путник вышел на волю. А быть может, злодей не успел удивиться, поскольку замок его стоял поверх тюрьмы, расположенной в подвалах, и рухнул вместе с нею. Цитадели, выстроенные над тюрьмами, стоят не слишком прочно.

В другой раз каменный дракон, живущий в горах, отчего-то разъярился при виде крошечной фигурки, движущейся к перевалу. Чудище налетало, фыркая огнем, Гэр отмахивался палкой. Трижды он, сбитый ударом чешуйчатого хвоста, срывался в пропасть, но, очутившись на дне, вставал невредимый и вновь начинал карабкаться на обрыв. В конце концов дракон промахнулся и убился, врезавшись в скалу, рассыпался грудой базальтовых обломков, после чего Гэр смог продолжить путь. Он тогда свернул немного, чтобы взглянуть на драконью пещеру. Из норы тянуло зловонием, земля кругом была заляпана жидким навозом. Гэру стало противно, и он ушел, предоставив другим возможность отыскивать золото среди куч дерьма. Хотя, если бы путь его лежал сквозь пещерный лабиринт, он прошел бы его, не моргнув глазом и ни разу не поморщившись.

Что может ответить вечный скиталец человеку, не знающему ночи, проведенной не под крышей родного дома?

— Должна же быть какая-то цель, — подсказала Алина. — Просто так ходить — все равно, что на месте топтаться. Даже мельница не просто так крыльями машет, а людям муку мелет.

— Может, и есть цель, — Гэр пожал плечами, — только пока я не вижу ее. Стало быть, не дошел. Хотя, сдается, вся моя цель, чтобы идти. Понимаешь — чтобы не было в мире дорог непройденных и непроходимых.

Алина кивнула, не то чтобы согласившись, но не возражая. Подошла к столу, разрезала пирог, разлила по кружкам молоко:

— Ужинать иди, — и только теперь заметила, что с первой минуты называет Гэра на «ты».

«Ой, что делаю...» — затухающим эхом прозвучало в душе.

Гэр, не чинясь, подсел к столу. Видно, привык за годы странствий встречать не только врагов и препятствия, но и добрых людей. Добрых людей на свете куда больше, чем дурных, просто они не так бросаются в глаза.

Пирог с рассыпучей гречневой кашей мало способствует болтовне, и ужин прошел в торжественном молчании. Отправив в рот последнюю корочку, Гэр поблагодарил за угощение, похвалил умелую хозяйку и деликатно вышел, дав Алине возможность убрать со стола и чуток привести в порядок растрепанные мысли. Как вести себя дальше, Алина не представляла, знала одно: не гнать же человека из дому на ночь глядя. Себе постелила в кухонке, гостю на старом месте возле печки. Настоящие места, где хозяева спят, остались не застеленными. Кто его знает, какие нравы у них за морем, но ведь должен человек понять... И без того, пронюхают соседи, что в ее доме посторонний мужчина ночевал, пиши пропало — ославят на всю деревню.

Гэр сидел на завалинке, перебирал что-то в распущенном мешке. Алина присела рядом, глядя в сторону, спросила:

— Как же тебя сквозь затворище угораздило живым пройти? Другой только коснется пузыря, его враз молнией сожжет.

— Нету там никаких молний. — поправил Гэр. — Лед это. Людей там в ледяную пыль перетирает. А прошел, как и всюду: оно меня морозит, а я иду себе потихоньку. Потом уж и не помню, как добирался. Если бы не ты, валялся бы сейчас под кустом и оттаивал целую неделю. Жив бы остался, а прочее — уж и не знаю как. А ты, небось, удивляешься, с чего бы у меня память отшибло. Это не первый раз со мной такое. То есть морозили вот так впервые, а бьют до полусмерти чуть не во всякой стране. Редко где счастливый край встретишь, всюду не понос, так золотуха. Бывает благодатная страна, ни огненных гор, ни колдовской напасти, так и там люди непременно сами себе язву сделают. Вот с ними труднее всего, а это ваше затворище пройти полбеды — ткнул да прошел.

— А если бы не прошел? — спросила Алина. — Лежал бы сейчас под пеленой, что мороженая туша на леднике, а оно бы тебя грызло.

— Значит, судьба. Должен был я до вашей деревни дойти. Не век же ледяной пакости дорогу затворять.

— Судьба, — согласилась Алина и вдруг принялась рассказывать, что от родителей слыхала и что самой видеть довелось: — Затворище — оно с севера приползло. Говорят, там всегда морозно было, вот и зародилось оно там. Когда зародилось и отчего, этого уже никто не скажет. А только стало людей с родных мест гнать. Кто уйти не хочет или не может, того пузырем накроет, вот как дядьку моего. Старики рассказывают, что прежде наши и на полуночь ездили хлебом торговать. Город там стоял названием Северск, люди железом торговали. И сейчас кой у кого из наших ножи да серпы остались северской работы. Сносу им нет. А сам Северск так и сгинул еще в незапамятные времена. Подошло затворище вплотную, народ и разбежался кто куда. А теперь оно к нам добралось, только нам бежать некуда. Мы, заозерские, всегда на окраине жили, а теперь нас от остальной страны отгородило, так и пропадаем одни. А озеро было у нас доброе, я его хорошо помню. Рыбы много было, птицы. По весне, как затворище озеро накрыло, птицы летят стаями и горят одна за другой. Я уж и плакать не могла... Особенно лебедей жаль, лебедей у нас много водилось.

— Это там, что ли? — Гэр вскинул руку, указывая в вечерний сумрак.

— Ну да. Ты старым трактом прошел, через лес, а озеро левее будет. Там дорога и по сей день не заросла, под пузырь уходит, — Алина поежилась, вспомнив, как катилось по этой дороге одинокое колесо. «В ледяную пыль перетерло», — прозвучали в душе только что слышанные слова.

— Схожу завтра к вашему озеру, посмотрю, что там сталось, — произнес Гэр как бы самому себе.

— Только пелены не касайся! — встревоженно сказала Алина. — Один раз с рук сошло, второй может и не сойти. Затворище, небось, зло на тебя, ты уж судьбу не искушай.

Гэр усмехнулся и ничего не ответил.

* * *

На удивление самой себе Алина проспала эту ночь как убитая. Ткнулась носом в пуховую думку, и словно затворищем ее накрыло: ни мыслей, ни сновидений. Если вдуматься, то так и должно быть. Две ночи без сна, где уж тут с боку на бок ворочаться, добраться бы до подушки.

Поднялась с зарей, как сызмальства привыкла. Убралась с коровой, на огород сбегала. Июньская редька как раз в пору вошла, так Алина полную корзину надергала. Мужчины редьку любят, особенно дядька уважал пареную с медом. Для него и сажено было. Ну да, может, и Гэр не откажется от деревенского угощения.

Гэр, переодетый уже в свое, стоял возле дома и, запрокинув голову, смотрел на небо.

— Дождя не будет, — сказал он. — Надо бы к озеру сходить, как обещался.

Алина подошла, коснулась рукава.

— Слышь, не трогай ты ее. До того страшно вчера было. Да и не отдохнул ты как следует, слаб еще. А ну как беда, что ж я делать буду?

— Не бойся ты, — Гэр улыбнулся успокаивающе. — Я только посмотрю — и назад. Мне ведь самому любопытно, что там пузыри поделывают, которые от остального затворища отрезаны. Может, они уже сами собой полопались.

«Полопаются они, как же!» — хотела сказать Алина, но промолчала. Нельзя женщине поперек мужского дела становиться, самой же раскаиваться придется. Да и кто она такая, чтобы указывать вечному страннику?

Алина протянула руку и еще раз осторожно погладила Гэра по рукаву.

— Возвращайся скорее.

Дневные зарницы не просто разглядеть, но Алина увидала их сразу, едва синее небо дрогнуло голубыми разводами. В эту минуту Алина была в поле, на узкой полоске, засеянной горохом. Горох созрел, пора было косить, а потом еще молотить самой. Дядьки нет, никто не пособит.

Когда небо пропороли ледяные стрелы, Алина бросила косу, повалилась лицом в измятую гороховую солому и заревела в голос. Так и знала, что не остановится Гэр, войдет в замороженный ад, откуда один раз едва живым вышел. Да за что же такое наказание, что за беда на ее голову?!

Долго реветь не пришлось. Алина вскочила, размазала кулаком слезы и, забыв на полосе косу, побежала к дому, затапливать еще не успевшую выстыть баню, а оттуда к озеру, где в ту минуту лопался второй или уже третий пузырь. Алина старалась не представлять, каково сейчас Гэру: лишь бы был живой, а там вытащу.

С этой единственной мыслью Алина бросилась по следам ушедшего Гэра. Озеро встретило ее прозрачным бесснежным льдом. Берег, безжизненный и промерзший за три года до самых глубин, был пуст. Пальцы ног мгновенно свело ломотной, морозной болью, но Алина не остановилась. Здесь только что прошел Гэр, и если не помочь ему, не вывести к теплу, то он будет лежать, вмерзший в ледяную глыбу, и даже если оклемается через неделю... Алине было страшно представлять эту небывалую пытку.

Гэр шел ей навстречу. Белое лицо, волосы в бахроме инея, на губах недвижно застывшая улыбка. Алина кинулась к нему, ухватила за руку, повела. На этот раз глаза еще не совсем отказали Гэру, он различил Алину, а может, просто ощутил ее присутствие, потому что улыбка стала чуть шире, со щек посыпался наросший лед.

— Ведь говорила тебе, говорила! Ну, ладно, приспичило тебе с затворищем схлестнуться, так один пузырь проткнул бы — и довольно! Зачем же столько враз?

Гэр не отвечал, да и не мог отвечать, но шел, и Алина знала, что на этот раз он шагает не как заводной попрыгунчик, которого заставляет двигаться перекрученная жилка, а идет к дому. Одно это сознание придавало Алине силы.

Ни секунды не колеблясь, она протащила Гэра прямиком в баньку, чуть ли не привычно стащила с него ломкую от мороза одежду. Плеснула горячий травяной настой на кучу каленых камней.

Бабы, когда в бане парятся, пользуют свои травы: волосы мыть — репейник и крапиву, квасную гущу, чтобы кожа белой была, а на каменку поддают настоем мелиссы и душистого тимьяна. У мужиков травы свои: полынь — для жилистости и злости в работе, донник — от ломоты в суставах. Ну и пиво, само собой, мужики вообще без пива никуда. Женщины парятся березовым веником, от которого в теле пышность родится, мужчинам больше по нраву дубовый, а пуще того — пихтовый.

Второй раз кряду очутилась Алина в топленной по-мужски бане, и на этот раз не ел горло горький пар и не смущала Гэрова нагота. Пусть хоть вся деревня смотрит да пересудами тешится, ей дела нет. Лишь бы не помер парень, отогрелся, а, проснувшись, позвал ее по имени, радостный, что она не во сне привиделась, а есть на самом деле.

А Гэр как назло в себя не приходил. Уже легкий первый пар сменился тяжелым, угарным, не было сил махать веником, нагнетая жаркий дух к груди и ногам, а под распаренной кожей все еще чудился лед.

— Эх, нельзя было на другой день снова к затворищу идти! Говорила же! Подождать не мог?.. И что теперь прикажешь делать?

Чуть не плача, Алина вывела Гэра из бани, уложила, крепко укутав, не на лавку, что же зря человеку жаться, а на постель, что тоже у печи стоит. Словно вчера, пристроила рядом отцовы наряды, вернулась в баню, наскоро помылась сама и простирнула отмокшую, но все еще ледяную одежду. Развесила вокруг котла, медленно ступая непослушными ногами, вернулась в избу. Гэр лежал неподвижно, сиплое дыхание вырывалось из стылой груди. Руки казались холоднее снега. Не помогла любовно истопленная баня и пихтовый веник, осталась в груди нетающая льдина, мутит сознание, давит сердце, пьет жизнь.

Крепко зажмурившись, Алина скинула сарафан, скользнула под одеяло и всем телом прижалась к Гэру, стараясь хоть так передать частичку своего тепла. Гэр вздрогнул, потянулся к ней, и льдина в его груди взорвалась тысячей раскаленных осколков, пронзив Алину огнем и болью.

Потом они лежали рядом, грудь Гэра была горячей, а руки теплыми. Он шептал что-то ласковое, не то в бреду, не то на самом деле, и Алина гладила ему лицо и плечи и твердила непрерывно:

— Хороший мой, славный, желанный мой...

Об одном только за всю ночь и пожалела: что за мать Гэру досталась, недодумка, не могла сыну получше имя выбрать? Может быть, западные красавицы и умеют нежно мурлыкнуть этакое, а ей каково? Вот и остается повторять: «Хороший, славный, любимый...»

Под утро Гэр уснул. Тогда Алина тихонько выбралась из постели, выгнала на луг корову (никуда она не денется, и без пастуха вечером домой придет), а сама отправилась к делянке. Что бы там ни было ночью, а день есть день, горох нужно убирать, да и брошенной косе не дело валяться под открытым небом.

Деревня осудит ее за то, что случилось ночью, странствующий трубадур скривится, узнав про трезвомыслящее утро — и что с того? Она будет жить, как может.

Отмахав несколько проходов, Алина не выдержала и побежала к дому. Поспела как раз вовремя, Гэр уже проснулся и был в растерянности, не зная, искать ли ему хозяйку или что-то делать в пустом доме. Алина подбежала, спрятала лицо у него на груди, и все оказалось просто и понятно, утро было трезвомыслящим у обоих, через полчаса они дружно работали на поле, и лишь истома, что порой накатывала теплой волной, подсказывала Алине, что на самом деле она ждет ночи.

К полудню худо-бедно управились с косьбой, Алина увязала скошенное в огромные снопы, которые пришлось на спинах таскать к гумну. У дядьки на мельнице была лошадь, да теперь нет ни дядьки, ни мельницы. Зато дорога есть на запад, широкая, словно двести лет назад. Значит, хлеб в цене поднимется, и сливянка на рынок пойдет, как в добрые времена. Были бы руки, а хозяйство поправим. И лошаденку заведем, и все остальное, не хуже, чем у людей...

На гумне не выдержали и повалились в рыхлую прошлогоднюю солому, а очнувшись от забытья, Алина первый раз заметила в лице Гэра тревогу. Гэр смотрел на восток, туда, где мутно синел непролазный болотистый лес. Предчувствие разлуки коснулось души, но Алина отбросила дурные мысли, и день прошел чисто и радостно.

К вечеру пустая деревня начала оживать, первые смельчаки выползли из болота. Алина и Гэр сидели в проулке возле дома и тихо разговаривали, когда с улицы раздался оклик:

— Алинка, ты тут жива?

Маруха, главная деревенская балаболка и сплетница, объявилась из-за угла и замерла, уставившись на Гэра.

— Ой, — сказала она. — Ой, это кто?

— Да вот, — сказала Алина. — Человек в гости зашел.

— Я и сама вижу, что человек. А откуда? — вопросы Маруха задавала простые и очевидные, но Алина понимала, что от острого взгляда не укрылось ничего: ни домашняя одежда, которую Маруха не раз видывала, ни то, что парочка сидела предосудительно близко, прямо-таки прижавшись друг к дружке. Сегодня же все будет разнесено по деревне, и на острова, к тем, кто поосторожничал и не вернулся, тоже будет дотащено. Ну и пусть, Алина и не думала скрываться. Она крепче прижалась к плечу Гэра, но на прямой вопрос ответила прямо:

— С материка пришел. Там теперь дорога есть, отступило затворище.

— Да ну? — новость разом затмила все увиденное. — Врешь, поди.

— Сбегай, да сама посмотри. И вдоль озера тропа свободна и по старому тракту.

— Ой, что делается! — Маруха вскинулась и убежала, глянуть на дорогу, а вернее, чтобы сообщить соседям непроверенную, но зато сногсшибательную весть.

Алина вздохнула и склонила голову Гэру на грудь. Пойдет кто мимо, пусть смотрит и завидует. Пусть теперь Маруха ойкает да причитает, а у Алины все ясно.

Ночи она ждала как спасения. Первая ночь любящей пары исполнена страсти и смятения. Все внове, все небывало. Первая ночь как чудо, которому не суждено повториться, и никого не удивляет, что в сказках именно после первой ночи суженую уносит злой дух. А уже вторая ночь — это привыкание, срастание друг с другом, начало семейной жизни.

И все же не сбылось. Не поспела ночь на выручку. Уже в сумерках, принеся Гэру вымытую, откатанную и высушенную одежду, Алина увидела, что он собирает мешок.

— Куда?.. — помертвелыми губами спросила Алина.

Глаза у Гэра были несчастными и виноватыми, но все же он ответил:

— Я должен идти. Понимаешь? Должен.

— Зачем? Это твой дом, тут все твое.

— Я понимаю. Здесь ты и дом, который может стать нашим, и дела хватит на всю жизнь, ведь затворище не исчезло, а лишь отступило на север. Но я должен идти не на север, а на восток. Если бы я только мог быть, как все люди! К несчастью, я не человек, а перекати-поле, которое гонит западный ветер.

— Каждый человек до поры идет неведомым путем, — попыталась возразить Алина, — но рано или поздно он должен прийти домой.

Гэр не слушал. Он подошел к столу, со звоном высыпал что-то из сумки.

— В пути иногда попадаются такие вещи. Мне они не нужны, а тебе могут пригодиться.

Алина подошла, послушно глянула. На столе кучкой лежали золотые монеты дальних стран, и серебряные монеты дальних стран, и жемчуг, холодный, как разлука. И Алина сдалась, произнесла покорно: «Я соберу тебя в дорогу...» — а самые главные слова так и не прозвучали.

Гэр ушел, и вторая ночь была пустой и холодной, словно затворище, вернувшись, накрыло ее тяжелой лапой.

* * *

Дорога давалась трудно. Тяжелей обычного давил на плечи мешок, и палка, с которой было пройдено бессчетное число земель, слабо помогала ногам. На третий день вечером, развязав мешок, Гэр обнаружил, что под немудрящим припасом, собранным Алиной, под хлебом и фляжкой сладкого сливового вина, под просторной одеждой, в которой он провел единственный день своей семейной жизни, лежат увязанные в тряпицу деньги. Не взяла Алина его подарка. И, возможно, тяжкий золотой груз пригибает его к земле. Деньги и цветные камушки Гэр высыпал прямо в грязь, но идти легче не стало. Впервые мысли его были обращены не в будущее, а к пройденному, и ноги не хотели идти на восток.

Гнилое болото, по которому он пробирался уже четвертый день, не только не собиралось кончаться, но становилось все более мрачным и отвратительным. Топи сменялись завалами трухлявых стволов, даже звериных троп не встречалось на пути, тишина царила окрест, лишь комары пели зудящую песню, да с ленивым бульканьем всплывали из трясины пузыри. Человек ли, зверь — здесь не мог пройти никто, любого засосет, укутает тиной, превратит в бурый кусок торфа. И все же Гэр шел, как привык ходить всегда — не сворачивая и не обходя препятствий.

Болото впереди вздыбилось холмом густой жижи, противоестественно и страшно растущим, целенаправленно двинувшимся навстречу путнику, сумевшему забрести в эти дебри. Гэр приостановился было, затем прежним ровным шагом пошел навстречу тому, что учуяло его и теперь собиралось напасть. Что бы там ни копошилось, ему лучше уступить дорогу. Десяток безглазых голов выметнулись из взгорбившейся грязи, потянулись к человеку. Гэр отмахнулся палкой, как когда-то от дракона; головы отшатнулись, а сзади громко и безвредно чавкнуло: монстр рассчитывал, что человек отступит хотя бы на шаг и угодит в угодливо подставленную главную пасть.

— Пусти, — сказал Гэр. — Я все равно пройду.

Болотная гидра не слышала обращенных к ней слов, она была глуха, да и не умела она понимать таких вещей. Обычно, чтобы найти добычу, ей приходилось ползти в отвратительно сухие места, а потом неделями подкарауливать там неосторожную жертву. А тут пища пришла сама, и гидра не собиралась упускать ее. Ложные головы наскакивали на человека то справа, то слева, а основное тело неуклонно подползало к увязшим в густом месиве ногам. И вот после очередного шага зыбкая почва раздалась под ногой, Гэр провалился в затхлую тьму. Он не испугался и не потерял головы, за годы, что он провел в пути, с ним случалось и не такое. Гэр продолжал идти, вслепую, наощупь прокладывая путь. Идти на восток.

Гидра почувствовала, что проглоченная пища еще не сдалась и скоро пробуравит ее рыхлый бок и выйдет наружу. Рано или поздно так и должно будет случиться, но не прежде, чем она сама этого захочет.

Гидра начала медленно переливаться вокруг идущего. Чудовищная пара вместе продолжила путь на восток. Гидру эта дорога устраивала, она и сама поползла бы именно туда.

Тьма, зловоние, липкая, едкая жижа... Никакой опоры, ничего определенного вокруг. Нечем дышать, саднит разъеденная кожа. Гэр пытался палкой нащупать дорогу, но и палка не встречала твердой преграды, а потом попросту делась куда-то вместе с клочьями поветшавшей одежды. Теперь оставалось одно — упрямо идти туда, где чудился восход, уже не думая о том, чтобы сокрушить преграду, но только пройти насквозь, ибо у всякого препятствия должна быть граница. И он прошел, вывалившись к тусклому свету, который с трудом различили больные глаза.

Гэр упал на дно торфяной ямы, до половины залитой водой. Он понимал, что испытания не кончились, но не мог сдержать злорадного чувства по отношению к противнику. Что, съела? То есть съела, конечно, но выплюнула невредимого... почти...

Гэр поднялся на непослушные ноги, сделал шаг в сторону берега. Грязная вода взбурлила, какая-то тварюшка кинулась на него, облепила бок, вцепилась беззубой пастью, стараясь оторвать кусок живого тела. Гэр ударил слабым кулаком:

— Пусти! Уж не тебе со мной тягаться!

Второе и третье болотное исчадье объявились рядом, потом их стало совсем много. Гэр, не обращая внимания на укусы, рванулся к берегу. Выйти хотя бы на подобие сухого, ощутить опору под ногами, а там он с ними разберется. Главное, чтобы под ногами была земля, по которой можно идти.

Близкий берег вспух студенистой плотью гидры и опрокинул его обратно в яму.

* * *

Вечер. Алина вышла из дома, прикрыла дверь и села на пустую завалинку. Дверь была густо вымазана дегтем — кто-то из прежних женихов постарался. Алина невидяще скользнула взглядом по позорной отметине. Что толку скоблить двери, все равно заново вымажут.

Запах дегтя, резкий и свежий, вызвал приступ дурноты, но Алина справилась с собой, не показав и вида, как ей нехорошо. Ничего, знала на что шла, теперь привыкай и к позорной кличке, и к дегтю на воротах, и к каторжной судьбе одинокой бабы.

Где-то теперь Гэр, куда идет, какие преграды ломает? Ушел на восход, ни разу не оглянувшись и не думая о том, что оставляет за спиной. Что поделаешь, здесь он увидел только дом, женщину и дело, достойное мужчины. Не разглядел главного — любви. И прошел мимо, не поняв, что именно здесь нужно остановиться. Дорога, когда она не имеет конца, не имеет и смысла.

Новый приступ, сильнее первого, заставил ее скорчиться. Терпи, это только начало. Потом будущий ребенок станет проситься на волю, а ее огрузневшая фигура будет бросаться в глаза всякому злопыхателю. Затворище отступило, народ теперь лет триста беды не будет знать, и на свободе беспощадные сельчане всласть потешатся над девкой, что недотрогу корчила, да позором кончила. Таких не любят, к гулящей бабенке, драному подолу и то отношение лучше. А ей самой сына носить, самой рожать, одной на ноги ставить.

И когда-нибудь, вставши на ноги, он вырежет причудливую можжевеловую палку и, не взяв ничего, кроме драной одежды, уйдет на восток. А она не станет его удерживать и лишь об одном будет молить судьбу, чтобы там, на востоке, он понял, где нужно остановиться и прекратить бессмысленное коловращение дорог.

Как-то сейчас Гэр, каково ему идти, когда вместо силы, что привела его сюда, у него осталась лишь привычка к дороге, не позволяющая понять ошибку и вернуться домой?..

* * *

Все складывалось удачно, как и должно быть. Если бы гидра умела испытывать чувства, она была бы довольна. Конечно, добыча попалась на редкость живучая, но все же ее удалось проглотить, притащить к логову и отрыгнуть полупереваренную, но еще живую. И теперь оставалось лишь следить, чтобы оно не ушибло кого-нибудь из детей или не уползло слишком далеко. Так что все идет хорошо, пусть малыши позабавятся и полакомятся всласть.

Художник Владимир Камаев

Евгений БЕНИЛОВ ПРЕДЫДУЩИЙ ЧАСОВОЙ ПОЯС<emphasis>Рассказ</emphasis>

Александр открыл глаза и увидел синее, безоблачное небо. Спину колола сухая трава, где-то стрекотал кузнечик. В зените располагалось круглое, будто вырезанное из желтой бумаги солнце. Странно: Александр мог смотреть на небесное светило широко раскрытыми глазами, не прищуриваясь.

Медленно, с усилием он сел. Кругом была степь. Справа из земли торчал большой белый валун. Александр встал на колени, потом на ноги... далеко-далеко, на самом горизонте виднелась линия электропередач. Сколько до нее — пять километров? десять?.. За какое время он сможет туда добраться?..

Александр машинально посмотрел на часы — 11:59. Потом шагнул вперед. Ему показалось, что линия электропередач ощутимо приблизилась. Что за чушь?.. Глядя в землю, он отсчитал десять шагов, потом поднял глаза: линия электропередач была совсем близко, он даже мог различить провода. Обернувшись, он проверил расстояние до валуна: тот превратился в белую точку.

Считая шаги, Александр пошел вперед: одиннадцать, двенадцать, тринадцать... столбы быстро увеличивались в размерах... четырнадцать, пятнадцать, шестна...

А-а-а!!!

Александра пронизала судорога, будто кто-то подсоединил к его вискам электроды и врубил ток.

Стоп... Все это уже происходило с ним один раз.

Он вскочил, нашел взглядом линию электропередач, пошел вперед... резко остановился. Что произошло? Сколько времени он пробыл без сознания?

Александр посмотрел на часы: с момента обморока прошло не более двух минут. Интересно, отчего у него ощущение, будто он находится там же, где очнулся в первый раз?.. Он поискал глазами и нашел белый валун: вот отчего. И расстояние до линии электропередач такое же, как вначале.

Александр зажмурился, потом открыл глаза. Еще раз зажмурился. Вновь открыл.

«Почему я потерял сознание?»

Несколько секунд он размышлял... может, ему нельзя удаляться от валуна дальше, чем на определенное расстояние? Сколько шагов он прошел в первый раз?.. Один плюс пятнадцать-шестнадцать.

Он вернулся туда, где очнулся (найдя это место по примятой траве), и, считая шаги, пошел в сторону линии электропередач: один, два, три-четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать... Он помедлил, затем шагнул вперед.

Ничего не произошло.

Он сделал еще один шаг.

Опять ничего не произошло.

Александр зашагал вперед. Под его ботинками шелестела трава.

Минуты через три он достиг линии электропередач, рядом с которой обнаружилась железнодорожная одноколейка. Между шпалами пробивались травинки, блестящие рельсы сходились в точку на бесконечности. На рельсах стояла небольшая платформа на колесах, с драным сиденьем и торчавшими вверх рычагами. Кажется, это называется дрезина... Александр неуверенно забрался на платформу, сел. Что теперь? Справа располагался рычаг, похожий на ручной тормоз в автомобиле. Ага... Александр отпустил тормоз — дрезина тронулась: рельсы шли здесь под уклон. Александр потянул тормоз вверх — дрезина остановилась.

Вскоре он понял, как управлять дрезиной: помимо тормоза, там имелся рычаг, переключавший направление движения, и рычаг, крутивший колеса (его нужно было раскачивать взад-вперед). В какую сторону ехать?

Александр огляделся: оба направления казались одинаковыми. Он снял дрезину с тормоза, пустив ее под уклон, и с усилием толкнул рычаг-двигатель. Придорожные столбы поползли назад.

Минут через десять Александр бросил рычаг. Ветер трепал его волосы. Дрезина качалась из стороны в сторону, колеса грохотали на стыках рельсов. Разгоняться дальше не стоило: дрезина могла перевернуться.

Александр посмотрел по сторонам: кругом расстилалась степь, ничем не отличавшаяся от той, где он очнулся. Плоская равнина до горизонта. Детали сливались в однородный фон, как бывает в компьютерных автогонках при плохом разрешении экрана. Хм... может, он попал в компьютерную игру? (Александр читал о чем-то подобном в какой-то книге.) Или, скажем, спит и видит сон? А может, болен и находится в бреду?

Какой абсурд.

Но если это не игра, не сон и не бред, то что это? Почему он не помнит, как здесь оказался? Почему не испытывает эмоций, естественных для человека в его ситуации — страха, удивления... Почему не испытывает никаких эмоций вообще?..

Солнце клонилось к западу, дрезина катилась под уклон. Александр сидел и смотрел по сторонам. Пейзаж вокруг железнодорожной колеи не менялся.

Около десяти стало совсем темно; Александр остановил дрезину и устроился на ночлег (прямо на траве, рядом с рельсами). Есть почему-то не хотелось. Было довольно прохладно, но чем он мог укрыться?

Несколько минут он смотрел в ясное звездное небо, потом незаметно уснул.

Он проснулся от верещания кузнечиков. Встал и несколько минут размышлял, где найти воду для умывания и еду для завтрака — ничего не придумал, но не расстроился. Если дело так пойдет и дальше, он умрет от голода... или из-за отсутствия аппетита. Ха-ха-ха... Александр попытался рассмеяться, но у него не получилось. Чувство юмора, отчаяние, удивление и другие эмоции были почему-то недоступны. Он даже не мог удивиться своей неспособности удивляться... Ха. Ха. Ха.

Он влез на дрезину и пустился в путь.

Прошло некоторое время. Мимо Александра неслась степь.

Вдруг что-то подтолкнуло его посмотреть на часы — 11:59... это сочетание цифр показалось знакомым...

Додумать мысль Александру помешала судорога, будто кто-то подсоединил к его вискам электроды и врубил ток.

Стоп... Все это уже происходило с ним два раза.

Он встал и посмотрел по сторонам: белый валун и линия электропередач были на месте. Александр находился... он непроизвольно повертел рукой, подбирая слово... в Исходной Точке. (Ежесуточные возвращения в одну и ту же ситуацию... где-то он такое видел, в каком-то фильме.)

Надо было подумать — Александр опустился на траву и обхватил голову руками. Имелось четыре варианта:

1. Идти в степь куда глаза глядят.

2. Дойти до железной дороги, но поехать не под уклон, а в гору.

3. Дойти до железной дороги, и опять поехать под уклон, но на этот раз не останавливаться и попытаться отъехать как можно дальше.

4. Остаться на месте.

Второй вариант выглядел наиболее интересным.

Ехать на дрезине в гору было трудно: пот заливал глаза, с непривычки тянуло руки. Не ощущавшееся до сих пор солнце стало жечь лицо.

Прошло два часа. Александр сделал пятнадцатиминутный привал. Еще полтора часа. Он было опять собрался делать привал, но вдруг увидел на горизонте темную точку. Затем еще одну... еще одну... Точки росли и множились, превращаясь в дома, наползали на Александра и обрастали деталями: окнами, черепичными крышами, балкончиками... Наконец дрезина въехала в город и помчалась по улицам — стук колес гулко резонировал между домами. Александр бросил качать рычаг (железная дорога шла здесь по ровному месту) и сидел, глядя по сторонам. Признаков жизни вокруг не было: ни людей, ни машин, ни даже мусора на тротуарах.

Разглядывая пейзаж справа и слева от железной дороги, Александр почти не смотрел вперед. А когда посмотрел — было уже поздно: дрезина со всего маху врезалась в насыпь, перегораживавшую рельсы. Инерция сорвала Александра с сиденья и швырнула в расположенную позади насыпи кирпичную стену.

Когда он очнулся, было уже темно (часы его оказались разбиты, так что точного времени он не знал). Он попытался встать, однако ноги не действовали: наверное, у него был поврежден позвоночник. Он попытался ползти, не обращая внимания на боль, но та оказалась сильнее, и он замер на месте.

«Странно... — отвлеченно, как бы со стороны подумал Александр. — Я не могу испытывать эмоции, но все же ощущаю боль».

Большую часть ночи он провел в полусне, иногда просыпаясь от собственных стонов. Наконец наступил день. Спать Александр не мог, но и бодрствовать сил у него не было; он впал в мутное, тяжелое забытье. В голове кружилась одна и та же фраза: «Чем боль отличается от других эмоций? Чем боль отличается от других эмоций?» Иногда его осеняли просветления, во время одного из которых он посмотрел вверх и обнаружил, что солнце висит точно в зените...

Тут Александра пронизала судорога, будто кто-то подсоединил к его вискам электроды и врубил ток.

Несколько секунд он по инерции ощущал боль... затем сел, ощупывая тело: он был цел и невредим. Вспомнилось: «Чем боль отличается от других эмоций?» Какая чушь... боль — не эмоция. Эмоции суть электрические процессы в мозгу, а боль — электрические же процессы в нервных окончаниях.

С минуту Александр перебирал события минувших суток, потом встал и зашагал к линии электропередач.

Он остановил дрезину, не доехав метра до злополучной насыпи, спрыгнул на землю и осмотрелся: он стоял в центре круглой площади, на перекрестке нескольких дорог. Впереди, на высоком постаменте, зеленый от времени бронзовый всадник рубил зеленую бронзовую гидру зеленым бронзовым мечом. Ни машин, ни людей видно не было. Из репродуктора на столбе неслась лишенная эмоциональной окраски, стерильная музыка.

И что теперь?..

Внимание Александра привлекло небольшое здание с красной вывеской (надпись была на неизвестном ему языке). Он подошел ко входу и толкнул дверь. Перегороженное барьером помещение было пусто, вдоль стен располагались столы с ручками на веревочках... похоже на почту. На стене позади барьера висела карта в меркаторской проекции — два полушария, разделенные на разноцветные сектора. Александр подошел поближе — сектора были помечены цифрами от -11 до +12; в нулевом секторе недалеко от границы с первым, красовалась жирная точка. «А-а... это часовые пояса, — догадался Александр. — А точка — это, где я нахожусь». Континентов и океанов на карте показано не было.

Он покинул почту и вошел в расположенный рядом бар. Там играла музыка; под потолком вращался, разбрасывая зайчики, зеркальный шар. Александр обошел стойку, взял стакан, налил коньяку и вернулся в зал. Может, заплатить?.. Он похлопал себя по карманам, но бумажника не обнаружил.

Несколько минут он, попивая коньяк, размышлял. Потом поставил пустой стакан на стойку и вышел из бара.

Следующие шесть часов Александр провел, методически осматривая здание за зданием: магазины, рестораны, театры, адвокатские конторы, бюро по продаже недвижимости, стадион, а также заведение, более всего напоминавшее публичный дом. Людей он не обнаружил нигде... впрочем, в жилые дома он пока не заглядывал.

Начинало темнеть. На улицах зажглись фонари. На небе зажглись звезды.

Он вышел из очередного магазина и остановился в раздумье: нужно было менять тактику. Неподалеку маячил высокий дом с балконами — наверное, жилой. Александр вошел в подъезд, поднялся на второй этаж, обзвонил на всякий случай все квартиры, потом стал проверять, заперты ли двери (ломать замок ему не хотелось). Безрезультатно. Он поднялся на третий этаж. Потом на четвертый...

Наконец одна из дверей оказалась незаперта — Александр вошел в крошечную однокомнатную квартирку. Кругом царила безжизненная, стерильная чистота и абсолютный порядок: симметрично расставленная мебель, симметрично развешанные картинки, на кухне — начищенная до блеска раковина, посуда в ровных стопках... Александр открыл холодильник и обнаружил сыр, колбасу, овощи... Ему вспомнилась сказка про Машу и трех медведей; он вернулся в переднюю и тщательно запер дверь. Есть он, собственно, не хотел.

Он умылся и лег спать.

Проснулся он в семь и некоторое время слушал, как на улице кричат птицы — совсем, как в детстве, когда родители вывозили его на дачу («родители», «дача» — странные, ничего не значащие слова). Потом принял душ, оделся и спустился вниз. Что он собирался делать? Александр пересек улицу, вошел в замеченный еще вчера книжный магазин и стал внимательно разглядывать стеллажи. Все книги были на незнакомом языке, но ему повезло: отдел карт располагался прямо у входа... Где здесь карта города? На одной из обложек он заметил знакомую фотографию: зеленый от времени бронзовый всадник рубит бронзовую гидру. Ага, вот эта.

Он полистал карту: город, оказывается, находился на берегу моря. Этот прямоугольник — скорее всего порт, а здесь, наверное, расположен пляж. К морю стоило сходить: вдруг там есть что-нибудь интересное? Или искупаться. Ха. Ха. Ха.

До возвращения в Исходную Точку оставалось четыре часа. Александр посмотрел на карту, пытаясь оценить расстояние до моря. Впрочем, неважно: не успеет сегодня — успеет завтра... Он вышел из магазина.

За четыре часа Александр прошагал лишь половину требуемого расстояния (скорость передвижения по городу оказалась почему-то намного меньше скорости передвижения по степи). Когда стрелки часов стали подбираться к двенадцати, он свернул в какой-то сквер, сел на лавочку, откинулся и закрыл глаза, готовясь к ставшей уже привычной судороге. Нужно расслабиться и непрерывно думать о ней — тогда она не застигнет его врасплох...

Лишь только он сел и перестал слышать звук своих шагов, воцарилась тишина. Воздух находился в состоянии абсолютного покоя, не было слышно ни птиц, ни шороха древесных листьев. Обступившие сквер дома казались фанерными фасадами, какие используют в киносъемках. Понимая, что происходящее необычно и парадоксально, Александр в который раз обратился к себе в тщетных поисках удивления...

Тут-то его и скрутила судорога, будто кто-то подсоединил к его вискам электроды и врубил ток.

Александр открыл глаза и увидел синее, безоблачное небо. Спину колола сухая трава, где-то стрекотал кузнечик. В зените располагалось круглое. будто вырезанное из желтой бумаги солнце. Странно: Александр мог смотреть на небесное светило широко раскрытыми глазами, не прищуриваясь.

Несколько минут он лежал, полностью расслабившись. Торопиться некуда: в его распоряжении целые сутки. Однако трава колола спину — Александр встал. Задумался. В город ехать бесполезно, новых идей у него нет... ну, доберется он до моря, и что?.. Прежде, чем потеть четыре часа на дрезине, следовало подумать.

Не торопясь и не выбирая дороги, Александр побрел в степь. Солнце несильно грело плечи, легкий ветерок шевелил волосы.

Он обернулся: белый валун, расположенный в Исходной Точке, уже скрылся из вида. Точно, как в компьютерной игре: нажимаешь клавишу, и человечек на экране устремляется вперед. Проходит десять секунд — и он оказывается в новой картинке.

Неужели Александр попал в компьютерную игру?

Может ли персонаж игры ощущать себя живым? Способен ли так называемый «искусственный интеллект» на независимую от своего создателя жизнь? Применима ли формула «я мыслю — следовательно, существую» к компьютерной программе?

Из-под ног Александра выскочил кузнечик. Над головой, беспорядочно гомоня, пролетела стайка птиц.

Что отличает игру от жизненной ситуации, пусть даже самой странной?

(Извечный вопрос классической философии: как доказать, что внешний мир не является продуктом твоего воображения? Здесь он был вывернут наизнанку: как доказать, что продуктом чьего-то воображения не являешься ты сам?.)

Например, если персонаж игры гибнет, он возвращается в начало — примерно, как Александр в Исходную Точку. Только Александр не гибнет, у него почему-то кончается время.

А что, если совершить самоубийство?

Наверное, он оживет: ведь очнулся же он здоровым после того, как дрезина врезалась в насыпь? Но с другой стороны, смерть и даже самая тяжелая травма отличаются в принципе...

Несколько секунд Александр обдумывал идею самоубийства: да, можно будет попробовать после того, как кончатся другие варианты.

А вдруг он уже умер и уже находится в загробном мире?

Он размышлял еще несколько секунд. Пожалуй, нет: если он умер, он должен бы помнить обстоятельства своей смерти. А он не помнит.

С другой стороны, он вообще ничего не помнит, кроме своего имени. И кучи бессистемных сведений о том, какой должна быть нормальная жизнь. И языка, на котором говорит.

Хотя откуда ему знать, что он помнит язык? Ведь он ни с кем не разговаривает. А думает, наверное, образами.

Или люди думают словами?..

Но тогда как они думали до изобретения языка?

Впрочем, первобытные люди, возможно, и не думали — не думали до тех пор, пока не дали имена действиям и вещам.

Но тогда как они, не думая, придумали язык?..

Александр в замешательстве покачал головой.

Ладно, попробуем с другого конца. К примеру, можно почитать вслух стихи: если те прозвучат осмысленно, это, наверное, будет доказательством знания языка.

Александр задумался. В памяти всплыла первая строчка какого-то стихотворения:

Темнота и звезды. Шумит листва.

Ни автора, ни заглавия он не помнил... впрочем, неважно. После секундной паузы в голове возникла следующая строчка:

У Древа Желаний с тобой мы встретились.

Александр откашлялся и начал монотонно декламировать (лишь только губы его выбрасывали очередную строчку, на кончике языка возникала, пританцовывая, следующая):

В ночи еле слышная журчит река, С веточек спелые желания свесились.Вот это желанье — тебе на счастье, Рви его с Древа скорее, ласковый!Отступят беды, несчастья, ненастья — Прижмешь лишь желание к серым глазкам ты.И это бери, оно — к деньгам,Станешь веселым, будешь богатым,В кольцах, браслетах, бусах и серьгах — Прижмешь лишь желание к губкам алым.А это желание прижми прямо к сердцу, Оно — любовь приведет в твои руки. Амур тебе счастья откроет дверцу, И лиры Феба услышишь звуки...На этом хочу я закончить, милый — Хватит в любовной неге купаться. Полночь уж близится, ветер стылый Шумит в листве...

Поток строчек иссяк на полуфразе.

Александр задумался: слова в стихотворении вроде бы складывались в некое подобие смысла, однако то же самое можно было сказать и по-другому... Он закрыл глаза, и его рот незамедлительно наполнился словами:

Ветер неслышно блуждал в лабиринте садов, Звездное небо глядело на нас в тишине, Воды текли, будто время, в глубокой реке, С Древа Желаний свисали десятки созревших плодов...

И так далее.

Александр не чувствовал, что исторгаемые губами слова и вспыхивавшие в мозгу образы как-то связаны — хотя бы потому, что последние были намного ярче первых. Оба стихотворения, скорее всего, являлись бессмысленными наборами звуков — побочными продуктами или даже отходами генерировавшего образы чистого разума.

Получалось, что в отсутствие собеседника знание языка недоказуемо.

Несколько секунд Александр с удовольствием (не эмоциональным, а скорее физиологическим) обдумывал сделанный вывод: тот был получен чисто дедуктивным путем, безо всякой дополнительной информации.

Под ногами Александра пружинила трава, вокруг кричали кузнечики. На горизонте возникали белые точки, тут же превращались во вросшие в почву валуны и сразу же исчезали позади.

Через несколько часов Александр все еще шагал, автоматически переставляя ноги. Мысли его потеряли жесткость, расплылись и смешались в вязкий, отупляющий кисель. Может, сделать привал?.. Александр посмотрел на часы, потом бросил взгляд вперед и заметил на горизонте темную полоску. Что это?..

Он поплелся дальше.

Через две минуты он подошел к стене из черного блестящего металла. Высоту ее определись было трудно ввиду отсутствия ориентиров — пятьдесят метров? сто?.. Наверх не взобраться, разве что обойти. Или найти дверь.

Ведя ладонью по гладкой полированной поверхности, Александр пошел вдоль степы налево.

В десять вечера стемнело. Стена и не думала кончаться, дверей в ней тоже не обнаружилось.

Александр вытянулся на траве у ее подножия и уснул.

Проснулся он от крика кузнечиков. Встал. Помассировал ладонями лицо. Пошел вдоль стены. Начал размышлять. Остановился.

Допустим, он действительно находится в компьютерной игре. Как тогда интерпретировать наличие стены? Наверное, создатели игры не хотят, чтобы он уходил от железной дороги. Стена — это намек: цель игры не в степи, а в городе. Ну, может, не в городе, а где-нибудь еще, куда можно добраться по железной дороге.

Александр повернулся и пошел обратно. Впрочем, сегодня в город он уже не успеет. (Лучи солнца, отражаясь от зеркальной поверхности металла, слепили глаза. Интересно, почему здесь не бывает росы? Александр наклонился и пощупал траву: да, совершенно сухая.)

Он стал вспоминать виденное в городе: ключ к продолжению игры, наверное, там. Но прежде, чем искать ключ, нужно понять, какую дверь тот отпирает. Иными словами, что является для Александра главным препятствием?..

Конечно же, эта странная судорога, возвращавшая его в Исходную Точку. Проклятая судорога, не дававшая думать ни о чем другом. Заставлявшая каждый день начинать с нуля. Наступавшая в конце суток с неизбежностью смерти, наступающей в конце жизни. Так сказать, уменьшенная модель смерти... с очевидным отличием: смерть приносит забвение.

Забвение... забывание..

Стоп...

Вчера в городе он видел что-то важное, но оставшееся непонятым. И потому забытым. (Он машинально постучал по стене — металл отозвался гулким рокотом: наверное, стена была полая.)

Не переставая шагать, Александр зажмурился и стал вспоминать: пробуждение — путешествие на дрезине — остановка на центральной площади — почта — карта часовых поясов на стене... (Он задел плечом стену, открыл глаза, скорректировал направление движения.) Карта поясов — она и есть то важное, что он видел в городе.

Судорога случается с ним ровно в полдень; чтобы избежать ее, он должен незадолго до двенадцати перебраться в один из соседних поясов, скажем, в предыдущий (он, кажется, ближе) — туда, где полдень уже произошел. А через час — вернуться обратно. И повторять эту процедуру каждые сутки!..

Но как он доберется до предыдущего часового пояса? Не пешком же...

Александр резко остановился. Очумевший кузнечик ударился о стену перед его лицом и опять канул в траву.

Ну, конечно: на самолете. В городе должен быть аэропорт.

Александр зажмурился и закрыл лицо руками. Откуда к нему приходят ответы на вопросы? Кто вкладывает их ему в голову?

Впрочем, если они правильны — неважно.

Александр посмотрел на часы — 11:58. Надо подождать две минуты. В ожидании (впервые ставшей желанной) судороги он сел на траву и прислонился к стене. В голове продолжали течь мысли, постепенно уходя от частного к общему... Как может сработать его план, если Александр не знает, почему судорога случается с ним и каким образом он возвращается в Исходную Точку?.. Может ли человек управлять событиями, наблюдая их поверхностные проявления, но не понимая глубинной сути?.. Может ли человечество управлять своей жизнью, не разрешив вопроса о смысле бытия?..

(Вопросы возникали из ничего и уплывали по ветру, как огромные мыльные пузыри, колыхались и переливались цветами радуги, доставляя неизъяснимое наслаждение. Как приятно думать... Как приятно знать... И как ужасно, что проклятая судорога не дает додумывать мысли до конца...)

Металл холодил затылок Александра. Перед его лицом зависла стрекоза. Он потянулся к ней рукой — стрекоза метнулась вбок и исчезла.

Тут-то Александра и пронизала судорога, будто кто-то подсоединил к его вискам электроды и врубил ток.

Он пролежал несколько секунд, потом вскочил: нужно срочно ехать в город!

Без привалов и на пределе физических возможностей путешествие на дрезине заняло всего три часа. Чтобы найти аэропорт, нужна была карта, однако идти в книжный магазин, где Александр нашел ее в первый раз, — это ж не меньше часа ходьбы! Он на мгновение задумался... и откуда-то понял, что другого книжного в городе нет.

Он добрался до магазина около четырех пополудни, нашел карту, торопливо раскрыл ее на первой попавшейся странице. Его взгляд наткнулся на квадратик с силуэтом самолета: увы, аэропорт находился далеко за городом, чтобы добраться туда, требовалось часов пятнадцать, не меньше. Александр полистал карту, но другого аэропорта не нашел... похоже, придется идти всю ночь.

Он шагал, иногда переходя на бег, до наступления темноты. Потом сделал привал: зашел в закусочную и подкрепился бутербродами — есть ему не хотелось, но он решил восполнить запас энергии. (Почему он способен испытывать усталость, но никогда не испытывает голода?.. Почему иногда хочет спать, но никогда не хочет пить?..) Через десять минут Александр вышел из закусочной и двинулся дальше: надо было торопиться.

Чуть позже полуночи он добрался до шоссе, шедшего прямо в аэропорт; он бросил карту на асфальт и зашагал по разделительной полосе. Вдоль дороги горели фонари, равномерные звуки собственных шагов действовали на Александра усыпляюще. Чтобы взбодриться, он придумал следующую игру: зажмурившись, шел вслепую, а на тридцатом шаге проверял, насколько точно сумел удержаться на разделительной полосе. В первый раз его снесло метра на два вправо. Он стал делать более длинные шаги правой ногой, и в следующий раз отклонился примерно на метр влево. Начиная с третьей попытки, Александру удавалось двигаться почти по идеальной прямой, отклоняясь лишь на считанные сантиметры, и интерес к этой игре он потерял.

Его мысли обратились к абстрактным материям: почему до сих пор он интерпретировал происходящее лишь на основе предположения, что находится в компьютерной игре? Ведь факты, наверное, можно объяснить при помощи чего-то еще... например, он спит и видит все это во сне... Или, скажем, заболел и лежит без сознания, в бреду... Несколько секунд Александр размышлял, опустив голову и наблюдая убегавший под ногами асфальт. (В темном небе закричала невидимая птица. Ветер с шелестением гнал вдоль дороги белый целлофановый пакет.) Нет, не получается: эти версии не объясняют, почему Александр лишен эмоций и из-за чего происходят ежесуточные судороги...

Он стал смотреть по сторонам: шоссе окружали поля и перелески, меж которых мелькали рои удаленных огоньков. Потом он заметил указатель: силуэт самолета и надпись «60 km». Александр дождался ближайшего километрового столба и засек время: оказалось, что километр он проходит примерно за десять минут. Значит, до аэропорта он доберется лишь часов через десять... или даже одиннадцать (если иметь в виду усталость). На то, чтобы долететь до предыдущего часового пояса, оставалось меньше часа. Немного... и, кстати, как Александр собирается управлять самолетом — он же не летчик? Где возьмет топливо? И с чего он взял, что в аэропорту его будет ждать самолет?..

На мгновение задумавшись, Александр понял: самолет и топливо обязательно найдутся в аэропорту. А для того, чтобы научиться водить самолет, у него бесконечное количество попыток: не получится сегодня, попробует завтра...

Мимо Александра проплывали фонари. Вместе с ним над его головой плыла круглая белая луна.

До аэропорта он добрался лишь к одиннадцати часам. Солнце светило вовсю, однако ощущения утра почему-то не создавало. Александра окружала полнейшая тишина: птицы и кузнечики молчали, деревья на обочине дороги не шелестели, ветер стих... Окружающий мир стал замедленным и вязким; даже звуки собственных шагов казались Александру тише, чем в начале пути.

Пошатываясь от усталости, он поднялся по широкой лестнице и вошел в стеклянно-бетонное здание. Полированный мраморный пол отражал потолок, регистрационные конторки выстроились параллельными рядами, у стены вытянулась вереница багажных тележек. План действий был продуман заранее: Александр устремился к лифту, вызвал кабину, вошел внутрь и нажал кнопку верхнего этажа. Борясь с желанием сесть на пол и вытянуть гудевшие от усталости ноги, он посмотрел на часы — 11:15. Даже если он вылетит через десять минут — сколько времени займет путешествие до предыдущего часового пояса? Вряд ли он уложится в тридцать пять минут... Впрочем, попробовать стоило все равно.

Наконец кабина остановилась, он вышел. Прямо перед ним на стене висела табличка с надписью по-английски «Смотровое помещение» и направленной влево стрелкой. Преодолевая сопротивление густого, вязкого воздуха, Александр устремился по коридору — сквозь качающиеся стеклянные двери — в обширную пустую комнату. Одна из стен комнаты была застеклена: сквозь стекло виднелось расчерченное на полосы и прямоугольники взлетное поле. Пустое взлетное поле. Александр растерянно водил глазами слева направо и сверху вниз... Есть! Прямо под ним у самой стены аэропорта стоял вертолет. Не раздумывая, Александр бросился обратно к лифту. (Воздух сгустился до состояния меда, секундная стрелка на стенных часах почти стояла на месте. По стене коридора тянулась мозаика: ящерица, вцепившаяся зубами в хвост предыдущей ящерицы, вцепившейся зубами...)

Лифт стоял с раскрытыми дверями, Александр нажал кнопку второго этажа (возле которой был нарисован взлетающий самолет). Кабина поехала вниз — медленно, будто собираясь остановиться. Если Александр находился в компьютерной игре, то с этой частью игры компьютер явно не справлялся.

Лифт дополз, наконец, до второго этажа и остановился.

А может, в программе были ошибки.

Конвульсивно дергаясь, двери разошлись.

Не дай Бог, игрок перегрузит сейчас компьютер!

Не додумав мысль до конца, Александр бросился к посадочным воротам. С усилием рассекая воздух, он преодолел короткий коридор, спустился по лестнице и оказался на взлетном поле.

Вертолет стоял метрах в двадцати. Лопасти винта обвисли под собственной тяжестью. Массивные колеса поддерживали грузное серое брюхо.

Александр вскарабкался по короткой лесенке, с натугой отворил дверь и оказался в салоне вертолета — неожиданно обширном, сумрачном помещении с низкими скамейками по стенам. Дверь в кабину была приоткрыта. Александр опустился в пилотское кресло... перед ним раскинулось бескрайнее поле кнопок, индикаторов и циферблатов. С чего начать?.. Он нажал бросившуюся в глаза кнопку с надписью по-английски «запуск мотора». Приборная доска ожила: стрелки заметались, лампочки замигали, раздался мощный звук включившегося двигателя. Александр нажал расположенную рядом кнопку «раскрутка винта» — звук двигателя усилился. Мимо окна, ускоряясь, проплыла блестящая лопасть...

Секунд через тридцать двигатель был уже на полном ходу.

Слева на приборной доске располагалась массивная рукоятка с надписью «акселератор»; Александр осторожно толкнул ее от себя. Звук двигателя усилился, но вертолет остался на месте. Александр стал двигать рукоятку дальше, и когда та переехала красную отметку, здание аэропорта в окне поехало вниз. В окошке рядом с рукояткой ручейком побежали цифры: 0001-0002-0003...

Поднявшись на пятьсот метров, Александр взялся за расположенный справа рычаг-«джойстик» и легонько толкнул. Вертолет послушно наклонился вперед, видневшаяся далеко внизу земля поползла назад. Надо же, какой легкой оказалась профессия летчика (ха-ха-ха)... Александр нашел на приборной панели компас, наклонил джойстик, развернул вертолет к востоку и толкнул рукоятку до предела вперед. Мотор взревел, ускорение вдавило Александра в кресло, лежащий внизу пейзаж слился в неразборчивый фон. В углу приборной доски обнаружились надпись «карта» и небольшой экран: черная точка по нему медленно ползла к красной линии, слева от которой стояла цифра «0», а справа — «1» (очевидно, номера часовых поясов). Масштаба на карте не имелось, но по скорости, с которой двигалась точка, было ясно, что вертолет достигнет первого пояса где-то через полчаса. Александр посмотрел на часы — 11:32... времени в обрез.

Он осторожно отпустил джойстик (который остался в прежнем положении), вышел из кабины и стал нервно мерять шагами пустой салон. Если он не сможет достичь первого пояса сейчас, то не сможет никогда. Он на мгновение задумался: его ли собственная это мысль или одна из тех странных идей, приходивших к нему уже готовыми? (Может, эти идеи — продукт раскрепощенного сознания в условиях отрыва от реальности?... Может, мышление Александра научилось достигать конечного результата, перескакивая промежуточные ступени?..) Вертолет тряхнуло на воздушной яме, и Александр чуть не упал.

Прошло двадцать пять минут. Плотный рев мотора закладывал уши, словно куски ваты. Александр (в очередной раз) пошел в кабину смотреть карту, но изображавшая вертолет точка уже слилась с границей поясов — оставалось лишь подождать двенадцати и выяснить, что произойдет. Наконец секундная стрелка начала свой последний перед полуднем круг... мысли Александра лихорадочно перескакивали с вопроса на вопрос, не оставляя времени для ответов. Сколько осталось горючего?.. (34 секунды, 35, 36...) Где находится ближайший аэропорт?.. (44, 45,46...) Что делать, если часовой пояс, куда он летит, целиком занят океаном?.. (54, 55, 56...)

Думать Александр больше не мог... (57...) сердце его колотилось в горле... (58...) глаза не могли оторваться от секундной стрелки... (59...)

60!!!

Он задохнулся...

Судороги не было!!!

Александр повалился на пол и вытянулся во весь рост, ощущая спиной вибрацию вертолета. Наконец-то!... Теперь, когда проклятая судорога не будет сбивать поток его мыслей, он целиком отдастся размышлениям (неподвластный отвлекающему влиянию эмоций, сфокусированный в точку, как острие иглы...). И неважно, где он находится — в компьютерной игре, сновидении или бреду.

Нет, не так: слава Богу, что он находится в игре, сновидении или бреду!

Ибо уход от реальности освобождает сознание от оков традиционной логики и, в конечном счете, вознесет его мышление до заоблачных высот.

Громко ревел мотор, винт вертолета со свистом рубил воздух. Лежа на спине с закрытыми глазами, Александр улыбался.

Бежевый линолеум пола, светло-серые стены. Вдоль стены выстроились какие-то приборы; по их экранам ползают, безмолвно извиваясь, какие-то кривые. Никелированная спинка кровати и снежно-белая постель создают ощущение стерильности.

Дверь растворяется, в палату входят люди в белых халатах. Впереди — пожилой человек в массивных роговых очках, следом — женщина средних лет со строго-заботливыми глазами, какие бывают у медсестер. Она, собственно, и есть медсестра, а ее спутник — заведующий отделением травматологии, профессор медицины.

Следом входят с десяток юношей и девушек — это студенты, проходящие практику. Они жмутся к стене и слегка робеют.

— Мы вас слушаем, — говорит профессор.

Медсестра вынимает из конверта, висящего на спинке кровати, историю болезни.

— Этот пациент поступил к нам десять дней назад с черепной травмой и с тех пор пребывает в коме, — она аккуратно заправляет выбившуюся прядь под косынку. — У него полностью выведены из строя зрительный и слуховой центры мозга, а также поврежден центр эмоций, но области, отвечающие за фантазию и логическое мышление, не пострадали. Лечим его шокотерапией по принстонской методике: один электрошок в день, в одно и то же время, сериями по пять дней, между сериями — один день перерыва.

На мгновение наступает тишина.

— И какие результаты?

Задавшая вопрос студентка — круглолицая миловидная брюнетка — краснеет от смущения.

— Результатов пока нет, — вмешивается профессор. — Первую серию закончили вчера, однако улучшения не последовало.

Студенты молча рассматривают больного — мужчину лет тридцати. Голова его забинтована, мраморно-белые руки лежат неподвижно на одеяле, красивое, волевое лицо застыло, как посмертная маска. Глаза брюнетки затуманиваются сочувственным, печальным выражением.

— Врач не должен зависеть от пациента эмоционально, — назидательно изрекает профессор. — И, кстати, я не уверен, что наш больной заслуживает жалости: ведь он не умер, а лишь ушел в себя.

Профессор вытаскивает носовой платок и звучно сморкается. Студенты почтительно молчат, переминаясь с ноги на ногу.

— В конце концов, кто знает?.. Внутренние миры отдельных людей, скорее всего, интереснее и ярче реальности, — профессор сует платок в карман, возвращая на лицо философское выражение. — Ибо реальный мир создан коллективной фантазией человечества в целом, и краски, привносимые отдельными творцами, смешиваются в нем в скучный серый цвет.

Художник Дмитрий Горчев

Шимун ВРОЧЕК ТРИ МЕРТВЫХ БОГА<emphasis>Рассказ</emphasis>

Мне сорок три года. Я родился двадцать семь лет назад, со дня же моей смерти прошло около семнадцати веков. Мое имя Тит Волтумий, а зовут Дмитрием Валерьевичем. Я старший центурион римского легиона, забывший как будет по латыни: упал-отжался. Моя жена — рыжая красавица Надя, которая считает, что мертвые могут вселяться в живых.

Ерунда! Мертвые могут вселяться только в мертвых..

Я тому подтверждение.

Моей жажды жизни хватило на двоих.

— Рр-а-а-а!

Воспоминание детства: ревущая толпа, вывернутые голыми руками камни мостовой. Улицы Скироса, ругань, беготня, крики... Дядька Флавий — огромный, всклокоченный, небритый — с глухим рычанием поднимающий над головой бревно. «Шлюхи!», — кричит дядька. Это просто и понятно. Даже мне, восьмилетнему мальчишке. Шлюхи — во дворце, дворец дядька с друзьями возьмет, всем будет радость. Даже мне, Титу, пусть я еще маловат для камня из мостовой... Впрочем, для шлюх я маловат тоже.

Сейчас, набрав сорок лет жизни, став старшим центурионом Титом Волтумием, я понимаю, что дядька был прав: тот, кто ведет за собой, всегда называет сложные вещи простыми словами. Что было горожанам до свободы личности, до права и власти, до легитимности... или как ее там? Сложная вещь становится простой, когда вождь берет слово. Оптиматы — грязные свиньи, трибун — козел, патриции — шлюхи. Это было понятно мне, восьмилетнему...

И тем более понятно всем остальным.

— Рр-а-а-а!

Ревет толпа, бежит толпа. Потоком, мутным, весенним, несущим мусор и щепки... И я, восьмилетний Тит, будущий задница-центурион, как меня называет легионная «зелень», тоже бегу.

...Когда навстречу потоку встал строй щитов, я подхватил с земли камень и швырнул изо всех сил. Эх, отскочил! «Молодец, пацан!», — ухмыльнулся кто-то, вслед за мной нагибаясь за камнем. Булыжники застучали по щитам — легионеры выстроились «черепахой» (разболтанной и не слишком умелой, как понимаю я с высоты тридцати лет службы), но вреда каменный дождь нанес немного. Вскрикнул неудачливый легионер, центурион проорал команду: что-то вроде «держать равнение, обезьяны!», строй щитов дрогнул и медленно двинулся на нас.

Это было страшно.

Атака легиона — это всегда страшно. Иногда, проверяя выучку центурий, я встаю перед строем и приказываю младшему: шагом — на меня. Строем, без дротиков, молча... Озноб продирает хребет, скулы сами собой твердеют — кажется, я снова на улицах Скироса, и снова сверкающая змея легиона глотает улицу стадий за стадием...

Я кричу: подтянись, левый край, не говно месишь!

Я говорю: четче шаг, сукины дети!

А после, снимая шлем, чувствую пальцами влагу на подкладке...

— Рр-а-а?!

Толпа не уверена. Толпа помнит: ей были обещаны шлюхи, а здесь, вместо того чтобы покорно лечь и бесстыдно раскинуть голые ноги... Здесь глотает улицу бронзовая змея, змея легиона... Почему-то кажется: это был вечер, закат — в сумерках бунтовать веселее, легче, факелы — какой бунт без резвого огня? — в нетерпеливых руках. Шкура змеиная плавится бронзой...

Я, тогда черноволосый, ныне наполовину седой, смотрю. Прекрасный ужас наступающего легиона — я замер тогда, голова кружилась — замираю и по сей день, стоя перед строем и командуя: шагом — на меня...

Строем, без дротиков, молча.

Дядька Флавий тоже растерялся в первый момент. Но он был умнее толпы (впрочем, даже восьмилетний мальчишка умнее ее), и он был вождем. Простой гончар, мастер, он не умел превращать воду в вино, как бог христиан, зато он умел другое...

Он делал сложное — простым.

— Менты позорные!

Дядька Флавий, бог толпы.

Спустя тридцать пять лет, вспоминая тот день, я вижу: бронзовая змея упирается толстым лбом в лоб бунтующего потока. Двери, доски, плечи — все пошло в ход, когда дядька Флавий сделал сложное простым. Скрипят кости. Я как наяву слышу тот звук — сминаемые тела, трескающиеся ребра. Давит легион, давит поток, никто не хочет отступать. Бронзовая змея против темного быка...

...Говорят, удав охотится, ударом головы оглушая жертву.

Дядька Флавий — в первых рядах, подпирает плечом огромную дверь. Вырванные с мясом бронзовые петли видны мне даже отсюда, со второго этажа, куда меня забросила чья-то заботливая рука. Подо мной — сплошной поток, без просвета. Кажется, спрыгнув вниз, я встану и пойду, как по усыпанному камнями стратуму, оглядываясь и примечая: вот Квинт, скобарь, в перекошенном рту не хватает половины зубов, вот Сцевола, наш сосед, рыжий, как...

Вот дядька Флавий, весь из жил и костей, плечом — в дверь, словно за ней — счастливая жизнь, в которую не пускают. Но дядька сильный, он пробьется...

— Рр-а-а-а! А-а-а!

Из задних рядов легионеров летят дротики.

...Он всегда был силен, мой дядька, — даже когда лег под градом дротиков, то умер не сразу. Центуриону пришлось дважды вонзать в него меч и дважды пережидать конвульсии умирающего... Центурион, плотный и краснолицый, казался мне жутко старым, хотя, думаю, он тогда был моложе, чем я сейчас...

Так умер бог толпы.

...— Я хочу стать солдатом.

— У тебя белое лицо, мальчишка. Еще великий Цезарь говорил: испугайте человека. Если его лицо покраснеет — он храбр, если же побледнеет... Ты — трус, а мне не нужны трусы. Пошел прочь, недоросль!

Трибун цедит слова, гордясь высокомерной, нахватанной — не своей ученостью. Он молод, лет на семь старше меня, тринадцатилетнего, и ему есть чем похвастаться. Он читал «Записки о Галльской войне», он помнит Цицерона и, наверное, процитирует по памяти «Природу вещей». Мое образование проще: мятеж, дядька Флавий, короткий меч, входящий между ребер, долгие скитания, одиночество, голод и боль... Зато я знаю то, чего не знает кичливый трибун второй когорты семнадцатого легиона.

Я знаю: сложное можно сделать простым.

Я ухожу.

...— Я хочу стать солдатом.

В повадках центуриона есть что-то волчье, хищное, словно бы обладатель повадок недавно вышел из леса и завернулся в человеческую шкуру: кряжистую, с крепкой шеей. Седой ежик венчает круглую лобастую голову. Глаза смотрят задумчиво.

— Дурак, — говорит центурион, широкая ладонь почти ласково прикасается к моему затылку, сбивает с ног. — Ты молод и глуп.

Центурион уходит.

— А ты — старый козел! — кричу вдогонку. — Я достаточно храбр, чтобы сказать это?

Центурион оборачивается, с усмешкой смотрит на меня, сидящего в пыли.

— Достаточно глуп, чтобы крикнуть.

Я ненавижу эту ухмылку так же, как ненавидел бронзовую змею, пожравшую улицу моего родного города...

— Встать, зелень! Подойдешь к Квинту из пятой палатки, получишь пять палок по заднице и одеяло. Скажешь: я приказал. Потом пойдешь на поварню чистить котлы. Все. Проваливай, чтобы я больше тебя не видел...

Я чувствую: он знает.

Сложное сделать — простым.

— Барр-а-а-а!

Воспоминание юности: ревущая центурия бежит, пытаясь держать строй; крик разъяренного слона «Барра!» в нашем исполнении больше похож на вопль перепуганного слоненка. Перед нами темнеет фигура центуриона Фурия, белеет его лицо; выражения с такого расстояния не разобрать, но я уверен — все мы уверены — что центурион Фурий Лупус, Фурий-Волк, сейчас ухмыляется. Думаю, ненависть нашу он тоже прекрасно чувствует, даже не видя выражений глаз...

— Держать равнение! — его голос легко перекрывает наши вопли. — Левый край, подтянуться!

— Барр-а-а-а!

— Твою мать! — бегущий передо мной споткнулся, выронил деревянный меч, пробежал несколько шагов, заваливаясь вперед и высоко взмахивая руками... Ударил переднего под колени плечом — они упали вместе, ругаясь на чем свет стоит. Я пробежался по упавшему щиту...

— Делай, как я! — кричу. Перепрыгнуть барахтающуюся кучу — со щитом в одной руке и здоровенной деревяшкой в другой, в доспехах — не так-то просто. Левой ногой — на спину лежащему — раз! правой ногой — уже на землю — два! Бегу.

— С-сука! — орет сзади обиженный голос. — И ты с-су... И ты! И ты тоже!

По стопам моим, так сказать.

...В тот же день, вечером, Фурий подозвал меня. Все ушли в палатки, на другом конце лагеря кто-то громко требовал «Арторикс!», а волк-центурион — непокрытая голова, седой ежик и глубоко сидящие глаза — улыбался и молчал. И я молчал, только вот не улыбался...

Ненавидел.

— Дурак, — сказал Лупус неожиданно. — Ты правильно поступил сегодня, ты не сломал строй... в настоящем бою ты спас бы этим множество жизней... Но я уверен: сегодня ты ляжешь спать с разбитым ртом. Я не буду вмешиваться. И еще: ты вряд ли станешь центурионом. Все. Проваливай...

— Я стану центурионом, — шептал я, ложась спать. Распухшие губы болели, щека кровоточила изнутри. Из четверых, что напали на меня ночью, трое выполнили команду «делай, как я». И среди них не было никого из лежавших тогда на земле...

— Я стану старшим центурионом.

...Мне потребовалось на это двенадцать лет...

— Когда вы толпа, вас легко уничтожить, — говорит центурион, расхаживая перед нами. — Но строй... строй разбить гораздо сложнее... Тит, Комус, ко мне! Защищайтесь!

В следующее мгновение удар в голову валит меня с ног. В ухе — звон, в глазах — темень. Глухой гул.

— Встать!

Привычка взяла свое. Встаю. Даже не встаю — вскакиваю. Кое-как — сквозь туман — углядел Комуса, на его лице— ошеломление. Спорим, у меня такое же?

— Это было просто, — говорит Лупус, потирая здоровенный мозолистый кулак. — Я напал на них неожиданно: раз. И два: они были сами по себе. А ну-ка!

В этот раз я успел поднять щит и придвинуться к Комусу. Кулак центуриона бухнул в щит — я даже слегка подался назад. Потом...

— Делай, как я!

Качнулся вперед, плечом — в щит. Комус повторил за мной. Слитным ударом Лупуса сшибло на землю.

— Делай, как я!

Я занес ногу, целя в ненавистный бок... Я стану центурионом!

Колено опорной ноги пронзила страшная боль, казалось: кипятком плеснуло изнутри... Падаю!

— Врагу что-то кажется простым — сделайте это сложным, — заговорил Фурий, стоя надо мной, обхватившим пылающее колено. Я рычал, стиснув зубы, на глазах выступили слезы. — Скорее всего, в следующий раз он десять раз подумает, прежде чем нанести удар.

— Ненавижу, — хрипел я. — Убью! Сука... Ненавижу.

...Двадцать восемь лет прошло, но я помню, как было легко и просто: ненавидеть тебя, старший центурион Фурий Лупус, Фурий-Волк. И как стало сложнее, когда по навету мальчишки-трибуна — того самого, который был на семь лет меня старше, — был отдан под трибунал и казнен волк-центурион...

...— По приказу старшего центуриона Квинта Гарса!

Я вошел в палатку, минуя двух стражей, вооруженных пилумами. Арестованный поднял взгляд, узнал и по-волчьи ухмыльнулся. Ненавижу, привычно подумал я... затем с удивлением обнаружил, что ненависти как таковой больше нет. Есть привычка.

— Этого и следовало ожидать, — сказал Лупус обыденно, словно только меня и ждал, сидя под арестом. — Ты вечно лезешь в неприятности, Тит.

— Я принес меч.

Легкий клинок — даже с ножнами он легче той деревяшки, с помощью которой нас учили владеть оружием, — лег перед центурионом.

— И что с того? — усмехнулся Фурий. — Думаешь, я брошусь на меч, как делали опозоренные военачальники? Спасу свою честь?

— Так думает старший центурион Квинт Гарс. Он послал меня.

Я умолчал, что сам пришел к приору с этой просьбой.

— Так думает не старина Гарс, — сказал Фурий, глядя мне в глаза. — так думает трибун второй когорты.

— Но...

— Трибун считает, что победа за ним. Возможно. Но я не дам ему победы так просто... Броситься на меч — сдаться без боя. А на суде я скажу о нашем доблестном трибуне пару слов...

Готов поспорить, ему это не понравится.

— Я рад, что ты пришел. Тит, — сказал центурион. — Хоть ты и поступил по-дурацки... Смирно!

Я выпрямился.

— Возьми меч, вернешь Квинту Гарсу. Пусть отдаст трибуну с пожеланием броситься на меч самому. Скажешь: я приказал. Потом ступай к себе, завтра — марш в полной выкладке, двойная норма... И еще: ты станешь хорошим центурионом. Старшим центурионом... Все. Проваливай, чтобы я больше тебя не видел...

Так умер бог солдат.

Простое для врага — должно стать сложным.

Трудно быть стариком в теле юноши.

Когда смотришь в зеркало и видишь вместо привычного дубленого лица, с насмешливыми морщинами в уголках губ...

Впрочем, я не так уж часто видел свое лицо в зеркале. В озере, в реке, в луже, в поилке для скота, в чечевичной похлебке — да. Зеркало для меня диковинка. Это же как надо начистить бронзу...

Впрочем, это не бронза. Серебро? Видел я однажды быстрое серебро, ртуть... Так и хочется взять его в руки и катать лучистые шарики по ладони, любуясь игрой света- Отражение!

Зеркало — это застывшая ртуть. Я понял. Надо же, молодец Тит Волтумий, старший центурион, — в седой голове мысли до сих пор шевелятся.

Но главное все же не это.

Лицо — не мое.

Совсем. Даже не римлянин. И не грек. Италиец, может быть — Галл? Фракиец? Гепид? Гот? Герул? Те больше рыжие...

Светло-русые волосы. Мягкий овал лица, небольшая челюсть — вместо моей тяжелой, уши — слегка оттопыренные, явно непривычные к шлему. Шрамов нет. Совсем. Кожа белая, нежная...

И он — тот, что в зеркале, — молод.

Даже в пятнадцать лет я не выглядел таким мальчишкой.

— Дим! — зовут за дверью. Мягкий женский голос — так и представляется ладная девушка, с широкими бедрами, рыжеволосая — Эх, было время!

— Дим, — голос становится неуверенным, — с тобой все в порядке?

— Да, — отвечает тот, что в зеркале. — Сейчас выхожу.

Не латынь и не фракийский, даже на германский не очень... Впрочем, на германский похож. Готский? С каких это пор, интересно, я понимаю по-готски? И даже говорю?

— Да не расстраивайся ты так, — утешает голос за дверью. Точно рыжая! Чую, можно сказать... Красивая. Рыжие — они все красивые. — Не каждый же день в астрал ходить. Буря магнитная помешала, еще что-нибудь...

Буря? Магнитная?

...А ведь ее Надей зовут. И она действительно красивая. Вот, набедренная повязка как натянулась — знаю я Надю, хорошо знаю...

Впрочем, не я.

Мальчишка в зеркале знает. И давно он из детского возраста вышел: лет ему двадцать четыре, и родился он в августе... Родителей его... моих... зовут Александра Павловна и Валерий Степанович. А фамилия... родовое имя его... мое...

Атака легиона — это всегда страшно.

— Дима, ты что замолчал?

— Да, — говорю. — Да.

Мой отец Марк, мать Луцилия... А меня уже двадцать лет называют Тит Волтумий. Старший, клянусь задницей Волчицы, центурион!

Сложное сделать — простым.

— Дима!

...Надя говорит, что «после спиритического сеанса» у меня изменился взгляд. Возможно. Мужчина от мальчишки отличается в первую очередь тем, как он смотрит на женщину. Еще Надя говорит, что мой отказ от мистицизма ее радует, потому что — как она слышала — дух мертвеца может вселиться в тело того, кто его вызвал.

Ерунда, говорю я, все это ерунда. Ерунда, соглашается Лисичка. При этом взгляд ее становится очень странным, застывшим... словно она что-то ищет и — надеется не найти. Я замираю, потому что если однажды Надя найдет... Я, оказывается, уже не могу без нее жить.

Тогда же, открыв дверь ванной, я подошел к ней и обнял. Жаром опалило лицо... Эх, мальчишка, зелень легионная!

— Дима? — губы раскрылись в радостном удивлении — Ты это... головой не ударился? Нет?

А сама в объятиях млеет, крепче прижимается.

— Ударился, — сказал я. — Когда тебя в первый раз увидел. С тех пор и хожу ушибленный...

— Правда? — в глазах — такой огонь, что душа плавится. — А я знала... Весь из себя холодный, а иногда так посмотришь...

Дурак ты, Дима. Молодой и глупый. Головой в детстве все камни обстучал, наверное — правильно Надя говорит...

Такое простое — сделать таким сложным.

Себя больше врага боишься...

Трудно быть стариком.

Когда чувствуешь себя старым не потому, что ноют былые раны и сломанные когда-то кости предвещают перемену погоды...

Впрочем, старым я себя не чувствовал.

Дураком чувствовал. Сначала все удивляло новизной и необычностью, и, вместе с тем, какой-то странной, изначальной знакомостью... Впрочем, лишь для Тита Волтумия это была новизна — Дима зевал, глядя на тарахтящие безлошадные повозки; зевал вслед пролетающим железным (!) птицам; зевал, глядя на водопад огня ночных улиц; зевал, просто зевал — и вслед за ним зевал центурион. Узнавать было радостно и — скучно.

Скучная радость.

Иногда я путаюсь, присваивая воспоминание Димы центуриону, в другой раз: драка в средней школе номер два почему-то проходит с применением холодного оружия и манипулярного строя. Мудрый центурион Михайлыч...

Старость приходит не с сединой и усталостью.

Моим волосам до седины еще далеко, а уставать за долгие годы службы я привык в одно и то же время — после отбоя...

Привычка — вот в чем дело.

Я — привык.

Привык быть старшим центурионом. Привык вставать до рассвета, ложиться заполночь; привык чувствовать, как холод режет колени под тонким одеялом, привык есть простую похлебку из солдатских котлов... Привык отдавать приветствия и получать сам. Привык к строевому шагу, к тяжести гребенчатого шлема, к ощущению потертостей на затылке и висках...

Боги, мне даже снится этот дурацкий шлем!

Старость — когда начинаешь ценить не удобство, а привычку.

...И даже обнимая теплое, домашнее тело Нади (рыжей моей, Лисички, любимой... единственной, хитрой и курносой), лежа под пуховым одеялом в теплом и уютном доме, я долго не могу заснуть.

Стоит мне задремать, я вижу: бронзовая змея разворачивается на улицах Скироса, руки, факелы... Рр-а-а! Летят дротики. Сложное — простым.

И еще... Иногда я вижу холодный лагерь легиона, серое утро — рано-рано — часовые на башенках мерзнут в коротких плащах, на ветках деревьев — черных, осенних — повисла изморозь... Дыхание паром вырывается изо рта. Я шагаю по узкой дороге, закутавшись в шерстяную накидку, голова моя непокрыта, холодный ветер теребит давно не стриженый волос... мне снова тринадцать лет.

Я иду в легион.

Вот так.

Трудно быть.

Когда меняешь работу не потому, что прежняя тебе не нравится или дает слишком мало средств на существование...

Впрочем, я не так уж часто менял работу. Мой послужной список — а работал я в различных охранных агентствах и, иногда, тренером в военно-спортивных клубах — был прекрасен. Меня уговаривали остаться, сулили повышение зарплаты, различные блага и выплаты, угощали коньяком и виски...

Впрочем, я ничего не пью, кроме вина.

...Угощали редким вином, дарили оружие и путевки в экзотические места. Однажды побывав в Риме, а после — в Галиции, я зарекся путешествовать. Хотя Лисичке в Риме понравилось...

Первую ночь там я боялся сойти с ума.

Увидев наутро мое лицо, Надя собрала вещи и решительно кивнула: едем домой. — Надя? А как же..? Домой.

После мы выбирались только в Подмосковье, к Надиным родственникам.

...— Служили? — оценил мою выправку центурион в сине-черном варварском наряде. — Звание?

— Старший центурион, первый манипул второй когорты семнадцатого легиона, — отчеканил я. — Фракия, третья Готская кампания, четвертая Готская. Имею награды.

Лицо «центуриона» расплывалось в неуверенной улыбке.

— Ты... это. Да?

«Италия, — подсказал Дима, — Майор».

— Я служил в итальянской армии, — сказал я, — дослужился до майора... Потом уехал, домой потянуло...

Улицы Скироса.

— Ну ты, брат, даешь! — присвистнул «центурион», дружески хлопнул по плечу. — Скажи, что срочную служил... тогда, может быть, поверю, а так...

Он натолкнулся на мой взгляд, поперхнулся, замолчал. Руки потянулись искать шов на брюках:

— Товарищ майор?

— Вольно. Ну что, берете на службу?

Так впервые в жизни я получил работу...

Трудно.

Я — тому подтверждение.

Моей жажды жизни хватило на двоих.

А может, все это — только сон умирающего на поле боя старого солдата. Я не знаю, как должны умирать старшие центурионы, но очень надеюсь — быстро. Впрочем, мне рассказывали: в миг до смерти перед глазами проносится вся жизнь. Не знаю. Что вспомнил, то вспомнил — и я не собираюсь умирать. Я собираюсь вернуться к моей Лисичке, рыжей, ласковой...

Вернуться, последний раз побыв центурионом.

Самим собой.

Смотрюсь в витрину. Недавно по этой улице прокатилась человеческая волна, гоня перед собой нескольких серых, неосторожно выскочивших на толпу. Легионерам удалось уйти, но брошенные щиты и черные дубинки лежат на мостовой... стратуме... Лежат и чего-то ждут.

Ждут возвращения серых...

Смотрюсь в темное зеркало.

Нет, не центурион. Мирная сытая жизнь расслабила лицо, убрала складки со лба, смягчила линию подбородка. Словно линии с восковой дощечки, стерты морщины: лучистые — из уголков глаз, насмешливые — от губ, скорбные — от крыльев носа. Разве это Тит Волтумий, Тит-центурион, гроза легионной зелени?! Одна ухмылка которого заставляла белеть от ненависти сотни лиц?

Не верю.

Мне все еще снится дорога в легион, где я — тринадцатилетний...

— РАЗОЙДИТЕСЬ! — звучит усиленный мегафоном голос. Трубный глас. — ЭТА ДЕМОНСТРАЦИЯ НЕ САНКЦИОНИРОВАНА! ПОЖАЛУЙСТА, РАЗОЙДИТЕСЬ! ИНАЧЕ БУДУТ ПРИНЯТЫ ЖЕСТКИЕ МЕРЫ!

Вот оно. Поворачиваюсь, вглядываюсь в конец улицы. Ползет змея. От стены серых щитов отбегают люди, поворачиваются, грозят кулаками, кричат... Снова бегут. Рядом со мной, у некоего подобия трибуны (как я не люблю это слово!) собирается народ. Из проулка позади меня выныривает и останавливается в растерянности еще одна группа демонстрантов.

— РАЗОЙДИТЕСЬ! ПОЖАЛУЙСТА, РАЗОЙДИТЕСЬ!

Серая змея легиона глотает улицу стадий за стадием... Озноб в затылке.

Снова смотрю в витрину. Есть!

Сквозь гражданскую припухлость проступает знакомая жесткость. От крыльев носа бегут складки; у губ, в уголках глаз — привычные насмешливые морщины... Пробую улыбнуться — выходит совершенно по-волчьи...

Тит Волтумий, старший центурион.

...Я вскакиваю на возвышение, расталкивая народ. Указываю в сторону приближающихся серых:

— Сейчас будет бой! Нужно организоваться!

— Э-э-э? — недоумевает толпа у моих ног. Эх, сюда бы дядьку Флавия! Он бы сейчас сказал то самое... Самое нужное и доходчивое...

— Шлюхи! — ору я. Сделать сложное — простым.

— Путаны! — подхватывает ликующая толпа.

— Менты позорные! — спасибо, дядька Флавий, мертвый бог толпы...

— Менты!

Спрыгиваю с трибуны.

— По центуриям, по манипулам — стройся! — командую я, подхватывая с мостовой потерянный серыми щит. В другую привычно ложится камень. — Делай, как я!

Легкая заминка. Сперва растерянно, затем — весело и дружно выстраивается ряд, еще один. Щиты...

— Куда лезешь! — ору. — Ты и ты — во второй ряд. Ты, со щитом... Да, рыжий, ты! В первую шеренгу! Шевелись, обезьяны!

— Шагом марш! — командую чуть позже. — Подтянуться! Четче шаг!

Они подтягиваются, равняют шаг, словно мои команды — на жуткой латыни, с фракийскими словечками, — им хорошо понятны.

Спасибо, Фурий-Лупус, Фурий-Волк, мертвый бог солдат! Пусть серые помучаются. Их встретит не толпа, где каждый сам за себя, а такой же строй щитов... Нет, не такой же — куда им до профессиональных воинов! — но все же. Ты знал, центурион, главное правило полководца: простое для врага — станет для него сложным.

Шагом — вперед. Строем, без дротиков, молча.

Навстречу движется серая змея, змея легиона — глотая улицу стадий за стадием. Прекрасный ужас — я на миг замираю, как в детстве — и как замирал, будучи старшим центурионом Титом Волтумием, в свои сорок три года и семнадцать чужих веков назад...

— Барр-а-а! — кричу я.

— Урр-а-а-а! — подхватывают остальные. Крик перепуганного слоненка, ей-богу!

Озноб продирает хребет, скулы твердеют. Скоро столкнутся лбами змеи: серая, чужая, и наша, где рядом со мной шагает дядька Флавий, вздев могучими руками вырванную дверь. Где на другом фланге, склонив круглую голову, держит строй старший центурион Фурий-Лупус, Фурий-Волк, нацепив на губы неизменную ухмылку...

Подобранный щит — непривычно легкий — словно примеряется: вот сюда я приму первый удар чужого щита, чуть поддамся назад, пружиня... заставляя противника потерять равновесие... Затем — толчок плечом. Эх, будет потеха!

Я кричу: «Подтянись, левый край, не говно месишь!»

Я говорю: «Четче шаг, сукины дети!» Будь на мне сейчас шлем, я бы почувствовал влагу на подкладке...

Художник Владимир Камаев

Алан КУБАТИЕВ В ПОИСКАХ ГОСПОДИНА П.Рассказ1

Чадом таким понесло с кухни, что даже исплаканное лицо под черной накидкой скривилось.

Рассчитать хамку, рассчитать, завтра же рассчитать! Нанять другую, а эту за ворота!..

Белокурый красавец в парадном кавалергардском мундире насмешливо и томно улыбался ей с портрета. От этой улыбки у нее снова защемило сердце, к горлу подступили слезы и хлынули из-под век в батистовый с кружевом платок, поспешно поднесенный к глазам.

— Ах, mon bijou... — сырым шепотом пожаловалась она, — вы унесли с собой все мое счастье!.. Вы оставили меня в этой немыслимой, немыслимой стране!..

В дверь жалобно постучали, она отозвалась, доплакивая; вошла горничная.

— К вам господин... это... Коста... враки, — прошептала и она. Горло у нее было замотано, ухо и щека закрыты бурым ситцевым платком, концами связанным на маковке.

— Ты бы хоть белым повязалась, — сварливо сказала барыня, опрастывая нос и пряча платочек. — Ходишь, как чухонка, смотреть гадостно.

Горничная потупилась и повторила шершавым шепотом:

— Господин... это... к вам... — отчего барыне мучительно захотелось укусить ее в плечо.

— Ну поди, — сдержавшись, велела она, оправляя траурную накидку, — передай, что выйду. Мефодию-истопнику скажи, что его бог накажет — едва вчерась не угорела!..

Как только горничная выползла за дверь, она подошла к венецианскому трельяжу. Нет, ах, нет... Ничего, ничего от лица не осталось... Боже! И это была фрейлина ее Императорского

Величества!.. Все же чуточку пудры на большую пуховку, un peu de pommade и, пожалуй, довольно, могут не то подумать...

Внизу в зале господин Коставраки задумчиво приценивался к напольной севрской вазе.

— О, мадам, — сказал он, отвлекшись, и, кланяясь, сверкнул янтарной лысиной. — Вы нынсе просто обворозительни, прямо-таки бесподобни... Самие красивие зенсцины на моя родина носят только церное...

Проклятый грек сластил пилюлю. Что ж, поглядим. Она скорбно улыбнулась и подала ручку для жирного поцелуя.

— Очень рада вас видеть, господин Коставраки, — сказала она. — Нынче я из дому не выхожу, а черное... — она всхлипнула и поднесла к глазам платочек. — ...уж я его теперь и не снимаю...

Господин Коставраки сочувственно почмокал губами-подушками.

— Каково себя господин барон чувствуют? — спросил он доверительно.

Ах ты, гадина. Знаем, что тебя волнует.

— Все так же... — со вздохом отвечала она. — Господин Арендт окончательно поставил: общий паралич. Как Жоржа привезли, он лишился чувств, а пришел в себя и... Уж столько лет, все равно как в могиле.

— М-да, — сказал господин Коставраки и задумчиво позвякал брелоками на тяжелой часовой цепочке. — Знацит, ухудсений нет. А на родину господин барон... не собираются?

— Ну кто же такое может знать, опричь Бога, господин Коставраки!.. — нервно отозвалась она. — Он же не говорит и знаков никаких не дает. Ну и если бы подал — ведь такой переезд и здоровому не всякому под силу! Что сушей, что морем!

— Мда, — подтвердил господин Коставраки. — Цто да, то да. Осенно дале-ко-о-о... Хотя ухудсений нет... Но вот цто я хоцу вам говорить, обворозительная Екатерина Николавна...

Он шумно вздохнул, и она тотчас же поднесла платочек к глазам

— Ви мне долзни осень, осень знасительну сумму, — скорбно поведал господин Коставраки и щелкнул по краю севрской вазы. Фарфор нежно и гулко запел. — Очевидно, пенсиона, назначенного вам из состояния господина барона Геккерена опекунами как его невестке, вам не хватает... Векселя васи у господ Ерсова и Потайкина я тозе викупил...

Идол, une cadavre, мыловар проклятый... Кругом обложил... Дождался, пока нарастет... Ах, Жорж, Жорж!.. Господи, за что?

— Могу я надеяться получить хотя бы проценти, не предъявляя оние векселя ко взисканию?.. — уже сухо продолжил господин Коставраки.

Вернувшись в свои покои, Екатерина Николаевна в изнеможении бросилась на тахту.

Мерзкий грек. Вампир. Сала черного кусок!

Как он посмел, как он посмел ей такое советовать. Что ему знать о благородстве!

Умрет, в долговую яму сядет, но не двинется в ТУ сторону.

В который раз за этот день ее глаза налились слезами.

Но она решительной, хотя и подрагивавшей рукой осушила их и пересела в кресла. Плачь не плачь, матушка, а деньги сыскать надобно, не то скандал выйдет несусветный.

С бароновым опекуном говорить бесполезно — камень, не человек. Фрейлина двора могла бы еще надеяться на помощь и на то, что найдется способ скандал замять... А нынче — шалишь, матушка, времена другие. Некто язвил, что промеж сестер красота раздавалась по старшинству, а темперамент — по младшинству... Вот как ум раздавался, даже остряку этому неведомо было. Поровну, скорее всего, а стало быть, помалу...

Раньше умом надо было раскидывать, а не кидаться в кавалергардские объятья... Но... Ах, какое было лето, какие дивные ночи!.. Ведь последние силы теряла, сопротивляясь, и сестрицы поглядывали странно на ее не по-утреннему бледное лицо, с тенями лиловыми в подглазьях, словно бы ночным духом-инкубом высосанное. А ведь стойкой была, хотя и любила его до полного безумия, ma fois, и отталкивала его, но сдалась только тогда, только тогда...

...стояли за кустом черемухи, и он стискивал ее руки и страстной, рвущейся французской скороговоркой твердил, как он обожает ее, как не мыслит без нее жизни и как умоляет сжалиться над ним, а она задыхалась от страсти и все-таки помнила, помнила то лицо бледной дурнушки, что смотрело из зеркала и в калужской глуши, и в Петербурге, и здесь, на Каменном острове, где Натали с ее трижды проклятым арапом нанимали дачу... он твердил, а она почти верила, хотя в самой этой неотступности, в этом бурном напоре состояло нечто методическое и искусное, как на маневрах или в вольтижировке, к любимым не бывают столь беспощадны, столь неотвязны... И в этот момент чуть подале, в ярком круге луны, на черной ветке уселась маленькая птица... Incroyablement чтобы такое крошечное создание могло рождать столь дивную, столь могучую музыку. Звоны, раскаты, переливы, стоны и трели... Закружилась голова, смякли колени. Ему, ему она сдалась, а не уговорам, не золотым кудрям...

Екатерина Николаевна отдышалась. Голова шла кругом, грудь пылала, во рту пересохло совершенно.

Встала к зеркалу. Венецианское стекло в обделке матовых полупрозрачных цветов отразило темные горящие глаза, ярко-розовые пятна на бледных костистых скулах, полуоткрывшиеся губы. Машинально коснулась она пуховкой щек, но рдело и сквозь рисовую пыльцу.

— У позорного столба тебе стоять, ma belle, — хрипло сказала она той, в зеркале. — Мало на тебя грязи вылили после смерти бедного Жоржа... Entrez!.. — яростно крикнула она.

Горничная снова боком вползла в дверь. Платок она сменила на желтый, но несло от хамки чесноком и деревянным маслом — зубы, мерзавка, врачует.

— Там господин Юрасов пришедши... — невнятно прошелестела она.

Барыня вновь медленно подняла к лицу пуховку.

— Ах вот как... — наконец выговорила она и вдруг швырнула белый клуб так, что взлетело сухое благовонное облако. — Проси в гостиную! Пусть обождет.

И она нащупала хрустальный флакончик лучших парижских духов.

Хотя кофейня была полна, у дальней колонны сыскалось местечко. Он приподнял цилиндр, вполне механически спросил разрешения у двух господ, по обличию явно литераторов, и уселся.

Литераторы оживленно говорили о чем-то, но он не слышал.

Ах, Эрминия!.. Более года он ждал этой минуты, более года пылал мечтой, сотню тетрадей извел в описаниях и страстных монологах.

Дождался.

Но отчего, отчего смятение такое и в уме и в груди? То есть понятно, что смятение, но отчего такое? Какое-то иное испытываться должно... Нет, наверное, все же это о нем, Юрасове Дмитрии Арсеньевиче, сочинено, что «царствует в душе какой-то холод тайный, когда огонь кипит в крови...» Очень изящно, а главное, истинно.

Он вдруг заметил, что литераторы с любопытством на него посматривают, и ощутил, что сидит, как бы стоя в развевающемся плаще на утесе над морем.

Переменил позу и опять задумался. Но на сей раз о том, сколько же ему здесь сидеть. Эрминия сказал, что ТОТ непременно сюда завернет. Возможно, даже скандал затеется, потому как свежий нумер «Записок» уже вышел с ЕГО обзором и со словами совершенно невозможными в адрес многих господ поэтов и писателей... Все это так, но сколько же ему здесь просиживаться? Кофий тут ужасный...

Господин Юрасов Дмитрий Арсеньевич тоскливо огляделся. Посетители сидели, курили сигарки и трубки, пили разные приличные напитки, а вон тот почтенный, седой и крайне грузный господин в невероятно засаленном платье поедал всего-навсего буженину с хреном, а стонал от наслаждения так, что и сквозь шум долетало. Дмитрий Арсеньевич вообразил себе, какова здесь может быть буженина, и содрогнулся.

Он вытащил сигарочницу, достал сигару, поводил по изящным усам, обрезал и закурил.

— Осмелюсь ли побеспокоить вопросом?... — донеслось вдруг справа.

Господин Юрасов оглянулся.

Сидевший там литератор сладостно принюхивался и закатывал глаза.

— Откуда, откуда может исходить сей дивный аромат? — умиленно поводя носом, спросил он.

Второй литератор хмуро молчал, но его нос двигался как бы сам.

— Из Южной Америки, сударь, — сдержанно отвечал Дмитрий Арсеньевич. — Приятель мой, моряк, памятуя мою страстишку, доставил несколько...

— Никогда не поверю, чтоб на таможне не учуяли!.. — восхитился первый литератор. Был он толст, имел ярко-голубые глаза, красное лицо и редкие золотые кудри, и все эти цвета словно освещали его мощную жизнерадостность. Васильковый фрак и малиновый жилет едва сходились на его выпуклой груди. Запонки у него были из полосатой яшмы. Пил он ром.

— И на таможне служат люди... — тонко заметил г-н Юрасов. Обыкновенно с незнакомыми он говорил редко и осторожно, а тут был даже рад — может, быстрее пролетит время...

Отворив сигарочницу, предложил соседям:

— Прошу, без стеснения, одолжайтесь...

— Благородства не сокроешь!.. — с чувством произнес златокудрый и ловко выхватил сигару.

Второй литератор тоже взял. В противуположность первому худоба его была невероятна. До кадыка застегнутый черный сюртук еще более подчеркивал это. Громадная копна черных волос нависала над лохматыми бровями, из-под которых мрачно горели желтые глаза. Борода у него была небрита по меньшой мере c понедельника, отчего разнообразный пух и две красные нитки держались в ней столь же прочно, сколько и в шевелюре. Массивная трость явно по для опоры по слабости здоровья.

Калабрийский бандит; хотя без шляпы, без пистолетов и, кажется, без белья. Пил он водку.

Дмитрий Арсеньевич отвлекся от созерцания и сказал:

— Нет-с, господин... э-ээ...

— Спевако! — радостно подскочил златокудрый. — Спевако Меркурий Власьич!..

— Весьма рад сделать знакомство, Юрасов Дмитрий Арсеньевич, корнет в отставке...

— Костоевский, — из самого нутра прогудел второй, — Антоний Антониевич...

— Соломинку сию, господин Спевако, что из сигарки торчит, поджигать не надо-с... — терпеливо пояснял Юрасов. — Вытяните ее... так... теперь обрежьте-извольте гильотинку... теперь огонь... вот, раскуривайте-с.. Ну и славно!

Три сигары дружно задымили.

Существуй гадание по табачному дыму, фумигомантия какая-нибудь, и случись тогда в кофейне адепт-фумигомант, он мог бы составить себе прелюбопытное наблюдение.

Сквозняков не ощущалось. Курился одновременно единый сорт сигар, но дым шел совершенно разный.

Господин Спевако прямо-таки купался в плотном, упоительно голубом вихрящемся облаке.

Сигара же «Калабрийца» источала тяжкие, мрачные, но, впрочем, небеспросветные клубы.

Сигара господина Юрасова рождала путаную, нерешительную, то и дело меняющуюся струйку.

Но фумигоманта, равно как и самой фумигомантии, не имелось, и посему эта картина никоим образом не способствовала совершенствованию нравов.

Выкурив примерно треть сигары, господин Спевако оценил:

— Бесподобно. Просто бесподобно. Куда там «Жукову».

— Мгм... — подтвердил «Калабриец».

— Кстати, не доводилось ли вам слыхивать, — продолжал господин Спевако, — что сигарки эти тамошними бабами скручиваются?..

Дмитрий Арсеньевич такого не знал и поэтому вежливо приподнял бровь.

— Климат там жаркий, страшное дело, — господин Спевако даже обмахнулся. — Вот сидит эдакая чер-р-рная красавица в одном тюрбанчике, и ладошкой у себя на бедре, на бедре, листочки эти скатывает... скатывает... и докатывает, понимаете, до самой до... А? Каково?..

Выпучив глаза, он жизнерадостно захохотал. Дмитрий Арсеньевич слегка подавился и вынужден был откашляться. «Калабриец» же вынул из-под усов сигарку, прехладнокровно ее осмотрел и, сказавши: «Мгм!..», водворил на место.

— Ах, сочинители, — высказался Дмитрий Арсеньевич и отпил мерзкотеплого кофию. — По части нескромностей с вами никто не сравнится!

— Полноте! — самодовольно отозвался Меркурий Власьич. —А живописцы?

— Куда невиннее, — не согласился господин Юрасов. — Картинку изобразят, и все. А сочинители — о-оо, те будируют, разжигают...

И вдруг помрачнел так, что господин Спевако и господин Костоевский на него уставились с любопытством.

— Не почтите за дерзость, — спросил Меркурий Власьич, сверля его своими яркими глазками, — позвольте полюбопытствовать — имеете какое затруднение?

Дмитрий Арсеньевич посидел, не отвечая, и вдруг рявкнул кавалерийским рыком:

— Челаэк! Токайского!.. Три!

Брегет отзвенел три, после чего был уронен в соусник с тертым хреном. Господин Юрасов за цепочку извлек его оттуда, но лишь затем, чтобы уронить в блюдо с бужениной.

— Теперь его самое время скушать!.. — объявил Меркурии Власьич, оглушительно захохотал и, не переставая хохотать, приобнял и лобызнул Дмитрия Арсеньевича куда-то меж глазом и бакенбардой:

— Заявится, не горюй, Дима!

— Митя!.. — сурово поправил Дмитрий Арсеньевич.

— Возвеселись, Дмитрюша!.. — продолжал господин Спевако. — А нет, так разыщем во мгновение ока! Мне все журналисты знакомые, половина издателей в друзьях!..

— Но это... т-ссс!.. — строго предупреждал Дмитрий Арсеньевич, роняя брегет в бокал и нещадно забрызгивая жилет. — Никто не смеет... ибо честь дамы, которую не смею... и никто! Comprenez vous, n'cest pas?..

— К чему сумнения, Юрасов!.. — громогласно восклицал Меркурий Власьич, воздевая вилку с ломтем окорока. — Дайте мне упору, и мы перевернем Вселенную, а, брат Костоевский?!

«Калабриец», не вынимая окурка сигары, ставшего величиною в ружейную пулю, подтвердил:

— Мгм!..

Обнадеженный Дмитрий Арсеньевич с третьего раза спас из бокала потонувший брегет и провозгласил:

— За дружбу, господа! В сем скверном и грязном мире лишь одна она спо-б...сбсп...уледотворяет!... — Он всхлипнул и поник головой.

— Не стыдися, Дмитрюшка... — растроганно сказал господин Спевако и громко чмокнул его в то же самое место.

Неожиданно и «Калабриец», не вынимая окурка, чмокнул Дмитрия Арсеньевича с другой стороны. Юрасов слегка взвизгнул и с ужасом взглянул на него.

— Благор-р-родство!.. — грозно сказал «Калабриец» и вознес мосластый темный палец.

Дмитрий Арсеньевич опасливо сдвинулся и подтвердил:

— Неизменно!..

Они уж давно пребывали в некоем своем отделении от публики. Токайского было осушено уже три бутылки, а с ними и бутылка рому, прескверного, но тем не менее произведшего сильное укрепление дружбы и воспарение чувств.

Непонятно даже было, отчего британским морякам, известным своими боевыми доблестями и свирепством ко врагу, в винной порции дают именно ром, столь мягчащий души и создающий славный оазис.

Но того состояния, что внезапно установилось в кофейне, трое новых друзей не могли не заметить даже после рому.

Дмитрий Арсеньевич вдруг разобрал на лице друга Меркурия престранное выражение — смешение отчаянной кислоты с крайним интересом.

Переведя взгляд на «Калабрийца», он различил, что сей, напротив, стал еще более угрюм, хотя такое могло почесться невозможным...

Обстоятельство, повлекшее изменения, пребывало где-то за спиной Дмитрия Арсеньевича. Следовало оглянуться, но упаси Бог, не как-нибудь, а храня достоинство...

В дверях кофейни стоял невысокий человек в сером цилиндре и сюртуке. Солнце било в глаза, отчего лица было толком не разобрать, но Дмитрий Арсеньевич и без лица знал — ОН!..

По самой повадке, вместе лихой и безразличной, по невысокой широкогрудой фигуре, по тяжкой железной трости из штуцерного ствола, по правой руке, кончиками желтой перчатки едва казавшейся в манжете...

Седые лохмы торчали во все стороны из-под цилиндра, не по моде спускаясь на воротник. Язвительно вихрились бакенбарды на изжелта-смуглых щеках.

Голова, поворачиваясь, оглядывала зал. Сверкнули крупные зубы.

Все примолкли.

И раздался голос. Тонкий, насмешливый, чуть сиплый.

— Нет, душа моя. Здесь мне нынче не бывать. Хрюкаю плоховато, а учиться поздновато!..

Тишину разорвал одинокий негодующий возглас. Но в дверях уже никого не было, как и не бывало. А за дверями зацокали копыта и проскрежетали шины.

Затем в одну секунду все спуталось — руки, ноги, лица, сигары, углы скатерти и ножки стульев. На полу зазвенели, прощаясь с жизнью, бокалы и тарелки.

Подскочили официанты, раздались упреки, и едва не началась свара, но Дмитрий Арсеньевич швырнул на стол два золотых и косвенными шагами устремился к дверям. Но краткий прежде путь почему-то небывало растянулся, словно бы дурной, неуспешный колонновожатый прокладывал его, а не сам Дмитрий Арсеньевич.

На середине продвижения, вдоволь наслушавшись и «невежд», и «растяп», и даже «болвана», когда он совсем уже отчаялся выпутаться из стульев, столов и людей, отставной корнет был подхвачен под локти. То были руки участливой и крепкой дружбы. Меркурий и Костоевский направили его; лишь им благодаря сумел наконец господин Юрасов миновать бесчисленные сциллы и харибды.

Если допрежь там и был ЕГО экипаж, то ОН уже семижды семь раз беспрепятственно мог укатить куда заблагорассудится...

Дмитрий Арсеньевич заоглядывался в отчаянии. Улица корчилась, дома плыли. Все враждовало с рассудком. Мужик-стекольщик с грузным ящиком за плечами пихнул его так, что едва не отправил обратно в кофейню.

Меркурий Власьич хватил нахала тростью под колено и перекрестил таким перченым словом, что мужик резво юркнул в проходной.

— Ссс-катина!.. — ознаменовал ретираду господин Спевако. — Угнетенное сословие, видите ли! Дай ему волю... да он вас в торцы вобьет!..

— Исчезоша аки воск!.. — горько пожаловался Дмитрий Арсеньевич. — Что ж делать-то, господи?..

— Митю-юша!.. — ободряюще воскликнул Меркурий Власьич, снова оглушительно его лобызая.

Дмитрий Арсеньевич от сего даже протрезвел. Однако для полного отрезвления ему надобно было выдержать еще никак не меньше дюжины таких же безешек. В силах господина Спевако сомнений быть не могло, за себя же Дмитрий Арсеньевич довольно опасался. Потому он совершил отчаянное усилие и изгнал, или по крайности отогнал, спиритуозного демона от своей бедной головушки.

— Митюшенька!.. — продолжил Меркурий Власьич, широко размахнув руки. — Миль пардон, мадам, — галантно сказал он даме, чей кружевной зонтик был выбит им при этом из рук. — Митюшенька! Сие в нашей возможности! Три места есть, где он будет наверняка!.. Костоевский, так ли?

«Калабриец» встряхнул шляпу, надел ее, заломив поля, и прогремел немыслимо длинную фразу.

— Помимо всяческого сомнения — вуй, месье, регюлерман!..

Несомненно, действие рома оказывалось и на те стороны натуры, кои ведают речью, открывая всю их щедрость.

— А когда так, Деметриус, берем извозчика и скачем попервоначалу в лавку!..— оглушительно решил Меркурий Власьич. — Извозчик! — рявкнул он так, что случившаяся рядом кляча едва не встала на дыбы вместе с облупленной пролеткой. — Ах ты, сатана!.. Смири своего иноходца!..

Дмитрий Арсеньевич ощутил, что его поднимают и усаживают на сиденье, кладут рядом слетевший цилиндр и упавшую трость.

— Меркурий! Антоша! Не покиньте!.. — слабо вскрикнул он, ибо демон злорадно водворился на прежнее место.

— Противно законам дружбы!.. — Мощной своей фигурой Меркурии Власьич опасно накренил пролетку, но Костоевский выровнял ее, взлезая с другого боку. — Пош-шел!..

Рессоры были негодные, Росинанта извозчик явно жалел, отчего экипаж едва плелся. Господин Спевако ткнул возницу набалдашником в спину, толсто наваченную специально для таких случаев:

— Автомедонт чертов! А ну, кнутищем ее, да хорошенечко!..

— Н-но, резвая!.. — отозвался возница, не показывая, впрочем, никакого желания ускорить продвижение. — Барин добрый, на водочку пожалует!.. Н-но!

— Пожертвует!.. — И господин Спевако опять вонзил трость в синий кафтан, да так, что достучался, и кнут все же щелкнул, отчего вялый шаг сменился такой же вялой рысью.

Полки были дубовые. Это отставной корнет разглядел. Книг было много. Людей никого. Прочее затуманивающийся рассудок отказывался считать явью и осознавать. Хотелось рому или уснуть.

Приказчик с округлившимися глазами уже спешил к ним

— Милости просим, э-ээ.. чего изволите? Получены свежие иэдания-с... Из Москвы... Новейший господина Булгарина роман «Базилевс Златошлемный», геройская фантазия...

— Митяйчик, прошу!.. — Господин Спевако обрушился в кресло у стола с газетами. — Осведомись у служителя об известном тебе лице!..

Дмитрий Арсеньевич натужился, омочил языком пересохшие губы, стиснул трость и голосом утомленного гильотиниста произнес:

— Яммм... Йамайского!..

— Не имел-с чести слышать о таком!.. — отозвался ошеломленный приказчик. Спиною вперед он отступал обратно к прилавку, стремясь отдалиться от опасных посетителей.

Длинным фехтовальным шагом «Калабриец» пересек ему дорогу. Взглянув на него, приказчик побелел. Зловещее молчание «Калабрийца» было невыносимее, чем голос господина Юрасова. Отдавать жизнь за восемнадцать рублей ассигнациями, не считая двадцати гривен серебром и семи копеек медью, приказчику страсть как не хотелось. Дворник Нектарий глух как пень и крика не услышит, то есть пропадать младой душе за пустую кассу...

Господин Спевако закинул ногу на ногу, отчего панталоны его опасно напряглись в швах. Дмитрий Арсеньевич увидал на его подошве раздавленный кусок окорока с хреном и налипшею веточкой сельдерея и почувствовал, что с ним сейчас будет неприятность. Но Меркурий Власьич томно сказал:

— Дмитрюша! Разумнее — по завершении подвига. Его же и монаси приемлют, нес па? Нынче нам нужен кто?..

— Су-хо-рррукий!.. — наиутробнейшим профундо прогремел Костоевский и так сверкнул желтым глазом, что у приказчика колена прогнулись назад самым противуестественным образом... Но малая толика крови уже возвращалась на приказчичьи скулы, как только понял он, что страшных посетителей занимает не его жизнь и даже не содержимое кассы.

— Поименованный вами господин... — приказчик поперхнулся и прочистил зашершавившее горло, — ...не далее как десять минуточек назад изволил отбыть...

Дмитрий Арсеньевич опять испытал мучительнейший приступ протрезвления. Это становилось невыносимым. Если б не Эрминия, все бросил бы и ускакал в Конотоп. Или даже в Новоржев. Или в Италию. Там, говорят, до божества на одну версту меньше, чем в немытой этой России...

— Куда изволил отбыть?.. — гаркнул он.

— Не известили-с... — шепнул обморочно приказчик. — Однако смею предположить, что поехали-с в контору «Северного Аргуса» за вознаграждением...

— Из чего же ты, любезный, сие заключил?.. — спросил Меркурий Власьич, тараща слипающиеся глаза.

Бледный Jugend задрожал.

— Нынче там их статью напечатали, названием «О новейших стихоложцах»... А господин Рябинин, издатель, велели им почетное вознаграждение выдавать лишь по выходе статьи, потому что много раз подводили...

— Арсеньич! — вскакивая, рыкнул господин Спевако. — Наметом! Счас мы его пристегнем!.. — В дверях он остановился. — А рцы ми, вьюнош, какая у него с собой нынче палка?

— Известно какая... — прошелестел вьюнош, утирая лицо. — Та самая...

— Рискнем, — подумав, решил Меркурий Власьич и повлек Дмитрия Арсеньевича на божий свет. Костоевский сурово замыкал процессию.

Когда приказчик наконец увидал три удаляющиеся спины, то мелко перекрестился и прошептал: «Слава тебе, Господи! Отвел и сохранил еси...» Ой, несдобровать нынче Сухорукому! За все его критики, заушательства, нападки! Как перестал стихи да повести писать после покаяния, так ровно нечистый его подменил!.. Только критики да исторические сочинения на манер Погодина! Да каковы язвящи! Видать, эти-то из униженных, из оскорбленных и будут. На поединок вызовут или так, по-свойски... Жалко его, жалко, да как тут предупредишь?

И приказчик снова перекрестился, всхлипывая при том самым искренним образом.

Сколько оставалось ждать, никто не знал. Отвлечься она не могла и сидела, уставясь на гравюры в рамках, не видя и не помня, что там изображено.

Внизу послышались голоса. Екатерина Николаевна плотнее закуталась в кашемировую шаль и подобрала под себя ноги, не щадя гроденаплевой обивки диванчика.

Ничего не болело, и все равно она чувствовала себя совершенно больной. Приехала скорее всего Натали, что было ужасно; кто угодно, лучше пусть кредиторы, даже опять Коставраки... только не она. Грех, грех незамолимый — так к родной сестре... но только бы...

Однако было поздно. Голоса умолкли, шаги простучали в зале, по коридору, и вот уже острые французские каблуки разыгрывают жеманную пьеску на скрипучих ступенях лестницы второго этажа...

Томный голос пропел неразборчивую французскую реплику, и визгливо, гадким скрежетом отозвалась перекошенная створка дверей. Екатерина Николаевна ощутила, что у нее дрожат губы, и с мукой перекрестилась под шалью.

Кружева, лиловый муар, серая накидка, пухлая кисть в лучащихся перстнях, игриво покачивающая зонтик, округлое плечо и только потом наконец — розовое лицо с широко, по-девочкиному распахнутыми глазами невыцветающей бирюзы. В этом доме уже не осталось дверей, куда она могла бы войти не боком.

— Catiche, ты болеешь, моя миленькая?.. — Натали участливо раскинула руки, как бы для сестринского объятья, и даже от нее не укрылось затравленное вжимание в диван, как бы само родившееся в Екатерине.

— Да-да, неможется с утра... голова и нервы...

— Душенька моя, да как же это!.. — Прошествовав к дивану, сестра неожиданно легко склонилась к ней и, обволокнув густым облаком благовоний, где слышались и пачули, и кер де виолет, и еще многое другое, заботливо чмокнула ее в лоб, отчего Екатерину и вправду зазнобило. Затем, отпахнув край шали в ногах, уселась на скрежетнувший диван и мило огляделась.

Сегодня она казалась как всегда — безмятежна, спокойна и благожелательна к миру, отчего мир, как всегда, благоволил ей. Может, в том и есть секрет счастья, которое так же дается другим в этой семье? Мысль такая во вторую правду ломотой расперла виски Екатерины Николаевны.

— Ты все взаперти, маленькая моя, оттого тебе и неможется, — продолжала Наталья Николаевна, изящно беря конфекту от Лансье из серебряной вазочки. — А нынче день прелестный, ma fois, просто чудо! — Конфекта была так же изящно разжевана и поглощена, и так же изящно взята другая. — Вот что давай отобедаем — уж знаю, ты, наверно, не ела, — возьмем фаэтон и проедемся куда захочешь! А?...

Девятая конфекта разделила судьбу товарок. Екатерину Николаевну замутило.

— Не знаю, право... — с усилием выговорила она. — Как бы хуже не было.,.

— Милочка, ну отчего же может быть хуже?.. — Натали вытерла сахарную пудру с пальчиков, поразмыслила, вздохнула и взяла новую конфекту. — Поглядишь на людей, себя покажешь... Отвлечешься... ммм... Все ты скорбишь, я знаю... но нельзя же столь беспредельно... мертвый в гробе мирно спи...

Екатерина Николаевна почувствовала, что вот-вот не сдержит себя и что опять выйдет одна из тех сцен, которые ни к чему не приводят, кроме как к повышенному расходу ландышевых капель. Из последних сил удерживаясь, она процедила:

— С живыми, дорогая моя, мне, знаешь ли, тоже непросто...

— Катенька, роднуленька моя, — двенадцатая конфекта далась Натали без усилия, — ну разве же я тому виной?.. Говорено-переговорено, ты все знаешь...

— Ах, да в тебе ли дело?.. — простонала Екатерина, закидывая пылающую голову и сжимая виски. — Коставраки приходил нынче и дал последний срок!... Денег же нет, нет, и взяться им неоткуда!..

— Ай-яй-яй!... — Глаза Натали расширились и вспыхнули; она напряглась и подобралась так, что диван отозвался вновь, словно бремя на нем полегчало. — Ах пиявка, дракон, проказа турецкая!.. Чудище мерзкое!.. Mon Dieu, ну когда же он от тебя отвяже... — Она осеклась, поняв, что даже как реплика эти слова совершенно неуместны. Но было поздно.

— Когда?!!.. — Екатерина Николаевна вскинулась так, что на ковер полетели подушечки, книги, флакон с нюхательной солью, сырые платки. — Когда?!!.. Да как ты смеешь даже заикаться о том!.. Прекрасно знаешь, с чего это я не могу от него отвязаться! Прекрасно!.. Кто мне поможет?.. Кто?!!.. Тебя-то муженек содержит, несмотря на все твои фокусы! Алексей Александрович твои счета нет-нет да и оплатит! А господин Тессье?.. Браслет этот у тебя откуда? Болваном надо быть, слепым, как твой благоверный, чтобы не заметить!.. Решил, что ухлопал моего бедного Жоржа, и все на этом.. Да ты с ним лечь и то по глупости не успела!..

— Кати, ну Кати, постой, да что ты, право... — лепетала Наталья Николаевна, как бы заслоняясь руками от словесной картечи, — ...да как у тебя язык пово... Бог тебя накажет!..

— А он меня не наказал?!.. — яростно взвизгнула Екатерина Николаевна, швыряя через всю комнату книжку, на беду свою не упавшую с дивана. Томик Мопертюи грохнул в стену корешком, но не распался по причине добротной работы переплетчика. Зато рама с гравюрой Фрагонара сорвалась, треснулась углом в пол и рассыпалась на два деревянных «глаголя» и множество извилистых стеклянных осколков. — Так наказал, как тебе с твоим убийцей и не снилось!..

— Прекрати!.. — взвизгнула уже и Натали, но не яростно, а как бы в преднаступлении слез. — Не смей его так называть!.. Он искупил свою вину!..

— Что-о-о?!.. Значит, побыть под следствием, на суде покривляться, в монастыре погнусавить — этакой цены за душу молодую довольно?!.. Искупил!.. Он искупил!..

— Искупил!.. — Глаза Натали засочились влагой, промывшею розовые дорожки в бархатистой рисовой белизне. — Точно так же мог умереть! Под таким же пистолетом стоял! У них все было на равных?.. Кому господь судил, тому и выпало!..

Екатерина Николаевна чувствовала, что на сей раз ее далековато заносит, но остановиться уже не могла. Бешенство несло ее, точно поток, в котором слилось все терзавшее сегодня — и ростовщик, и ядовитый чад, и надоедный корнет, отправившийся на поиски ее жизни или смерти, главного виновника ее теперешнего ничтожества и эта мерзостная баба, поглотившая, точно бонбон, былую Натали...

Она вскочила с дивана. Задыхаясь, сверкая ужасно глазами, прошипела:

— Все знают, кираса его спасла, кираса!... Жорж в муху попадал на десяти шагах! Отскочила пуля в его проклятую руку! Вот и сохнет она! И сам сохнет, как Иудина осина!..

Хватая распяленным ртом воздух, Натали двигала руками, словно бы плыла по-собачьи, и атласная сумочка, подвешенная на пухлом запястье, раскачивалась и подлетала, как сердце, вырванное для нечистого обряда и воздеваемое над толпой прозелитов сатаны. И вдруг неожиданно успокоилась. Достав платок, звучно высморкалась, не заботясь более о манерах, помахала им перед собою и отчетливо сказала:

— Все, дорогая моя, полно. Мне моего муженька предовольно, с его скрежетами зубовными. Знаешь, как он это проделывает, когда бесится? Ну то-то же. Потерпела от тебя — и хватит. Жорж твой дурак был и орясина. Французские письмовники задалбливал наизусть для объяснений любовных, сам полслова сказать не мог, хорошо хоть разбирал, когда что нести... Ложиться еще под такого... господи прости, упокой его душу и меня, злоязычницу, помилуй... А тебе еще икнется бесовство твое. Увидишь.

Она перекрестилась, встала и поплыла к двери. Там остановилась и веско добавила:

— Рожать будешь — приду. Умирать будешь — приду. За другим и не зови даже.

Теперь воздух глотала Екатерина Николаевна и глотала до того самого мига, пока снизу не донесся стук парадной двери. Младшая сестра огляделась, возя руками по софе, но все, что можно было запустить в стену, было уже запущено или валялось вне досягаемости. Не иначе, но этой причине ее свело чудовищной судорогой, а потом затрясло, а затем из груди вырвался такой звериный вопль, что прислуга, решив, что барыню мазурики режут, сбежалась вся, с небывалой прежде расторопностью.

Добраться скоро было нечего и мечтать.

Лошаденка всем клячам кляча, старая, запаленная, козинцы на всех четырех копытах. Ремонтер, далее вор из воров, такую бы и на живодерню не послал — не довели б. Кучер подстать. Отчего по дороге он с козел не ссыпался — оставалось лишь дивиться. Лет ему было десятков за семь, но кнут с валенками явно достались ему от деда. А зипун, шапка, пояс и рукавицы подарены были когда не Булавиным, то Пугачевым. Как не распадались они при движении — то было второе диво вселенной.

Явление подобного чуда определенно должно было нести некий урок или даже знамение, но какое — оставалось загадкой, о которой следовало размышлять в кабинете, закусив конец пера, облачившись для нестеснения тела в персидский халат. Сейчас же, в мучительно тряском экипаже, даже и пытаться было нечего.

Дмитрий Арсеньевич тосковал. Зная, что должен совершить, он крайне плохо представлял себе, КАК. Атаковать бешеной лавою, сверкая при том клинками и крича «За тебя на чорта рад, наша матушка Россия!..» после порции пенника — любо-дорого!.. Атаковать ему, честно говоря, не приходилось, но рассказов старших полковых товарищей о том он переслушал столько, что уже как бы и не отделял себя от воображенной доблести и полагающегося к ней пенника. Но в столь деликатном деле, включающем судьбу Эрминии и его собственную, — ну как можно было так опрометчиво напиться? Не просто напиться! Натянуться как зюга!.. то есть как зюзя!.. В таком виде корнету Юрасову случалось пропивать не просто деньги, но и казенные суммы вместе с кошельком и пистолетами. Для решения серьезных вопросов был он совершенно негоден — и однако ж решать придется.

Подковы чавкали по булыжнику тошнотворно медленно, экипаж мотало направо и налево, муторно было до невозможности. Даже кипучий господин Спевако приумолк, нахохлился и с подвывом зевнул.

Зато господин Костоевский ровно бы принял от него жезл некой энергии. Возвышаясь и пламенея очами, он рыкал: «Держи прррава!» или «Сворррачивай влево!», отчего клячу вело в нужную сторону. Господин Костоевский явно готовился к чему-то не менее важному и значительному, чем то, что предстояло господину Юрасову, и вдохновение кипело в нем, как вода в водопаде Валлен-Коски.

Свернув на Поварскую, после оглушительного: «Состоять, каналья!», старец с охотою остановился. Точнее, лошадиный скелет встал сам, ибо вожжи не дрогнули. Все, все в этой паре было колдовское. Даже двугривенный, кинутый неверной рукой корнета, исчез, хотя не должен был, точно в кармане зипуна.... Суеверно сплюнув, Дмитрий Арсеньевич выбрался на плывущую под ногами мостовую и вновь был подхвачен друзьями.

Триадой, воплотившей в себе все, что могут воплощать слияния совершенно противоположных качеств, соратники дружно двинулись к парадному дома напротив.

Слава богу, лестницей идти не пришлось: редакция располагалась в бельэтаже, и дверь, естественно, была украшена бронзовой табличкой: «Журналъ «Северный Аргусъ». Чуть ниже — «Редакция». Граверу, что резал доску, словно бы взбрело извести весь запас парафов, засечек, вензелей и двойных штрихов. Оттого обе надписи скорее угадывались, внушая при этом сугубое почтение, умеряемое лишь слоями патины и сажи, давненько не тронутыми ничьей тряпицей с мелом.

Под табличкой была наклеена бумажка, писаная уже от руки и без вензелей:

«Мозольный оператор проживает в третьем этаже!

Покорнейше просим в редакцию за справками не обращаться!»

Покуда трио, колеблясь и грозно крякая, разбирало эти надписи, сзади некто возгласил: «Паррдопэ муа!..» и бодрый вихрь, образованный спешащим телом, втянул их в прихожую.

Курьер, мирно дремавший на табурете у вешалки, встрепенулся не от шума — в редакции было шумнее, а скорее от облака ароматов, опередивших Юрасова, Спевако и Костоевского.

— Господа, господа, вы к кому-сс?.. — загородил он было собой коридор, но был сметен и унесен обратно на табурет, где осел, переводя дух и пуча глаза.

Комната, открывшаяся взору, и была редакцией. Большой овальный стол, заваленный исписанными и исчерканными листами, мятыми гранками и оттисками, словарями и книгами, оползавшими на нечистый пол. Поверх них стояли стаканы горячего и холодного чаю в подстаканниках и без, а по краям, подобием рыцарей Круглого стола, несколько мужчин без сюртуков с разной степенью лихорадочности строчили на листах бумаги.

Королем Артуром в апогее стола восседал худой желчный человек с широкими, но редкими старомодными бакенбардами. Перед ним лежало более всего бумаг, которые он пробегал глазами, черкал огрызком красного карандаша и метал в сторону, дабы взять следующий лист. Шум от перьев стоял такой, словно десять тысяч шелудивых из арабских сказок одновременно чесали свои струпья.

Костоевский и тут остался вожаком. Ступив через порог, он прогремел:

— Здорово, щелкоперы! Здорово, брат Молоткевич!..

Бакенбардист разъяренно вскинул глаза. Необходимо добавить, что на лбу у него по новейшей журнальной моде был зачем-то укреплен зеленый бумажный козырек с зелеными же слюдяными вставками. Он явно собрался выбранить дерзкого, но сбавил ретивость и лишь проворчал:

— А, тебя ли зрю, бриган... Сделай милость, зайди другим разом, горим, как турка в Измаиле!.. Случись же такое, да перед самой засылкой!.. Типографы наседают, одним духом все надо поправить, а без сей добавки никак!..

И он уже готовился нырнуть обратно, когда Костоевский уже и не профундо, а неким инфернальным громом раскатил:

— Сухор-р-р-р-рукий... гд-д-де?!..

То ли при имени, то ли при ужасном звуке пишущие подняли головы.

— Сухо-о-о-рукий!.. — бравой тенористой кантиленой контрапунктировал Спевако, тряхнув за плечи Дмитрия Арсеньевича, озабоченного тем, как бы устоять.

Молоткевич-бакенбардист вдруг рыкнул не хуже Костоевского:

— Работать немедля!.. Давно штрафов не плачивали!

Головы мигом опустились, перья заскребли с прежней рьяностью. Бакенбардист язвительно отвечал, полуоборотясь к триаде:

— Посетил. Вознаградился. Отбыл.

Костоевский растворил было зев, но собеседник опередил:

— Не ведаю. Был с компанией. Возможно, развлечься поехал. Все, господа, решительно не до вас!.. Четверть набора перебирать!.. Еще и к цензору нестись!.. Федор Федорыч, что ж ты, кормилец, порешь?.. — рыдающе воззвал он к кому-то из строчкогонов. — Какой еще лейб-гусар?.. Тенгинский пехотный полк, смерть ты моя горькая! И первый стих не «Суд над поэтом», а «Хаджи Абрек»! Немедля переписать! Где ж ты еще тут наворотил, помяни господи царя Давида и всю кротость его...

Вновь нырнувшего в рукописи Молоткевича извлекать было рискованно — можно было нарваться на невежливость.

Триада отступила и куда менее решительно повлеклась к дверям. Теперь и Костоевский почернел более прежнего и в то же время обмяк — неудача была очевидная и бесспорная, что и подтвердил Меркурий Власьич, все еще похохатывая, но уже как-то растерянно.

— Ищи его теперь по всему городу, аспида эфиопского... — Шмыгнув носом, он добавил прежалостливо: — А не отпробовать ли нам еще по сигарочке для освежения рассудку? А, кунак Митряй?..

Мучительно трезвевший Дмитрий Арсеньевич полез было в карман сюртука за сигарочницей, но вдруг был деликатно перехвачен кем-то, оставшимся невидимым. Рука, его сдержавшая, возникла из-под лестницы, ведшей на антресоли, где по законам природы не могло вместиться человеческое существо. Треугольное пространство было заставлено связками книг, стопами невозможно затрепанных рукописей и некими коробками, тошнотворно вонявшими клейстером и прелью. В узкую щель меж тех коробок и выскользнула рука.

Сама по себе она была столь примечательна, что триада на нее немедля зачарованно уставилась.

Облекал ее рукав ношеного табачного сюртука невозможно дурного кроя и, если судить по обшлагу — широкому, с приспущенной складкой и бурыми от дряхлости и соков четырьмя костяными пуговицами, — порядочной старомодности. Обшлаг открывал манжету, на коей белое давно проиграло отчаянную битву кофейным, винным и желтковым пятнам, союзничавшим с карандашными пометами, чернильными брызгами и въевшейся грязью. Глаз невольно соединял их в связную картину, испытуя и будоража воображенье. Только самая лихая прачка взялась бы за них, либо такая, которая знает, что мужик прибьет, коли вернется она без денег ему на косушку. Или уж сострадательная какая донельзя.

Но сама рука была даже примечательнее покрывавших ее одежд. Кисть, узкая в запястье, длинная в пясти, до средних фаланг порастала жестким сизым волосом. Пальцы, красные, ровно с мороза, худые и шишковатые, вдруг оканчивались невероятно широкими, выпуклыми желтыми ногтями с бурой каймой по краям. Рука заметно подрагивала, но не от немощи, а как бы от нетерпения.

— Пустите-ка, сударь!.. — раздосадованно отмахнулся Дмитрий Арсеньевич, примеряясь, как бы обойти живую преграду.

— Извольте, — донеслось вслед за облачком пыли из бумажного зиккурата. — Однако рискуете не узнать места пребывания взыскуемой вами персоны...

— Как персоны?.. — воскликнул, застыв, Дмитрий Арсеньевич.

— Как персоны?!! — двуголосьем взвились Костоевский и Спевако.

— Так, персоны... — подтвердили рука и пыль.

— Ну так говорите ж!.. — Дмитрий Арсеньевич притопнул даже.

— Сказать недолго... — Пыль как бы рисовала звуки, рождая поразительные узоры в косом солнечном луче. — Да ведь слово-то нынче... Вот и господа литераторы, что поважнее, за слово, а не за строчку получают...

— Сколько же просите за известие?.. — в нетерпении перебил Дмитрий Арсеньевич, спешно извлекая портмоне. — И поживее, сударь!..

— Дело, чувствуется, у вас неотложное... — Большой палец, навеки прижженный табаком, насмешливо проскользнул по остальным и кокетливо покачался. — Уж не пожалейте империала...

— Что?!! — грозным дуэтом вскричали Костоевский и Спевако. Последний даже руку вознес над головой подобно тореадору. — Ну уж это ты, братец, загнул!..

— Гос-с-спода!... — отчаянно воззвал Юрасов, отмахиваясь. — Да погодите же!.. Согласитесь, — обратился он к руке, — мне должно иметь случай оценить ваши сведения. Не могу же я платить столь значительные суммы неведомо за что!.. дайте хотя б намек! Клянусь — без награды не оставлю!..

Рука задумчиво повисла, затем совершила согласный пируэт ладонью и прищелкнула пальцами.

— Са ира, — сказала она. — Минуя сей чулан, известная персона со смехом заметила: «Однако ж теперь есть с чем к мадам Антуанетт закатиться!..» Спутник его так же со смехом отвечал: «Я полагал, у тебя там вечный кредит!..»

— Ха-ха! — саркастически воскликнул господин Спевако. — Сие не есть аксиома, а лишь блудливого ума гипотеза! Высказывается намерение, а не точное желанье! Корнет, решительно не более рубля!

Рука укоризненно погрозила пальцем.

— Мы, кстати ж, и о рубле не договорились... — пыль собралась в некий арабеск, до изумления походивший на знак вопроса. — Вы тем не менее ожидаете от меня сведений. А вот далее было сказано со всей возможной определенностью...

— Ннну!!!... — ярым трехголосьем разразились искатели.

Рука повернулась ладонью кверху и с выразительностью, устыдившей бы самого несравненного Мочалова, застыла в пыльных лучах.

Золотой империал свежайшей чеканки вспыхнул на бурой морщинистой коже. Кисть сомкнулась в довольный суставчатый кулак.

— Благодарствуйте, сударь. Теперь, пожалуй, можно и договаривать...

— Нину!... — вторично возрыдала триада.

— Но искомый господин отвечал: «Mais non! Comme l'homme Russe vraiment, je visitais aujourdhui Phokinichna!.. Не желаю нынче фокусов и жеманства! En avante, mes amis!..»

Спевако радостно потер ладонь о ладонь:

— Кто ж с гонорара к Фокиничне-то не хаживал!.. Что ж я сразу не дотумкал!.. И денежки бы сберегли!..

Медленно, как сытый удав в дупло тропической пальмы, рука втянулась в коробки, унося добычу. Осталось навсегда неведомым, кому она принадлежала, ибо через секунду триада уже покидала парадное, тремя голосами крича извозчика.

Похоже, судьба вновь поворачивалась к ним ликом благим. Возница был молод, светлобород, в цилиндре с пряжкой и павлиньим пером; игреневой масти кобылка сыта и резва.

— Гони к Макарьевекой!.. — прогремело двоегласие, ибо Дмитрию Арсеньевичу заветное местечко было, на диво спутникам, неведомо.

Извозчик оценивающе глянул на компанию, покачал головой и чистым тенорком возгласил:

— А и хорррошие господа сели, верно, Пташка?..

Звонким фырканьем и взмахом расчесанного хвоста Пташка согласилась.

— А везем, ваш сясь! — пропел извозчик, неспешно разбирая вожжи. — Вот толечко прибавить!..

— Это с какой радости же прибавлять? — возвел бровь Спевако, угнездившись меж спутников и бодро вдавив их боками в стенки коляски. — Ехать-то всего ничего, с места тронуть не поспеешь!..

— А господа вы больно фигуристые!.. — с готовностью разъяснил извозчик, продолжая отматывать замотанные ремни. — А лошадка-то у меня молоденькая, да не ломовая какая!.. А накинули бы пятиалтынничек на овсец-то!..

— Значит, накинуть!.. — зловеще привстал было Меркурий Власьич, но Юрасов уцепился за полу василькового сюртука, мученически содрогаясь, возвел очи горе и прохрипел:

— Полтина сверху!.. Трогай, демон!..

Сам переезд начисто выпал из памяти Дмитрия Арсеньевича. Экипаж мотало, будто фрегат в жестокий шторм, блуждавшие глаза упирались то в нечищеные сапоги спутников, то в вечереющие небеса. Более всего его заботило, как бы удержать закуску, бунтовавшую о свободе, в назначенных ей натурой местах и не осквернить благородной миссии неблагородным извержением.

Беспощадной борьбой, в которой пища, взяв в союзники тряские рессоры, за малым не одержала победу, господин Юрасов и был занят все то время, покуда колесница бодро и тяжелозвонко гремела по брусчатке, а контрапунктом ей вторили нестертые подковы кобылки. Вздыхая, рыча, покрываясь потом, бледнея, погружая нос в пропитанный оппоннаксом батистовый плат — словом, достойно, как и подобало российскому воину и светскому человеку, сопротивлялся он коварной пище, не считая поворотов и не примечая дороги. Меркнущим сознанием помнил, что коли обретет искомое, то дороге назад не бывать. Либо вернется триумфатором, либо...

Эрминия поклялась, что умрет вместе с ним, когда придется. Но коли не придется — то обещала вознаградить небывалой доселе в мире страстью. О подобной еще в полку любил порассуждать знаток и искусник по сей части ротмистр Луневич... Говаривал, что бывают особы, ради коих легко забыть Рим, как случилось с Марком Антонием, кажись... Ему досталась Клеопатра, которая была ведьма... Египетская. Эрминия же — совершенно другое дело. Эрминия волшебница. Исцелила пораженного рыцаря. А он, Юрасов, и есть рыцарь, ею сраженный в самую душу... О, Эрминия!

Пища притихла, очевидно, тоже сраженная благородством помыслов; Дмитрий Арсеньевич взбодренно просветлел и огляделся.

Но экипаж катил, скрежеща железом по булыжнику, сменившему ровную брусчатку, и миновал уж незнакомые подслеповатые строения, в сумерках неразличимые, осевшую часовню, еще с пяток домишек и завернул в переулок у низких ворот с калиткой, белевшей несколькими свежими тесинами.

Фонарщик улочку покуда миновал, да и забреди — толку мало. Самый ближний фонарь чернел на улице, откуда они свернули. Сумерки не настолько сгустились, чтобы его зажигать, но закат уже едва теплился, препятствуя толком что-либо разглядеть.

Видно было только привратную будочку, внутри которой мрак сгущался и вовсе грозно, отчего Юрасов содрогнулся. Но в этот миг возница серебримо прозвенел:

— Эй, родимая, тпррррру!.. Шалишь!.. — и экипаж встал.

Троица сошла. Дмитрий Арсеньевич вдруг ощутил в себе предовольно геройства, чтобы небрежным кивком поблагодарить за протянутую руку и спуститься на землю самому.

Принимая монеты и сдерживая подплясывающую Пташку, извозчик ласково поинтересовался с козел:

— А на часок, вашбродья, али на ночку изволите? А то ись я к тому, что обождать можно, обратно соколом свезу!.. А и с полным удобством, до самого парату!..

Ответ был заглушен грозным рыком, донесшимся от ворот.

— Пшла!.. Тубо!.. Брысь!.. — в один голос возопили друзья, а Меркурий Власьич даже вспорхнул обратно на подножку экипажа, причем спиной вперед. Юрасов фехтовальным приемом вознес трость, готовясь молодецкой терсой отразить натиск сторожевого чудища, но едва устоял сам.

Рык повторился, но слух успокоенно различил в нем вполне человеческие созвучия, несшиеся из поначалу замеченной караульной будки.

Будка была доверху набита сторожевым тулупом. Посреди свалявшейся овчины ворота казалось маленькое личико со столь же свалявшейся бородой и страдальчески, будто на католических распятиях, сомкнутыми веками. Третий раз насельник тулупа переливчато засвистал, набирая воздуху для новых громов, но тут Спевако, раздосадованный собственным испугом, сгреб его за ворот:

— На посту дрыхнешь, к-к-каналья!..

— Ссс-сутки... под ружье!.. — зычно добавил Дмитрий Арсеньевич, более откликаясь на родные звуки, нежели сознавая.

— Ыык!.. Мням!.. — раздалось из тулупа.

Личико исчезло. Тулуп же пришел в бурное и разнообразное движение. В сумраке казалось, будто полы и рукава поменялись местами, затем сложились в подобие неприличного жеста, из него в почти верный шар, и наконец неуловимо взгляду тулуп вылетел из будки, расправляясь на лету.

Крохотным оказалось только личико.

Мужичина же заполнял собой всю немаленькую одежонку, и даже из длинных рукавов полностью вылезали здоровенные кулачищи окраса и нежности дубовой коры.

— Прощеньица просим, вашш’бродья!.. — часто моргая, прохрипел он. — Пожалуйте вовну... кхххрррым!.. счас в момент...

Кинувшись отворять калитку, зацепил полою тулупа и едва не обрушил Дмитрия Арсеньевича под копыта славной Пташки, но друзья в который раз за сегодня уберегли корнета.

— Стоять!.. — звонко велел Меркурий Власьич, адресуясь ко всем сразу, и дворника словно татарским арканом дернуло назад. Отерев лицо громадной лапой, выжидательно застыл.

— Фокинична на месте?.. — надменно осведомился господин Слева ко, удерживая талию Дмитрия Арсеньевича.

— Отчего же ей не быть, известно у себя кхххрррым!..

— Из девок при деле?.. — столь же надменно продолжал господин Спевако.

Дворник возвел глаза к звездам и задумался. «Коперник. Одно лицо...», — подумал несколько прояснившийся мыслью Дмитрий Арсеньевич.

— Н-ннуу... Жаннетка... — загнул он палец толщиной в тележную полуось. — Потом Дуняшка-Регистратор... еще Манька-Беглая... Баранка, то есть Феклуша...Танька-Попова Невеста... Еще Лукерья Фроловна...

— О-ооо, Лукерья!.. Мммм... — вдруг совершенно одинаково, будто фарфоровые китайцы при землетрясении, закивали головами Костоевский и Спевако, и оба причмокнули; закивал и корнет, но исключительно из чувства дружбы, потому что его сад удовольствий располагался за Смоленским рынком, и он хранил ему суровую воинскую верность.

—Да. Так, значит, Лукерья Фроловна... — Дворник с сомнением оглядел незагнутый палец и вдруг просиял: — Не-е!... Чухонку, Лизку то есть, в госпиталь свезли намедни... Да вы не опасайтесь, вашш’бродья! Щами обварилась! И значит, заместо Чухонки у нас нынче... — он со скрежетом загнул последний палец и решительно сказал: — Рыжая. То есть Миневра.

— Умгум. Диспозиция изложена, — определил Спевако. — Теперь поведай, шехерезад ты наш, а кто ж тут из гостей?..

Дворник с тем же скрежетом разогнул все пальцы и решительно помотал головой:

— Никого не знаю, мое дело впустить и не допустить, а там Фокинична...

— Что-о-ооо?.. — Меркурий Власьич прислонил корнета к Костоевскому и вдруг с невероятным проворством и силой тряханул сторожа за грудки: — Будешь мне тут ромашку изображать!.. Сей же миг правду мне или завтра... Знаешь, где завтра поговорим?!!..

Свободная ручища дворника сама собой пошла назад, к той части, которая розгам и плетям в Российской империи как бы неизбывно родная. Оттуда, верно, и пришел тихий жалобный ответ:

— Извольте... — Загибая те же пальцы, с мукой перечислил: — Нннну... господин Бергкап...фон... большой он любитель... Федор Ильич... Новый какой-то купец персидский либо армянский... Господин Соболевский Сергей Сергеич... И...

— Нннууу!.. — хором возрыдали все трое.

— Нннууу... — Дворник угрюмо оглядел палец, тяжко вздохнул и не стал загибать.

— ...Ну и Сухорукий.

Шандал на высокой тумбе давал больше копоти, чем огня, но коридор можно было пройти не запинаясь — свет лился из тетиной, откуда неслись визгливые похохатывании девок, возгласы мужчин и звон стаканов. Никак не менее дюжины свечей.

— Ты вот что, Клиона Фокинична... — велел Спевако, остановившись, — ты нам Сухорукого позови!.. Да смотри, не говори, кто спрашивает! Господа приличные, скажи, похоже, из... — Затруднившись, он поскреб редкие золотые пряди: — Дьявол... Скажешь, из военных — решит, что полиция!.. Скажешь, статские — решит, кредиторы аль кто из авторов...

Костоевский тихо, но явственно зарычал, и была в этом рыке такая лютая ненависть, что Фокиничну сотрясло:

— Я, сударь, приличного роду!.. — визгливо начала она, когда Спевако ласково перебил:

— Ну как не знать, матушка!.. Да мы и не на скандал пришли! Друзья мои, вот рекомендую, господина Сухорукого какой день уловить не могут, по важнейшим делам... Только известим, и все-все-все... Деметриус?!.. — Средний палец выразительно постучал по большому, и Дмитрий Арсеньевич выволок ассигнацию, чей размер и цвет плыли в лживом озарении; Меркурий Власьич ловко перенял ее левой рукой, а правой грациозно вручил сводне трехрублевку, проворно выдернутую из кармана панталон.

— Да как же я вам их подам... — нерешительно вздохнула Фокинична, суя деньги в рукав. — Они же с девицею сичас...

— А нам его немедля и не надо... — ласково погладил ее по пухлой ручке Меркурий Власьич. — Мы же не уроды какие, человеку удовольствие портить. Пущай порадуется, ублажится мирским, сладеньким. Кто знает, чего готовит нам грядущий день?.. — Господин Спевако вздохнул. Но не горестно, а как бы умиленный совершенством припорхнувшего из неведомых пространств философского речения.

Из гостиной донесся могучий довольный регот и возглас: «Der Gottаетт, wer засушиль дер Приз!..» и огорченное дискантовое сетование на неведомом, но звучном языке с поминанием аллаха.

— В карты уселись... — Фокинична сморщилась. — Вы уж тогда ступайте в гостиную, к гостям...

— Нет, родименькая! — быстро перебил ее Спевако. — Гости нам ни к чему, дело тонкое, почти родственное, лишних глаз да ушей того... поменее. Как полагаешь, надолго он? В аппетите нынче?..

— Ой... — Сводня полупрезрительно, полусожалительно повела носом и махнула зажатым в жирных пальцах платочком. — Аппетит аппетитом... да они же туда, к Феклуше, еще бумагу потребовали, да чернил, да перо...

Рык прокатился вновь, и все оглянулось. Глаза Костоевского пылали уже совсем волчьим огнем, как бы даже сменив природный цвет.

— Ххххыыых... Так вот где маррррают... честных тружеников нивы словесссной!.. — проскрежетал он совсем как давеча, в редакции. — Так вот где историю державы переписывают!.. Ну что ж...

— Антоша, Антоша, — быстро предупредил его Спевако, — это не уйдет, не уйдет...

— Не уйдет... — согласно и вместе зловеще покивал Костоевский, вновь отказываясь от дара долгих слов. — Теперь...

Вдруг очнувшийся Юрасов забеспокоился.

— Позвольте, господа... — Он поднял палец. — Изо всех деликатных дел к иззвесн... извесному вам лицу... — Палец строго двинулся. — Ммое... наиделикатнейшее!.. Ваши дела... словесные!.. Мммое же...

— Согласен, Митрюньчик!.. — Объятия Спевако были теплы, но жестковаты. — И Антоний не возражает!.. — Взметнувшемуся Костоевскому он заткнул рот одним свирепым голубым просверком. — Токмо давай в рассуждении свободного времени вознагради-ка ты хозяюшку нашу, а она нас пока в свободные комнатки и определит, ну а девицы с нами пе-е-сенки попоют... Ты ж, Клиопа Фокинична, будь родненькая, как только он деву отпустит или же появится, ты нам вот так в дверочки постучи... Тук-тук. Тук-тук-тук...

И он показал.

— Мы и явимся...

Сводня вздохнула недовольно и вперевалку пошла к ближней двери. Толкнув ее, она обернулась к Дмитрию Арсеньевичу и сладко пригласила:

— Пожалуйте сюда, господин...

Юрасов шагнул за порог, Клиопа Фокинична за ним со свечой, придерживая его за спину сюртука; мягко и умело направила его в дряхлое полукресло и добавила:

— А девушку мигом пошлю... Какую желаете?..

— Эрминию... — горестно отвечал корнет, расплываясь по скрипучему сиденью.

— Может, на заменочку Минерва сгодится?.. — озадаченно поджала губы сводня.

— Эрминия — волшебница!... Спасает воинов!.. — рыдающе поведал Юрасов. Где и поговорить русскому человеку о любви к la belle dame sans merci, как не в бардаке, и Дмитрий Арсеньевич знал это, но не в каждом же бардаке... Он грозно махнул рукой, как бы отсекая грешный свой язык, и Клиопа истолковала это как лихое согласие.

— Вот и славно, вот и разом... — Оставив свечу, она исчезла в дверях и, судя по звукам, разместила его спутников где-то по соседству.

Одиночество в узкой каморке в третий раз за сегодня отрезвило корнета. По всем законам винопития, сев, он обязан был уснуть, но корнет, мычаще-длительно вздохнув, тревожно огляделся.

Лукавые трепетания свечи не делали каморку изысканней. Расшатанная кровать, накрытая ватным одеялом в ситце, разрисованном блеклыми ирисами. Угол занят кривоногим туалетным столиком, на котором стояли кувшин и миска, сочтенная умывальным тазиком. На стенке была прилеплена картинка, под которую в ужасе ковылял испуганный светом клоп-хромоножка — остальные попрятались много раньше.

Из-под кровати покорно выглядывал известный сосуд, расписанный цветами, и Дмитрий Арсеньевич вдруг ощутил такой немыслимый, жгучий зов природы, какого от волнения еще не знал сегодня. Выкарабкавшись из полукресла, он неверными шагами перебежал к судну и со стонами принялся расстегивать пряжки панталон, с муками вспоминая о поясе исподников. Благополучно завершив, он едва не сел на щелястый пол, но вовремя ухватился за кровать, свободной рукой нашарил урыльник, воссоединился с ним и уже совсем было собрался блаженно застонать, когда дверь тихонько заскрипела, и корнет застыл с открытым ртом и зажмуренным глазом.

Истома совсем лишила его осторожности; приход девы, обещанной Клиопой Фокиничной, пошатнул и едва не сбросил с урыльника, но дева!.. Дева была спокойна, как госпитальный фельдшер на поле боя: вот он перенял у убитого хирурга пилу и, тихонько напевая «Сидел Ваня на диване, стакан чаю наливал...», под вражескими картечами пилит ногу до падения в услужливо подставленный санитаром таз... Дева, напевая визгливо «Когда б имел златые горы...», игривой походкой приблизилась к Юрасову, столь же игриво потрепала его по подбородку и деловито сказала:

— У, зу-у-усик!.. — отчего Юрасов гулко подавился.

Красавица была даже молода — едва ли перешагнула рубеж двадцатилетия. Даже рыжей она была от природы, о чем говорил изобильный урожай веснушек, видный выше и ниже подола недлинной рубашечки, а также кружевных оторочек несвежих, но кокетливых панталончиков. Однако младость с естественностью тем исчерпывались. Мутно-голубые глаза были густо и криво подведены, причем кривизна достигалась не неверной рукой, а нерассосавшимся краешком давнего синяка. Нос, жалостно малый по сравнению с прочими щедротами, терялся между круглых веснушчатых скул и снизу, откуда его наблюдал Дмитрий Арсеньевич, совсем исчезал за губами, выступившими далеко вперед, как веронский балкон, с какого Юлия взывала к своему Ромео. Местами помада еще держалась, но румяна и белила перемешивались уже совсем безнадежно, создавая некий новый колер, способный вдохновить ревностного маляра.

Однако заметнее всего был вошедший с нею дух, где перегар одолевал помады, табак, духи и собственные могучие эманации. Даже корнет обонял его и различил. Дух заполнил все пространство и витал сразу везде, как межзвездный скиталец.

Минерва привычно сдернула засаленный пеньюар и кокетливо расположила его на полукресле, напевая: «...и ре-е-еки, полныя ви-и-на!...», потом обогнула Юрасова и бухнулась на кровать, где сладко и длинно потянулась, а после так же деловито сказала, глядя в потолок:

— Ыыыди жа ко мне, помпончик... Прочее сымать или ты так любишь?..

Оторопевший Юрасов помотал головой, что можно было расценивать и как полное согласие, и как полное изумление.

— Ладно, — сказала Минерва и чихнула. — А чего ты там сидишь? Ты че, так любишь? Мине туда перелезть, что ли?..

И она приподнялась на локте, но Дмитрий Арсеньевич вскочил, едва не оступившись, и судорожно принялся завязывать, запихивать, застегивать. Минерва смотрела на него без любопытства. Потом заметила:

— Так ты в одежке любишь... А че сразу не сказал?.. Ну ладно, давай в одежке... И ре-е-ки полныя вина...

Дмитрий Арсеньевич, просовывая пуговицы жилета в петли сюртука, развернулся к ней, чтобы сказать: «Замолчишь ты, дура?!..» и застыл, не исполнив. Соль не так сковала жену Лота, как его — увиденное.

Клоп-хромоножка уже давно нашел убежище. Однако саму картину корнет разглядел только сейчас.

Как она оказалась тут, известно лишь одному Приапу, или кто там у греков блюл подобные места... Но она висела на стенке, приклеенная не то серкой, не то хлебным мякишем.

Побуревшая, захватанная, но четкая и даже раскрашенная гравюра со знаменитейшей картины, где любовь через посредство денщика приводит к мертвому, изрубленному язычниками рыцарю деву-волшебницу, и она, рыдая, обрубает его мечом свои колдовские волосы, чтобы ими перевязать ему раны и воскресить его... Эрминия жертвует своей красой и прелестью ради Танкреда, в каком он там был чине...

Глаза его наполнились слезами; он уставился на знак, посланный ему в суровое назидание, и простоял бы так невесть сколько, если бы снизу тихонько не спросили: «Так чево?..»

Корнет вдруг зарычал и кинулся на кровать.

— А, ну так... — едва успела вымолвить Минерва, когда Юрасов вцепился ей в рубаху, рывком поднял и, безумно вращая глазами, прохрипел:

— Говори немедля, где Сухорукий?..

Минерва открыла рот и закрыла, потом неожиданно громко и спокойно сказала:

— Так он с Баранкой...

— Это как еще так — с баранкой?!..

— Ну, с Феклушкой, — вися на потрескивающей рубашке, терпеливо пояснила Минерва.

— Где Феклушка?..

— А дверь в конце коридора. Тама у ей комнатка...

Юрасов отпустил рубашку. Колыхнувшись, Минерва свалилась обратно и вдруг широко, в полголовы распялила рот, готовясь взвыть. Но Юрасов и тут поспел — левой захлопнул зев: «Молчи, слышишь?..» и правой швырнул ей в за пазуху монету рубль.

Невнятные разноязычные вопли и азартные взвизгивания девок свидетельствовали, что жизнь течет.

Перед последней дверью корнет остановился и глубоко вздохнул. Голова шла кругом, но была на диво ясна. Теперь или вовсе никогда.

Он не стал даже стучать.

Дверь отворилась в полутьму. Комната была побольше и даже на скорый взгляд получше обставлена.

В кровати, раскинувшись, похрапывала белобрысая румяная девка. Трехсвечник, на котором две свечи уже потухли, а последняя кривилась, треща и пуская слоистые ленточки дыма, освещал стол, где темным боком светилась бутылка и блестели стаканы. Рядом стояла чернильница, валялось несколько обгрызенных и изломанных перьев. Исписанные листы, скомканные и гладкие, спадали со стола на пол, лежали у кресла, стоявшего в глубокой тени.

Но то, что в кресле сидел человек, Дмитрий Арсеньевич разобрал и с порога. Имея на себе лишь расстегнутую нижнюю сорочку и панталоны, на коленях держал он тот самый серый цилиндр.

Человек улыбался белыми, яркими, различимыми даже во тьме зубами, и седые кудри стояли вокруг его лица ореолом. Молча он смотрел на корнета, и вскипевшая кровь господина Юрасова мигом дорисовала насмешки и поношения, которым он сейчас подвергнется. Атаковать, и немедля!..

— Сударь, — произнес он со всей возможной надменностью, — я настиг вас тут, вовсе не имея испортить вечер удовольствий... Но дело безотлагательное, а меж тем я нигде не мог вас сыскать... Особа, в интересах коей... и на страже чести коей... при защите вашей чести была оставлена без средств к жизни и спутника жжж-жизни. М-да. Однако вы бы могли... и даже обязаны, как chevallier... В противном случае я вынужден буду прислать к вам секун... — Тут Юрасов позорнейшим образом поперхнулся и раскашлялся за малым не до рвоты.

Человек все так же усмехался, глядя на него из темноты и, казалось, не имел ни малейшего сочувствия ни к участи Эрминии, ни к положению самого Дмитрия Юрьевича.

Отдышавшись, злобно чуя, как его покидает твердость, корнет возвысил голос:

— Ххх... я требую ответа немедля!.. Иначе назовите ваших секундантов!.. — он рявкнул и топнул сапогом так, что спавшая девка подскочила, села и перепуганно закрестилась. Не обращая на нее внимания, Дмитрий Арсеньевич рычал:

— И поведение ваше оскорбительно!.. Извольте менедля!.. То есть немедля!.. Я офицер и не позволю!..

Обдавая теплом и запахом дешевой помады, мимо него пронеслась, очевидно, та самая Феклуша. Кинувшись к креслу, она пала на колени, ухватившись за руки сидевшего, — цилиндр упал и покатился по полу к ногам Юрасова, отчего он шарахнулся.

— Дяденька, — жалобно спросила Феклушка, — чего это с тобой?.. А, миленький?..

Ее затрясло — крупно, по-лошадиному. Повернувшись к Юрасову, она уставилась на него круглыми синими глазами и ухватила себя за щеки.

— Холодный он... — скрипучим шепотом поведала Феклуша. — О-о-ой, мамынька...

И вдруг, безо всякой натуги, она издала такой визг, что у Юрасова заложило не только уши, но и все отверстое, как после взрыва бомбы из крепостной мортиры...

Через несколько минут комнатушка была полна людей со свечами, беззвучно развевавших рты и пучивших глаза, но из-за звона в ушах он их не слышал и осознавал больше запахи — вина, свечной гари, пота и всяческих духов, мужских и женских. Пахло даже деньгами. Его толкали и двигали, и он скоро очутился возле стола. Видел он тоже боковым зрением, ибо глаза его не отрывались от насмешливого оскала на запрокинутом лице, смотревшем теперь в потолок, словно адресуясь этою последней из насмешек много, много дальше, чем в беленую штукатурку, дранку, доски да красную черепицу крыши.

Крепкая рука ухватила его за плечо, и по запаху рома он догадался, что это Спевако.

Наконец уехал и квартальный. Резвая Пташка, чуявшая неживого и испуганно храпящая, вместо трех друзей влекла теперь полицейского со свертком подобранных рукописей, лекаря и тело, завернутое в сдернутую с кровати простынь, каковую Фокинична пыталась отстоять, но не преуспела. К полудню ей и Баранке было грозно приказано явиться в участок для допроса, отчего она разогнала девок по кроватям и ушла сама, злобно сморкаясь в предвидении жестоких трат.

Дмитрий Арсеньевич сидел в гостиной, неловко устроившись на коротком узком диванчике. Звон в ушах понемногу отступал, и он слышал хриплые рыдания стоявшего у окна Костоевского, который полчаса назад выдернул из трости ржавый клинок и поломал его над недвижным телом, как бы принося в жертву.

Рядом пристроился Спевако, неожиданно спокойный и даже благостный. Весь его облик словно бы ожидал подписи: «OTIUM POST NEGOTIUM».

— А ведь я, грешным делом, — произнес он, локотком подталкивая корнета, — сперва решил, что это ты, Митюнчик... в запале... угомонил его...

Юрасов подскочил, дрожа, но Меркурий Власьич махнул на него ручкой:

— Да уймись... Лекарь осмотрел, целехонек он. Сердце скорее всего не выдержало...

— Ядом своим!.. — слезливо рыкнул от окна Костоевский, промокая рукавом запухшие глаза.

Спевако юмористически причмокнул, опустил взгляд и вдруг совсем иным голосом сказал:

— Э-эээ... а что это у тебя, друже?..

Следуя взгляду, корнет различил, что из-под его сапога торчит уголок бумажного лоскута. Нагнувшись поднять, он вдруг был остановлен жестким приказом: «Сидеть!..»

Но тут же Спевако прежним дружеским тоном посоветовал:

— Не беспокойся, изволь только ножку приподнять... во-от, а я... э, да он прилип... во что это ты вступил... Фу, проклятье! Деготь-то откуда?..

Без церемоний задрав ногу господина Юрасова, он отлепил наконец лоскут от подошвы и огорченно повертел двумя пальцами.

Деготь окрасил бумагу на совесть. Уцелела лишь часть верха, исписанная летящим нервным почерком с брызгами от пера да концы строк по правому краю. Прочее невозвратно пропиталось.

— Ну-ссс, поглядим... — Меркурий Власьич извлек откуда-то крошечные серебряные очки и ловко заправил оглобельки за уши. Поднеся бумагу ближе к свече, он заметил: — Да тут кровь! Но немного, должно, палец поранил да в горячке так и писал... Итак... Заглавие: « Пятнадцатого июля тыща восемьсот сорок первого года»... Подчеркнуто трижды. Хм... «Свинцом чеченским пощажен, абрека шашкою не тронут, он был иному обречен, судье неп...» Ах, пррроклятье...

Плюнув, господин Спевако укорил:

— Что ж ты, корнет, как парадом ходишь, под ноги не глядишь?.. — Явно сознавая несправедливость упрека, он скорее всего отводил душу.

— Ладно... как тут далее... Нет, решительно не разобрать!..

Двумя огромными шагами Костоевский пересек гостиную и мрачно гуднул: — Мне!..

Отчего-то не протестуя, Спевако снял очки и передал ему лоскут.

Антоний разогнул незамеченную в самом низу складку, долго всматривался и наконец прогремел:

— «...Лишь ваши правнуки поймут, за что им ад в удел дарован!..» Теперь все... — И он снова гулко всхлипнул, искривив мохнатое лицо.

— Ну что ж... — благодушно пропел Меркурий Власьич. — Очччень все по-христиански... Не придется за списочками, язык свеся, бегать.

Ловко свернув из чистого листа пакет, осторожно заправил в него лоскут и встал, с наслаждением потянувшись.

— Глядишь, и в кроватку нынче успею! А ты, Деметриус?.. Погостить еще желаешь, у-уу, проказник?.. Ну, свидимся в кофейне! Арриведерчи!..

Держа пакетик на отлете и припевая что-то по-итальянски, он вышел в коридор и забухал каблуками по лестнице.

Костоевский мрачно двинулся следом, шмыгая разбухшим увеличившимся носом, неся под мышкой некогда смертоносную трость.

Дмитрий Арсеньевич остался сидеть в пустой гостиной. Сонно и недовольно пучившаяся Фокинична постояла в дверях, но почему-то не сказала ничего и исчезла.

Свеча догорела, обернувшись пузырчатым натеком на позеленевшей меди. Багровый червяк фитиля еще пытался вспыхивать, судорожно крутясь на застывающей лужице сала, но почернел и задохся. Непроглядная тьма загустевала в гостиной.

* * *

Тогда он встал и пошел к дверям. Вышел в коридор, где было так же черно. Смутно помня, куда и как идти, Дмитрий Арсеньевич нацелился было на лестницу, но вдруг остановился и повернулся лицом туда, где была последняя дверь.

Медленно, тщательно и плотно утыкая пальцы, он трижды перекрестился и с последним разом, прижав троеперстие к левому плечу, низко поклонился.

Потом достал спичечницу, чиркнул спичку о стенку и, едва она разгорелась, поднес ее к пыльным драпировкам по обе стороны двери в гостиную. Когда бодро налившийся золотом змей вытянулся и забил крыльями о потолок, Юрасов ушел.

Шагая по выбитым торцам от тусклого фонаря к тусклому фонарю, он был сам и тускл и недвижен лицом.

Губы его немо выговаривали имя, но без страсти, без упоения, а как бы сами по себе.

Встретившегося ему маленького, злорадно бормочущего призрака он не заметил.

Тот, ликуя, взмахом умелого швейцара попытался сорвать нечто с плеч Дмитрия Арсеньевича, но корнет слепо прошел сквозь него, и призрак, беззвучно зарыдав, расточился в полумраке.

Бишкек—Лондон—Бостон, 2002 год

Художник Дмитрий Горчев

Елена ХАЕЦКАЯПРАХ<emphasis>Из вавилонских рассказов</emphasis>

...Стало быть, умер.

Наставник Белза умер. В своей постели, как и хотел, в собственной, на заработанные деньги купленной квартире в центре Вавилона, и жена даже не заметила, как отошел. Просто перестал дышать, в чем она удостоверилась лишь наутро, да и то не сразу.

Мертв. И ничего с этим поделать нельзя.

Асенефа посмотрела на себя в зеркало, прежде чем занавесить его марлей. Будто прощалась. Увидела глаза иконописной красоты, в двойных кольцах ресниц и усталости. Рот увидела, маленький, узкогубый. Остренькие скулы. Такому лицу только вдовий платок и впору. Поглядела — даже не вздохнула. И закрыла свое лицо ржавой от пыли марлей. А других зеркал в доме не было.

Ушла в кухню, там засела. Сварила себе кофе. Потом еще раз сварила кофе, но допивать уже не стала — сердце забухало в горле. Пусто на душе и спокойно. И делать ничего не хотелось. Рука не поднималась делать что-то. По телефону позвонить разве что?

Ну, и куда звонить — в милицию, в «скорую»? Нелепость и того, и другого очевидна. Он умер.

Что, спрашивается, делать здесь милиции?

— Уважаемая госпожа Смерть, вам придется последовать за нами. Вы подозреваетесь в совершении преднамеренного убийства.

— Я не стану отвечать на вопросы, пока не позовут моего адвоката.

Тут же и рыло адвоката вылезет... Известно, каков адвокат у Смерти.

...Потом врачи — как приходили они всю жизнь из районной поликлиники (да и из ведомственной, от Оракула кормившейся, тоже):

— Анальгин с амидопирином три раза в день после еды... и хорошенько пропотеть...

Она посмотрела в раскрытую дверь кухни. А он остывает — там, в спальне.

Залпом допила кофе, только сейчас поняв, что забыла положить сахар. Решительно отодвинула табуретку, чтобы не мешала, и водрузила себя на колени, лицом в сторону прокопченной вентиляционной решетки под потолком в углу кухни, где по достоверным данным компаса находился восток.

Глубоко вздохнула. Итак...

— Отче наш, который на небесах... Раз ты — наш отец, значит, мы все — братья и сестры, так, получается? Нет, это неправильно. Неправильно, потому что в сердце своем я чувствую иначе. Ведь ты заглядываешь иногда в мое сердце, Господи? Тогда ты знаешь, что я стала бы лицемерить, говоря: «отец наш». Я — Асенефа, ты помнишь меня? Мне дали имя египтянки, жены этого раздолбая Иосифа, который сны толковал. Удачно толковал, на чем и поднялся. Совсем как мой Белза. Он мертв. Вон, в комнате лежит, можешь полюбоваться. И скоро набегут все его бабы, не сомневаюсь. Завоют. Мои сестры, если уж ты — наш отец.

Ну ладно, Манефа — она моя сестра. Моя настоящая сестра, кровная и единоутробная, и даже молочная — все разом. Я ее люблю. Он трахался с ней, когда она только-только приехала из Кадуя поступать в институт, молоденькая была, нежная. Лучше уж с ним, чем с этими козлами из ихнего института.

Актерка тоже оказалась славной, к тому же он ее бросил. С Актеркой он трахался, когда я валялась в больнице после этого чертова аборта с этим чертовым воспалением. Ты не думай, Господи, я на тебя не в претензии, так мне и надо за то, что дитя извела.

Да, еще есть Марта, немка белобрысая. Сестра ли она мне? Она в Тебя, Господи, можно сказать, и не верует, до того Тебе дела быть не должно, да и мне тоже. Ну, с Мартой он, естественно, трахался неоднократно. Не скажу, что меня это так уж раздражало. Трудяга Марта, этого не отнимешь. Вкалывать горазда. Пусть будет мне сестра и Марта.

Но вот Мария, эта сучка... Скажи на милость, почему я и ее должна считать своей сестрой? Только потому, что Марию он трахал тоже?..

Ах нет, я запуталась. Ты — наш Отец вовсе не потому, что он переспал со всеми моими подругами.

Ты — наш Отец на небесах...

Итак. Отче наш, иже еси на небесех...

Тьфу! Да не сестра мне Мария!.. Не сестра!..

Что есть праведник?

Человек пьет водку. Он, несомненно, не праведен.

Логично.

Но бывает и наоборот: можно пить водку и все равно быть праведным. Сколь великолепно подобие Божье, даже когда оно и лыка не вяжет. И тогда получается, что любой человек есть праведник. Бесконечно восхищение мое перед праведностью этого жалкого, смертного существа.

Можно не пить водку и быть праведным.

И совсем уж несообразно: и водку не пить, и праведным не быть.

Ладно.

Что есть грех?..

— Мария, Мария! Ты скоро? Вода нужна!

— Иду, мама!

Возит багром в неглубоком колодце. Ведро бьется о бетонные кольца, никак не хочет тонуть, никак не желает зачерпнуть воды.

— Да Мария! Тебя за смертью посылать!

Мать кричит из кухни. И чего ее, спрашивается, на выходные потащило на дачу, в такой-то мороз? Сидеть бы сейчас в городе, в теплом кресле, книжки читать. Зимой на даче так холодно. Только и радости, что у печки потереться, послушать, как дрова трещат, только и удовольствия, что перечитать по сотому разу подшивки старых журналов «Вокруг света» — еще отец выписывал. Мать все в растопку норовит пустить, а Мария не дает.

— Ма-ша!

Налегла посильнее на багор, кольцо по ведерной ручке скользнуло, с дужки соскользнуло, ведро водой захлебнулось, с багра соскочило, в колодце мелькнуло — и пропало.

— Мам, я ведро утопила...

На крыльцо мать выходит — в дачном фартуке, из занавески сшитом. Летом веет от ее фигуры: и от фартука этого, и от волос, из-под косынки выбившихся, колечки седеющие, и от запаха жареной картошки, за нею следом выскочившего на морозный воздух.

— Маша. Сколько можно ждать?

— Да утопилось ведро, мам.

— Как — утопилось? — И понесла на одной ноте, точно по покойнику завыла: — Не дочь, а наказание, и в кого только такая уродилась, ленивая, нет чтобы на работу нормальную устроиться, все какие-то мечтания... Нет? добром все это не кончится, помяни мое слово...

...Что есть грех? Злые поступки совершаются добровольно. Это очевидно. Настолько очевидно, что даже как-то не по себе делается.

А вот добрые?..

Да, я стояла с Белзой в очереди. Какое-то кафе, «Лакомка» или «Сластена», не помню. Он обожал пирожные с кремом и обжирался ими. А сам тощий, как дрань, из какой лапти плетут. И я громко сказала про злые поступки. А какая-то женщина, что стояла перед нами и, видно, слушала разговор — ну да, я так раздухарилась, что вся «Сластена», небось, слышала! — она повернулась и в упор спросила: «А добрые?».

Добрые поступки чаще всего совершаются из-под палки. Хотела бы я знать, почему...

— ...Разве мы с отцом так тебя растили? Мы ли не отдавали последнее, только бы поступила в институт, только бы выучилась, вышла в люди. Я вот неграмотная, всю жизнь маюсь, все для дочери, для кровинушки. Отблагодарила, спасибо...

— Скучно, мам. Помолчала бы.

— Вот как она с матерью разговаривает!

Всплеск рук, покрасневших от работы, распухших — обручальное кольцо так и въелось в безымянный палец. Ох и тяжел удар мясистой натруженной кисти, если по материнскому праву вздумает проучить дочь по щекам!

— Это так она с родной матерью разговаривает! Постыдилась бы, ведь из института выгнали, замуж никто не берет — еще бы, кому нужна такая, рук об работу марать не хочет, все стишки царапает...

— Да скучно же.

— Скучно ей!.. — И со слезами: — Скучно ей, видите ли...

Дверь захлопнулась. За дверью исчезли и мать, и летний фартук, и запах жареной картошки. У колодца па снегу стоит Мария без шапки, волосы черными прядями по плечам, ведро утопила. Из-за закрытой двери говорит Мария:

— Господи, как я люблю тебя, мама. Как я люблю тебя.

Первое, что сделала, возвратившись в город, — позвонила Белзе. Трубку сняла Асенефа. Вежливость выдавила из Марии слова, точно зубную пасту из старого тюбика:

— Как дела, Аснейт?

Египтянка ответила:

— Помаленьку. Сестра вот на днях погостить приезжает.

— Манька-то?

— Это ты — Манька, — процедила Асенефа. — А она — Манефа.

Мария легкомысленно отмахнулась.

— Да, я и забыла. У вас же полдеревни все Манефы...

Асенефа помолчала немного. Потом — из той же выморочной вежливости — спросила:

— Ну, а ты как?

Зачастила,тараторка:

— Представляешь, моя мать, вот сумасшедшая баба, потащила меня на дачу. Курятник свой укреплять. Я говорю: работяг наняли, деньги дадены, чего еще укреплять-то? Нет, говорит, надо проследить, сейчас халтурщиков и обманщиков много.

— И правильно, — сухо сказала Асенефа. Одобрила матери Марииной поступок. — Народ нынче жулье, за всеми глаз нужен.

За один голос только удавить бы египтянку. Как вату жует.

— В общем, три дня проторчали на холоде, форменный колотун. Кроме сосен, ничего не видали. А я ведро в колодце утопила, — похвалилась Мария. Больше ведь все равно говорить не о чем. Асенефа молчит, слушает. — Ух, мать и ругалась. Ей теперь на месяц разговору хватит. Зато съехали в тот же день, воды-то не достать. Ведро вот новое покупать придется...

Поговорили достаточно, чтобы к главному перейти. Мария ждала этой секунды с радостным нетерпением, Асенефа — со злорадством.

— А Белза дома?

— Дома, — мстительным каким-то тоном сказала Асенефа.

Мария помялась немного.

— Можно его?..

— Нельзя.

Как отрубила.

Все, мой он теперь. Ради этого стоило и потерять.

— Почему же? — спросила Мария.

Скандала, сучка, хочешь. Чтобы из-за мужика я тебе в рожу вцепилась — вот чего ты хочешь. А не будет тебе никакого скандала. А будет тебе по грудям и в поддых.

— Он мертв, — сказала Асенефа. — Умер Белза.

Чугунной гирей в грудь Марии ударили эти слова. Она поверила сразу. Ничего не сказала, аккуратно положила трубку на рычаг.

И Асенефа трубку положила. Стояла возле телефона и улыбалась.

...На ко-го ты ме-ня по-ки-и...

Со стены мутно глядел огнем осиянный лик Джима Моррисона. Слушал Мариин вой.

Не одобрял.

Утопая в снегу, идет Марта по городу. Белобрыса Марта, коренаста Марта, обременена сыном Марта. От первой любви, в семнадцать лет рожденный, скоро догонит в росте непутевую свою, юную свою мать.

Утром ей Мария позвонила, стучала зубами о телефонную трубку, рыдала, насилу разобрать, чего хотела. А разобрав, так и обмерла. Умер. Ее, Марты, нелегкой жизни утешение.

А она сильная женщина. До чего губительно это для бабы — сильной быть.

Повесила трубку, не стала Марию утешать — что без толку время тратить. Найдется кому Марию утешить. Ей, Марте, перво-наперво денег достать надо. Похороны — вещь дорогая.

Ну, кольцо обручальное, от матери досталось, Марте не пригодится, не выйдет замуж Марта, некогда ей — работа да ребенок всю ее съели, все косточки обглодали. Дубленка еще есть хорошая, из гуманитарной помощи. Продать. Все равно Марте мала, сыну велика, да и покрой девичий. Но на все время надо.

А тело, Мария сказала, так у Асенефы и лежит. Стервятницей сидит египтянка над Белзой, даже в морг отдать не хочет. Так и разложится ведь Белза в постели, глядишь, и хоронить будет нечего.

Да какая Асенефа египтянка? Только и древнего в ней, что имя. Разве ж знала простая вологодская бабушка, когда понесла внучку регистрировать (родителям некогда было, родители лес валили, деньги зарабатывали, а леса в Кадуе знатнейшие, знатнее ливанских кедров), разве ведала простодушная старушка, выбирая девочке из православных святцев имя, что оно означает «посвященная Нейт»?

Нейт — ночь.

Вошла, распростерла руки, перья черные свесились с локтей и плеч до пола, тщательно намытого хозяйственной Асенефой. Прекрасна ликом Ночь, печальна, безжалостна Ночь.

— Встань, моя жрица, моя посвященная, ответь: кто здесь лежит перед тобой на постели, точно спит безмятежно?

— Это мой муж, мой возлюбленный, мой брат.

— Кто смотрит на меня из-за закопченной вентиляционной решетки, точно из застенка? Кто пылающим взглядом продирается сквозь жирные лохмотья пыли?

— Это христианский боженька глядит на нас с тобой, Нейт, звездная моя, оперенная моя, крылатая ночь, это его лицо за решеткой озарено рассветом, ибо там, где решетка, — восток...

...Да святится имя Твое... И это правильно, здесь я согласна. За то, что всему дано свое имя, и для каждого поступка есть название, и всякому чувству приготовлено свое слово. А слово само по себе божественно и является Богом...

Вот когда Юсуф, муж Асенеф, пытался из Египта написать письмо своему отцу Якубу, он неизменно начинал с того, что восхвалял Бога. Благочестив, стало быть, был Юсуф. И имя Бога сжималось до первой буквы, а буква свивалась в точку — и что больше этой точки мог сказать Юсуф своему отцу о мире и о себе в этом мире? Ибо в одной этой точке содержались сведения обо всем, что дано только звать человеку... Так открылась истина слова Юсуфу, женатому на Асенеф. На Аснейт. Ибо каково мое имя, Господи. Имя той, что пытается охватить мыслями вечную сияющую точку, в которой заключен Бог...

И как же восславить мне тебя, если...

...Черт, опять телефон, и когда только угомонятся...

Хоть и темных языческих верований держалась Марта, а Белзу решила почтить по вере его. Белза же, отслуживший Оракулу Феба-Аполлона пятнадцать лот, перевалив за сороковой год жизни, стал склоняться в сторону христианства, которое в последние годы неожиданно начало набирать силу в Вавилоне.

Вот и вошла Марта в лес колонн христианского храма, на дверь черную с золотым крестом наткнулась, как на неодолимую преграду, — закрыт был храм. Справа же и слева от двери двумя неподвижными сфинксами, двумя Анубисами сидели нищие. Оба средних лет, не старше пятидесяти. Мужчина — скособоченный, с рыжей всклоченной бородкой. Баба — в сером толстом платке, волос не видать, лицо круглое, глаза черные, цыганские. Застыли просящие подаяние, как неживые, — безмолвные стражи закрытой двери, крестом запечатанной. Кто же им подаст, если храм пуст? Для чего сидят?

— А что, закрыто? — зачем-то спросила Марта.

Нищие продолжали безжизненно глядеть в одну точку. Марта порылась в карманах, выдала каждому весьма умеренную, хотя и не совсем скупую милостыню. Цену деньгам Марта знала, поскольку сама зарабатывала, потому и одарила нищих, сообразуясь с полезностью получателей. Те взяли с охотой. Теплыми оказались их руки, несмотря на морозец, хоть и грубыми на ощупь. И сразу ожили. Как автоматы, если в них опустить монетку. Бойко замахали крестами, забормотали: «дай Бог здоровьичка, дай-то Бог здоровьичка».

— Вы вот что, — строго сказала им Марта. И они с готовностью замолчали, подались вперед, готовые слушать. — Здоровьичко-то уже не понадобится. Молитесь за упокой души. Только как следует молитесь, поняли?

— Умер кто, что ль? — спросила нищенка, вздрогнув.

Марта кивнула.

— Близкий, что ль?

Марта опять кивнула.

— Ой, горе-то какое, горе! — залопотала нищенка. — Ох, горе!.. Молодой был-то?

И черные глаза пытливо и страдальчески остановились на лице Марты.

И снова кивнула Марта.

— Горе-то, — вздохнула нищенка.

И снова застыла в сфинксовой неподвижности.

...Да и женился он на этой стерве египтянке, только на имя и польстившись...

Смерть и Белза. Никогда прежде в мыслях Мария не связывала их, хотя и знала, что Белза умрет раньше нее. Все-таки старше он на одиннадцать лет. Они познакомились перед Новым годом, только в каком же году?

— Маша, сходи за хлебом.

— Сейчас.

Белза сам, через какого-то дальнего знакомого, пятнадцатая вода на чужом киселе, теперь уже прочно забытого, попросил устроить их встречу. Слушал рассказы о Марии, два месяца слушал, облизывался, интриги плел, чтобы свели с нею. Девушка, нелепая и прекрасная, пишет стихи, никак не может их напечатать — и не сможет никогда, потому что нелепа и прекрасна! — где-то бродит по Вавилону, мимо Белзы, не дается в руки...

«Мария, я, кажется, нашел тебе издателя». — «Не может быть. Никогда и никто не найдет мне издателя. Все находят для меня только кобелей. И половина этих кобелей на самом деле импотенты, это они комплексы так избывают, психоанализом занимаются сами с собой, так их и так!» — «Да нет же, Мария, этот, кажется, настоящий...»

Он и оказался — настоящим. Во всяком случае во всем, что касалось эрекции. А насчет всего остального, включая и обещанные публикации в толстых журналах, разумеется, полная ерунда. Что и требовалось доказать.

Предновогодним вечером, в мишурной и пестрой толпе, пропустив мимо целое стадо Санта-Клаусов, на условленном месте в переходе метро Мария ждет. О месте и времени договаривались долго, раза три или четыре созванивались, ибо Мария вечно путается в пространстве, вечно она в заблудившемся состоянии. А он опоздал. Она чуть с ума не сошла — вдруг все-таки заплутала и не там ждет!

Сволочь, наглец. Вывалился откуда-то из синевы пасмурной ночи, расцвеченной гирляндами огней, капюшон со светловолосой головы сбросил, открыл узкое лицо с очень светлыми зеленоватыми глазами.

И в эти ясные глаза, в этот летний крыжовник, Мария выпалила единым духом: «Для того и дождалась, чтобы послать, если даже вовремя прийти не можешь, то какой с тебя прок, издатель нашелся...»

— Маша, сходи за хлебом.

— Сейчас.

— Деньги в коробке у телевизора.

— Хорошо.

Быстрым движением — скорее, пока не ушла, не улетела, удерживает за плечо. «Вы торопитесь?» — «А ты как думал, деятель? Что я Новый год тут буду встречать? В метрополитене?» Последнее слово процедила с особенным удовольствием.

«Дайте хотя бы стихи».

Со всем презрением, какое сумела в себе наскрести по сусекам, Мария бросила: «Неужели ты думаешь, что я сразу так вот неизвестно кому принесу свои стихи?..»

Стихи, смятые, лежали в сумочке, отпечатанные в разное время на разных машинках. И он, похоже, очень хорошо знал об этом.

«По крайней мере, позвольте вас проводить».

И чтобы совсем уж идиоткой не выглядеть, взяла его под руку — снизошла. «Провожай, коли делать нечего...»

— Маша, ты еще не ушла?

— Сейчас.

— Не сейчас, а сию минуту!

Итак. Белза мертв. Никогда не думала, что не встретит больше этого удивленно-радостного взгляда крыжовенных глаз.

Снят запрет на слово, ибо проникло оно в мысли, и каждый час жизни им окрашен.

Снят запрет на слово, ибо когда мы говорим: «обедать, спать», думаем «смерть, смерть».

— Маша!

Звонок в дверь. Асенефа отворила сразу. На пороге молодой человек в строгом черном костюме, лицо омрачено профессионально-кислым выражением. На него глянула из саркофага черного вдовьего одеяния Асенефа — остренькая, поджарая, взгляд цепкий.

— Соболезную, — скороговоркой начал он прямо с порога. — Я агент из похоронного...

— Проходите.

Оценив деловитую повадку женщины, агент вздохнул с видимым облегчением, извлек из тощего портфеля, тоже черного, блокнот с бланками заказов и два листа истасканной фиолетовой копирки.

— Куда?

— Лучше на кухню.

Да уж, лучше на кухню. Потому как в спальне третий день спит мой Белза. И незачем ему разговоры наши слушать.

Агент удобно устроился за обеденным столом. Крошки тщательно стерты, кругом стерильная вдовья чистота, от которой выть хочется живому человеку.

— Хоронить будете или кремировать?

— Хоронить.

Агент проложил копиркой три экземпляра бланка заказа, прилежно начал строчить, время от времени задавая вопросы.

— Покрывало: кружевное, гардинное, простого полотна, простого с рюшами?

— Кружевное. С рюшами.

— Подушка тоже кружевная? Рекомендую простого полотна, изящнее выглядит.

— Кружевная.

— Да, не забудьте одежду. Костюм, белье, тапочки. Тапочки рекомендую также заказать у нас.

— Хорошо, пишите.

— Кто вам обряжает? Служители морга или предпочитаете религиозные организации? В комплекс наших услуг входит сервис по заключению договоров с монастырями, храмами и капищами.

Асенефа оглянулась на дверь кухни. Агент поднял голову.

— Так что писать?

— Сама обряжаю, — буркнула Асенефа.

Агент пожал плечами. Дескать, ваше дело, дамочка, насильно никто не заставит, а только бы лучше дело сделали специалисты...

— Услуги плакатария?

— Что?

— Плакальщиц заказывать будете?

— У него и без наемных целый гарем наберется, — мрачно сказала Асенефа. — Готовы уж, под окнами только что не торчат.

Агент поставил в бланке прочерк.

— Гроб?..

— Повапленный.

Агент поднял глаза.

— Это дорого стоит.

— Знаю. Я заплачу.

Агент попросил поставить подпись и отдал Асенефе третий экземпляр, самый слепой.

— Послезавтра ждите.

— Спасибо. Я провожу вас.

— Благодарю вас.

— До свидания. Сожалею, что по такому печальному поводу...

— До свидания.

Говнюк.

Мария и Марта у Марии в доме. Большая комната в гигантской коммунальной квартире, холодная, с мертвым камином. Как топить, если трубу наружу не вывести? Этаж-то не последний. Мария, правда, пыталась топить «по-черному», да еще черновики какие-то жгла, бесноватая, чуть пожар не устроила. Мебель старая, на века срубленная руками подневольных людей. Из-под палки трудились, вот и результат налицо. Так мать говорила торжествующе, всякий раз, как Марию укоряла.

Тонкая, как прутик, ключицы трогательные и шея ботичеллиевская, длинные черные пряди — совсем потерялась Мария в огромном этом доме.

Сидела на подоконнике, смотрела в окно, на проезжающие машины. Снег мелко сыпался на обледеневшую мостовую Вавилона, на торгующих старух, не таял на их платках и варежках.

— Как запомнить нам хотя бы одну снежинку? — говорила Мария.

Марта, накрывавшая на стол, замерла с чайником в руке.

— Смотри, сколько их. Да оставь ты свой дурацкий чайник, иди сюда.

Марта поставила чайник на стол, подошла, села рядом.

— Вон одна побольше других, — задумчиво проговорила Мария. — Только и ее толком не углядеть. Слишком быстро летит.

Так человек смотрит на снег — и хотел бы, да не видит. Так снег смотрит на человека — не знает о нем, потому и не видит.

Так — рассеянно и любяще — на человечество смотрит Бог.

Покой и печаль сходили от этих слов на Марию и Марту. Так, омрачась, смотрели в окно. Молчали.

Потом Марта сказала:

— Благословен, должно быть, тот, на ком задержался его взгляд, пусть на миг.

Мария повернулась, встретилась с ней глазами.

— Ах, нет. Знала бы ты, как это страшно.

Прошло время, сели пить чай, задернув занавески. Говорили о том, о другом, а думали об одном: Белза лежит мертвый.

— Как ты думаешь, она отвезла его, наконец, в морг?

Марта пожала плечами.

— Откуда мне знать.

— Что же, он так и лежит в ее постели?

— Я не знаю, Маш. Может, так и лежит.

С силой Мария повторила, уточняя безжалостно:

— В вонючей Асенефиной постели.

Встала, взялась за телефон. И прежде, чем разумная Марта успела ее остановить, набрала номер.

— Аснейт? Привет, это Мария. Слушай, египтянка, а прах-то где?

— Не доберешься, сука.

Наконец-то обе перестали притворяться. И так легко им стало.

— У тебя, что ли?

— Да.

— И что, еще не протух?

И самой страшно стало, когда такое вымолвили бесстыжие уста. А Асенефа и бровью не повела.

— Не протух.

— Нетлен лежит?

— Нетлен.

И трубку бросила.

Ах ты, сучка, и попка у тебя с кулачок, шершавая, вся в прыщах от сидения на конторских стульях.

Асенефа повернулась к мертвецу. А ведь и правда, подумалось ей, Белза лежит в постели вот уже четвертый день. Лежит как живой, и даже не пахнет от него. Будто спит. Даже муха — вон, под потолком бьется — и та на него не садится. Только окоченел Белза, а так — нетлен.

Вздохнула Асенефа и вновь за тяжкий труд взялась — молиться.

— ...И остави нам грехи наши... «Наши»... Что, чужие грехи тоже замаливать? Нет уж, Господи, некогда мне за других колени протирать. Извини. Одних только моих наберется на целую книгу, потолще телефонного справочника «Желтые страницы».

Вот, к примеру. Я ненавижу любовниц моего мужа. Ненавижу. А за что? Мне-то лично что они сделали? Белза был таков, сам знаешь, Господи, его на всех хватало. Ах, тяжкий это грех — ненависть. Ведь ребенка тоже из-за этого извела. Не хотела, чтобы его бесстыжие зеленые зенки пялились на меня с невинного детского личика. Не хотела второго Белзы. А ты, Господи, любить велел.

Смирение, сказано, — страшная сила. И любовь — страшная сила. Она человека в бараний рог гнет, ты только сумей возлюбить его как следует.

Хорошо же, возлюблю! Я так вас возлюблю, суки, что передохнете у меня!..

— А ведь Актерке-то мы не позвонили, — спохватилась Марта. Вскочила, всегда готовая к действию.

— Актерка? — Мария сморщила носик. — С ней он и пробыл-то дня три, не больше, она уж и забыла его, поди.

Марта покачала головой. Взялась решительно за телефон.

— Он ее из такого дерьма вытащил... Забыла? Она бы по рукам пошла либо от голода бы подохла...

— Вытащил, как же. Жизнь девушке спас. А потом в еще худшее дерьмо — да рылом, рылом, чтоб неповадно было, — сказала Мария.

Знала, о чем говорила. Сама Актерку три дня вешаться не пускала. Сидели днями и ночами напролет на этом самом подоконнике, две любовницы одного Белзы. И что в нем хорошего? Тощий да плешивый.

А Белза тогда, как Бемби в пору первого весеннего гона, бегал за Манефой. Ах, какая девочка была, провинциалочка из вологодских лесов, нежная, трепетная. И Набокова читала. И Кортасара читала. И Борхеса. А Джойса не читала. «Как вы сказали? Джойс?» И этот ясный детский взгляд из-под русой челки. «Я запишу, если позволите. Я непременно прочитаю Джойса». — «Да уж, ты непременно прочти», — строго сказал Белза. А у самого слюни текут, в глазах крапивная зелень, остатки светлых волос на лысеющей голове встали золотым венцом. И посмеиваясь себе под нос, глядела на это с дивана Мария.

Какая чистая девочка была Манефа. Таких Белза не пропускал.

В комнату вошла Маринина мать — тяжелым шагом много работающего человека, плюхнулась в кресло у входа. В ответ на раздраженный взгляд дочери дрогнула ноздрями. Марте кивнула — уважала Марту, даром что гулящая, да работящая.

— Вы разговаривайте, разговаривайте, девочки, я вам мешать не буду.

Гробовое молчание повисло после этого. А мать сидела, зажав между колен ручную кофемолку, и терпеливо вертела ручку. Видать, на кухне этим занималась, а на кухне пусто, скучно, пришла к теплому столу, где чайник и чашки. Зерна перетирались и ссыпались тонким порошком в ящичек.

— Вот, — сказала мать, забыв свое обещание не мешать, — электрическая кофемолка-то сломалась, приходится вручную. Эта еще бабкина, старинная, теперь таких вещей и не делают. А починить электрическую некому. Все наперекосяк с той поры, как отца не стало. И эта вон совсем от рук отбилась, кофе и то намолоть некому, зато пить охотников много...

— Мама! — в сердцах сказала Мария. — Иди лучше к Татьяне Пантелеймоновне, она с удовольствием поговорит с тобой. Расскажи ей, как я ведро утопила. И как кофе намолоть некому. И как целыми днями смотрю в окно с кислой рожей. Поговори о современной молодежи... Только оставь ты меня, ради Бога!

Мать встала, сглотнула. Перед Мартой стыдилась. И, с красными пятнами на скулах, молча вышла из комнаты.

Марта проводила ее долгим взглядом.

— Если ты так ненавидишь свою мать, — сказала она Марии, — то почему не попробуешь жить от нее отдельно?

Дом, где вянут живые травы, где стынут цветы и осыпаются цветы под ласкающими губами.

Дом, пытаясь оторвать от тебя руки, оставляю тебе лоскуты кожи, содранной с ладоней, ибо намертво приросла к тебе.

Дом, сосущий мою молодость, не в силах покинуть тебя.

Ибо невыносима мысль о чужой руке, что зажигает свет в окне, которое я привыкла считать своим.

Восхитительна эта глобальная праведность человека, созданного по образу и подобию божества. Несмотря на все человеческие заблуждения, несмотря на все его грехи и просто неприкрытую подлость. Ибо критерий праведности лежит где-то далеко вне человека.

Может быть, даже вне внятной человеку вселенной.

Взять, к примеру, Актерку...

Актерка ворвалась в дом Марии на пятый день, как Белза умер. Влетела — птицей с морозного воздуха, впустив за собою запах зимы, лисий хвост волос разметался по воротнику дорогой шубы, черные глаза под черными дугами бровей сверкают, как о том в жестоких романсах поется надтреснутым голосом (а монетки-то звяк, звяк, звяк в драную шапку: благослови вас боги, господа милостивые!).

И прямо так, не сняв сапог и шубы, закричала:

— Где он?

— Глотку-то не рви, — лениво отозвалась Мария. — Не в казарме, чай.

И встала, подошла, вынула Актеркино худенькое угловатое тело из шубы, а сапоги Актерка, поостыв, сама сняла. Марта, в глубине комнаты мало заметная, вынула из буфета еще чашку.

Уселись.

Актерка приехала в Вавилон из Тмутаракани, задавшись целью попасть в Театральный институт. В институте же, только раз взглянув на тощие Актеркины ребра, даже прошение не взяли.

И пошла в отчаянии девочка скитаться по огромному хищному Вавилону, и поглотило ее чрево большого города, и начало переваривать, перетирать, обжигать своим ядовитым желудочным соком. Деньги свои она сразу же потратила. Незаметно уходят деньги в Вавилоне. Следить за их исчезновением — особое искусство. У Марты оно, скажем, от природы было, а вот у Актерки, особенно на первых порах, отсутствовало. Так что и домой уехать она не могла.

Белза подобрал ее на улице, когда она совсем уже пропадала. Едва только увидел личико это ангельское с посиневшими на морозе губами, так и умилился. И, умиляясь до слез, источая нежность — с кончиков чувствительных его пальцев так и капала, — коснулся ее щеки и повел за собой домой.

Все было чудом для Актерки у Белзы в доме. И главным чудом был он сам, Белза.

Нежный, заботливый. Спаситель.

Три дня вместе спали, вместе ели, из постели не выбирались, разве что до туалета сбегать. Теплая постель у Белзы, надышанная, нацелованная, пропахла духами так сильно, что и не уснешь.

Актерка ласкалась и позволяла себя ласкать. И млел он от ее угловатого тела и крошечных грудей и от того, как она хныкала. А еще она болтала обо всем на свете, как птичка. Слов он не слушал, только интонации девичьего голоска — и умилялся, умилялся. И бегала голенькая на кухню варить кофе, плюхалась обратно в постель с двумя чашками на маленьком металлическом подносике. И вертелась перед Белзой то в его махровом полосатом халате (даже не до пят маленькой Актерке — в два раза длиннее оказался), то совсем раздетая. Болтала и пела, смеялась и плакала, рассказывала про детство и про учительницу немецкого языка Лилиану Францевну. А он только глядел на нее и радовался.

На четвертый день умиляться вдруг перестал. Из постели выбрался, стал звонить куда-то — сказал, по делу. Так оно, впрочем, и было. На работу звонил. А она сидела в постели и ждала, когда он поговорит по телефону и снова вернется к главному своему занятию — умиляться на нее.

Он вернулся, но уже немного другой. Совсем чуть-чуть. Но Актерка звериным своим чутьем это заметила.

Бедой для маленькой девочки из Тмутаракани запахло не тогда даже, когда Асенефа ворвалась и устроила скандал. И не в те дни, как жили втроем (а то еще другие приходили, то Марта с работы забежит, тяжелые сумки в обеих руках; то Мария со своими сумасшедшими стихами на целый день завалится, торчит в комнате, бубнит, Асенефе мешает хозяйничать, умствует девушка). Асенефа, еще оглушенная абортом, мегерствовала в полную силу. Актерку в упор не видела. И кормить нахалку не желала.

Актерку Мария кормила. Ленивая, бесцеремонная Мария. Под Асенефины вопли выгребала из шкафов съестные припасы. Под скучным взором Белзы (к тому времени бабы совсем его достали) откармливала сироту тмутараканскую, даже жалела ее, но как-то несерьезно жалела, забавлялась больше. И приговаривала: «Кушай, Кожа-да-Кости, кушай, вобла наша сушеная, не то подохнешь, а нас через то в ментовку загребут».

Так вот, тогда бедой еще и не пахло. Тогда все шло, можно сказать, своим естественным ходом.

А запахло бедой вот когда. Вдруг Белза к Актерке снова изменился. А она-то успела уже себя переломить, смириться с ролью брошенной, жила на кошачьих правах, все равно идти некуда. Поверила же в его вернувшуюся любовь сразу, без оглядки. Была умницей, была смиренницей, не роптала — и вот, дождалась!

Теперь все будет иначе.

— Я нашел тебе работу, — сказал он.

Сжимая в руке ее маленькую ладонь, привел в роскошный особняк Оракула. Актерка растерялась, голову пригнула. Какая красота кругом неслыханная.

Завел в комнатку за перегородкой. Три стены облезлые, дешевые, четвертая в золотой лепнине.

Клерк, сидевший там, уперся ладонями в стол, отъехал в своем кресле на колесиках на середину комнаты, оценивающе оглядел Актерку с ног до головы. Вынул большой лист, расчерченный на графы, начал задавать вопросы — о возрасте, месте рождения, образовании. Актерка послушно отвечала. Клерк вносил в клеточки непонятные ей цифры. Потом, взяв серебристый длинный листок, выписал все цифры на него. Получилось семизначное число. Подал этот листок Актерке. Она взяла. «Распишитесь здесь». Она расписалась.

Подняла глаза и увидела, что Белза уходит, оставляет ее одну. С порога уже, в ответ на вопросительный взгляд, ободряюще кивнул. И вышел.

Вот они, эти цифры, на сгибе локтя.

Запертая в тесной келье, неделю Актерка металась в жару: воспалилась рука, неаккуратно клеймо поставили ей коновалы в Оракуле...

Откупиться из Оракула сумела только через пять лет. Потому что рабское житье хоть и сытнее вольного (почему многие в Вавилоне сами себя в неволю отдают), а не для всякого.

И только спустя эти пять лет, уже в своей собственной комнатке на окраине Вавилона, сумела оценить Актерка все то добро, что принес ей предатель Белза. В Оракуле научилась видеть людей насквозь. Там обучили ее, битьем и голодом, всему, что требуется человеку, если он желает занять в большом городе место, подобающее человеку, а не скоту. И порой казалось маленькой Актерке, что ничего невозможного для нее не существует. И первое, что вколотили в нее, было терпение. Бесконечное терпение и умение ждать.

А Белза встретился с ней как ни в чем не бывало. Обнял, поцеловал, спросил о работе, о жилье. Она отвечала разумно, с достоинством. И это оценил Белза. Пригласил в гости.

Асенефа Актерку не забыла — рублем подарила, но чай все-таки поставила без напоминания. А там потихоньку отношения восстановились. Были они попрохладнее, поспокойнее, меньше было в них нежности и совсем не было иллюзий. И вместе с Марией иногда сетовала Актерка: совсем не бережет себя Белза, горит на работе, всех денег не заработаешь, а он уж не мальчик...

— ..якоже и мы оставляем должником нашим... Вот уж нет. Во-первых, опять «мы». Кто это «мы»? Эти потаскухи мне не «мы». Как вернулась я после аборта, у Белзы дым коромыслом, баб полон дом. Обрадовался, что жена в больнице. Один раз только и навестил, конфеты шоколадные принес, их медсестры пожрали, я только коробку и видела. И почему это я должна, к примеру, прощать рыжехвостую Актерку? Ах, несчастненькая, ах, голодненькая, на морозце прыгала, трамвайчика ждала, а трамвайчик все не шел, зато Белза шел, увидел эти черные глазки под черными бровками, да в опушении белого платка, и ухнуло сердце Белзы прямо в яйца, и взял он барышню за локоток, отвел чаем напоить. А тут, кстати, и выяснилось, что жить барышне толком негде...

Так изливалась Господу Богу Асенефа и все не могла остановиться.

— ...«Мы»... — иронизировала Асенефа над словами молитвы. — Кто это «мы», Актерка, что ли? Ну и как, простит она Белзе, оставит ему его грех? Посветил надеждой, а потом предал. Так им и надо обоим. Неповадно будет.

Аж задохнулась.

Чтобы успокоиться, пошла в спальню проверить, как там дорогой прах поживает. Прах все еще лежал нетленным, ничего не изменилось. Посидела рядом, погладила по впалым щекам, по тощему животу, по могучему мужскому органу. Не ублажаться тебе больше молоденькими девочками, подумала она с непонятным сожалением. Все, саранча. Пресытилась земною мерою. Набила брюхо и повалилась на поле — обессилела.

Вот уж не подумать, что когда-нибудь настанет такой день, когда этот кузнечик отяжелеет и не взлетит.

На седьмой только день завершила Асенефа молитву.

— ...Но избави нас от лукавого. Аминь.

И это — от души сказала, препираться даже не стала.

— Давно бы так, — произнес голос из-за вентиляционной решетки. Молодой голос, высокий. — Вот и умница. Спи давай.

И Асенефа заснула.

Мертвые невинны.

Мы, которым предстоит жить, — мы, толпящиеся вокруг, мы с нашими слезами — мы, мы виновны.

Мы виновны.

Ибо в каждом из нас шевелится вздох облегчения:

и на этот раз не за мной...

Никто никогда не коснется меня его рукой.

Отношения Манефы и Белзы складывались таким образом.

Сначала он причинил ей любовь.

Потом он причинил ей боль.

И она прокляла все, что связано было с воспоминанием о нем. Сестру, Вавилон. Джойса. Засела в мрачной своей, болотами и непроходимыми лесами покрытой Вологодской области. Несколько лет сидела, молчала, думала.

И вот приехала.

Выросла Манефа и стала прекрасной юной женщиной, ступающей как бы не по земле, но в нескольких миллиметрах над ее поверхностью.

Никогда не стала бы, если бы он не причинил ей сперва любви, потом боли.

Из одиночества, стыда, из страха и неверия, из униженности и с хрустом выпрямляемой спины прорезывалась, вылепливалась, прорывалась из сырой глины девичьей души нынешняя Манефа. Становилась.

И стала.

Бог-Творец в ее разумении имел облик наставника Белзы. Разве хотел он. чтобы она испытывала стыд, страх, страдала от одиночества и неверия? Он хотел одного: чтобы она его удивила.

Возвратившись в Вавилон, Манефа сперва ткнулась к сестре, но та почему-то не отворяла. Побродила по городу, утопая в его сказочной, за годы одинокого сидения позабытой красоте. Потом устала, проголодалась. Отправилась в гости к Актерке — пересидеть Асенефину дурь.

Рыжая лисичка Актерка встретила гостью радушно, усадила ближе к буржуйке — в новых районах часто отключали нынешней зимой отопление — дала чаю, сухарей ванильных, после гитару сунула. Манефа к буржуйке приникла благодарно, чаю выпила с удовольствием, сухарей ванильных погрызла в охотку, потом за гитару взялась. Чистота и покой плескались вокруг того места, где Манефа сидела и тонким, легким голосом пела.

Актерка любила это пение. У них с Манефой странным образом совпадали тембры голоса. Как будто один человек поет из двух горл одновременно.

И если скучала Актерка по Манефе все эти годы, то на самом деле скучала она по голосу Манефиному, с ее собственным голосом так схожему.

Сидели и пели вдвоем, в печку дрова подсовывали

А потом Актерка сказала — нужно же было когда-то это сказать:

— Белза умер.

Какие уж после этого песни. Смолкло пение.

— Мне не нравится, ужасно не нравится, бабоньки, что он там у нее лежит. Время-то идет, тело разлагаться начнет...

— Кому уж понравится.

— В конце концов, он не только Асенефин.

Под хихиканье остальных возразила разумная Марта:

— Хотя бы липших глупостей не говорила сегодня, Мария.

Сидели на кухне тесной Мартиной квартиры, старались говорить только о деле, но по женскому обыкновению нет-нет да и переходили на болтовню. Что поделать. Как тело женское не обходится без жирка — даже у Актерки, на что скелет рыбий, и то найдется — так и разговор между бабами без пустой болтовни не клеится. И между болтовней, непостижимо как, решается главное.

А главным было отобрать у Асенефы прах Белзы и предать его погребению.

— Она не подходит теперь ни к телефону, ни к двери, — сказала Манефа. — Ее из дома-то не выманишь.

— А вы с сестрой так и не повидались?

Манефа покачала головой. Актерка, поджав губы, сделала вывод:

— Очень странно.

— Ничего странного. Аснейт всегда была с придурью, — тут же сказала Мария.

— Кто из нас без придури, великие боги! — вздохнула разумная Марта.

— Верно, и все же... Меня просто бесит, просто бесит... долго эта Изида будет сидеть над нашим Озирисом?

— Бабы, хватит мифологии.

— Чай? — предложила Марта, вспомнив некстати о том, что она хозяйка.

— Пошла ты со своим чаем, — добродушно отозвалась Мария. — Меня уже тошнит от твоего чая. Слишком крепко завариваешь.

Женщины переглянулись. Как крепко любили они сейчас друг друга.

— Девки, я, кстати, серьезно говорю. Пока не предадим прах погребению... — это Актерка.

— А тут никто и не шутит, — огрызнулась Мария.

— Может, от горя померла Асенефа?

— Не дождетесь, — заявила Мария.

— Нужно взломать дверь, ничего другого не остается, — вздохнула Марта. — Асенефу вырубим табуреткой по голове, прах завернем в простыни... Главное — правильно распределить роли. Одна на улице ловит тачку, вторая бьет Аснейт, едва только доберется до нее (только не до смерти, не хватало еще со вторым трупом возиться), две берут прах и выносят из дома.

Все одобрили план. Мужская хватка у Марты, этого не отнимешь. За такой бабой — как за каменной стеной. И что тебя замуж никто не берет, такую разумную?

— Только зачем дверь выламывать? — подала голос Манефа, во время жарких споров молчавшая тихонечко в углу. — У меня ключ есть.

Осторожно отворили дверь. Ступили в дом.

И тотчас из всех углов адски заскрипели рассохшиеся половицы.

Мария зашипела на Актерку — та вошла первой, но лисичка только плечами передернула: сама попробуй. Одна Манефа прошла бесшумно, и то потому лишь, что вообще земли не касалась ногами.

У Актерки в руке тяжелая трость с набалдашником. Взята в ателье проката костылей, куда лисичка — на то она и Актерка, чтобы роли представлять! — прихромала вчера совершенно преображенная, в пальто, специально для этой цели из мусорного бака вытащенном. Воняла очистками, кошачьей мочой, подслеповато моргала на брезгливо кривящую губы приемщицу, совала мятые мокроватые деньги за прокат трости. И так вжилась Актерка в роль увечной, что еще и подаяние два раза получила, пока до дома дошла.

Актерке поручено одолеть египтянку. «Ты ее в лоб резиновой штукой!» — воинственно размахивала руками Мария. Актерка коротко сказала: «Сделаю». И стало ясно, что сделает.

Марта, с виду самая благонадежная, на улице — такси ловит.

Хорошо продуман план. Осуществить же его оказалось и того легче. Асенефа на кухне спала мертвым сном. Вся кухня — и столы, и пол, и раковина — заставлена немытыми чашками из-под кофе.

Подобрали с пола исписанный листок бумаги, но прочесть ничего не сумели — сквозь плохую копирку писано канцелярскими каракулями.

Ходили, чашками звенели, шуршали бумагой, а Асенефа спит себе, и лицо у нее блаженное. Как будто великий труд завершила.

В спальню заходили с еще большей опаской даже, чем на кухню. Все-таки Асенефа живая, ее и тростью по голове не грех съездить, ежели противоречить будет благому намерению. А покойник на то и покойник, чтобы его покой никто не тревожил.

А Белза, облаченный в тщательно отутюженный костюм, лежал на кровати так безмятежно, словно готов улыбнуться и сказать своим возлюбленным:

«Да что вы, девочки. Разве вы меня тревожите? Вы ничуть мне не мешаете. Я так рад, что вы здесь. Что вы вместе и любите друг друга. А где Марта?»

«Марта на улице, тачку ловит».

«А тачка-то нам зачем?»

«Поедем».

«Куда же мы поедем все вместе?»

«На кладбище, Белза, куда еще».

«Неохота мне на кладбище... Ладно. Только вот что: во-первых, теперь я христианин, так что и кладбище выбирайте христианское. Не вздумайте в капище меня тащить. И жертв кровавых не приносите».

«Это уж как ты захочешь, Белза».

«А во-вторых...»

— Мать Кибела! — тихо ахнула Мария. — Да он же нетленный!

Уже и Марта давно в такси сидела, ждала, пока бабы прах вытащат из дома, на счетчик, мерно тикающий, поглядывала. Слишком хорошо знала цену деньгам Марта, чтобы спокойно глядеть, как натикивает все больше и больше. И без всякого толку.

Уж и шофер начал на Марту коситься недовольно.

А глупые бабы все не шли.

Спорили над прахом.

— Если он действительно нетлен...

— Что значит — «действительно»? Ты что, сама не видишь?

— Раз нетлен, стало быть, удостоился такой праведности, что в землю его закапывать никак нельзя. — Это Мария доказывала, как всегда, с жаром.

— Какая там праведность? — любовно проворчала Манефа, а сама взглядом так и ласкает мертвое лицо своего совратителя. Худое, с тонким носом, с мягкими, как у коня, губами. — Похотливец он и развратник. И Джойса толком не читал.

— Не о том сейчас говорите, — вмешалась Актерка. — Если он праведен и нетлен, как это мы ясно видим перед собой, стало быть, прах Белзы уже не просто прах, а святые мощи. И не на кладбище его везти нужно, а в храм.

— В какой храм? — вскипела Мария. — Белза менял вероисповедания чаще, чем любовниц.

— В христианский, — твердо сказала Актерка. — По последней его вере.

Мария в раздражении махнула рукой.

— Христианин!.. Наверняка в эту веру он перешел не от души. Из шкурных соображений, что вернее всего. А может, чтобы Асенефа отвязалась. Многоженство ведь у христиан запрещено, супружеские измены почитаются за грех. Она его, небось, пополам перепилила.

— Насколько я знаю, христианами из шкурных соображений не становятся, — тихо возразила Манефа.

— Ты отстала от жизни, — заявила Мария. — Пусть лучше прах Белзы лежит в Оракуле. Все-таки именно там он отслужил большую часть своей жизни. Пусть приносит ему пользу и после смерти.

С улицы раздраженно просигналила машина. Женщины спохватились.

— Это Марта. Поймала тачку. Разберемся на месте, бабоньки. Взяли!

По настоянию Марты, мнение которой имело наибольший вес среди любовниц Белзы, прах нетленный повезли все-таки на кладбище. И на кладбище именно христианское. Все равно долго рассиживаться в машине и тратить драгоценное время на споры было непозволительной роскошью. И без того какую кучу денег придется выложить за бездарный простой такси.

Услышав место назначения, шофер скривился, точно жабу съел. Больно поганое место. Церковки христианские росли все больше по окраинным землям большого города, где земля подешевле. Небогаты были христиане, новая это для Вавилона религия. И приверженцы ее сплошь голодранцы. Правда, в последнее время и впрямь прибавилось среди них людей побогаче, но все равно — единицы, на единицах церковь в центре города не отмахаешь.

А тащиться на ихнее кладбище далеко, и все по ухабам, по раскисшей дороге. Асфальт, конечно, и там проложен, но под грязью, колесами трейлеров натасканной, совсем утонул — по этой дороге проходила междугородная трасса вокруг Вавилона.

Увидев, какое лицо стало у шофера, Актерка стремительно добавила денег из своих.

Поехали.

Прах, бережно завернутый в простыню, лежал на коленях Манефы, Марии и рыженькой лисички Актерки, расположившихся на заднем сиденье. Все три устроились рядком, сидели смирные, благочинные, вид имели постный.

Миновали городскую черту и сразу же оказались в зоне городских свалок и казнилищ. Манефа была здесь впервые и с обостренным любопытством приникла к окну, до середины уже забрызганному грязью. Их протряхивало мимо вознесенных на столбы колес, где кое-где дотлевали останки казненных преступников, лишенных благости погребения. Лохмотья одежд, застрявшие между спицами и ободами, обрывки веревок — все это слабо шевелилось на ветру.

Кладбище встретило их издалека непристойными воплями ворон. Шофер вдруг выругался, резко дернул машину вбок, чтобы не влететь в глубочайшую лужу. Манефа стукнулась лбом о стекло, промолчала, только лоб украдкой потерла — больно все-таки.

— Вон и кладбище ихнее, — сказал шофер, затормаживая. Показал вперед, где виднелась ограда и крестик над невысокими воротцами. — Во-он там. Дальше не поеду. Дорога совсем дрянь. Пешком дойдете. Уж извиняйте, бабоньки.

Марта отдала ему заранее приготовленные деньги и выбралась из машины. Мария, ругаясь и путаясь в одежде и простыне, вывалилась из задней дверцы. Раскрыла ее пошире, придержала. Распорядилась:

— Давайте, выносите.

Актерка и Манефа начали выпихивать прах из машины, толкая его головой вперед. Простыня задралась, сползла, открыла лицо Белзы. Безмятежно глядел он невидящими, все еще зелеными глазами в низкое небо, и снежок легонько сыпался на него из мокрых облаков. Марта придержала голову, Мария, пригнувшись, подхватила ноги.

Освобожденные от праха, выбрались на сырой снег остальные женщины. Хлопнули дверцы, машина уехала.

Сразу стало тихо. Только вороны орали, растаскивая трупы казненных.

Первой нарушила молчание Марта.

— Ну, что стоим? — безнадежно сказала она. — Взяли.

И они потащили свой дорогой прах к ограде и воротцам под крестиком. С каждым шагом, что приближал их ко входу, вороний гвалт становился громче.

Миновали три виселицы, выстроенные в ряд на обочине казнилища, почти у самой кладбищенской ограды. На одной висел казненный. По всему видать, повешен недавно. Украдкой женщины рассмотрели его: одет в хорошо сшитый костюм, рубашка с голландским кружевом, галстук с люрексом и явно привезен издалека. Ну и босой, это конечно, преступников всегда разувают, когда вешают.

Возле повешенного стоял в карауле солдатик из городской стражи — положено, особенно когда преступник отъявленный. Сказано в приговоре: «будет повешен без надлежащего погребения», стало быть, должен быть повешен и птицами расклеван. Товарищи же покойного (особенно такого вот, в голландском кружеве и хорошо сшитом костюме) данного решения, что опять же естественно, не одобряют и потому всячески норовят повешенного снять и погребение ему все-таки учинить.

Глаза у солдатика тоскливые, долго ему еще тут топтаться, уминая сапогами мокрый снег.

Мимо четыре женщины прошли, пронесли что-то, в простыню завернутое. Просеменили. И не углядишь, а одна все-таки очень хорошенькая.

Исчезли за воротцами.

Кладбищенского служку Марта отыскала сразу, пока три ее подруги караулили прах. Сидел у свалки кладбищенских отбросов — пластмассовых цветов, выгоревших за давностью, истлевших лент со смытыми надписями, обломками дерева, кучами жирной кладбищенской земли. Потягивал из горла, пожевывал колбасу без хлеба — просто от целой колбасины откусывал. Губы жирные, глаза бессмысленные.

Увидевши женщину, не пошевелился. Только махнул на нее колбасой:

— Священников нет никого! Завтра приходи.

— Мне не священника, — сказала Марта. — Мне тебя надо.

— Меня? — Он даже удивился. Жевать перестал. И бутылку, поднесенную было к губам, опустил. — А меня-то тебе на что?

— Так покойника похоронить.

— А... — Служка с явным облегчением опять поднял бутылку. — Так я и говорю, завтра приходи. И покойника своего приноси. Сегодня не хороним. Выходной у меня, поняла?

— Ты только яму выкопай, — сказала Марта.

Служка обиделся. Искренней, глубокой обидой рабочего человека, особенно когда подвыпьет.

— Сказал же, тетка, что у человека выходной. Так нет, надо тереться тут, приставать... Настроение мне портить.

Он решительно забил рот колбасой и принялся жевать, глядя в сторону.

Марта оглянулась на своих спутниц, стоящих в ряд с прахом на руках.

— Нам что же, домой с этим ехать?

Не оборачиваясь, служка отозвался:

— А это уж ваше дело.

Очень его Марта обидела.

Но и Марта разобиделась. Столько опасностей пережили, столько денег вбухали — и все, получается, напрасно?

— Лопату хоть дай. Сами выкопаем.

Служка повернулся, жуя, поглядел на Марту. В его водянистых глазках мелькнуло осмысленное выражение.

— Лопату? А платить кто будет за казенное оборудование?

— Я заплачу.

Служка подумал, губами пошевелил — подсчитывал что-то. Потом, кряхтя, поднялся и, не стерев грязь, налипшую на штаны, побрел в подсобку. Вернулся нескоро, в руках держал действительно лопату. Торжественно всучил ее Марте.

— Вещь добротная, — объявил он. — На славу сработана. Ежели потеряешь, тетка, или сломается она у тебя...

Марта выдала ему денег. Служка опять обиделся. Сунул ей назад.

— Забери бумажки. Что ты мне ерунду даешь. Ты мне плату дай.

Скрежеща зубами, Марта удвоила сумму. Служка принял. Сунул за пазуху.

— Давно бы так, тетка, — сказал он и вдруг улыбнулся: — Во... Хорони своего покойника на здоровье.

И снова пристроил зад на кучу отбросов.

Место для Белзы выбрали хорошее, недалеко от ихней христианской церковки, деревянной, с зеленым куполом. При желании он сможет слушать богослужения. А вообще на христианском кладбище много было свободных мест.

По очереди копали могилу. С перепугу выкопали чуть не в два раза больше, чем требовалось. И поскольку закопать покойника просто так, без всякого обряда, всем четверым казалось неправильно, они провели свой собственный обряд.

Позаботилась об этом, как выяснилось, Мария. Лихо крякнув, вытащила из сумки (за плечами, оказывается, у нее сумка была, да еще битком набитая!) большую чашку, нож, бутылку прозрачной, как слеза, жидкости.

— Это что, водка? — испуганно спросила Манефа, глядя, как Мария выставляет все это на землю рядом с прахом.

— Казенки не пьем, — гордо сказала Мария. — Самогон это.

— Боги великие...

Мария деловито разложила закусочку — помидорчики, огурчики, хлебушек. Набулькала в чашу до половины самогона. Взялась за нож.

— Руки давайте, бабы, — сказала она.

Они вытянули руки. Выказывая хватку медсестры, Мария профессиональным движением резанула по запястьям, да так быстро, что они даже охнуть не успели. И себя порезала так же ловко, как остальных. Кровь капнула в самогон и смешалась там. Только у Актерки порез оказался слабым, тяжелые красные капли едва выступили.

Видя это, Мария взяла ее за руку, засучила рукав, обнажив синие цифры на сгибе локтя, надавила, выжимая кровь. Актерка только губу прикусила. Давно из Оракула ушла, слишком давно. Забыла уже, что такое физическая боль, которую надо перемогать, слишком долго на вольном житье всякими таблетками глушила головную и всякую прочую боль.

Встали над прахом, каждая со своей стороны. В головах Мария — справа и Марта — слева; в ногах Манефа справа и Актерка — слева.

Чашу взяли вчетвером, вознесли над прахом.

— Пусть уйдут обиды и скорбь, — сказала Мария негромко, но внятно. — Пусть останется то, чему он научил нас.

— Пусть забудутся беды, — сказала Марта. — Пусть добро помнится.

— Пусть предательство прощено будет, — сказала Актерка. — Лишь кусок хлеба, вовремя поданный, пусть зачтется.

А Манефа ничего не сказала.

По очереди выпили, передавая чашу по кругу из рук в руки. И когда последней обмакнула губы в самогон, от крови мутный, Манефа, ранки на руках у всех четырех женщин уже затянулись. Зажили, как будто и не было ничего.

Остатки вылили в разверстую могилу.

Вереща тормозами, остановилась у ворот кладбища машина. Оттуда выскочила женщина в черных одеждах. Из-под вдовьего платка во все стороны торчат растрепанные светлые волосы.

Солдат, карауливший виселицу, и на нее поглядел. Скучно ему тут. Да еще сподвижники бандита того и гляди выскочат. Между скукой и страхом стоять намаялся уж.

Взвалив повапленный гроб себе на голову (ох, и силищи в бабе), женщина ворвалась в ворота.

Служка все еще ел и пил.

— Куда они пошли? — закричала Асенефа, выглядывая из-под гроба, как индеец из-под каноэ.

Служка промычал и головой мотнул в ту сторону, куда удалились женщины с прахом.

Асенефа мелкой рысцой затрусила туда. Спасибо, из хорошего сухого дерева гроб сработали. Ну, деньги она выложила немалые, за такие деньги и из сухого дерева можно было постараться. Да и подушку заказала подороже, помягче — сейчас очень пригодилась, не так на голову давит.

Соперниц своих жена Белзы увидела сразу. Стояли над ямой, лили туда не то святило водицу, не то дрянь какую-то языческую. Сейчас заметят... Заметили.

— Аснейт идет, — сказала Мария. И опустила руку, в которой держала пустело теперь чашу.

А Манефа вышла вперед и помогла сестре дотащить гроб. Задыхаясь и кашляя, вся потная, вынырнула Асенефа из повапленного гроба, повалила его на землю и сама рядом бухнулась. Мария налила и ей самогона.

— На-ко, выпей, вдовица, — сказала она дружески.

Асенефа жадно глотнула, поперхнулась, сердито кашлянула.

— Что ж вы без гроба хоронить его надумали?

Впятером аккуратно перевернули гроб, привели в порядок сбитые покрывала и подушечку, уложили туда Белзу, устроили поуютнее. И каждая старалась что-нибудь поправить, чтобы удобнее было Белзе спать, ибо знали, что спать нетленному праху вечным сном очень-очень долго.

Поставили на простыни. Поднатужились, взяли. Опустили в могилу. И забросали землей.

Потом посидели еще немного, допили Мариин самогон, доели помидорчики, огурчики и хлебушек, выдернули из земли лопату, чтобы вернуть ее служке у выхода, да и побрели прочь с кладбища, через воротца низенькие, крестиком увенчанные, по раскисшей дороге, через казнилище, сквозь гвалт вороний и чавканье собственных ног по грязи, к городской черте, к жизни, к людям, к Вавилону.

И пошла у них жизнь своим чередом. Марта ходила на работу и с работы, таскала полные сумки, воспитывала сына-балбеса, безотцовщину и хулигана (уже дважды звонили из школы, просили зайти, но не было сил у Марты учительские бредни слушать).

Мария на подоконнике сидела, в окно смотрела, стихи писать забросила, на монотонные причитания матери отзываться перестала — тосковала.

Актерка — та в театре своем работала (ее после Оракула без всякого Театрального института взяли в авангардную труппу и сразу на главные роли). То упоенно предавалась творчеству, то впадала в депрессии и запои, что, впрочем, подразумевалось с самого начала.

Манефа получала высшее образование на деньги сестры; жила у Асенефы в доме, хозяйничала и сдавала экзамены два раза в год.

Асенефа же неожиданно выказала большой вкус ко вдовству. Из черного облачения не вылезала, ходила по Вавилону вороной. И каждое воскресенье непременно посещала могилу Белзы. С тех пор, как в первый раз сумела договорить до конца молитву, молиться приучилась истово и подолгу.

Избавилась, кстати, от многочисленных женских хворей, постигших ее после неудачного аборта. Исцеление же свое приписала посещению могилы и общему благочестию. И часто, сидя под большим крестом, из чугунных труб сваренным, провожала глазами людей — то убитых горем, то деловитых и безразличных, думала: а скажи им, что там, под землей, уже год, как не тлеет прах, не поверят, усомнятся.

А между тем на могиле действительно происходили исцеления.

В этом убедилась также и Актерка, которую покойный Белза спас от мигрени — а болесть сия донимала Актерку уже долгие годы.

Актерка рассказала Манефе. Та долго отнекивалась, не хотелось ей грязь месить, топать за семь верст на христианское кладбище, бередить воспоминания, но все же поддалась на уговоры — пришла. И поскольку у нее ничего не болело, она просто попросила у Белзы немножко счастья. И сессию сдала на повышенную стипендию, так что смогла построить себе на следующую зиму хорошую шубу, из натурального меха.

Марта, сомневаясь и отчасти даже сердясь на самое себя — зачем поверила эдакой-то глупости! — тоже, таясь от остальных, пришла. Посидела, погрустила. Повздыхала, повспоминала. Выпила, закусила, служку по старой памяти угостила. А тот, даром что был пьян в день похорон, Марту вспомнил, полез на могилу — «компанию составить», поговорил о жизни, посетовал на молодежь. Потом ушел, унес с собой запах носков и перегара. И Марта смущенно попросила Белзу избавить ее сынка от вредных привычек, отвадить от курения и еще — пусть бы учился немного получше, а то ведь совершенно времени нет с ним заниматься. Но по части педагогических проблем чудотворец оказался слабоват, так что Марта в нем разочаровалась.

В годовщину кончины наставника Белзы, как ни странно, ни одна из четырех его подруг не пришла на кладбище. Забыли. Вспомнили через день, ужаснулись — да поздно. А Мария — та вообще только через неделю опомнилась.

Одна только Асенефа помнила. Ждала этого дня, готовилась. Накупила красных роз, белых гвоздик, поминальных птичек из черного теста. И поехала.

Особенная тишина царит здесь, на бедном кладбище. И вороний крик не помеха этой тишине.

И еще безлюдье. Ах, как целит душу это отсутствие людей! Двое свеже-повешенных (кстати, опять в дорогих костюмах — недавно было громкое дело по растратам в какой-то финансовой корпорации) да лопоухий солдатик, охраняющий их, — не в счет.

Нежнейшими словами разговаривает с Белзой его законная супруга. Знает Асенефа — слушает ее из-под земли нетленный прах. И оттого тепло разливается по Асенефиной душе.

— Удобно тебе спать в повапленном гробу, — лепетала она, раскладывая на могиле красные розы и белые гвоздики крестом, чередуя кровавое и снежное на белом снегу. — Хорошие сны тебе снятся, дорогой мой. Ах, как славно похоронили мы тебя. Ведь ты понимаешь, мое сердце, что не могла я везти тебя на кладбище и предавать земле прежде, чем довершу молитву. И до чего же тяжелое это оказалось дело — молиться Господу Богу! Гляди, как красиво украсила я холм твой, — разливалась Асенефа, точно мать над колыбелью.

И тут в ее монотонное нежное лепетание ворвалось чье-то визгливое причитание. Асенефа поморщилась: нарушают благолепие, вторгаются в тишину, в безголосье, в безлюдье.

По кладбищу, путаясь в длинной не по росту шинели, брел давешний лопоухий солдатик из караула. И за версту несло от него кирзовыми сапогами. Шел он слепо, пошатываясь, точно пьяный, руками за голову держался и выл.

Асенефа встала, величавая в черных одеждах, сурово оглядела его.

— Рехнулся? — рявкнула.

И солдатик подавился, замолчал, уставился на нее перепуганными вытаращенными глазами. Башка коротко, чуть не наголо стриженая, глаза мутные, как у щенка, губы пухлые, пушок под носом какой-то пакостный растет, как пакля. По щекам, где щетина, щедро разбросаны багровые прыщи.

— Простите, хозяйка, — вымолвил, наконец, солдатик. И замолчал.

Из глаз настоящие слезы покатились.

Асенефе вдруг стало его жаль. Никогда таких не жалела, но, видно, стареть начала, сострадание закралось в ее одинокое сердце.

— На, выпей, — сказала она и протянула ему бутыль с водкой, для поминания Белзы приготовленную. — Почни.

Солдатик, как во сне, бутыль взял, крышку свинтил, влил в себя несколько глотков, побагровел. Асенефа ему огурец сунула, он поспешно зажевал.

— Сядь, — повелела она.

Сел, да так послушно, что слеза наворачивается. Шинелку примял, кирзачами неловко в самую могилу уперся — неуклюжи сапоги, а солдат и того больше.

— Чего ревел? — спросила Асенефа. Совсем по-матерински.

Он только головой своей стриженой помотал.

— Смертушка мне, хозяйка, — прошептал солдатик. — Куда ни глянь. Все одно, смерть.

— Ты вроде как в карауле стоял, — заметила Асенефа. — Или это не ты был, а такой же?

— Не, я... — всхлипнул, длинно потянул носом сопли.

Асенефа снова дала ему бутылку, он вновь приник к горлышку. Выдохнул, рыгнул, покраснел еще гуще.

— Так чего из караула ушел? Поблажить захотелось?

— Погибель мне, хозяйка... И идти некуда...

И ткнулся неожиданно прыщавым, мокрым от слез лицом Асенефе в колени. Она и это стерпела. Превозмогла себя настолько, что коснулась рукой жесткого ежика волос на затылке. И ощутив неожиданную эту ласку, солдатик заревел совсем по-детски, безутешно, содрогаясь всем телом.

Дождавшись терпеливо, чтобы он затих, Асенефа спросила:

— Что натворил-то?

— Поссать отошел я, хозяйка... На минуту только и отлучился, невмоготу уж стоять было... — начал рассказывать солдатик и засмущался пуще прежнего. — Извините...

— Да ладно тебе, — великодушно простила его Асенефа. — Давай дальше.

Он поднял лицо, и она увидела, что отчаяние паренька неподдельно, что страх его не на пустом месте. И впрямь смерть наступает ему на пятки, иначе откуда у такого молоденького такая безнадежность в глазах?

— Ох, хозяйка... Велено было стеречь повешенного, ну, того, что главнее... «Без надлежащего погребения»... А они, бандюги эти, они же все горой друг за друга. Закон у них такой бандитский. Порешили, видать, босса своего похоронить, как положено, и все тут. В этих караулах один страх: не отдашь казненного сообщникам — тебя бандиты порежут, отдашь — государство вздернет... — Он судорожно перевел дыхание и высморкался двумя перстами, отряхнув их за спиной на землю. — А у нас в караульной службе как? Ежели караульный упустил, так караульному и отвечать. В уставе писано: «...отвечает головой...» Вот и отвечать мне, не сегодня, так завтра.

— Дезертируй, — предложила Асенефа. — Я тебе денег на дорогу дам.

Солдат помотал головой.

— За доброту спасибо, хозяйка, только лишнее это. Все одно словят.

Шальная мысль прокралась в голову безутешной вдове. И сказала солдату:

— Вот еще хлеб и колбаса у меня есть. Покушай пока.

Вполне доверившись материнской заботе Асенефы, солдатик взял денег и отправился разыскивать служку. Платить служке не понадобилось — спал мертвым сном, упившись вдребезги. Лопату отыскал солдат в подсобке, у самой двери находилась и по голове его стукнула, как дверью дернул.

Асенефа, полная решимости, стояла, выпрямившись во весь рост, у креста.

Указала пареньку на холм, под которым Белза спал:

— Копай!

Солдат ошалело взглянул на нее.

Но вдова не шутила:

— Делай, что говорят.

Ах, какие знакомые слова, каким покоем от них веет... И сунул солдатик лопату прямо в середину креста, выложенного цветами, кровавыми и снежными. Отвалил черной земли на снег. Потом еще. И еще.

Показался гроб.

Солдатик в нерешительности поглядел на Асенефу. Но она кивнула: дело делаешь, парень, дело!

Полез в могилу, снял крышку.

Асенефа нависла над гробом. И снова увидела безмятежное лицо Белзы, даже не тронутое тлением, его ласковые губы, две морщинки возле рта, его светлые ресницы, загнутые вверх, редкие золотистые волосы над высоким лбом.

— Вынимай покойника, — распорядилась Асенефа.

Солдат подчинился. Подлез под Белзу, поставил его на ноги. Асенефа ухватила прах под мышки и выволокла из ямы. Потом и солдатик вылез, забросал могилу землей, после натаскал свежего снега, чтобы не так бросалось в глаза, что могилу недавно вскрывали.

Белза же, холодный, окоченевший, стоял, как бы опираясь на верную свою подругу. И Асенефа с удовольствием ощущала прикосновение его кожи, такое знакомое. Как не хватало ей этого прикосновения весь этот год!

— Дай-ка лопату, — сказала Асенефа солдату. — Я в подсобку верну, чтобы этот пьянчуга не заметил. А ты прах бери.

И пошли: впереди, метя черным подолом снег, вдова с лопатой в руке; за ней, сгибаясь под тяжестью праха, на согбенную шею положенного, подобно древесному стволу, солдатик юный, от бреда происходящего совсем потерявший голову.

И вздернули нетленный чудотворящий прах на виселицу вместо украденного бандитского трупа — высоко и коротко...

Когда спустя неделю на кладбище прибежали Мария с Мартой да Манефа с Актеркой — Асенефа им только через неделю все рассказала, — нетленный прах уже совершенно был расклеван воронами.

Художник Екатерина Толстая

ЛИЧНОСТИ, ИДЕИ, МЫСЛИ

Елена ПЕРВУШИНАКонфликт семьи и школы в Утопии

1. Утопия и интернат

Идея этой статьи возникла у меня после того, как я прочла очередной блок еженедельной рассылки сервера «Русская фантастика», имеющей название «Off-line интервью Бориса СТРУГАЦКОГО».

Отвечая на вопрос некоего Александра из Кембриджа по поводу системы воспитания в Мире Полудня, где «детей посылают учиться в интернат, так сказать, с глаз долой», уважаемый мэтр заявил следующее:

«Господи! Сколько раз уже здесь было писано: не с глаз долой, не для того, чтобы от обузы лишней избавиться, не в поисках для себя легкой жизни, а потому, что это единственный способ дать ребенку ПРАВИЛЬНОЕ воспитание, не коверкать его судьбу дилетантскими педагогическими упражнениями родителей-любителей. Это поразительно! Заболевшего ребенка мы бестрепетной рукой ведем к врачу-профессионалу (не сами его лечим и не к бабушке Зое ведем, которая умеет заговаривать кровотечение). А вот воспитывать этого же ребенка («лечить» его душу, превращать его в достойного взрослого человека) мы столь же бестрепетно беремся сами — словно воспитать человеческого детеныша легче, чем вылечить у него ангину» (Off-line интервью Бориса Стругацкого от 22 апреля 2002 года, http://www.rusf.ru/abc./int0000.htm)

Лукавый мэтр не доводит своей аналогии до логического конца. Разумеется, ребенка должны лечить специалисты, а не родители и не баба Зоя, «умеющая заговаривать кровотечение». Однако большинство матерей обязательно спросят настаивающего на госпитализации врача: «А нельзя ли нам (именно нам!) принимать лекарства и проводить процедуры на дому?» А если это действительно невозможно, мать или отец поедут вместе с ребенком в больницу, проводят его до предоперационной и постараются оказаться рядом еще до того, как он отойдет от наркоза. Врачи будут лечить ребенка, но проживать вместе с ним болезнь и выздоровление будут именно родители...

Но с другой стороны, разве детство — это болезнь?

До сих пор никто точно не знает, как маленький ребенок учится говорить. Но, несомненно, речь — универсальный клей, сцепляющий любое общество, — зарождается поначалу в диаде ребенок—мать. И зарождается не в процессе целенаправленного обучения, а в процессе совместной жизни и деятельности. Ребенок хочет схватить бутылочку с молоком, но не может— она лежит слишком далеко, и рука малыша не дотягивается. Будь он один, он просто изошел бы плачем, но в ответ на его первые же всхлипы приходит мама, и начинается сложная пантомима.

Прежде всего это столь нелюбимое некоторыми родителями указывание пальцем, сопровождаемое столь же ненавистным словом «Ы?». Родителям кажется, что ребенок ведет себя невоспитанно и глуповато. Между тем психологи относятся к этому жесту с гораздо большим уважением. Вот отрывок из сочинений корифея советской детской психологии Л.С. Выготского:

«Вначале указательный жест представляет собой просто неудавшееся хватательное движение, направленное на предмет и обозначающее предстоящее действие. Ребенок пытается схватить слишком далеко отстоящий предмет, его руки, протянутые к предмету, остаются висеть в воздухе, пальцы делают указательные движения. Эта ситуация — исходная для дальнейшего развития... Здесь есть движение, объективно указывающее на предмет, и только... Когда мать приходит на помощь ребенку и осмысливает его движение как указание, ситуация существенно изменяется. Указательный жест становится жестом для других. В ответ на неудавшееся хватательное движение ребенка возникает реакция не со стороны предмета, а со стороны другого человека. Первоначальный смысл в неудавшееся хватательное движение вносят, таким образом, другие. И только впоследствии, на основе того, что неудавшееся хватательное движение уже связывается ребенком со всей объективной ситуацией, он сам начинает относиться к этому движению как к указанию.

Ребенок приходит, таким образом, к осознанию своего жеста последним. Его значение и функции создаются вначале объективной ситуацией и затем окружающими ребенка людьми. Указательный жест раньше начинает указывать движением то, что понимается другими, и лишь позднее становится для самого себя указанием» (цитируется по: Л.Ф. Обухова. «Детская (возрастная) психология», электронная публикация).

На этом этапе могут появляться первые еще очень беспорядочные слова. Чаще всего они являются плодом совместного творчества родителей и ребенка. Например, младенец беспечно вокализует:

— Ма-ма-ма-ма-ма...

А мама радостно подхватывает, тыкая себя в грудь:

— Да, да — мама! Я — твоя мама!

Так или иначе, если ребенок получает ответ на свой главный вопрос «Ы?», его пассивный словарь (слова, которые он понимает) непрерывно растет, а значит, будет прирастать и активный словарь (слова, которые он может произнести).

А трехлетний скажет, приглашая мать к совместному творчеству: «Давай я буду выдувать шарики (мыльные пузыри), а ты будешь их ловить!».

И так день за днем, в кропотливой совместной работе ребенок вживается в свое тело и окружающий мир. Через три-пять лет, когда ребенок встретится с первыми педагогами, говорить о воспитании будет уже поздно, основы заложены, ребенка можно только ПЕРЕвоспитывать.

Уже одно то, какие слова отложатся в его памяти, то, какие игры и серьезные занятия были ему доступны на протяжении этих трех-пяти лет, оказывает решающее влияние на его личность. Так, может, отобрать его у матери еще раньше? Через год? Через шесть месяцев? Через три месяца? Сразу после рождения? Может быть, юному гражданину Утопии, как и Эмилю — воспитаннику Руссо, лучше быть сиротой?..

Разумеется, ни одна мать не захочет прожить с ребенком каждое мгновение его жизни. Но любая сознательная мать будет счастлива, если ребенок, даже подросший, обратится к ней за помощью и советом или просто будет жить рядом, не отгораживая себя стеной отчуждения. А если такая стена все же возникает, большинство матерей и отцов пойдут на большие жертвы для того, чтобы ее разрушить и восстановить семью.

И вдруг совесть нации в лице писателей говорит родителям, что эту стену должны воздвигнуть они сами, ибо «так будет лучше для ребенка».

Полагаю, для такого заявления нужны очень веские причины.

В нашем разговоре стоит сразу же разграничить воспитание и обучение. Большинство родителей (кроме обитателей религиозных или культурных анклавов) согласны, что ребенок должен получать образование у учителей-профессионалов (при этом родители оставляют за собой право на выбор учебного заведения и системы обучения, подходящей для их ребенка, но они с удовольствием прислушаются в этом вопросе к советам опытных психологов-консультантов), однако воспитание они хотели бы давать детям сами, исходя из своих семейных традиций и из своих представлений о хорошем и о дурном. Отец и мать, наделенные здравым смыслом, понимают, что свою лепту в воспитание будут вносить и учителя, и руководители кружков, и приятели во дворе, и бабки у подъезда. Но они хотели бы иметь право совещательного голоса (право решающего голоса всегда принадлежит ребенку, даже если мы твердо уверены в обратном).

При чтении утопических романов (а в них неизбежно оказываются затронуты вопросы подготовки юных граждан к сознательной жизни) поражает одна особенность — авторы практически неистощимы в изобретении новых приемов и методик образования.

Даже суровый Кампанелла расщедрился — предложил расписывать стены домов обучающими картинами, чтобы дети, рассматривая их, постигали премудрости мира. (Идея, неожиданно близкая многим идеям знаменитого семейства Никитиных.)

В утопических главах «Розы мира» Андреева всем закончившим обучение дается «годичная стипендия для путешествия, коллективного или индивидуального, в любую интересующую... страну или ряд стран — для расширения кругозора, для ознакомления с природой и культурой, для установления связей. Сеть специальных молодежно-туристских очагов во всех странах и работа в этих очагах высококвалифицированных педагогов предохранят большинство стипендиатов от растраты этого золотого времени на пустяки и помогут им избежать случайных и бесплодных увлечений».

Конечно, такие обучающие путешествия не придуманы Андреевым, они глубоко традиционны, но от этого они не теряют своей прелести и эффективности^{1}.

Великолепен замысел «Двенадцати подвигов Геракла» в «Туманности Андромеды» Ивана Ефремова — своего рода «альтернативная» служба, дающая молодым людям возможность попробовать себя в различных областях и получить навыки жизни в различных коллективах.

В одной из повестей, входящих в цикл «Галактический консул» Евгения Филенко, юные биологи получают целый остров для своих экспериментов (правда, результат оказался плачевным, но не ошибается тот, кто ничего не делает).

И, наконец, вся Земля становится огромной игровой и учебной площадкой в повести Валерия Генкина и Александра Кацуры «Лекарство для Люс».

Правда, большинство идей носит скорее количественный, чем качественный характер. Еще больше учебных пособий, интересных экскурсий, мастерских, обучающих фильмов и прочее. Но таково общее свойство фантазии.

А вот когда дело доходит до воспитания, фантасты становятся в позу и сурово бубнят: «В интернат, в интернат — там педагоги разберутся».

Я не буду сейчас подробно описывать роскошество интернатов «Туманности Андромеды» или Мира Полудня. Нарезка из цитат не передаст всей прелести (от слова «прельщать») оригинала. Симптоматично другое. Система интернатского воспитания одна и та же — что в этих в высшей степени талантливых книгах, что в добротном «Мы из Солнечной системы» Гуревича, что в сереньком «За перевалом» Савченко. Меняются только технические детали.

В романе Гуревича поражает эпизод, когда главного героя впервые приводят в школу-интернат. Трехлетний мальчик видит комнату, полную прекрасных игрушек и добрых воспитательниц, он хочет поиграть с корабликами, как вдруг выясняется, что сейчас мама уйдет от него навсегда. Мальчик плачет, но воспитательницы быстро его успокаивают. Поразительным мне кажется то, что малыша никто не предупредил, не подготовил к такой решительной перемене в его судьбе. Его просто перевезли, как мебель с квартиры на квартиру.

Но интересно, что гением и возмутителем спокойствия в мире Гуревича становится человек, воспитанный нестандартно (он рос в индийском заповеднике и с малых лет охотился на слонов).

Даже Даниил Андреев, находившийся в глубокой оппозиции к советскому строю, ратует за «колледжи-интернаты» — правда, для детей старше двенадцати лет. То есть интернатское воспитание уже накладывается на воспитание семейное. Но почему обязательно интернат? Почему не просто колледж? Даниил Андреев вежливо поясняет:

«Цель, ради которой детям стоит большую часть времени проводить в стенах колледжа, заключается, конечно, не в отрыве их от жизни или от семьи, а совсем в другом. Такой уклад обеспечивает наиболее целесообразное использование времени, позволяет более многосторонне воздействовать на ученика и способствует развитию чувства коллектива».

Спасибо за заботу, но ведь в условиях Утопии нетрудно будет разместить школы в каждом микрорайоне или обеспечить школьникам проезд от дома до школы и обратно, пусть даже и на большие расстояния. Может быть, автора захватила мысль о «наиболее многостороннем воздействии на ученика»? Поистине, язык наш — враг наш. Выражая несколькими строчками выше восхищение творческими способностями ребенка, автор тем не менее воспринимает его не как самостоятельного творца, а как глину под руками педагога.

Пожалуй, лишь Сергей Другаль (значимая фамилия!) в цикле рассказов «Тигр проводит вас до гаража» не только оставляет детей в семье, не только дает им право самим выбирать воспитателей и учителей, но допускает на свои страницы совсем уж крамольные сентенции вроде такой:

«Да и непонятно, чего мы, собственно, хотим от своих воспитанников. Чтобы они стали людьми? Но каждый из них уже человек без наших усилий».

Или такой:

«И все-таки это были обычные дети, нормальные во всех отношениях. Просто взрослый мир еще не успевал за их развитием, как и прежние поколения не успевали за своими детьми».

Или вот такой:

«По статусу и по совести воспитатель становился полноправным членом семьи воспитанника». (Именно так, а не наоборот!!!)

Сравните эти идеи с идеями великого педагога Януша Корчака:

«Спрашиваю: почему ребенок хочет, когда пьет, сам держать стакан, чтобы мать даже не притрагивалась; почему, когда уже и не хочется есть, ест, если позволили самому черпать ложкой? Почему с такой самозабвенной радостью гасит спичку, волочит комнатные туфли отца, несет скамеечку бабушке? Подражание? Нет, нечто значительно большее и ценнейшее.

— Я сам! — восклицает ребенок тысячи раз жестом, взглядом, смехом, мольбой, гневом, слезами.

Какую пищу дадите вы его воле, когда ему исполнится три года; пять лет, десять?»

«Я полагаю, корни многих неприятных сюрпризов в том, что одному дают десять высеченных на камне заповедей, когда он хочет сам выжечь их жаром своего сердца в своей груди, а другого неволят искать истины, которые он хочет получать готовыми. Этого можно не увидеть, если подходить к ребенку с «Я из тебя сделаю человека», а не с пытливым: «Каким ты можешь быть, человек?»

«Мать может знать, что врожденное, а что с трудом выработанное, и обязана помнить, что все, что достигнуто дрессировкой, нажимом, насилием, непрочно, неверно, ненадежно. И если податливый, «хороший» ребенок делается вдруг непослушным и строптивым, не надо сердиться на то, что ребенок есть то, что он есть» (Кормак Я. Как любить ребенка. — М. : Издательство политической литературы, 1990 год).

Перед нами совсем иной педагогический подход: учитель не «лепит» из ребенка человека, не вытягивает его на уровень взрослого, а лишь старается не отстать от ребенка и остаться на шаг сзади, чтобы помочь ребенку подняться, если он упадет

Однако рассказы Другаля подчеркнуто несерьезны, ироничны, порой даже отдают буффонадой. К чему бы это?

Не стоит, однако, забывать, что воспитанники интернатов Утопии в большинстве своем имеют любящих отца и маму, которые ждут не дождутся каникул, чтобы понянчить свое чадо. Стоит ли говорить о душевных травмах, вызванных разлукой?

Кажется, что проблема высосана из пальца — ничто не мешает родителям и детям воссоединиться после окончания обучения. Однако такое, пусть даже временное, разделение накладывает свой отпечаток на отношения, и фантасты прекрасно это осознают.

«Я выполнила долг женщины с нормальной наследственностью — два ребенка? не меньше», — говорит психолог Эвда Наль в той же «Туманности Андромеды» Ефремова. То есть она воспринимает своих (без сомнения, любимых) детей как своеобразный налог в пользу государства, а не как естественное продолжение своего существования на земле. Рыжекудрый астронавигатор Низа Крит и ее возлюбленный, вероятно, освобождены от этого налога в силу специфики своей работы, и они, ни секунды об этом не сожалея (даже, кажется, и не вспоминая), уходят к звездам^{2}. Обитатели Утопии не знают бессмертия «в крови своих потомков», память о них растворяется в общей памяти человечества^{3}.

Долгое время я полагала, что идея «обобществления» детей — необходимый и традиционный элемент каждой утопии. Что человеческое воображение неспособно создать идеальный макросоциум, не разрушив перед этим микросоциум — традиционную семью. Однако достаточно перечитать первоисточники, чтобы убедиться в моей неправоте. Во всех классических утопиях Возрождения дети остаются с родителями до совершеннолетия. У Томаса Мора «родители дают наставления своим детям», в «Городе Солнца» дети обучаются совместно под руководством наставниц и наставников, но нигде не сказано, что они проводят отдельно от родителей весь день. В «Новой Атлантиде» Фрэнсиса Бэкона описан пышный праздник семьи, на котором все домочадцы и лично король восхваляют отца многочисленного семейства, а сам отец благословляет своих детей и внуков, дает им советы и при необходимости помогает выпутаться из затруднений.

В западных утопиях детей также не обобществляют («Люди как боги» Герберта Уэллса), это происходит только в антиутопиях («Дивный новый мир» Олдоса Хаксли).

Итак, идея интерната как идеального места воспитания ребенка — порождение советской фантастики^{4}.

Здесь не проходит ссылка на ужасную участь детей в алкогольных, нарко-зависимых или, попросту, чересчур авторитарных или невротических семьях. Современные интернаты также далеки от идеала. Но мы ведь говорим не о том, что есть, а о том, как должно быть.

Понятно, что обитатели Утопии желают своим детям только блага. Понятно, что они не будут использовать детей для «отыгрывания» своих застарелых комплексов — у них таких комплексов просто нет. Понятно, что они не пожалеют ни времени, ни сил, чтобы вырастить детей достойными людьми. Понятно, что при необходимости они с энтузиазмом будут учиться в «Школах материнства и отцовства», дабы не навредить детям из невежества.

И все-таки детей у них отбирают.

Похоже, так упорно помещать детей будущего в интернат заставляют писателей-фантастов по меньшей мере две идеи:

недоверие к дедуктивному (восходящему от частных случаев к более или менее общим закономерностям) опыту каждой семьи и предпочтение индуктивного (от общих постулатов к частным методикам) опыта педагогической науки;

вера в изначальную «недоброкачественность» ребенка. В некоторое загадочное сопротивление материала, которое необходимо победить. «То, что наиболее естественно, то наименее всего подобает человеку».

Понятно, что подобное мнение возникло из-за некоторых социальных, политических и идеологических соображений. Однако соображения эти давно потеряли силу, а странные педагогические идеи до сих пор будоражат умы.^{5}

Вероятно, беда в том, что как российская культура, так и психология с педагогикой были отлучены на семьдесят лет от основного потока и в результате не только пошли своим путем (что не всегда плохо), но и потеряли возможность видеть себя со стороны и вступать в здоровую полемику с оппонентами (а это уже чревато). В частности, совершенно не получил у нас развития детский психоанализ, и таким гениальным психологам, как Выгодский, Эльконин или Гальперин, оказались доступны, по сути, лишь бихевиористские и социологические методы исследования.

Однако фантаст на то и фантаст, чтобы брать интуицией и воображением там, где отказывает точное знание. Если у вас есть ребенок, если вы проводите с ним достаточно времени и стараетесь подойти к процессу воспитания непредвзято, руководствуясь не теорией, а конкретным «жизненным материалом», это без сомнения избавит вас от многих иллюзий и натолкнет на некоторые здравые решения.

Почему же лучшие умы и сердца Отечества до сих пор считают детей маленькими животными, а детство — тяжелой болезнью, требующей немедленной госпитализации?

2. Ребенок — чудовище

Рассказывает одна мама:

«Увидела на лотке журнал “Счастливые родители”. Не удержалась, спросила: “Это что, про спящих детей?”»

В унисон с ней отзывается отец, оставленный на сутки наедине с годовалой дочерью: «Хороший ребенок — спящий ребенок».

Еще одна многодетная, а потому более опытная мама его поправила: «Хороший ребенок — смеющийся ребенок, а спящий ребенок — ангел».

В этом что-то есть. Спящий ребенок (любого возраста) действительно вызывает лишь умиление. Мы видим, насколько он беззащитен, мал, несовершенен, и чувствуем готовность сделать все ради его счастья. Однако ребенок просыпается, и мы с удивлением обнаруживаем в себе совсем иные чувства: тревогу, раздражение, гнев. В его глазах мы читаем упрямство, самоуверенность и готовность противостоять нашим благим намерениям. Он ведет себя так, что мы понимаем: надо начинать воспитание немедленно, иначе «мы его потеряем».

Перед вами отрывок из книги Леонида Пантелеева «Наша Маша»:

«...Были у меня сегодня с Машкой и огорчения. Да, как это ни странно на первый взгляд, а отношения с десятимесячной дочкой у меня довольно сложные.

Иногда мелькнет в ее глазах бесенок, очень хорошо знакомый мне. Упрямство, настырность, дух противоречия... Казалось бы, смешно говорить обо всем этом, когда речь идет о десятимесячном ребенке. Но тем не менее я могу утверждать это: характер девочки уже очень отчетливо виден.

Играем с ней. Она у себя в кроватке, ходит, поднимает игрушки, передает их мне. Настроена благодушно, улыбается, счастлива, что я рядом. И вдруг выскакивает откуда-то бесенок. Машка засовывает палец в рот. Это ей вовсе не требуется, она уже давно вышла из того возраста, когда ребенок все, что подвернется под руку, сует в рот. При этом она смотрит на меня с вызывающей, наглой улыбкой. Дескать, ну что ты скажешь? Вот хочу, сунула и буду держать палец во рту сколько душе угодно.

Я говорю:

— Нельзя!

Она засовывает палец еще глубже. Я выдергиваю изо рта ее руку.

Она тотчас же сует ее обратно.

Повторяться это может до бесконечности.

Говорят: "Бить надо по ручке в таких случаях". Нет, бить я ее не буду ни при каких случаях. Но как побороть это демоническое упрямство? Пока я вижу только один способ: я поворачиваюсь и выхожу из комнаты. И тотчас же за спиной раздается жалобный рев. За день это повторяется раза три.

Иногда, когда бесенок дремлет, бывает и по-другому.

Машке действительно понадобилось сунуть палец в рот. Мало ли зачем — зачесалась десна, в зубик что-нибудь попало. Девочка уже тянет палец ко рту и вдруг вспоминает что-то, быстро взглядывает на меня и — отдергивает пальчик...

Показалось, что поняла...»

Да, воспитание начинается (должно начинаться) гораздо раньше, чем думают многие родители. «Она еще маленькая» — самая страшная, самая вредная, антипедагогичная формула, какую только может выдумать человек, имеющий дело с детьми.

Действительно, ситуация ужасающая. Не иначе как злой демон посоветовал маленькой девочке засунуть свой собственный палец в свой собственный рот. Какая наглость — полагать, что можешь сама распоряжаться собственным телом (а ведь это практически единственная «собственность» ребенка до года). Разумеется, ее отцу виднее, когда это движение вызвано суровой необходимостью, а когда оно — проявление врожденной испорченности натуры. И родитель тут же находит средство спасения. Нет, он не бьет ребенка, ведь побои могут вызвать у малыша с сильным характером еще большее сопротивление. Он просто оставляет девочку одну, тем самым сообщая ей: «Если ты не позволишь мне себя контролировать, я не буду о тебе заботиться». При этом девочке 11 месяцев, то есть она недавно перешагнула через 8-месячный рубеж, когда ребенок уже может осознать одиночество и бояться его.

Но это еще цветочки. Ягодки начнутся через год-другой, когда малышом овладеет демон «ужасного двухлетки». Будут и непоколебимое упрямство, и слезы в три ручья в ответ на любое «нет», и катания по земле. Мы окончательно убедимся в том, что ребенок — маленький звереныш и что лишь специалисты путем многолетнего кропотливого воспитания смогут превратить ого в человека. И в тщетных поисках момента, когда мы, слишком потакая, избаловали и испортили ребенка, возможно не заметим, что он все чаще говорит о себе «Я» и все чаще требует: «Сам!».

А что же говорят по этому поводу специалисты?

«При анализе возникновения неврозов по каждому году жизни (вне пола детей) наиболее уязвимы возрасты 2, 3, 5 и 7 лет. В 2 и 3 года невротизация — следствие, с одной стороны, травмирующего опыта разлук с родителями при помещении в ясли и детский сад и проблем адаптации к ним; с другой стороны — противоборства родителей с упрямством детей, фактически же — сих природным темпераментом, волей и формирующимся чувством "я”» (А.И. Захаров «Неврозы у детей и подростков»).

Другими словами, считая ребенка маленьким зверенышем, подлежащим дрессировке, мы между делом уничтожаем те ростки человеческого сознания, которые сами прорастают в его душе.

Бесспорно, ребенок (в той же мере, что и взрослый) в своем поведении зачастую подчинен инстинктам. Но вот распределены они у ребенка и взрослого по-разному. Исследование территории — это такой же базовый инстинкт, как пищевой, половой и инстинкт самосохранения. Поскольку требования полового инстинкта пока не тревожат ребенка, а потребность в пище и безопасности удовлетворяет мать, ему остается лишь планомерно и с энтузиазмом обследовать окружающий мир, налаживая постепенно те связи между людьми и предметами, которые и составят «картину мира» взрослого человека. В первые два-три года, пока еще не сформирована речь, познание происходит только в действии. Сам акт видения — могучее волевое усилив крохи, которой от роду но больше недели. «Нужно смотреть, чтобы видеть», — писал Николас Гильен. И младенец должен научиться «смотреть» — фокусировать взгляд на предмете и удерживать концентрацию внимания несколько секунд. Примерно месяц спустя он увидит свои руки и осознает, что может шевелить ими. Кто осознает глубину прозрения малыша, когда он сумеет, удерживая взглядом собственную ручку и погремушку, после нескольких недель усилий наконец схватить игрушку, поднести ее к лицу и изучить с помощью рук, глаз и языка? Позже он сможет выпрямить позвоночник, сесть и увидеть свои ноги. А еще позже встанет на четвереньки и поймет, что может, опираясь на ручки и ножки, ползать и исследовать окружающий мир. Прошло всего полгода, еще не было произнесено ни одного слова, а какая огромная духовная работа уже проделана!

Ребенок креативен. Он ломает игрушки, но он же способен создавать из нескольких камешков и палочек целый мир. Опасный мыслитель Ницше полагал, что: «Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения. Да, для игры созидания, братья мои, нужно святое слово утверждения: своей воли хочет теперь дух, свой мир находит отрешившийся от него».

Трехлетний мальчик 9 мая слышит разрывы ракет, но не видит фейерверка.

«Что это тукает?» — спрашивает он.

Ему объясняют, что это салют, просто нельзя увидеть разрывы ракет.

«Нет, — говорит он. — Это просто дядя ремонтирует здание. У него молоток стучит».

Только вообразите себе этого великана и его молот!

Ребенок — существо с могучей по лей. Чудовищна энергии, которая заставляет росток пробивать асфальт. Чудовищна энергия, заставляющая 9-месячного ребенка вставать на ноги, удерживать равновесие в точение нескольких секунд, падать и снова вставать. Такая сила и целеустремленность может вызвать в наблюдателе уважение, но гораздо чаще вызывает подсознательный страх. Отсюда амбивалентность образа ребенка и в нашем сознании. Ребенок — творец и созидатель, но одновременно ребенок — разрушитель и чудовище. Так малолетние хулиганы Том Сойер и Гек Финн сражаются с опасностями, перед которыми бессильны взрослые. В «Осквернителе праха» Фолкнера ребенок, старуха и негр — выброшенные на обочину жизни маргиналы, но они же и вершители справедливости.

Фантастика, в отличие от литературы мейнстрима, любит заострять противоречия до предела. Дети становятся убийцами в «Вельде» Рея Брэдбери и спасителями человечества в «Что-то страшное грядет». Дети — могильщики старого мира в «Кукушках Мидвича» Джона Уиндема и творцы нового в его же «Христолюдях». В российской литературе (в том числе и фантастической) обычно все проще. Ребенок — лишь проект будущего взрослого. Собственно, детские образы российской фантастики недалеко ушли от того неизбежного юного пионера, который пробирался зайцем на борт космического корабля, символизируя прочность будущего всей компании. О другой ипостаси ребенка в отечественной фантастике —- страдающем существе, гибнущем во искупление грехов мира, мы сейчас говорить не будем — это выходит за рамки данной статьи.

Вернемся на секундочку от литературы к жизни. Подсознательный страх перед внутренней силой ребенка, перед тем, что в один прекрасный момент он займет наше место в мире, побуждает нас установить тотальный контроль, используя преимущество в физической силе (побои) или манипулируя потребностью ребенка в нашем присутствии и любви. И мы торопимся натянуть вожжи при любой попытке своеволия, даже если это просто желание засунуть палец в рот. А что может возразить на это сознание?

«Я знаю, что ты вспыльчив, — говорит Корчак своему ученику, — Что ж, сердись, но постарайся драться пореже». В этом великое признание собственного бессилия. Ребенок вспыльчив, возможно, от природы, возможно, таким его сделала жизнь, но сейчас с этим ничего нельзя поделать, эту вспыльчивость нельзя удалить, отрезать, не повредив всей структуры личности ребенка. Но в этих словах и великая надежда на то, что маленький человек сможет сам совладать со своей вспыльчивостью, превратить ее в горячность, энтузиазм или упорство — качества, скорее одобряемые обществом. Где, когда и как это сделать — виднее самому ребенку. И если он сможет «драться пореже» — это будет его победа, а не результат ловкой манипуляции педагога.

Детям лучше не врать. Потому что это бесполезно. Шестидесятилетний мужчина возмущен современной половой распущенностью Подумать только — в семь лет дети уже знают все про секс.

— А вы в детстве порнографические открытки не рассматривали?

— Да, бывало, они еще такого плохого качества были, мы их размножали с помощью фотоувеличителя. А потом заберемся на берегу под перевернутую лодку...

— А сколько вам тогда было?

— Да как раз лет семь-восемь.

Правильно. Потому что это — среднестатистический возраст, в котором дети узнают, «откуда они взялись», независимо от уровня пуританства в обществе. То, что современный ребенок видит по телевизору, ребенок сороковых-пятидесятых годов слышал из-за шкафа, разгораживающего единственную комнату на его и родительскую половины. И великое благо, если за шкафом занимались любовью, а не выполняли супружеский долг или не удовлетворяли «грязную мужскую похоть».

Многие полагают, что наше поколение сделали циничным перестройка и гласность. Но задолго до перестройки мы потихоньку декламировали в раздевалке:

Как повяжут галстук — береги его, Он ведь с носом папиным цвета одного.

И восхищенно взвизгивали, услышав от подвыпивших взрослых:

Тащи с завода каждый гвоздь — Ты здесь хозяин, а не гость!

Словом, детям жизненно важна правдивая информация о реальном устройстве мира. (Совсем как иностранным корреспондентам в тоталитарной стране.) И они ее так или иначе получат (очень часто через бахтинскую «низовую смеховую культуру»). «Воспитание ребенка» — иллюзия, вроде «воспитания растений» по Лысенко. Представление о ребенке как о «чистой доске» похоронил еще Руссо в своем «Эмиле» и было бы смешно воскрешать его в двадцать первом веке. Больше того, «писать на чистой доске» мешает зачастую не «сопротивление материала», не врожденная испорченность ребенка, и даже не природные инстинкты, которые должно побеждать воспитанием^{6}. Мешает врожденная способность ребенка к самостоятельности, мешает то, что он способен к собственной духовной жизни, не зависящей напрямую от наших усилий и наставлений. Ребенка зачастую воспитывает не то, что говорят взрослые, а то, о чем они умалчивают, не то, что ему демонстрируют, а то, что от него скрывают. Ребенок просто вырастает в той среде, которую мы ему создаем. А какую среду мы можем создать?

3. Вертикальное и горизонтальное воспитание

В принципе можно представить себе две системы воспитания ребенка. Я условно назову их «традиционной», или «вертикальной», («воспитание у юбки») и «индустриальной», или «горизонтальной» («воспитание в манеже»).

1. «Традиционный» стиль.

Ребенок постоянно находится с неработающей матерью (ходит, держась за ее юбку) и начинает заниматься домашней работой, как только становится к этому способен.

«После овладевания собственным телом и всеми теми предметами, до которых можно дотронуться, дотянуться, ребенок начинает сопровождать мать во время ее домашних дел. Так ребенок достигнет фазы подражательного обучения, в которой он в большей степени начинает вбирать сам, все меньше сообразуясь с примером, причем личные отношения с конкретным взрослым приобретают судьбоносное значение. Действия взрослого воспринимаются не осознанно, а любовно», — так описывает этот процесс воспитания вальдорфский педагог Фрейя Яффке.

Когда ребенок еще мал, его долго и без особых ограничений кормят грудью, носят привязанным к себе, позволяют сосать соску, пальцы и про ними способами успокаивать и занимать себя. Как только у ребенка появляется младший брат или сестра (в традиционных культурах это обычно случается через 2-3 года), ребенок становится нянькой и освобождается от своего подопечного, как только он или она подрастет настолько, чтобы стать нянькой для нового малыша. Старший тем временем переходит в разряд помощников, а затем и самостоятельных работников. Чем старше он становится, тем больше у него обязанностей и прав и тем большим количеством людей он командует. В целом семья представляет собой вертикально организованную структуру, во главе которой стоит отец семейства, командующий своими младшими братьями и сестрами, а также своими детьми, которые в свою очередь командуют младшими членами семейства.

Каково воспитание в такой семье и каков его результат? Вот несколько красочных описаний из различных источников.

«Деревенский мальчишка Ендрек. Он уже ходит. Держась за дверной косяк, осторожно переваливается через порог в сени. Из сеней по двум каменным ступенькам сползает на четвереньках. У избы встретил кошку: оглядели друг друга и разошлись. Споткнулся о ком сухой грязи, остановился, глядит. Нашел палочку, сел, ковыряет в песке. Валяются очистки от картофеля, берет в рот, песок во рту, морщится, плюет, бросает. Опять встал на ноги, бежит прямо на собаку; дрянная собака его опрокидывает. Сморщился, вот-вот заревет, да нет, вспомнил что-то и тащит метлу. Мать по воду пошла: ухватился за подол и бежит уже увереннее. Кучка ребят постарше с тележкой — он глядит; прогнали его — встал в сторонку, глядит. Дерутся два петуха — глядит. Посадили Ендрока на тележку, лезут, вывалили. Мать позвала. И это лишь одна, первая половина шестнадцатичасового дня.

Никто не говорит ему, что мал; сам чувствует, когда не под силу. Никто не говорит ему, что кошка царапается, что он не умеет сходить по ступенькам. Никто не учит, как относиться к большим ребятам. «По мере того как Ендрек подрастал, прогулки уводили его все дальше от хаты» (Виткевич).

Часто путает, ошибается; в результате — шишка, в результате — большая шишка, в результате — шрам.

Да нет, я вовсе не хочу заменить чрезмерную заботу отсутствием всякой заботы. Я лишь показываю, что деревенский годовалый ребенок уже живет, тогда как наш зрелый юноша еще только будет когда-то жить. Боже мой, да когда же?» (Януш Корчак. «Как любить детей»).

«Довольно характерная черта туземцев та, что они очень любят поучать других, т. е. если кто-нибудь делает что-нибудь не так, как они, туземцы сейчас же останавливают и показывают свой образ действий. Это заметно даже в детях; много раз маленькие дети, лет шести или семи, показывали мне, как они делают то или другое. Это происходит оттого, что родители очень рано приучают детей к практической жизни, так что, будучи еще совсем маленькими, они уже присмотрелись и даже научились более или менее всем искусствам и действиям взрослых, даже и таким, которые вовсе не подходят к их возрасту. Дети мало играют; игра мальчиков состоит в метании палок, наподобие копий, в стрельбе из лука, и как только они делают небольшие успехи, то применяют их в практической жизни. Я видел мальчиков, очень небольших, проводящих целые часы у моря, стараясь попасть из лука в какую-нибудь рыбу. То же самое бывает и с девочками, и даже в большей степени, потому что они раньше начинают заниматься хозяйством и делаются помощницами своих матерей.

Детей здесь рано приучают помогать в хозяйстве. Смешно видеть, как ребенок полутора-двух лет тащит к костру большое полено, а затем бежит к матери пососать грудь» (Миклухо-Маклай об аборигенах Новой Гвинеи).

«Перед рассветом аборигены разожгли костер, чтобы он защитил их от холодных порывов юго-восточного ветра. При свете костра я увидел, как маленькая девочка, еще не умевшая как следует ходить, устроила для себя отдельный костерчик. Наклонив голову, она раздувала угли, чтобы огонь перекинулся на ветви и согрел ее. Она была без одежды и наверняка страдала от холода и все же не плакала. В лагере было трое маленьких детей, но мы ни разу не слышали их плача» (Дуглас Локвуд об аборигенах Западной Австралии, цитируется по книге Е. Образцовой «Детская психология»).

Разумеется, и в традиционной семье возможен конфликт «отцов и детей». Он красочно описан в пьесе Исаака Бабеля «Закат», где сыновья восстают против отца, так как он «не пускает детей в дело», или в пьесе Теннесси Уильямса «Любовь под вязами» (конкуренция между отцом и сыном из-за молодой жены отца). Однако в системе предусмотрен и «выпускной клапан». Когда ребенок достигает бунтарского возраста, он, как правило, уходит из дома. В первобытном обществе — в мужской дом, к старику Учителю и сверстникам-побратимам.

В доиндустриальном обществе — в ученики или подмастерья, а юный аристократ часто отравлялся на воспитание в другую семью. В индустриальном обществе эта схема часто нарушалась, и ребенок становился буквально заложником семьи и семейных отношений.

Когда отец не может в силу возраста выполнять руководящих функций, то сын, заняв его место, восстанавливает прежнюю пирамиду с собой во главе.

Недостаток такой системы воспитания состоит в том, что велика опасность семейной тирании. Именно от этого ига стремились избавить детей просветители. Но, повторюсь, утопия подразумевает психически здоровых людей и гармоничные семьи. Здесь, казалось бы, ребенку не должна грозить опасность стать носителем симптомов семейного невроза.

Преимущество традиционной системы воспитания — возникновение пресловутого «чувства семейственности», защищенности, которые дают ребенку уверенность в себе и умение властвовать и подчиняться с любовью.

2. «Индустриальный» стиль.

Мать и отец в первую очередь поглощены работой (или светской жизнью) и доверяют своего ребенка специалистам.

В первые месяцы жизни ребенок находится в кроватке; возможно, он снабжен «развивающими» игрушками, но ограничен в непосредственном общении. Его жизнь практически полностью подчинена режиму — так родителям или няне проще планировать свой день.

Позже ребенок переселяется в манеж, а затем попадает в ясли и детский сад, то есть все время находится в коллективе сверстников и отделен даже от детей, которые старше или младше его на год, а также ото всех взрослых, за исключением профессиональных педагогов.

Позже, когда он, уже практически сложившимся человеком, допускается во взрослую жизнь, возникает конфликт, подобный тому, который описан в романе Тургенева «Отцы и дети», или конфликту между «детьми-цветами» и их родителями-милитаристами. То есть два поколения говорят на разных языках.

«Эти ребята жили в своем мире, куда нам ходу не было. Всё их умение, все их мечты и энергия посвящались созданию артефактов субкультуры, силы, красоты, скорости, технического совершенства — и мятежа. Наша культура давала им слишком мало, и они принялись создавать свой мир, со своими обычаями, легендами и подвигами, со своей музыкой, своей этикой и моралью» (Джон Д. Макдональд. «Легенда о Джо Ли» — опубликовано в журнале «Семья и школа», № 3, 1998 год).

Недостаток такой системы — ребенок попадает во взрослую жизнь практически неподготовленным. Он двадцать лет прожил в детском мире и играл в детские игры.

Преимущество — удивительная теплота отношений между друзьями-одногодками (знаменитое лицейское братство: «Нам целый мир — чужбина, Отечество нам — Царское Село»). Но лицеист Пушкин так и не смог создать свою семью. Точнее, семья и новые обязанности главы, отца и кормильца как раз и свели его в могилу.

4. На стороне ребенка

Безусловно, у родителей есть своя жизнь, и очень часто неурядицы этой жизни больно бьют по ребенку. Но своя жизнь есть и у любого педагога. Еще одна из неистребимых иллюзий русского человека — та, что врачи и педагоги (по крайней море прирожденные), на самом деле некие бесплотные ангелы, не имеющие других интересов и помышлений, кроме как о благо своих подопечных. «Раз уж ты пошел в медицинский или педагогический институт, то должен неустанно день за днем, невзирая на, с неизменной улыбкой и лелеющей душу гуманностью, не ошибаясь, не раздражаясь, не сердясь...» Да полно, люди ли это?! Может быть, действительно лучше доверить наше здоровье и обучение роботам или ангелам? «Если после разговора с врачом (педагогам), собеседнику не стало легче, то это не настоящий врач (педагог)». Может, и не настоящий. Но что есть, то есть. И, может быть, к лучшему. Иначе как избавить детей от чудовищного комплекса неполноценности рядом с таким совершенством?

Корчак не стал заводить свою семью. Но он воспитывал сирот и изгоев. Может быть, в благополучном обществе с ориентацией «на семейные ценности» своя семья у педагога будет для него большим благом. Ведь домашние могут сказать тебе то, чего никогда не скажут ученики.

Здоровый взрослый человек должен обладать внутренней свободой. Не такой, которая неизбежно приведет его к конфликту с обществом (что за свобода рядом с наречием «неизбежно»?). А той, которая позволит ему легко входить в социум и легко выходить из него, если есть к тому необходимость. Той, которая позволит ему вступать в продуктивные контакты как «по горизонтали», так и «по вертикали», а при несовпадении интересов суметь вступить с обществом в конфликт. Поэтому любая система, основанная на «единственном правоте» родителем или педагогов, неизбежно станет причиной бунта в 14-15 лет. Но если систем будет две и ребенок сможет ими произвольно манипулировать?

Такая система была придумана (правда, так и не воплощена) человеком, далеким от фантастики, — французским детским психоаналитиком Франсуазой Дольто в ее книге «На стороне ребенка»^{7}.

Суть в следующем: школа работает в три смены, то есть круглые сутки. С утра до обеда здесь идут обычные занятия по расписанию. С обеда и до вечера работают кружки и факультативы, где ребенок может индивидуально заниматься с преподавателем. А с вечера до утра школа превращается в убежище, куда ребенок может прийти, поужинать, переночевать, почитать книги, посмотреть телевизор и при желании побеседовать с дежурным педагогом. Таким образом ребенок защищен как от родительского, так и от педагогического произвола и в то же время НЕ ВЫРВАН из семьи и из обыденной жизни. Он может САМ регулировать свои отношения с двумя «инстанциями» — семьей и школой, которые взяли на себя ответственность за его жизнь, образование и воспитание.

«Детям не нужны хорошие родители, детям нужны хорошие учителя»... которые научат детей принимать родителей такими, каковы они есть, а также принимать мир, в котором детям суждено жить и находить свое место в нем.

Вадим Нестеров Житие автора в Сети, или Как жаль, что нет Алектриона<emphasis>(Из досужих размышлений о виртуальном фэндоме)</emphasis>

Часть первая. «Об авторе бедном...»

Писатели, в сущности, глубоко несчастные люди. Им не повезло. Вот актерам повезло. Музыкантам повезло. Певцам, опять-таки. А писателям не повезло.

Нет, уважаемый, я не о гонорарах. Я о потребителях.

Писатель, в отличие от вышеперечисленных творческих личностей, никогда не видит тех, для кого он творит. Как бы он ни старался, какую бы нетленку он ни сотворил, ему не увидеть счастливых глаз того, для кого он душу рвал на строчки или хотя бы ночью изменял жене с компьютером.

Ситуацию глобальной безответности не спасают ни творческие встречи, которые редки и официозны, ни письма благодарных читателей, которые, как понимает каждый, не репрезентативны.

Читатели, кстати, не в лучшем положении — им до писателя добраться еще трудней. Впрочем, они уже привыкли. Привыкли еще в глубоком детстве, когда, получив заверения родителей, что и Андерсен, и братья Гримм, и Шарль Перро давным-давно умерли, быстро усвоили истину, что все хорошие писатели живут только в своих книгах. Плохие, впрочем, тоже там. Похоронены. Под надгробной плитой неоткрываемых обложек.

Здесь хотелось бы отметить весьма любопытную вещь. Почему-то извечная разлученность автора и читателей больше всего тяготила любителей такого жанра, как фантастика. Ибо такое уникальное явление, как фэндом, есть не что иное, как попытка и авторов, и читателей сократить дистанцию. Причем замечу, что тягу к объединению испытывают любители фантастики практически во всех странах, не случайно фэндомы существуют и в Америке, и в Европе, и в России, причем частенько они возникали независимо друг от друга.

Я не собираюсь рассуждать о глубинных причинах потребности любителей фантастики объединяться или задаваться вопросом, почему, к примеру, творцы и потребители детективов, которых много больше, не создали и не собираются создавать ничего, подобного фэндому. Просто примем эту тягу к объединению как факт.

Первая попытка создания всесоюзного братства русских фантастов и их потребителей закончилась не очень успешно. Движение КЛФ, которое успешно развивалось, несмотря на недоверчивое отношение властей, умерло в период безвластия. Все кануло в Лету на рубеже 80-90-х, в бурные времена издания Солженицына и Вилли Кона, товарно-сырьевых бирж, съездов народных депутатов и массового переодевания жителей шестой части суши в китайские пуховики. Как в итальянской песенке, «умерли все» — и клубы любителей фантастики, и сама русская фантастика, безжалостно сметенная с прилавков ветром перемен, принесшим всякие «Колдовские миры» и «Полеты дракона».

Реинкарнация, как и положено, произошла совсем в другой реальности.

Часть вторая.«Возвращение фэндома»

Под другой реальностью я имею в виду вовсе не другой общественный строй, не другую страну и не другое время. Второй фэндом возник в глобальных компьютерных сетях. Опять же не хочу углубляться ни в фактологию, ни в хронологию, ни в онтологию процессов недавней истории российской фантастики. Надеюсь, это сделают более профессиональные люди. Но один существенный аспект не могу обойти вниманием.

Дело в том, что на сей раз разлученные писатели и читатели соединились. Более того, они были вместе изначально. И нарождающиеся фэны, и нарождающиеся писатели дуэтом взрослели в одной и той же колыбели.

В ФИДО.

Причем, как это и бывает обычно с близнецами, их мудрено было не перепутать. О, это время новорожденной эхи SU.SF&F.FANDOM Макса Качелкина, где еще не писатель, а фэн Воха Васильев сурово объяснял Сергею Лукьяненко, что тот уже не фэн, а писатель и фэном называться права не имеет, ибо человек, издавший пару книг, пусть и мизерным тиражом в региональных издательствах, фэном быть не может по определению...

В те времена далекие отношения писателей и читателей были, пожалуй, наиболее благостными и безоблачными. Книги творились практически на глазах у млеющих читателей. Даже будущие соавторы, подобно Перумову и Лукьяненко, знакомились в Сети и в Сети же затевали совместные проекты. Наконец-то допущенные к священнодействию читатели наблюдали, как на их глазах рождался замысел книги, консультировали писателей в процессе создания, и, «бета-тестерствуя», готовили книги к печати. Не допущенные к священнодействию смиренно ждали, когда новоиспеченный роман автор с пылу с жару выложит на «бибиэске».

Авторы были в не меньшем восторге и, спеша приобщить других к «счастью для всех, даром», затягивали в Сети коллег и с восторгом сообщали, что уже и Олди получили пойнта, ждите, скоро объявятся. Вышедшие книги больше не улетали в Большую Черную Дыру, а, оплодотворенные читателями, сразу же после выхода возвращались постингами к хмельному от счастья автору.

Этот процесс братания на фронтах было уже не удержать в ФИДО, и он, выплеснувшись, излился на просторы нарождающегося российского интернета. Дмитрий Ватолин ширил и множил свою «Русскую фантастику», оспаривая пальму первенства у Сергея Бережного. Непоседливые «интернетчики» не в пример усидчивым «фидошникам», меняли дислокацию дебатов с «Нуль-Т» на «Фанфан» и обратно. Культового Бориса Стругацкого уговаривали обзавестись официальной веб-страницей, культовый Лукьяненко ежедневно отвечал на вопросы в первом он-лайн интервью, а культовый Никитин сурово, но справедливо правил в новорожденной «Корчме».

Часть третья. «Вместе им не сойтись?»

Однако медовый месяц потому и называется месяцем, что не длится годами. Увы, но счастья для всех, даром и навсегда не случилось. Довольно быстро пасторальная картина всеобщего братания оказалась подпорчена скандалами, взаимными попреками, переходами на личность и обещаниями нанести оной урон при личной встрече. И если особенности функционирования ФИДО позволяют пресекать скандалы и нейтрализовать нарушителей общественного порядка, то анархичная вольность интернета может гарантировать только одно — полную свободу самовыражения. Для всех. Со всеми плюсами и минусами.

Как следствие — любовная лодка налетела на рифы бытовухи совместного проживания, и последствия не замедлили сказаться — авторы резко умерили свою активность. Встал вопрос — а только ли благо несут автору глобальные сети, под которыми я понимаю интернет и ФИДО? И, надо признать, критическое отношение к Сети прогрессировало среди инженеров человеческих душ очень быстро — от невинного «добровольного рид-онли» до кликушеских статей, в которых интернет вкупе со своими обитателями предается анафеме, а велеречивый автор зовет всю прогрессивную фант-обществен кость если не к топору, то хотя бы к дусту.

Однако позволю себе обратить внимание на следующий факт: лодка оказалась сродни пресловутому яйцу — «билась, билась, но не разбилась», а многие грозившие уходом авторы часто могут повторить, перефразируя Марк Твена: «Уйти из Сети очень просто, я сам это проделывал многократно». Несмотря на то, что поругать виртуальный сектор фэндома считается хорошим тоном, фантасты по-прежнему присутствуют в Сети, более того — их становится все больше. Абсолютное большинство русскоязычных фантастов, от Бориса Стругацкого до Джерри Филтона, в той или иной мере живут в «мягком виртуальном подбрюшье» фэндома. Количество русских фантастов, не охваченных интернетом или ФИДО, исчисляется единицами.

По сути, варьируются лишь формы существования в Сети. Одни, несмотря на снисходительно-негативное отношение коллег, по-прежнему активны везде, другие не менее активны, но берегут свое честное имя и общаются под псевдонимом, кто-то ограничивается только «приличными» сетевыми социумами или своими персональными ресурсами, кто-то находится в добровольном «рид-онли». Естественно, все эти формы взаимопересекаются, но так или иначе практически все, что происходит в виртуальном фэндоме, самым внимательным образом отслеживается большинством авторов. Дело доходит до курьезов — «один хороший писатель» выпускает разгромную статью, призывающую «не делать из интернета культа», и сразу после этого открывает в том же интернете форум о своем творчестве. Вот уж поистине: «Вместе — тесно, врозь — скучно».

Возникает вопрос — что же влечет авторов в Сеть, почему они довольно быстро стремятся ограничить свое присутствие там, и почему у них это плохо получается?

И, самое главное, какие последствия имеет этот процесс?

Часть четвертая: «Что ищет он...»

Вопросы поставлены серьезные, поэтому, благословясь, попытаемся разобраться по порядку.

На вопрос «зачем приходят» ответить проще всего, да я, собственно, о многом уже говорил.

Один из главных факторов — интерактивность, взаимодействие с читателем. Сеть дала автору возможность позиционироваться, обозначить себя, открыться для диалога. Обзаведясь «персональным представительством в Сети» — официальной страницей, автор становится доступен любому желающему, умеющему пользоваться поисковыми системами, причем доступен напрямую, без всяких посредников в лице издательств, организаторов «встреч с читателями» и т.п. Естественно, приобретенные возможности взаимодействия с читателем не идут ни в какое сравнение с традиционными формами «обратной связи» ни по объему, ни по оперативности, ни по репрезентативности.

«Письма в издательство» и близко не могут конкурировать количественно с валом откликов, поступающих из Сети как в публичной («он-лайн» интервью на сайте, форумы и т.п.), так и в приватной (электронная почта) форме. Безусловно, никогда автор не получит столь быстрых откликов по «бумажной» почте. Кроме того, Сеть позволяет автору получить доступ к ранее недоступным формам отзывов.

Что я имею в виду? Любое адресное послание в той или иной степени скорректировано. Автора могут хвалить или ругать, неважно — это писано для него, отклик создавался в расчете на прочтение автором, и это не может не влиять на содержание. Между тем, писателю не может не быть интересно — что читатель говорит о книге не ЕМУ, а ДРУГИМ.

В «досетевую эпоху» эта потребность в какой-то степени удовлетворялась критикой. Однако критик — все-таки слишком специфичный читатель, к тому же очень часто так или иначе связанный личными отношениями с автором. Да и количество критических статей оставляет желать лучшего.

В Сети же более чем достаточно мест, где автор может ознакомиться со сторонним мнением о своей работе (если, конечно, «сетевые болтуны» посчитают книгу достойной внимания). И эти суждения обладают одним неоспоримым преимуществом — это мнение рядового, а не «профессионального» читателя, стороннего человека, которого сложно заподозрить в ангажированности, как со знаком плюс, так и со знаком минус. И пускай глубина суждений сетевых спорщиков уступает критическим статьям профессионалов (хотя это и спорно), это скорее плюс, чем минус. Дело в том, что в данном случае автор ищет вовсе не профессионального РАЗБОРА, а МНЕНИЯ. Ему не нужна холодная объективность критика, ему потребна эмоциональная реакция на текст. А с этим, слава богу, в Сети все нормально, о чем хорошо сказал Олег Дивов: «Таких добрых слов о себе, как в интернете, я нигде не читал. Такой ругани — тоже».

Второй фактор, который тянет автора в Сеть, сравнимый по значимости с интерактивностью, — это, на мой взгляд, потребность в творческом самовыражении. Да-да, именно так, как бы это ни казалось странным. Дело в том, что раньше автор мог быть представлен исключительно через свои тексты. То есть — опосредованно.

В Сети же он получает уникальную возможность со-творения самого себя. Себя как личности, а не как автора текстов. Причем, как и любой пользователь Сети, автор не проецирует себя в виртуальность напрямую, отнюдь — он творит Образ.

Специфика виртуальных коммуникаций состоит в том, что общение в Сети обеднено. Мы принуждены общаться в условиях, когда большинство привычных способов самопрезентации не работает — мы не видим собеседника, не слышим его. Человек может быть представлен исключительно через текст. Естественно, образ собеседника при столь аскетичных возможностях будет весьма отличен от реального. И, осознанно или неосознанно, мы корректируем свой образ, стремимся подать себя лучше, чем мы есть.

Надо ли говорить, что писатель, для которого умение создавать текст — вопрос профпригодности, оказывается в почти идеальных условиях для сотворения своего образа? Вот и творят себя для читателей — кто «Мудрого гуру», кто «Крутого Уокера», кто «Декаденствующего эстета», кто «Доброго дядюшку» — вариантов много, соизмеряй лишь желания с возможностями.

А это все творчество, как ни крути. Причем творчество, которое носит игровой характер. Между тем всякая игра, тем более новая игра, затягивает. У многих авторов, особенно у сетевых неофитов, Сеть отнимает весьма значительную часть времени, частенько в ущерб написанию книг.

Факторов, затягивающих автора в Сеть, естественно, много больше, чем два выделенных. Взять хотя бы рекламные возможности — даже если не количественный, то качественный состав виртуального фэндома делает его весьма многообещающей рекламной площадкой, особенно для начинающих авторов. Но, памятуя максиму Козьмы Пруткова, я не буду пытаться объять необъятное и перечислить все возможности, которые предоставляет автору Сеть. Сойдемся на том, что автору «есть что ловить».

Часть пятая: «Уходя — уходи?»

Почему же в таком случае автор достаточно быстро если не разочаровывается, то хотя бы охладевает к сетевому общению? Как заметил в интервью Э. Геворкяну директор крупнейшего в рунете писательского общежития Дмитрий Ватолин, период восторженного упоения писателя сетевым общением достаточно быстро сменяется периодом, когда «приходится направлять в его адрес письмо: “Люди на странице заждались! Уже 3 месяца (полгода) ответов на их вопросы не было!”»

На мой взгляд, дело в следующем. Во-первых, существует такая вещь, как насыщение. Автор достаточно быстро «наигрывается» в Сети, виртуальное общение перестает быть откровением и становится привычной обыденностью. Во-вторых, разнообразие читательских мнений «слишком преувеличено» — довольно быстро автор понимает, как его воспринимает абсолютное большинство читателей, уясняет все плюсы и минусы своих книг в восприятии массового читателя, и наконец наступает момент, когда он осознает, что вероятность услышать о себе что-то принципиально новое и неожиданное весьма мала. У каждого человека есть коммуникационный предел — интересных людей в Сети много, но часов в сутках по-прежнему всего 24. Наработав определенный круг общения с интересными людьми, автор но имеет физической возможности его расширять.

Как следствие — теперь у автора нет необходимости активно высказываться в Сети, стимулируя обсуждение и провоцируя читателей на внимание к себе. Сетевое общение перестает быть публичным и становится приватным, скрытым, незаметным для остальных. Основные коммуникации идут «мылом», а форумы, свои гостевые книги и пр. писателем просто читаются. Поэтому внешнее отсутствие автора в Сети вовсе не означает его уход. Это просто смена стратегии поведения, не более. Причем этот «латентный» период отнюдь не является финальной стадией. Скорее наоборот — процесс присутствия автора в Сети обычно цикличен. И временная пресыщенность публичным общением вовсе не гарантия от периодического возобновления активности. Обычно возвращение автора к активной жизни происходит тогда, когда давление в котле читательского внимания слишком сильно падает, что не может не вызвать ощущения дискомфорта у любого творческого человека, либо прежний круг общения порядком исчерпан, и хочется чего-то свеженького.

Впрочем, здесь мы уже перешли к следующему вопросу — почему автор не уходит из Сети. Да потому и не уходит, что даже в «режиме радиомолчания» обратная связь с читателем на порядок сильнее той, что была у него в «досетевой период». А обратная связь для творческой личности, извините, как наркотик, отказаться от него невозможно, творец должен видеть тех, для кого творит.

Есть и вторая, не менее важная, причина. В русской фантастике последних десятилетий сложилась уникальная ситуация — из-за поистине массового (и. что немаловажно, централизованного и взаимосвязанного) присутствия писателей-фантастов в Сети внутрицеховые отношения в немалой степени «виртуализировались». Причем это касается всех причастных к жанру фантастики — авторов, критиков, публицистов, представителей внутрицеховой прессы, в определенной степени даже издателей. «Виртуальный фэндом» — это львиная доля фэндома как такового.

Выпасть из Сети в значительной степени означает выпасть из контекста происходящего. Ибо все внутрицеховые новости (кто поменял издательство, кто что пишет, какие рассказы войдут в готовящийся к изданию сборник и пр.) — часто узнаются из Сети. Как пример «скованности одной Сетью» можно вспомнить, что не так давно писатель Андрей Плеханов обзавелся персональной страницей. Из первых 20 посетителей, оставивших отзыв в гостевой книге, меньше половины были рядовыми читателями либо просто мне не известны. Зато в первые же дни отметились 4 публикуемых критика, 6 активно издающихся авторов и один издатель.

Надо сказать, что, насколько мне известно, по крайней мере в московской и питерской писательских «группировках» достаточно регулярно происходит и «внесетевое», очное общение, что, казалось, выступает антитезой «виртуальной коммуналке». Однако показательно, что, например, регулярные «посиделки» москвичей изначально организовались как «каналовка», место очной встречи завсегдатаев канала RusSF сети ДалНет.

Часть шестая: «Клокочет и кипит волчья нора...»

Собственно, пора завершать это не в меру затянувшееся повествование и переходить к выводам, сиречь, последствиям «виртуализированности» автора. «Стоп! — кричат мне, — и это все об отношениях автор-читатель в Сети? А где самое заметное? Где сетевые скандалы? Где свары авторов и читателей? Где “фэньё”? Где сочные эпитеты про “виртуальную помойку” и “заляпанных дерьмом сетевых критиканов”?»

Терпение, я к этому и перехожу. Да, действительно, наша критика если и обращает внимание на виртуальный фэндом, то почему-то вспоминает либо сетевых «пиратов», выкладывающих тексты в свободный доступ, либо скандалы и травлю авторов оголтелыми сетевиками. Первое не относится к тематике этой статьи, а вот по поводу второго необходимо сказать несколько слов.

В самом деле, многих авторов, особенно сетевых неофитов, просто шокирует тот факт, что значительная часть читателей не испытывает никакого пиетета перед автором, более того, не только общается с ним запанибрата, но и пренебрегает элементарной вежливостью. В Сети есть места, где отзыв «Книжка — дерьмо, а пределом мечтаний автора должна быть карьера золотаря» является предельно корректным, ибо не содержит ненормативной лексики и демонстрирует знакомство со словом «золотарь», что автоматически относит автора отзыва в разряд местных интеллектуалов.

На мой взгляд, не стоит эту проблему сводить к сетевой анонимности, как это сделал Андрей Валентинов в нашумевшей статье «Фэндом, фэны, фэньё». Да, автор изначально персонифицирован, а читатели всегда анонимны, даже выступающие под подлинными фамилиями, ибо они все равно никому не известны, сиречь ничем не лучше кличек. Бесспорно, условия изначально неравны, и стоит ли удивляться, что не все избегают соблазна воспользоваться анонимностью. Безусловно, нельзя отрицать и распространенность «комплекса Моськи» — стремления возвыситься, облаяв слона. Несомненно, в Сети хватает и просто неадекватных личностей.

Но, по-моему, несмотря на значимость этих факторов, гораздо важнее ответить на вопрос — почему в Сети действительно нет того пиетета читателя перед автором, который почти всегда присутствует при «внесетевом» общении?

Важно отметить следующий факт — как правило, скандалы начинаются не сразу. Довольно часто первые месяцы идет вполне нормальное общение, а наезды и склоки начинаются позже (я не рассматриваю «осквернителей святынь», атакуемых изначально, вроде Ника Перумова, — это отдельная тема). На мой взгляд, дело в том, что сокращение дистанции между автором и читателем имеет одно глобальное последствие, которое можно обозначить как процесс десакрализации автора.

И суть его в том, что нарушается принцип, которому не одно тысячелетие, — «писатель живет в своих книгах». Всегда читатели воспринимали автора исключительно через его литературные труды. Еще несколько десятилетий назад для абсолютного большинства любителей фантастики в нашей стране что Герберт Уэллс, что Кир Булычев были абсолютно идентичны в своей недосягаемости. В нашей стране непроявленность автора — реального человека усугублялась общей закрытостью. Бульварной прессы с ее болезненным интересом к личной жизни ньюсмейкеров не было и в помине, интервью были редки и официозны. Как следствие автор был кем-то вроде той королевы, у которой не бывает ног. Ничего от реального человека в нем не было, и читатель придумывал себе автора, подобно Герасимову, реконструировал его образ по книгам.

С сокращением дистанции автор-читатель сакральность, надмирность автора исчезает. И дело не в том, что теперь в интернете любой желающий может пообщаться со своим кумиром. Писатель может не подозревать о существовании какого-нибудь Васи Пупкина, но из его ответов в интервью, участия в сетевой полемике и т.п. в мозгу любого Васи, наблюдающего со стороны, образ АВТОРА заменяется образом ЧЕЛОВЕКА, написавшего книги. Любой эмоциональный срыв (а без них редко обходится) тут же становится достоянием всей сетевой общественности. Более того, даже жизнь автора вне Сети из-за значительности виртуальной составляющей нашего фэндома становится все более и более прозрачной, и пьянка автора на каком-нибудь Росконе частенько тут же перекочевывает в Сеть. В красочных описаниях и фотографиях.

Поэтому, скорее рано, чем поздно придуманный идеальный автор в сознании читателя замещается человеком из плоти и крови. Естественно, каким бы хорошим человеком ни был автор, он всегда проигрывает идеальному образу. В лучшем случае читатель испытывает разочарование, гораздо чаще — самую настоящую обиду. Ничто не задевает больнее, чем обманутые ожидания. Реплика в онлайн-интервью одного фантаста «А книги у вас хорошие. Они добрее, чем вы сами» лучше всего иллюстрирует этот тезис.

Мимоходом замечу, что, к сожалению, некоторые авторы оказались не готовы к этой «публичной обнаженности». Увы, как и большинство творческих натур, наши писатели донельзя ранимы и, что гораздо хуже, то ли от незнания основных принципов поведения в Сети, то ли от непонимания того, что ты на виду у многотысячной аудитории, частенько не отличаются ни выдержкой, ни, увы, воспитанностью. Стоит ли пенять «фэнью», если из иных реплик такое «авторьё» выглядывает?

Следует отметить, что результатом «смерти сакральности» автора является не только, да и не столько, панибратское (часто доходящее до хамства) отношение читателей к авторам. Гораздо важнее творческое раскрепощение читателя, снятие барьера комплекса неполноценности — «Да они такие же люди, как и я. И пьют, и матерятся. Значит, и я могу творить, чем я хуже?».

Часть седьмая: «Как хорошо уметь писать!»»

Отсюда следующее глобальное следствие «виртуализации» авторов и читателей — стирание грани между читателем и автором.

До сих пор мы говорили только о сокращении дистанции «автор—читатель». Но ведь и читатели получили не меньшие возможности для общения. Все это сделало возможным создание некоего «поля читательской интеракции», которое притянуло и авторов, ведь наши фантасты, слава богу, отнюдь не исповедуют принцип «чукча не читатель, чукча писатель» и обычно знают фантастику как минимум не хуже фэнов.

Идет и обратный процесс — переход читателей в авторы. Иногда создается впечатление, что просто читателей среди обитателей виртуального фэндома нет как таковых — каждый если и не писатель, то уж по меньшей мере критик. Бесспорно, отмеченная выше десакрализация автора не является единственной и даже главной причиной творческой раскрепощенности читателей, но как один из влияющих факторов безусловно заслуживает рассмотрения.

О масштабах «авторизации читателей» лучше всего говорит следующий факт. Литературные конкурсы в Сети существуют едва ли не столько же, сколько сам рунет. Но в последние годы появились специализированные конкурсы именно фантастических произведений, и с легкой руки «Рваной Грелки» это начинание расцвело пышным цветом. Только за прошедшие пять месяцев 2002 г. в виртуальном фэндоме уже состоялись или идут четыре (!) литературных конкурса среди фантастов.

По сути, мы уже можем говорить о появлении нового поколения авторов-фантастов, вызревших именно в Сети. Растущих (если есть куда) во взаимодействии, прекрасно знающих друг друга, отслеживающих творчество своих виртуальных коллег, объединяющихся в соавторстве. Можно говорить даже о возникновении в Сети своеобразных «творческих объединений». Это может быть как школа, сложившаяся вокруг маститого автора (как пример — многочисленные ученики Юрия Никитина), так и просто тусовка начинающих фантастов, сложившаяся на том или ином сетевом ресурсе — фидошная эха «ОВЕС РАСТЕТ», журнал «Самиздат», форум «Третьей силы» и многая-многая...

Однако нельзя не заметить, что и в данном случае количество вовсе не означает качество. Скорее наоборот. Уникальные возможности, которые предоставляет интернет для обнародования своих работ, привели к тому, что сетевые публикации представляют ту самую навозную кучу, в которой, конечно, попадаются жемчужины, но это же сколько компоста перелопатить надо... Понятия «сетевой автор» и «графоман» стали практически тождественными. Пример — неплохие авторы Шелли, над которыми, судя по всему, всегда будет довлеть проклятие «сетевиков». Один молодой автор, весьма заметный в виртуальном фэндоме, признался, что испытывает определенный дискомфорт по этому поводу: «Рано или поздно к тебе все привыкают, и когда ты издал книжку, кое-кто говорит: “А, это тот крендель, что все ошивался в нете”. Почему-то все уверены, что ты вешаешь свои книжки в Сети и вообще там шьешься потому, что тебя печатать не хотят. А даже если и напечатали — значит, всех так достал, что напечатали, чтоб не надоедал».

Естественно, процесс творческого раскрепощения читателей, как и многие другие процессы, отмеченные в этой статье, вовсе не берет свое начало в интернете — фэны писали всегда, но интернет выступил катализатором этого процесса, стимулянтом его глобализации.

Впрочем, тема творчества в Сети заслуживает отдельного разговора.

Часть восьмая: «Автор умер, да здравствует автор!»

Отношения автора с читателем видоизменяются.

В последнее время в литературоведении «текст рассматривается не в виде окончательной, навсегда сложившейся данности, а как процессуальный локус, не завершаемый в принципе...». Лотман был более предметен: «Так, с позиции автора, текст может выступать как незаконченный, находящийся в динамическом состоянии, в то время как внешняя точка зрения (читателя, издателя, редактора) будет стремиться приписывать тексту законченность». С ним не согласен Ролан Барт, основной тезис его нашумевшей статьи «Смерть автора», напротив, состоит в том, что в современной литературе прерогатива интерпретации текста переходит от автора к читателю — «рождение читателя приходится оплачивать смертью Автора».

Впрочем, все эти работы писались задолго до появления интернета. Как отыграна эта проблема в коммуникативном пространстве виртуального фэндома? (В данном случае я оставляю в стороне вопросы качества текстов русских фантастов. Я не собираюсь задаваться вопросами, следует ли наша фантастика магистральному вектору развития современной литературы и достойны ли современные фантастические произведения интерпретации в принципе. Здесь фантастика меня интересует просто как наиболее виртуализированный сегмент русской литературы.)

Я отдаю себе отчет, что, рассматривая эту более чем серьезную тему в популярной статье, нельзя не впасть в ересь примитивизации, поэтому, предвосхищая негодование литературоведов, лишь вскользь коснусь ее в той части, что имеет непосредственное отношение к проблеме «автор в Сети».

На мой взгляд, в коммуникативном пространстве глобальных сетей тема «смерти автора» преломилась весьма любопытно. Отрицанием отрицания.

Можно уже говорить о том, что индивидуальное восприятие текста сменяется «коллективным», восприятием во взаимодействии в устоявшемся «поле читательской интеракции». Как правило, заслуживающие внимания книги сразу же по выходе вызывают бурное обсуждение, где в результате столкновения различных мнений восприятие каждого в той или иной степени корректируется, изменяется.

И текст отнюдь не рассматривается читателями как нечто незыблемое, статичное и законченное. Скорее напротив — в ходе обсуждения всплывают различные, порой весьма неожиданные, толкования, интерпретации, и как следствие это «перетолмачивание» текста в среде «объединившихся читателей» преломляет то, что вложил в него автор, до неузнаваемости. Более того, читатель вовсе не ограничивается обсуждением. Он начинает дописывать за автора. Возникают всяческие фанфики, неавторские сиквелы, книга отыгрывается на какой-нибудь «ролевке», и тому подобное. Как мы видим, примеров вольного отношения читателя к тексту и автору более чем достаточно. Казалось бы, Барт прав?

Но здесь и возникает «отрицание отрицания». Да, глобальные сети привнесли новые возможности для «переваривания» текста читателем. Но они дали и новые возможности автору. Автор получил не только возможность увидеть процесс читательского восприятия его текста, но и возможность участвовать в этом процессе. Любимая присказка редакторов: «Ты же не будешь стоять у киоска и объяснять каждому читателю, что ты имел в виду» — обернулась былью (здесь можно вспомнить, например, пресловутую инструкцию «Как читать мою вышедшую книгу» от Юлия Буркина).

И на этом этапе «авторской интерпретации» создатель текста возвращает себе право высшей инстанции, верховного судьи. «На самом деле все было вот так!» Все. Точка.

Текст перестал быть самодостаточным, он все обрастает и обрастает ворохом комментариев, своеобразных апокрифов, но апокрифов авторских. Получается эдакий Талмуд, где Мишна трактует Тору, Гемара трактует Мишну и т.д. Иногда эти авторские комментарии и комментарии к комментариям становятся едва ли не менее значимыми, чем сам текст. Вспомним хотя бы пресловутую выброшенную главу в «Осенних визитах» Лукьяненко, о существовании которой уже стыдно не знать любому поклоннику этого романа, имеющему доступ к Сети.

По сути, мы имеем дело с перманентно незавершенным, принципиально нестатичным текстом, в связи с чем в корне меняются системообразующие представления о так называемом «каноническом» тексте.

Часть девятая: «Агенты влияния»

Впрочем, тема взаимоотношений автора и читателя имеет еще один аспект — влияние читателей на автора. Безусловно, это было всегда, вспомним хотя бы общеизвестное «Еще! Еще Шерлока Холмса!». Но с теми возможностями, что дала Сеть, сила читательского давления увеличилась на порядок. Популярный автор уже не может игнорировать этот вал мнений, да и сопротивляться ему становится все труднее. Легко говорить: «А не иди на поводу у читателя!», но попробуй-те-ка игнорировать порядка сотни писем в день, которые получает популярный автор. Да приплюсуйте сюда мнения, выраженные публично.

Все вышесказанное не стоит понимать буквально, читатели отнюдь не диктуют, о чем писать следующий роман, не обязывают этого гада убить, а вон тому молодцу девицу-красавицу подложить. Все гораздо тоньше и потому серьезнее — сейчас автор вполне отчетливо представляет, чего ждет его читатель. Безусловно, количество сетевых (да и реальных) фэнов пока еще очень незначительно по сравнению с общим количеством читателей. Но все-таки их мнение вполне репрезентативно, а степень влияния на автора отнюдь не пропорциональна количеству. Стоить ли удивляться и даже обвинять автора, если он, понимая, чего от него ждут, и каждодневно ощущая силу этого давления, идет на поводу у людей, для которых, собственно, и творит?

Не могу удержаться от того, чтобы не привести частное мнение Олди из приватной переписки на эту тему:

«Это влияние — подсознательное. То есть автор его зачастую не отслеживает на логическом уровне. Оно ложится в подкорку и на обратном выходе чаще всего принимает крайне странные формы. Те, кто это понимает, все время меняют манеры и жанры: то пьесу напишут, то после романа — цикл рассказов, то вслед за фэнтези — психологический городской роман. Чтобы раскачкой снять зашоренность и автоштампы. Кто не замечает и не понимает — уходит в сериальность и однообразность. Сам того не ощущая.

Причем на сознательном уровне автор всегда скажет: «Ничего подобного. Мне пишут: давай продолжение! — а я не даю». Но автор сам не замечает, что, работая над другой книгой, машинально «дает продолжение» на уровне образов, языка, ходов и психологии персонажей».

Часть десятая: «Тусня-колбасня»

До сих пор мы говорили о связках «читатель-автор» и «читатель—читатель», но ни разу не касались связки «автор—автор». Между тем, как справедливо заметил Сергей Кузнецов в статье «Рождение игры, смерть автора и виртуальное письмо», особенности виртуальной интеракции уменьшают не только дистанцию между пишущим и читающим, но и между пишущими. Как следствие — авторы становятся доступней не только читателям, но и друг другу.

И это неизбежно ведет к явлению, получившему название «тусовочность». Да, русская фантастика конца 80-х—90-х годов, бесспорно, очень тусовочное образование. Авторы стали ближе, и это не могло не найти отражения в творчестве. Будущий исследователь русской фантастики конца 20-го—начала 21-го века имеет все основания воспринимать русскую фантастику этого периода как мега-роман из множества книг, объединенных сквозными героями — покойником Семецким, мичманом Харитоновым, монтером Вохой и т.п.

Хотел бы заметить, что не стоит приписывать тусовочность исключительно фантастам. С этим «все нормально» практически в любом жанре, причем иногда эта тусовка тоже перебирается в Сеть, можно вспомнить, например, столь знаменитый в Сети ЖеЖе aka лайвжурнал, число пользователей которого перевалило за три тысячи, и большей частью это литературно-журналистский бомонд, не связанный с фантастикой.

Кроме того, считаю необходимым отметить, что читателям, пеняющим авторам на тусовочность, стоит задуматься, что это процесс обоюдный и сами они далеко не безгрешны. В Сети открываются новые возможности для игры автора с читателями, которые поддерживаются, если не сказать — провоцируются, фэнами. Туманные недомолвки, недосказанности, намеки на культовых персонажей фэндома намеренно включаются автором в текст, дабы раздразнить жадных до домыслов фэнов. У современного российского фантастического романа есть как бы два слоя: один, видный всем — это собственно сюжет и т.д. И слой для «фэнов», которые благодарно «ловят фишки» и польщены этим вниманием. Создается некая атмосфера «общества избранных». Есть такое понятие — причастность. Вот этим ощущением фэны дорожат едва ли не больше всего.

Не буду задаваться вопросом — хорошо это или плохо. Как и любое явление, тусовочность имеет и плюсы, и минусы. К сожалению, я мало что могу сказать, к примеру, о «взаимовлиянии авторов» в силу закрытости самого процесса. Я не знаю, например, сколь сильно влияние коллег на этапе создания литературного произведения. Но то, что некоторые авторы знакомятся с новыми работами коллег еще до отправки книги в печать и обмениваются замечаниями — общеизвестно. То, что это не может не отражаться на тексте — на мой взгляд, бесспорно.

И опять-таки, я не буду доискиваться: что было раньше — курица или яйцо. Неформальные связи между авторами, особенно работающими в одном жанре, существовали и будут существовать. И не столь важно — перебрались ли наши фантасты в Сеть потому как они были хорошими приятелями или стали друзьями потому как Сеть приблизила их друг к другу. Но с тем, что возможности компьютерных сетей многократно интенсифицировали и глобализировали процесс внутрицехового неформального сближения, на мой взгляд, спорить сложно.

Заключение. Просто заключение

Глобальные сети — всего лишь технические средства, такие же, как телефон или телевизор. Но разве появление телевизора или телефона не изменило, и весьма существенно, жизнь человека? То же самое происходит и сейчас, на наших глазах. Возможности, которые привнесли глобальные компьютерные сети интернет и ФИДО, прежде всего в сфере общения, как публичного, так и приватного, уже сейчас изменяют нашу литературу. У фантастов, которые воспользовались этими возможностями быстрее и активнее, чем писатели других жанров, эти изменения просто наиболее заметны.

Более того — изменения эти отнюдь не закончились, они только начинаются. Например, никто не рискнет предположить, что станет с нашим «виртуальным фэндомом», когда количество пользователей Сети превысит некий порог. Будет ли вообще возможным общение? Представьте себе автора, закачивающего утром с полтысячи писем...

Но я хотел сказать не об этом.

Есть такой известный греческий миф о Алектрионе, который стоял на страже, когда Арес втайне от Гефеста приходил на любовные свидания к его жене Афродите. Однажды Алектрион заснул, и проспавших рассвет любовников увидел бог солнца Гелиос, который не замедлил сообщить об этом Гефесту. Разгневанный Гефест поймал Ареса и Афродиту золотой сетью и выставил их, обнаженных, на потеху перед всеми богами. Когда незадачливые влюбленные были освобождены из сети, Арес превратил Алектриона в петуха.

Мы все, и авторы, и издатели, и критики, и читатели, оказались на всеобщем обозрении в Сети по доброй воле, и этот процесс вряд ли можно, да и нужно, повернуть вспять. Поэтому не стоит искать виноватого во всем Алектриона и заниматься борьбой нанайских мальчиков, обвиняя во всех бедах то невоспитанное фэньё, то тусовщиков-писателей, то тупых издателей. Надо просто учиться жить в изменившемся мире.

Автор благодарит Г. Л. Олди, О. Дивова и Ю. Бурносова за помощь в написании статьи.

Самуил ЛУРЬЕНе царям, Лемуил...

Из жизни, какой бы ни оказалась, есть выход. Он мерцает ужасающе, и мы стараемся в ту сторону не смотреть, — но вообразите, что — заперто; скажем, замок заело — из вашего личного кода выпал некий знак. Вот удача хуже любого несчастья: телесное бессмертие — вдумайтесь — просто-напросто вечная старость.

«...Они перестают различать вкус пищи, но едят и пьют все, что попадается под руку, без всякого удовольствия и аппетита. Болезни, которым они подвержены, продолжаются без усиления и ослабления. В разговоре они забывают названия самых обыденных вещей и имена лиц, даже своих ближайших друзей и родственников. Вследствие этого они не способны развлекаться чтением, так как их память не удерживает начала фразы, когда они доходят до ее конца; таким образом, они лишены единственного доступного им развлечения.

...Струльдбругов все ненавидят и презирают...»

В 1726, когда появилось первое издание «Путешествий», мистеру Гулливеру стукнуло шестьдесят пять (он, между прочим — вот совпадение! — погодок небезызвестного мистера Дефо; зато почти на тридцать лет моложе пресловутого Робинзона Крузо). В Лаггнегге, где встречаются эти самые струльдбруги, Гулливер побывал в 1708, сравнительно молодым. Он был тогда государственник и даже монархист, еще не влюбился в лошадиное вече. С отвращением разглядывая несчастных бессмертных, думал не о собственной когда-нибудь старости, а, как обычно, про политическую власть: счастье, что короли недолговечны, не то, пожалуй — finis historiae, как раз ухнет в Застой.

«...Благодаря алчности, являющейся необходимым следствием старости, эти бессмертные захватили бы в собственность всю страну и присвоили бы себе всю гражданскую власть, что, вследствие их полной неспособности к управлению, привело бы к гибели государства».

Доктору Свифту — пятьдесят восемь. Он замолчит в шестьдесят четыре, умрет — шестидесяти семи.

Старость желательна краткая, опрятная, безмолвная. Но насчет продолжительности — вас не спрашивают, а что касается опрятности — все зависит от обслуживающего персонала, то есть, в конечном счете, — от вашего материального положения. Если в свое время хватило ума подлизнуться к вышестоящим дуракам ради мало-мальски приличного пожизненного дохода — нижестоящие будут обращаться с вами, как с лордом, до последнего дня.

Бреют голову и щеки (подбородок выстригают), напяливают парик, облачают в сутану, натягивают туфли, трижды в день повязывают салфетку, кормят овсяной кашей, жареной говядиной, наливают красного вина.

Не царям, Лемуил, не царям пить вино, и не князьям — сикеру... Дайте сикеру погибающему и вино огорченному душею; пусть он выпьет и забудет бедность свою и не вспомнит больше о своем страдании.

Трижды есть, дважды спать — восемнадцати часов как не бывало. В сутках, к несчастью, — больше; но есть кресло — смотреть в разожженный камин; в биографиях упоминаются еще какие-то лестницы — «внутренние лестницы дома» — вверх и вниз по деревянным ступеням, вверх и вниз, все так же молча.

Как раб жаждет тени, и как наемник ждет окончания работы своей, Так я получил в удел месяцы суетные, и ночи горестные отчислены мне....Дни мои бегут скорее челнока, и кончаются без надежды. ...Редеет облако, и уходит; так нисшедший в преисподнюю не выйдет. Не возвратится более в дом свой, и место его не будет уже знать ею....И зачем бы не простить мне греха и не снять с меня беззакония моего? ибо, вот, я лягу в прахе;завтра поищешь меня, и меня нет.

Бездарность монархии ограниченной, неограниченной, вообще склонность государственной машины к человеческим порокам,равно и влияние глупости на развитие науки... Через три столетия читатель пожимает плечами: общие места против неизбежных зол; не все ли равно теперь, кто первый догадался. Например, Монтескье в «Персидских письмах» высмеял коварство политиканов, придворную низость, мишуру этикета — несколько раньше, чем Свифт, и даже поострей.

Ну, и остался писателем для горстки взрослых: здравый смысл да блестящий слог — наслаждайся кто может.

А Гулливер соскользнул вниз, вглубь ума — и там застрял.

И не с чем сравнить воздействие этих незабываемых словесных картинок (устроенных скорей как чертежи), опровергающих нашу реальность, столь невинно несомненную — точно такой же реальностью, но взятой в другом масштабе. Декан собора святого Патрика лучше всех знал цену своему изобретению; эффекты смаковал:

«Гулливера везут в столицу; он тушит пожар; придворные дамы в каретах кружат по столу, за которым он сидит; Гулливер стоит прикованный за ногу к своему дому; он тянет за собою вражеский флот; войска расположились на его носовом платке; армия проходит маршем у него между ног; восемь лошадей впряглись в его шляпу...

...Лучше всего было бы изобразить его засунутым по пояс в мозговую кость, или на крыше, в объятиях обезьяны, или стоящим на супружеском ложе фермера и отражающим нападение крыс...»

Занимательная стереометрия как пособие для мизантропа; какая все-таки отрада и свобода — глянуть на человечество свысока.

Глазами Гулливера.

Трусливого раба.

Ну, хорошо: руки и ноги привязаны бечевками к каким-то колышкам, вбитым в землю. И волосы пришпилены к земле, и туловище опутано как бы сетью. Но вот удалось высвободить левую руку, а рванувшись изо всех сил — повернуть голову. Стало быть, ничего страшного: еще несколько энергичных движений — бечевки лопнут, и свобода — и так далее. Подумаешь — осыпают стрелами: каждая не длинней иголки; лицо прикрыть свободной рукой, а кожаную куртку не пробьют. Вставайте же, мистер Лемюэль Гулливер!

Пленник медлит. «Я рассудил, что самое благоразумное — пролежать спокойно до наступления ночи, когда мне нетрудно будет освободиться при помощи уже отвязанной левой руки; что же касается туземцев, то я имел основание надеяться, что справлюсь с какими угодно армиями... если только они будут состоять из существ такого же роста, как то, которое я видел. Однако судьба распорядилась мною иначе».

Что же случилось? Накормили, а также дозволили помочиться, только и всего. Но ублаготворенный Лемюэль тут же прекращает сопротивление. «Признаюсь, меня не раз искушало желание схватить первых попавшихся под руку сорок или пятьдесят человечков, когда они разгуливали взад и вперед по моему телу, и швырнуть их оземь. Но сознание (слушайте! слушайте!), что они могли причинить мне еще большие неприятности, чем те, что я уже испытал, а равно торжественное обещание, данное мною им, — ибо так толковал я свое покорное поведение (!!!), — скоро прогнали эти мысли. С другой стороны, я считал себя связанным законом гостеприимства с этим народцем, который не пожалел для меня издержек на великолепное угощение».

Ладно. Гулливер теперь гигант — добродушие гиганту приличествует. Торопиться ему некуда, приключение занятное, неудобства терпимы, и хотелось бы выпутаться, никого не калеча. Растоптать лилипута — не пожелаешь и врагу.

Однако ситуация осложняется. Опоили снотворным, перевезли в столицу, посадили на цепь — верней, на девяносто одну цепочку; правда, кормят прилично, и обучают местному языку — «и первые слова, которые я выучил, выражали желание, чтобы его величество соизволил даровать мне свободу; слова эти я ежедневно на коленях повторял императору»!

Вам не кажется, что это уже слишком? Ни малейшего поползновения разбить эти часовые цепочки (а сабля на что? а пистолеты, пули? порох, заметьте, не отсырел) или разрушить конуру — или хоть пригрозить лилипутскому императору (не говоря уже — взять его заложником) — на худой конец, попробовать откупиться (золото в кошельке!)... Нет, наш гордый бритт предпочитает на коленях вымолить свободу; предположим, это военная хитрость. Или снисходительность, а то и деликатность: так и быть, малыши, доиграю по вашим правилам, как будто принимаю вас всерьез.

Вот его, наконец, расковывают: взяв письменное обязательство не покидать пределов Лилипутии, а также служить подъемным краном, курьером и прочее. «Я с большой радостью и удовлетворением дал присягу и подписал эти пункты, хотя некоторые из них не были так почетны, как я бы желал..»

Да уж. Но зато теперь — пошутили, и довольно! — эта игрушечная страна вся в его руках — недурно бы, например, мобилизовать ее экономику на строительство лодки; настоящая-то, собственная-то жизнь — далеко за горизонтом; не для того пошел в рейс, чтобы до конца своих дней валяться в собачьей конуре, созерцая действующую модель британского госаппарата... И тут выясняется поразительная вещь: Гулливер за месяцы неволи успел превратиться в лилипута — стесняется своих габаритов, забыл о родине и семье — и свобода ему ни к чему. Роль подъемного крана — и пожарного брандспойта — его совершенно устраивает: «В знак благодарности я пал ниц к ногам его величества...»

Ну, и так далее. Лилипуты, вконец обнаглев, предлагают Гулливеру, чтобы он дал себя ослепить, — что же он? «Меня очень соблазнила было мысль оказать сопротивление; я отлично понимал, что, покуда я пользовался свободой, все силы этой империи не могли бы одолеть меня и я легко мог бы забросать камнями и обратить в развалины всю столицу; но...»

Удивительное, надо сказать, это но: «...но, вспомнив присягу, данную мной императору, все его милости ко мне и высокий титул нардака, которым он меня пожаловал, я тотчас с отвращением отверг этот проект».

Неземная наивность? Нет, наоборот: местная, цвета времени сословная мораль. Это, видите ли, одно и то же. Скажем, в романах сэра Вальтера Скотта положительные исторические персонажи будут разглагольствовать именно так и поступать соответственно. Толкуют, что цель Свифта на этой странице —- обелить репутацию некоего Болинброка: дескать, мой благородный друг и бывший покровитель, ныне опальный, в государственной измене обвинен облыжно; настоящий патриот, в смысле — верный вассал, не князь Курбский какой-нибудь; да, лет десять тому назад сбежал в Блефуску (в смысле — во Францию), — а на переворот не покусился — хотя шансы на успех были неплохие, между нами говоря. И как это славно и справедливо, что в позапрошлом году король Георг его простил.

Совершенно не важно, что думал доктор Свифт о виконте Болинброке на самом деле. Но Гулливер тут выглядит слабоумным.

И по прибытии в Блефуску сразу «лег на землю, чтобы поцеловать руку императора и императрицы».

И так на всем протяжении романа: Гулливер повсюду лилипут.

Ученый домашний зверь, безобидное чудовище, покорный слуга. В какой бы новый мир его ни занесло — первым делом отыскивает себе хозяина и моментально усваивает его кругозор, его масштаб. Совсем не чувствует собственного достоинства; приемыш и приживал, примерный пасынок хоть у непарнокопытных; весь — умеренность и аккуратность: смотрите, как хорошо я себя веду! опрятный! скромный!

Презирает свою породу: тупых ньютонов Летающего острова — наравне с грязными йэху в Стране лошадей,

Зато к великану (с особенной охотой — к малолетней великанше) просится на ручки.

Не вспоминая о Дон-Кихоте (хотя давно ли доктор Свифт зачитывался Сервантесом?) — вообразим на минуту, что Робинзонов остров Отчаяния оказался бы владением королевства Бробдингнег. География, понятно, протестует: океаны разные — там Тихий, тут Атлантический — то есть наоборот, — но неважно: представим, что в один ужасный день над головой мистера Крузо раздаются голоса, подобные шуму водяной мельницы, и вроде как человеческое лицо склоняется к нему с двадцатиметровой высоты.

Самый вероятный исход — летальный; но если Робинзон не умрет на месте (скажем, от разрыва сердца) или не помешается — он не останется у великанов. Скроется при первой возможности, не сомневайтесь; затаится в какой-нибудь щели; отроет окоп, возведет подземный бункер и продрожит в нем до конца — наподобие мелкого грызуна — лесного, ночного, непреклонного. Лишь бы остаться самим собой — Робинзоном Крузо, английским моряком и бразильским плантатором, тысяча шестьсот тридцать третьего года рождения, среднего ума, обыкновенного роста. Лишь бы остаться в своей вселенной — отвечающей его взгляду на вещи. В эту вселенную могут, конечно, вторгнуться какие угодно чудовища, в том числе и великаны (мало ли чего не снилось нашим мудрецам) — но на правах уродливых призраков — пусть хоть многотонных. Признать их действительность, их человечность — все равно что отменить самого себя; ведь существовать — означает чувствовать себя настоящим; таким, какой я есть; если это я, моряк из Йорка, разгуливаю по столу меж тарелок и рюмок и отвешиваю поклоны, и падаю, споткнувшись о хлебную корку, — значит, я не моряк из Йорка и сам себе снюсь.

А вот Гулливеру — хоть бы хны:

«Я тотчас же поднялся и, увидя, что мое падение сильно встревожило этих добрых людей, взял шляпу (которую, как подобает благовоспитанному человеку, держал под мышкой), помахал ею над головой и трижды прокричал «ура» в знак того, что все обошлось благополучно».

Недостало бы у бедняги Робинзона ни хладнокровия, ни сметки для столь стремительного метампсихоза: с утра был джентльмен, учившийся в Кембридже, и жертва кораблекрушения, к полудню — говорящий хомячок, да какой веселый! да какой ласковый: «...не желая оставлять в ребенке злобное к себе чувство и вспомнив, как обыкновенно бывают жестоки наши дети к воробьям, кроликам, котятам и щенкам, я упал на колени и, указывая пальцем на мальчика, всеми силами старался дать понять моему хозяину, что прошу простить сына. Отец смягчился, и мальчишка снова занял свое место. Тогда я подошел к нему и поцеловал его руку, которую хозяин мой взял и нежно погладил ею меня».

Поистине, господин Гулливер — существо без самомнения (после Шекспира, после Сервантеса — кто поверил бы, что homo sapiens так ничтожен?); зато как мило справляет естественные потребности: «Отойдя ярдов на двести, я сделал знак, чтобы она не смотрела на меня, спрятался между двумя листками щавеля и совершил свои нужды». Как дотошна эта мнимая стыдливость! Помните — задралась выше пояса рубашка, и гнедой лошак подглядел, что «некоторые части моего тела совершенно белые, другие — желтые или, по крайней мере, не такие белые, а некоторые — совсем темные»?

Сильней, чем Гулливера, доктор Свифт презирал только читателя, поэтому не опасался доверить ему свою тайну: что в этой безотказной, безразмерной заводной кукле спрятал маленького мальчика, каким, по-видимому, прожил всю жизнь — обижаясь на судьбу, на королей, на женщин за то, что не умеют ценить его по достоинству, то есть любить не заимообразно — к дьяволу расчеты и страсти! — а просто за гениальность.

Так отчаянно одиноки, как этот клоун Гулливер, мы бываем только в рабских состояниях: в детстве, да еще в старости. Поэтому книга получилась бессмертная.

Онемел он, я думаю, не оттого, что оглох: наверное, заблудился в одном из кварталов собственного мозга и не сумел — не захотел? — выбраться наружу.

Впрочем, однажды, увидев себя в зеркале, пробормотал что-то вроде: «Бедный старик!»

А в воскресенье 17 марта 1744, «когда домоправительница забрала со стола нож, к которому декан потянулся, он пожал плечами и, покачиваясь на стуле, произнес: «Я такой, какой есть. Я такой, какой есть», — после чего спустя шесть минут повторил эту фразу еще два или три раза».

Да, похоже, что именно Джонатан Свифт был основоположник так называемой фантастики — такой литературы, где нет бога кроме автора, почему она и тоскует по свободе — недостижимой, непостижимой.