Рина КентИскушающий яд

Пролог

Маркус

7 лет

Я ненавижу свои дни рождения.

Они всегда начинаются с одного и того же мрачного напоминания о том, что единственное, чего я хочу больше всего на свете, — это то, чего у меня никогда не будет.

Думаю, мне стоит загадать другое желание. Поудачнее.

Которое не будет крутиться вокруг необходимости получить то, чего у меня быть не может.

Но теперь уже поздно.

Слегка дрожащие пальцы мамы крепче сжимают мою липкую ладонь — а может, это вспотела ее рука. Ее обычно нежное прикосновение кажется измученным, подавленным последствиями моего дурацкого желания.

Я украдкой смотрю на нее снизу вверх, впиваясь зубами в нижнюю губу.

Мама все еще в своей бледно-розовой форме медсестры, ее белые кроссовки перепачканы после прогулки под дождем, а через плечо перекинута потертая кожаная сумка. Ее иссиня-черные волосы собраны в хвост, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо.

Я люблю мамино лицо. Оно круглое и приветливое, с огромными темными глазами, в которых я вижу свое отражение, и кожей теплого оттенка, поцелованной солнцем.

От нее едва уловимо пахнет дезинфицирующим средством — запах, который я люблю столько, сколько себя помню, потому что он означает, что она дома. Мои одноклассники говорят, что больничный запах противный, но для меня — это мамины объятия, как только она переступает порог дома.

Неважно, насколько она устала, мама всегда расплывается в самой широкой улыбке, когда видит меня, падает на колени, чтобы обнять и осыпает поцелуями.

— Как прошел твой день? — спрашиваю я, потому что именно это она всегда спрашивает у меня.

— Теперь намного лучше, — со вздохом произносит она мне в макушку, снова обнимая.

Мама работает в отделении неотложной помощи в местной больнице нашего города, Стантонвилля. И поскольку она берет ночные смены и сверхурочные, у нее под глазами почти всегда темные круги, как у панды.

Как, например, сейчас.

Обычно она оставляет меня с миссис Родригез, которая живет по соседству, но вчера мама попросила папу посидеть со мной.

Потому что таким было мое дурацкое желание на день рождения.

Я прождал у окна, выглядывая из-за штор всю ночь напролет и сжимая в руках шайбу, которую он подарил мне в прошлом году, но потом уснул, а папа так и не пришел.

Сегодня утром мама нашла меня спящим на подоконнике, схватила за руку и привезла нас сюда.

К папиному особняку.

Я никогда здесь раньше не был.

Дом кажется таким же огромным, как и папа. Слишком большим. Похожим на замок. И… каким-то далеким, хотя и находится прямо передо мной.

Он возвышается над землей так, словно проглотил целую улицу, с большим количеством этажей, нагроможденных друг на друга, и бесчисленным множеством окон и дверей. Даже сад здесь шире и ухоженнее, чем парк около нашего дома. И выглядит таким же волшебным, как сады в сказках, которые мама любит мне читать.

Интересно, здесь растут розы, чтобы я мог сорвать их для мамы?

— Меньшее, что ты мог сделать, это сказать мне, что не придешь, — мамин голос звучит язвительно тихо — именно таким тоном она всегда ругается с папой. — Ребенка его возраста нельзя оставлять одного.

— Ему восемь, он уже достаточно взрослый, — говорит папа в своей пренебрежительной манере, его голос разрезает воздух, хотя и звучит сдержанно.

— Семь. Маркусу семь лет, Эндрю.

— Семь. Восемь. Какая разница? Ты драматизируешь.

Я украдкой смотрю на папу, не решаясь поднять на него глаза. Не думаю, что ему это понравится — или что я вообще ему сильно нравлюсь.

Папа высокий и широкоплечий — такой высокий, что и мне, и маме приходится высоко поднимать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

Они у нас одинакового цвета облаков, вот только его глаза более узкие, злые и почти не двигаются. А светло-каштановые волосы отражают свет тонкого солнечного луча, пробивающегося сквозь тучи, и кажутся практически светлыми.

Он почти никогда не улыбается и не обнимает меня, как мама. А просто смотрит.

Как сейчас.

Его взгляд скользит в мою сторону, и я пялюсь на свои сине-белые кроссовки, которые мама подарила мне на день рождения в прошлом году.

Мама всегда говорит, что папа занят и у него не хватает на нас времени, и я должен это понимать, но думаю, я ему просто не нравлюсь.

— Драматизирую? — мамина рука сжимает мою еще крепче. — Из-за того, что прошу тебя побыть нормальным человеком и нормально относиться к своему ребенку?

— Я даю тебе деньги на его содержание, Джун. Чего еще ты от меня хочешь?

Мама отпускает мою руку, лезет в сумку, достает несколько долларовых купюр и швыряет их ему в грудь.

— Да пошли в задницу твои деньги! Твоему сыну нужен отец, а не деньги.

— Ну, больше я предложить ему не могу. Я уже говорил тебе, что лучше было сделать аборт. Не моя вина, что ты решила оставить этого ребенка.

Мама закрывает мне уши обеими руками, словно это по волшебству сотрет то, что я только что услышал.

Затем она натягивает улыбку на дрожащие губы и убирает руки, вероятно, понимая, что я все равно слышу — и вижу.

Мама опускается на корточки, чтобы быть со мной на одном уровне, и убирает с моего лица волосы — они точно такого же оттенка, как у нее, настолько черные, что кажутся почти синими.

И улыбается, как и каждый раз, когда видит меня, но из-за этих темных кругов под глазами выглядит измученной. Когда мы вернемся домой, я нарежу ей огурцы кружочками, — миссис Родригез прикладывает их на глаза на ночь.

— Маркус, дорогой, ты не подождешь мамочку возле машины? Я скоро подойду, хорошо? Мне нужно поговорить с твоим отцом.

— Хорошо.

— Люблю тебя, милый.

— И я тебя люблю, мамочка, — я бросаю взгляд на папу, но он лишь смотрит на что-то в своем телефоне. — Пока, папочка.

— М-м, — издает он мычащий звук, даже не глядя на меня.

Мама свирепо смотрит на него, затем дарит мне еще одну улыбку и спускает по ступенькам вниз. Именно здесь мы все это время разговаривали с папой — перед его домом. Он ждал нас у входа, как только мы приехали, и так и не пригласил внутрь.

Наверное, не хочет, чтобы его жена и другие дети видели нас. Мама сказала, что у меня есть два брата и сестра, но у них другая мама, и будет лучше, если я не буду с ними знакомиться.

А папа сказал, что я никогда с ними не встречусь.

— Вы из разных миров, и так будет всегда. Ради твоего же блага, — сказал он мне однажды, когда мы сидели в нашей гостиной.

Он помогал мне собирать пазл, пока мама готовила ужин. Это одно из моих любимых воспоминаний.

У папы был странный взгляд, когда он смотрел в сторону мамы.

— И ради блага твоей матери.

А сейчас я заворачиваю за угол и вижу мамину машину, крошечную по сравнению с огромными, блестящими автомобилями, выстроившимися по обе стороны от нее.

И, вместо того чтобы идти к ней, я прячусь за кустами и подглядываю за мамой и папой.

Я знаю, что мои родители не живут вместе, как у большинства детей из моего класса. На днях Чед назвал маму шлюхой и охотницей за деньгами, а я повалил его на землю и ударил так сильно, что у него пошла кровь.

И это было приятно — слышать, как он плачет и умоляет меня остановиться.

Он вообще не должен был этого говорить.

Но потом из школы позвонили маме, и это так раздражало.

Когда я рассказал ей о том, что сказал Чед, она посоветовала его родителям заняться воспитанием своего ребенка, чтобы в будущем его так не избивали.

А потом мама сказала, что люди будут говорить все, что им вздумается, и я не должен принимать это близко к сердцу.

Она не права.

Я никому не позволю оскорблять мою маму.

Даже если это папа.

— Слушай сюда, сукин ты сын, — мама тычет пальцем ему в грудь. — Рожать Маркуса или нет, было моим решением, а не твоим.

Папа все так же смотрит в телефон.

— Тогда не приходи сюда и не ори на весь дом из-за того, что он провел ночь один.

— У него был день рождения!

— Мне плевать, — он поднимает на нее взгляд. — Его дни рождения для меня ничего не значат. Это ты его родила. Вот и бери за него ответственность.

— Ничего себе, — она делает шаг назад. — Мало того, что ты тогда мне соврал, притворяясь холостым, когда у тебя была жена и трое детей…

— Ты раздула из мухи слона, разорвав наши отношения только из-за жены.

Мама делает еще один шаг назад, явно дрожа от гнева.

— Потому что не хотела быть любовницей?

— Так твоя жизнь была бы лучше, чем сейчас, — он смотрит на нее сверху вниз. — Кстати, выглядишь ты ужасно. Уже далеко не так привлекательна, как была. Даже твой язвительный язычок больше меня не забавляет.

— Ну и слава богу, потому что последнее, чего я хочу, это забавлять тебя, мудак. Я здесь, чтобы попросить тебя быть нормальным отцом для твоего сына.

— Нормальный отец дает деньги.

— Банк дает деньги, а не отец!

— Называй как хочешь.

— И зачем я вообще с тобой разговариваю, — с ее губ срывается усталый, надломленный звук, она на мгновение опускает голову, а затем снова ее поднимает. — Знаешь, я правда не хотела вычеркивать тебя из его жизни, раз уж ты пожертвовал свою сперму и все такое, но раз ты собираешься и дальше причинять ему боль, оставаясь вот таким эмоциональным инвалидом, не смей больше к нему приближаться.

Он улыбается, но будто зловеще, как в мультиках.

— Ты не сможешь вычеркнуть меня из его жизни.

— Но я могу попытаться. И оставь эту благотворительность для себя. Я все равно не трачу твои кровавые деньги на своего ребенка.

— Не будь дурой, Джун. Ты предпочтешь сводить концы с концами, чем примешь мою руку помощи?

— Вау, до тебя наконец-то дошло.

Папа поджимает губы, хмурясь, как и всегда, когда находится рядом с мамой.

— Ты совершаешь серьезную ошибку.

— Единственная ошибка, которую я совершила, это то, что встретила тебя, мудак. Хотя нет. Из этой встречи получился Маркус, и он — лучшее, что когда-либо случалось в моей жизни, так что пару лет, проведенных с тобой, я буду считать гребаной благотворительностью.

Мои губы дрогнули в улыбке. Мама всегда так говорит — что я лучшее, что случалось в ее жизни, и что она не знает, как жила бы без меня.

Если бы только папе было не все равно, как ей.

Мне многого не нужно.

Достаточно самой малости.

Мне не нужно видеться с ним все время. Только иногда.

Он хватает ее за локоть.

— Ты не имеешь ни малейшего понятия, с какой семьей связываешься, Джун. Оставь свой вспыльчивый характер и прислушайся к голосу разума. Пойдем, поговорим внутри.

Мама что-то говорит, но я ее не слышу, так как он затаскивает ее за огромную дверь.

Я пинаю камешек и иду к машине, опустив голову на грудь. Но останавливаюсь, когда сквозь просветы между идеально подстриженными квадратными деревьями замечаю сад.

Трава такая зеленая, будто живая, усеянная множеством ярких цветов, которые выглядят так, словно их нарисовали.

Я закусываю нижнюю губу. Папа ведь не будет против, если я сорву парочку цветов и подарю их маме?

Она любит цветы, и я всегда собираю их для нее на обочине. А эти гораздо красивее и ярче, может, хотя бы от них ей станет лучше.

Я оглядываюсь по сторонам, затем осторожно пробираюсь между кустами, но замираю, потому что, вау, их тут так много!

Цветы всевозможных форм, цветов и размеров идеально высажены в круглые и квадратные узоры вокруг деревьев и кустарников.

Я перепрыгиваю с одной клумбы на другую, потому что не могу решить, какая из них самая красивая. Я же могу сорвать для мамочки несколько цветов? Их здесь столько, что папа и не заметит.

Я иду по цветочной тропинке меня между деревьями. Приседаю у каждой клумбы и срываю несколько ярких цветков, в основном розы. Мама обожает розы.

Укалываюсь о шип, морщусь, встаю и начинаю сосать указательный палец. Металлический привкус крови взрывается на языке, медленно притупляя боль.

Когда я уже собираюсь продолжить собирать цветы, слышу какое-то движение сверху. Поднимаю взгляд и замираю, ослабляя хватку на охапке собранных цветов.

Ничего себе. У папы в саду живет фея.

Маленькая, прекрасная фея.

Она сидит на ветке надо мной, болтая ногами в перепачканных белых кроссовках. Ветер развевает ее белокурые волосы, сдувая их на шелестящие листья. Солнечные лучи пробиваются сквозь просветы и омывают ее лицо мягким сиянием. Ее глаза такие зеленые, что сливаются с садом, становясь почти желтыми в местах, куда падает свет.

Но подождите-ка. А где же ее крылья?

Я склоняю голову набок, но не вижу их. И блесток на ее лице тоже нет. Эта фея одета в пастельно-зеленые шорты и белую футболку, и сосет леденец, глядя вверх.

Разве феи любят леденцы?

Белка проносится вверх по стволу дерева, и фея широко улыбается, вскакивает, хватается за ветку и лезет вслед за белкой.

— Почему ты не используешь свои крылья? — спрашиваю я, едва сдерживаясь, чтобы не ляпнуть еще чего-нибудь.

Фея смотрит на меня сверху вниз, ее зеленые глаза расширяются, и она поскальзывается на ветке.

Теперь уже широко распахиваются глаза у меня, когда она падает, и затем мы вместе валимся на траву. Моя голова ударяется о землю, а цветы, которые я собирал, разлетаются во все стороны.

— Ой, — фея ерзает, лежа на мне, а затем плюхается рядом.

Я тоже сажусь и собираю разбросанные цветы, отряхивая их от пыли. Один цветок, самая красивая красная роза, немного помялся.

Уголки моих губ опускаются. Я хотел подарить маме именно его, а затем поставить в стакан с водой и оставить на ее прикроватном столике.

— А-а-а, мой леденец испачкался! — кричит фея.

Нет, вообще-то это мальчик — или девочка. Не могу сказать наверняка, но думаю, что мальчик. Вблизи он такой же хорошенький, как девочка, с пухлыми щечками и самыми большими, великолепными зелеными глазами, которые я когда-либо видел.

Они зеленее травы и каждого дерева в саду.

Зеленее, чем мамины испорченные комнатные растения.

И живее самой жизни.

Он косится в мою сторону, под его взглядом закипает раздражение.

— Зачем ты вдруг заговорил со мной? Я упал из-за тебя.

Я не могу сказать, что принял его за фею, потому что теперь понимаю, что это звучит слишком глупо.

— Ты испортил мои цветы, так что мы квиты.

Он подползает ко мне на коленях, бросая леденец, покрытый травой. В его глазах вспыхивает неземная искра, губы приоткрываются, словно слова вырываются наружу прежде, чем он успевает их остановить.

— Для кого эти цветы?

— Для моей мамы.

Едва заметная искра вспыхивает в его широко раскрытых глазах.

— Твоей маме нравятся цветы?

— Да.

— А моя обожает бриллианты.

— И ты можешь подарить ей бриллианты?

— Нет, тупень, — с его губ срывается тихий смех, легкий, как ветерок, шуршащий в листьях над головой.

Затем происходит нечто удивительное. Его щеки растягиваются в стороны, и появляются две ямочки, обрамляя его лицо, словно по волшебству.

Но становятся немного менее заметными, когда он произносит:

— Я еще слишком мал.

— А как же твой папа?

Он дуется, и его смех тут же исчезает.

Ну нет! Почему его ямочки исчезли? Мне так нравится, когда он смеется и наполняет воздух красивым звуком своего смеха.

Мальчик придвигается ближе ко мне, трава оставляет на его коленях пятна, такие же зеленые, как его глаза. Нет, траве все-таки не достает яркости и блеска.

Уголки его губ неохотно опускаются вниз, словно он пытается не показывать, как сильно ему больно.

— Мои родители разводятся.

— Почему?

Он придвигается еще ближе.

— Мама сказала, что папочка избавляется от всех, кто ему больше не нравится, и мы двое ему просто разонравились, так что нам придется переехать в новый дом. Мама сказала, что он хочет завести новую семью.

— Мне очень жаль, — говорю я, хотя на самом деле не знаю, что означает это слово. Я слышу, как мама постоянно повторяет его нашим соседям, и, кажется, им от этого становится лучше.

— Все в порядке. По крайней мере, у меня всегда будет мама, — он вскакивает, на его губах появляется широкая улыбка, и он вытягивает обе руки над головой. — Когда я вырасту вот таким большим, я заработаю много денег и куплю ей все бриллианты в мире.

Я смотрю на него снизу вверх, пока небо и плывущие облака обрамляют его лицо и ямочки, делая его таким красивым.

Как принц.

Принцфей.

— Ты сможешь это сделать? — спрашиваю я. — Купить все бриллианты для мамы?

— Конечно смогу. Я буду богаче папочки и никогда не выгоню ее из своего дома.

— Я тоже, — я поднимаюсь, поворачиваясь к нему. — Я буду богаче и больше папы, и заставлю маму мной гордиться.

— Ура! Мы можем стать богатыми вместе, — он закидывает руку мне на плечо, и его лицо озаряется широкой улыбкой.

От него пахнет лесом и розами, чем-то сладким и нежным.

Мои губы растягиваются в легкой улыбке прежде, чем я успеваю себя остановить.

Обычно я почти не улыбаюсь. Мои учителя говорили маме, что я замкнутый ребенок. Смышленый, но тихий. Умный, но необщительный.

Не то чтобы я не хотел улыбаться, просто не люблю делать это без причины, как остальные дети.

Но этот похожий на фею мальчик совсем другой. Его гиперактивность заразительна, и я хочу с ним дружить.

Посмотреть, чем он занимается кроме того, что лазает по деревьям.

Возможно, я смогу чаще улыбаться, если он станет моим другом.

— Ух-ты. Ты такой красивый, когда улыбаешься, — он прикладывает указательный и средний пальцы к уголкам моего рта и растягивает их. — Ты должен улыбаться все время… О, попалась!

Он отпускает меня и гонится за белкой, которая успевает взобраться на дерево до того, как он ее догоняет.

— Ты здесь живешь? — тихо спрашиваю я.

Может, это мой брат.

Папа говорил, что я не смогу с ними встретиться, но этот мальчик сидел в папином саду, на дереве. Я не мог его проигнорировать.

Мальчик качает головой, его взгляд скользит по ветвям над головой.

— Я пришел поиграть с Лео, но он заболел, так что я развлекаю себя сам.

Я иду за ним, пока он медленно обходит дерево.

— Кто такой Лео?

— Сын дяди Эндрю.

Сын папы? Один из моих братьев?

— Ты двоюродный брат Лео?

— Нет.

— Тогда откуда ты его знаешь?

— Папа и дядя Эндрю дружат, поэтому мы с Лео, наверное, тоже друзья. Но в последнее время Лео постоянно болеет, и я не думаю, что он сможет ходить в школу, — он резко останавливается, поворачиваясь ко мне, и я едва успеваю затормозить, чтобы не врезаться в него. — Аты почему здесь?

Я пожимаю плечом, не желая казаться слишком скучным, рассказывая о ссоре родителей.

— Да ладно тебе, — он выпрямляется. — Почему не хочешь рассказать мне?

Мой взгляд скользит к цветам в моей руке.

Мальчик оглядывается по сторонам, а затем наклоняется, чтобы прошептать:

— Это секрет? Да? Я умею хранить секреты. Клянусь.

— Никакой это не секрет.

Его плечи опускаются.

— Тогда ты можешь все мне рассказать.

— Ну, у меня день рождения, и мама привезла меня сюда повидаться с папой. Вот и все.

Его глаза расширяются, в них вспыхивает неистовый восторг.

— Твой папа живет здесь? Ты тоже будешь здесь жить? Я буду видится с тобой, когда мы будем приходить к вам в гости?

— Я… так не думаю. Мои мама и папа не живут вместе.

— Оу, — он мягко похлопывает меня по плечу. — Они тоже развелись?

— Наверное.

— Ничего страшного. Мы ведь все равно можем быть друзьями, да?

Я киваю.

— Ура! — он крепко обнимает меня, сжимая так сильно, что становится даже немного больно, а затем отстраняется. — Не так уж много людей хотят со мной дружить.

— Да быть такого не может. Ты же такой красивый, — после этих слов я закусываю губу и чувствую, как у меня горят уши.

— Красивый, как девчонка, — его губы выпячиваются вперед в преувеличенной обиде, а глаза устремляются вверх, чтобы проверить, смотрю ли я на него. — Ненавижу, когда так говорят.

— Ты не красивый, как девчонка. Ты просто красивый.

Его улыбка растягивается, согревая его лицо.

— Правда?

— Ага.

— Я так рад!

Я переминаюсь с ноги на ногу, покачиваясь взад-вперед, и украдкой смотрю на него, потому что он и правда красивый — возможно, самый красивый, что я когда-либо видел. Красивее, чем девочки из аниме, а я всегда думал, что с ними никто не сравнится.

— Как твой друг… — он роется в кармане шорт, от сосредоточенности высунув кончик языка в уголке рта, прежде чем достает две конфеты. — Та-дам! Вот, я дарю их тебе. С днем рождения!

Когда я не решаюсь забрать их, слишком удивленный, чтобы хотя бы пошевелиться, он сам всовывает их мне в руку.

— Больше у меня ничего нет. Эти — мои любимые. Со вкусом манго. Если ты и дальше будешь со мной дружить, я еще угощу тебя своими любимыми конфетами. Обещаю.

Я не могу оторвать взгляд от шариков на своей ладони, и в груди тихо расцветает легкость.

Еще час назад я ненавидел свой день рождения, потому что мама с самого раннего утра была злой, и они с папой ссорились. В прошлом году они тоже ругались, и в позапрошлом, кажется, тоже. Они всегда ссорятся, потому что маме не нравится, когда папа приходит поздно или не приносит то, о чем она просила.

Мало-помалу я начал ненавидеть свои дни рождения. Я мечтал, чтобы даты моего рождения вообще не существовало. Возможно, если бы ее не было, мама с папой не ругались бы так часто.

Но впервые в жизни я счастлив получить подарок на свой день рождения.

Эта конфета — единственный подарок, который я когда-либо получал без чьих-то ссор.

— Я понимаю, что в них нет ничего особенного, но мой леденец испорчен, иначе я бы поделился им. А конфеты целые. Честно, — он склоняет голову, глядя на меня. — Они тебе не нравятся?

— Нравятся. Спасибо.

— Ура!

— Вот, — я выбираю из своего букета самую красивую оранжевую маргаритку и заправляю ее ему за ухо, пряча между шелковистыми светлыми прядями. — Это мой тебе подарок.

— Ого… какая красивая! — он проводит кончиком пальца по маргаритке, расплываясь в широкой улыбке. — С этого момента мы друзья, хорошо?

— Хорошо.

Да. Конечно.

Друзья.

Глава 1

Престон

22 года

Сегодня вечером мы собрались здесь, чтобы увидеть, как я причиню кому-то боль.

Или этих счастливчиков будетнесколько.

Возможно, целая гребаная команда.

Сегодня мы играем против нашего главного соперника. «Волки» — они же скользкие сукины гады, которые продолжают зариться намой чемпионский титул.

Кое-кто поспорил бы — аименно наш капитан Кейн, — что это наш титул. Если быть точным, титул «Гадюк». Поскольку я всего лишь один из двадцати шести игроков в команде. Но вот что я вам скажу. Без меня они бы хер чего добились, так что, технически выражаясь, этомой титул, сучки.

Вернемся к теме, ну или к дерьмовой арене «Волков», на которой мы сегодня играем.

Свет заливает лед, когда парни выкатываются на свои позиции. Накатывает обычный предматчевый мандраж, гул адреналина скользит под кожей, делая меня еще более гиперактивным, черт подери. Жду не дождусь, когда сегодня растопчу чье-нибудь эго и отправлю их домой в слезах.

Трибуны забиты людьми, которые пришли посмотреть, как Его Высочество смирит парочку крестьян.

Ладно, хорошо, возможно, они пришли посмотреть на Кейна и Джуда. Особенно на Джуда. Он привлекает к себе до хрена внимания, даже не пытаясь, и иногда это бесит меня до скрежета зубов, но эй, ему все простительно, потому что он мой лучший бро.

Упомянутый здоровяк — да, это Джуд, местный халк «Гадюк», — катится рядом со мной под оглушительные крики толпы.

Кричат они «Волкам», а не нам, так как мы играем на их арене, но я все равно театрально кланяюсь нашей стороне трибун.

— Улыбочку, Каллахан, — говорю я Джуду, нацепив свою очаровательную улыбку, дополненную самыми великолепными ямочками — не мои слова, а мнение одной из тех прекрасных дамочек, которых я регулярно трахаю. И раз уж она так сказала, я имею полное право на плагиат.

Джуд останавливается рядом, окидывая меня быстрым взглядом, словно что-то оценивая.

Что именно, я не знаю.

Вообще-то нет, знаю, но давайте притворимся, что я не в курсе. Каждый раз работает просто восхитительно.

Джуд на пару сантиметров выше меня и намного шире в плечах, словно у него миссия возвышаться над всем миром. Он натягивает перчатки, продолжая свое не такое уж незаметное наблюдение, на котором он помешан.

— Сосредоточься, Прес.

— Я сосредоточен — на общественно полезных делах.

— Не будь сегодня слишком агрессивным.

Я оглядываюсь по сторонам, затем прикладываю руку к сердцу.

— Агрессивным? Moi 1?

— Он прав, Прес, — Кейн подъезжает к Джуду.

Капитан заноз в заднице, дамы и господа.

Ладно, хорошо. Он неплох. Просто иногда ведет себя как ворчливая сучка — вообще-то, почти всегда.

Телосложение Кейна — это что-то среднее между мускулами Джуда, как у рестлера, и моим гибким, идеальным телом. А еще у него до ужаса жуткие светло-голубые глаза, которые сейчас кажутся особенно тусклыми, почти отражая лед.

— «Волки» в защите играют агрессивно, — говорит он, одаривая меня серьезным взглядом, который подошел бы дедуле. — Твои провокации добром для тебя не кончатся. Играй чисто.

— Да не парься ты. Они все попадут в мою ловушку, — я присвистываю, кивая в их сторону. — Буду отправлять этих крестьян на скамейку штрафников по одному.

— Просто сбавь обороты, — говорит он.

— Значит, делать этого я не буду.

— Прес…

— Но я превращу их в лазанью из фарша.

Джуд вздыхает.

— Говорят «сделать из них отбивную».

— А я имел в виду лазанью. Звучит вкуснее.

Кейн качает головой, глядя на меня, а затем отъезжает. Джуд хлопает меня по плечу и следует за ним.

— Я прикрою.

— Вот это я и хотел услышать, здоровяк, — я изображаю пальцами пистолеты со звуком «пиу-пиу», а затем снова принимаюсь приветствовать фанатов.

Толпу, кажется, больше отвлекает массивное тело Джуда и его привычное странное поведение, — они перетягивают все внимание на себя.

Фу-у-у Джуду.

Но опять же, это не имеет значения, потому что толпа любит меня больше, чем его, и любой, кто скажет иначе, распространяет ложные обвинения и фейковые сплетни.

Я продолжаю улыбаться, оттягивая момент, когда придется надеть шлем, чтобы иметь возможность подмигнуть любому, с кем встречусь взглядом.

Фанатки сходятс ума.

Я не шучу, — они падают в обморок и ссутся кипятком при виде моего ангельского личика. В переносном смысле, конечно. Хотя однажды это может стать и буквально — кто знает, верно же?

Арена «Волков», расположенная рядом с Университетом Стантон-Ривер (или УСР), абсолютно дерьмовая и едва вмещает три тысячи зрителей, набитых туда как сардины в банку.

Будь это наша арена, один из крупнейших и лучше всего оборудованных университетских комплексов в стране, она могла бы вместить как минимум десять тысяч наших преданных фанатов. Многие из них учатся вместе с нами в Грейстоунском Университете (или ГУ) — элитном учебном заведении, спрятанном в богатом городке Грейстоун-Ридже, где я был рожден, чтобы править.

И быть абсолютной занозой в заднице.

Но это к делу не относится.

Дело во мне.

Престоне Армстронге.

Самом красивом дьяволе, которого вы когда-либо встречали. И нет, это не высокомерие. Спросите кого угодно, особенно прекрасных дам, которые украшают мою постель каждую ночь, и они споют мне дифирамбы.

Я им не плачу, клянусь. Это мой природный дар. Я просто был рожден, чтобы привлекать внимание.

Не всегдахорошее.

Но эту часть я пропущу, потому что у меня есть миссия. Сегодня вечером я собираюсь показать высший класс, чтобы газеты и статьи называли меня лучшим левым нападающим «Гадюк» и Богом хоккея.

Это одна из немногих причин, по которым я играю в эту игру — во-первых, поклонение мне как идолу. Во-вторых, потому что Джуд почему-то увлекся этим дерьмом, когда мы были маленькими, а я отчаянно хотел быть его другом. В-третьих, потому что популярность «Гадюк» в нашем помешанном на хоккее городе позволяет мне, Кейну и Джуду контролировать все дерьмо.

Ну, не то чтобы контролировать. Мы вроде как присматриваем за кампусом, используя свои места в команде как встроенные смотровые вышки. Привилегии рождения в семьях основателей Грейстоун-Риджа — и «Венкора». Тайного общества, которое управляет нашим городом и любыми тенями, выползающими за его пределы.

Армстронг — это я. Каллахан — Джуд. Девенпорт — Кейн. Осборн — никто.

У меня был друг Лео Осборн и его брат Лэнс, но они умерли. Лео был одним из многих моих друзей, кто в итоге покинул меня, даже если не хотел этого. Он всегда выглядел так, будто ему очень больно, бедолага, так что, наверное, хорошо, что его страданиям пришел конец.

С Лэнсом я не был так близок, но он тоже умер пару месяцев назад, так что наследников мужского пола у Осборнов не осталось. Хорошие новости для папы и отцов Кейна и Джуда, потому что это должно было дать им больше преимуществ.

Но тут ошибочка.

Видите ли, у Осборнов все еще есть наследница, и она надирает задницы, в прямом и переносном смысле.

В любом случае, позвольте мне высказаться, как представителю семьи Армстронгов, — вся эта фигня с тайным обществом реально отстой. Но толькопо секрету, потому что папа оторвет мне левое яичко, если я озвучу эти мысли вслух.

Мой рот растягивается в улыбке, но будто застывшей.

А вот и заноза в заднице.

«Волки» вываливаются на каток в этих янтарно-золотых кофтах, которые, по сути, просто оранжевые с проблемами самоопределения. Черно-белые полосы, логотип с рычащим волком — все это слишком очевидная попытка переиграть гадюку на нашей форме.

Их логотип выглядит ужасно, просто, к слову.

Я подъезжаю к номеру сорок восемь, их лучшему защитнику, и ухмыляюсь.

— Эй, Дикки, готов сегодня пойти домой плакаться мамочке?

Он окидывает меня жестким, горящим взглядом и огрызается:

— Меня зовут Ричардсон.

— Диксон, Дикки, какая разница? — я кружу вокруг него, то и дело скребя лезвиями по льду, просто чтобы позлить его. — Слышал, девчонка твоя тебя бросила. Не из-за слухов ли о крошечном Диксоне, а? Она уже нашла Дикки получше?

Я всегда это чувствую.

Ту долю секунды, прежде чем они сорвутся.

Как их глаза выкатываются, словно вот-вот вылезут из орбит, как все их тело напрягается, готовясь к этой реакции «бей, бей, бей».

По спине пробегает дрожь — прямо к моему чертову члену, — когда я вижу, как они заводятся из-за той глупой херни, что я несу.

Это природный талант, знаете ли. Я с отличием выполняю свою домашку перед игрой.

Всегда готовлюсь к нашему противнику. Изучаю двух-трех защитников, с которыми мне предстоит иметь дело, и накапываю на них столько грязи, сколько вообще возможно.

А затем ударяю по самому больному месту.

Вытаскиваю наружу их самые уродливые, самые темные уязвимости или секреты.

Именно это позволяет мне залезть к ним в головы. Мне не нужно выкладываться на все сто на льду, а просто нужно сбить их с толку, и они сами наделают ошибок.

Онивсе ошибаются.

Играй жестче, а не умнее.

Я мастер провокаций и действующий чемпион по выведению людей из себя и давлению на больные места, отчего их буквально парализует.

Вам лучше быть чистенькими и не проблемными, когда сталкиваетесь со мной, потому что я полезу в ваше грязное белье — я залезукуда угодно, — и при этом буду улыбаться.

Хотя быть идеальным невозможно, так что я всегда, и я имею в виду вообщевсегда, залезал в головы своих противников и размазывал их по льду на глазах у всего мира.

Дикки — просто очередное дополнение.

Он поворачивается ко мне, в его глазах лопаются мелкие красные сосуды, кулаки сжаты, и он поднимает руку с клюшкой.

Если сейчас он сильно меня ударит и мы избавимся от него еще до начала игры, «Волки» будут в полной заднице.

Позвольте мне еще самую малость его подтолкнуть.

— Ой, ты злишься? — я склоняю голову. — Я задел тебя за живое, Дикки? Наверное, ты показал слишком дешевое выступление, раз она уже нашла другой чл…

Он бросается на меня, а я улыбаюсь, закрывая глаза. Судьям лучше смотреть в оба, потому что, когда я приму удар, то буду самой драматичной королевой драмы из всех когда-либо существовавших.

При этой мысли кровь закипает в венах. Боль. Хруст костей. Вероятность пролить кровь.

Так я чувствую себя живым.

Но это было так легко, что мне даже немного обидно.

Я жду удара.

И жду.

Но его нет.

Открываю глаза, и да пошло оно все к черту. Кто-то оттолкнул Дикки от меня за мгновение до того, как он успел меня ударить.

Какого черта…

Мои глаза сужаются, когда гора мускулов, сложенная будто как Кейн, но с ростом Джуда, отталкивает Дикки с дороги.

— На свою позицию. Сейчас же.

— Но… — пытается поспорить с ним Дикки.

— Сейчас же, Ричардсон.

Приказ не подлежит обсуждению. Я даже не вижу его лица, но слышу низкий, рокочущий голос, который бьет, словно заповедь. И кто бы это ни был, его слов достаточно, чтобы заставить Дикки — который в два раза шире него и сложен как холодильник — пробормотать проклятие и укатить к чертовой матери.

Осборн. Одиннадцатый номер.

Так написано на его форме.

Значит, я соврал, наследник Осборнов мужского пола все-таки существует. Это вот этот клоун.

Маркус Осборн.

Жалкое ничтожество.

Настоящий бастард.

И происходит из крестьянского сословия.

Знаете Стантонвилль, этот захудалый городишко по соседству с нашим, в котором я предпочел бы никогда не появляться, потому что слышал, что там полно крыс? Да, именно этот Осборн случайным образом живет там, а уж точно не на Рейвенсвуд-Хилл, где над Грейстоун-Риджем раскинулись особняки семей основателей.

Потому что онникто.

Семья отца его не признает, за исключением фамилии, что странно — им следовало бы отобрать и ее.

Ничтожество, которое породил дядя Эндрю, потому что когда-то давно не смог удержать своего дружка в штанах. Не то чтобы я осуждаю, но камон, предохраняться же надо. Презервативы существуют не просто так, и их можно найти в ближайшем продуктовом магазине.

Да, это бесплатная реклама, поскольку я твердо верю в эти резиновые колечки. Болезни? Черта с два. Заделать ребенка? Еще более чертовски категоричноенет.

В любом случае, раз уж презерватив не предотвратил его появление на свет, Осборн остановил мой гениальный план в отношении Дикки еще до того, как он осуществился.

Он поворачивается ко мне, ленивая усмешка растягивает его губы, как будто он меня ждал.

Какая же заноза в заднице.

Он загораживает мне обзор, словно чертова движущаяся стена, его оранжевая форма слепит под огнями катка этим дурацким рычащим волком посередине его груди. Отлично, мы поняли — ты большой, злой хищник. Мои поздравления, хочешь печеньку?

Я уже ранее имел дело с Осборном — в смысле, против него, — но как ни странно, мои провокации не помогли мне забраться к нему в голову. И не потому, что я не пытался.

Он темная лошадка «Волков», которая перемещается всегда и везде, так что мне пришлось его вывести из строя. Когда я играл против него в предыдущих сезонах, он всегда вел себя как какой-то скользкий гад.

Во всяком случае, должен сказать, что это он таскается за мной на льду, а не наоборот. Придурок, кажется, обожает впечатывать меня в ближайшие поверхности.

Эта странная вражда между нами длится еще со старшей школы. Какое-то напряжение, которое скрывается под поверхностью, нависает над нами, но не выплескивается наружу.

Но с тех пор, как три года назад состоялась наша первая университетская игра, я чувствую какую-то… угрозу каждый раз, когда мы сталкиваемся. Как будто он намерен сожрать меня к чертям собачьим. Нет, это просто шутка. Мне невозможно угрожать. Я сам кому хочешь угрожаю.

Во время нашей последней игры на арене «Гадюк» я попытался вывести его из себя, сказав: «Крысы выпустили тебя поиграть, или ты дал им взятку?».

Что? Не лучшая моя реплика, но хорошая же, да ладно вам.

Он просто улыбнулся и укатил прочь.

Улыбнулся.

Какая наглость.

Поэтому я попробовал еще раз со словами: «Твоя мамочка скакала на том члене, но не довела дело до конца. Вот почему ты с крысами, а не здесь. Как грустно».

Да, я же говорил, что залезу везде. Абсолютно, везде.

И он все равноулыбался.

Но потом выполнил такой жестокий, но чистый силовой прием, что я чуть не лишился своих чертовых зубов.

Я сосредоточился на другом его товарище по команде, забравшись к нему в голову так глубоко, что столько раз отправлял его на скамейку штрафников, что в итоге его удалили с площадки.

И мы победили. Конечно же. И все благодаря моей гениальности.

Однако после той игры он увел мою девушку. Ладно, она не была моей девушкой, поскольку я не завожу отношений, но она была девчонкой, которую я тогда трахал, и ему не следовало позволять ей виснуть на нем в ее дурацких сторис.

Не то чтобы мы встречались или что-то в этом роде, и я вообще забыл имя этой цыпочки, но меня поразила саманаглость.

Сегодня вечером, однако, Осборн… хм. Как бы это выразиться не так мягко? В нем слишком много высокомерия. Оно повсюду. От того, как он держится, до того, как говорит и выглядит.

Его шлем сдвинут назад ровно настолько, чтобы были видны резкие черты лица, рот, который, кажется, постоянно кривится в усмешке, и темно-серые глаза, которые не моргают, как у нормальных людей. Они просто наблюдают. Оценивают. Словно он собирает данные о том, как лучше всего вывести меня из себя.

Меня так бесит, что он помешал мне разрушить хрупкое эго его товарища по команде. Никто и никогда не встает между мной и хаосом. И уж тем более какая-то крыса из Стантонвилля, которая вылезла из канавы и решила отрастить скулы настолько острые, чтобы совершать ими преступления.

Единственное, что нарушает все эти резкие линии, — это шрам, рассекающий край его густой брови.

Он выше, чем я помню, сложен так, будто может переломать чьи-то кости и при этом не страдает бессонницей. Выше меня, — ублюдок, — а во мне сто девяносто сантиметров. А в нем сколько? Сто девяносто три? Сто девяносто пять? Кому, блять, сдался такой рост? Великанам?

Он проводит рукой по своим растрепанным черным волосам, затем надвигает шлем на лицо, его губы растягиваются в той же долгой, насмешливой улыбке.

— Привет, принц фей.

Я издаю звук, похожий на цоканье. Я понятия не имею, блять, почему он меня так называет. То есть, да, конечно, я принц, большое спасибо. Так и в газетах пишут. Армстронг — принц лиги такой-то, Армстронг — принц лиги сякой-то.

Но этот дегенерат произносит это так, словно издевается надо мной своим раздражающим глубоким голосом.

— Мы снова встретились, — его голос заглушает шум, неизбежно привлекая к себе внимание.

Но, знаете что? В эту игру могут играть двое.

— Как тебя там? Имя вертится на языке, но никак вспомнить не могу. Хм.

— Забывчивость в твоем возрасте — серьезная проблема, Армстронг. Дать тебе контактик врача?

Вот же ублюдок.

Мне он правда не нравится, как и то, что он всегда машет мне, ухмыляется и кивает, словно мы закадычные друзья.

— Точно, Осборн! — я натягиваю улыбку на лицо, а затем начинаю кружить вокруг него — так я сбиваю их с толку. — Уже разобрался в своих проблемах с мамочкой? Потому что сегодня вечером я снова в них полезу.

— А как насчет твоих собственных проблем, Армстронг? Готов подержаться за ручки и обсудить их? Потому что я тоже много куда могу залезть.

Я спотыкаюсь, и его рука сжимает мой воротник, заставляя остановиться, когда он рывком притягивает меня к себе. Движение такое внезапное и сильное, что у меня перехватывает дыхание.

Потому что, что это, блять, такое?

Мое лицо практически прижато к его шлему, между нами всего один вдох, и, мать вашу за ногу, — это что, голубые крапинки в его глазах? Как осколки неба, застрявшие в грозовых тучах. Они мерцают, почти живые, потухшие.

Да, точно.

Меня всегда бесило лицо Осборна, — видимо, потому что я не могу прочесть его глаза. В них ничего нет. Пусто.

Как человек, который чертовски хорошо умеет читать других, оценивать их реакции, получая фигуральный — а иногда и буквальный — стояк от ярости и гнева в их глазах, в данный момент я не могу найтиничего полезного.

Только море серого цвета, удушающее синеву, без единой искры.

Никакой жизни.

Никакой истории.

И это выбивает из колеи.

— Оставь моих игроков в покое, Армстронг. Это мое первое и последнее предупреждение.

Я склоняю голову, на моих губах появляется легкая удовлетворенная улыбка, и шепчу:

— Или что?

Он замолкает, глядя на меня, и на долю секунды что-то меняется — проскальзывает, — прежде чем он тихо произносит:

— Или ты пожалеешь об этом.

— Угрожаешь мне хорошим времяпрепровождением, крыса?

— Осторожнее, принц, — его голос звучит грубо, с хрипотцой, которая может содрать с вас кожу живьем. — Не хочешь же ты испортить свой маникюр.

— Ой, спасибо за заботу, но не переживай. Коготки у меня острые, чтобы перерезать чужие глотки.

Он смеется, звук получается низким и гортанным, но в нем сквозит снисходительность, а не что-то отдаленно напоминающее веселье.

— И ты придешь замоей глоткой?

Мне не нравится его тон. В нем есть что-то темное и странное, что я не могу точно разобрать.

— Если встанешь у меня на пути, то, может быть, — я пожимаю плечом, незаметно высвобождаясь из его хватки.

Потому что, ну его, находиться рядом с ним слишком тяжело.

Не в смысле «меня сейчас изобьют, и мне будет больно» или «продолжу тратить на него свое время, и меня уложат на лопатки», а что-то более дискомфортное.

Потому что я не люблю, когда другие трогают меня ни с того ни с сего, да и трогают вообще, если честно. Вот почему я всегда связываю девушек во время секса. Если им это не нравится, нам не по пути. Безопасной дороги до дома, красотка.

Но вот в чем дело, которое немного — или взначительной степени, смотря как на это посмотреть, — настораживает. Кажется, только что я на мгновение забыл об этом крошечном, досадном неудобстве.

Чтоб меня.

— И что же нам делать? — он притворяется обеспокоенным, его голос действует мне на нервы. А может, все дело в его манере речи: беспечной, равнодушной и совершенно чертовски раздражающей.

Я единственный, кому позволено так разговаривать.

— У меня в планах как раз преподать тебе урок, — говорит он, объехав меня кругом, прежде чем снова остановиться передо мной так близко, что мне приходится смотреть на него снизу вверх.

Окей, вообще-то, это табу — почти так же, как проснуться и обнаружить, что ты в незнакомом месте.

Это так раздражает, что мне хочется разбить его голову об лед и смотреть, как кровь окрашивает его в красный. По моему скромному мнению, это была бы впечатляющая картина для моей коллекции.

— Тогда удачи, — я пытаюсь обойти его, потому что с ним ни хера не весело. Я предпочитаю Дикки и его друзей, которые краснеют от малейшей фигни, которую я несу.

Осборн — это аномалия, с которой я предпочел бы не связываться.

Он незаметно встает передо мной, преграждая мне путь, и как раз в тот момент, когда я собираюсь оттолкнуть его, он приподнимает мой подбородок указательным пальцем в перчатке, запрокидывая мою голову назад, так что я смотрю на него снизу вверх.

Впервые выражение его глаз меняется, в них проскальзывает свет.

Нет, не свет.

А садизм.

Глубокое желание причинить кому-то боль.

Чему-то.

Чему угодно.

Это точно оно, потому что я сам испытываю эту потребность с лихвой. Но видеть, что оно направлено на меня, — от этого по всей моей гребаной коже бегут мурашки.

Мое горло сжимается, а мозг заполняет гул помех.

Его голова опускается, инстинкт заставляет меня отстраниться, но я не могу — не когда он шепчет так близко к моим губам:

— Сегодня вечером ты весь мой, принц.

Глава 2

Престон

Сегодняшняя игра это просто нелепость какая-то.

Потому что я собирался заработать очередную победу, но, как бы мне ни было чертовски неприятно это признавать, приходится нам туго.

Статус действующих чемпионов университетской лиги означает, что с нами никто не связывается.

Почти.

Никто, кроме мудаков из «Волков», которые, похоже, положили глаз на наш трон.

Но не бойтесь, у меня в планах спасти эту игру. Первые два периода дались нам тяжело, но я уже спешу на помощь.

Я держу Дикки за яйца — фигурально выражаясь, конечно. С тех пор как я засадил в него зерно сомнения в начале игры, я уже смог залезть к нему в голову.

Мы нападаем, и нам нужно забить эту шайбу, чтобы сохранить незначительное преимущество, но защита у них в этой игре просто адовая. Кто-то неплохо подлатал их пробелы с прошлой игры.

Вслух я этого в жизни не скажу, но они стали лучшей версией самих себя.

Пока мы меняем позиции, я подъезжаю к Дикки и показываю Кейну, чтобы он сделал передачу.

— Эй, Дикки. Хочешь знать, чей член теперь сосет твоя девчонка? — спрашиваю я его, ловя шайбу. — Спроси парнишку из твоей команды под номером восемьдесят один. Возможно, у него даже видео найдется.

Если я не забью шайбу, то отправлю этого клоуна на скамейку штрафников. С их широко открытым правым флангом я буду забивать столько, сколько захочу.

Дикки слишком удивлен, и это та самая доля секунды, которая мне нужна. С ухмылкой я проскальзываю мимо него и делаю рывок кистью, готовый забить…

Чье-то плечо врезается в мое, твердое как сталь, и удар отдается по всему позвоночнику. Я толкаю его в ответ, оскалив зубы, но уже теряю равновесие и с глухим стуком падаю на лед.

— Ах-х-х… — коллективно вздыхает толпа.

— Я же говорил, что сегодня ты мой, — голос Осборна звучит как тихая угроза.

Его взгляд скользит по мне, медленная ухмылка появляется на его лице, как будто я нахожусь именно там, где он хочет. Его оранжевая форма пылает в холодном свете, а волк на ней скалит зубы.

— Не пытайся спрятаться от меня, Армстронг.

Затем он уносится прочь на сверхзвуковой скорости под рев толпы. Гребаное дерьмо, теперь шайба у них.

Я вскакиваю и качусь обратно на линию защиты, игнорируя внимательный взгляд Джуда.

Шайба выглядит почти как размытое пятно, перемещаясь между их нападающими, которых возглавляет не кто иной, как ходячая головная боль на коньках.

Маркус, блять, Осборн.

Сегодня он связался не с тем человеком.

Когда он заполучает шайбу, я встаю прямо перед ним.

— Приветик, сучка. Твоя ночь сегодня закончится здесь и сейчас.

— Кто сказал?

— Табло, когда я покончу с твоей жалкой задницей.

— Спорим? — он пытается объехать меня, но я применяю к нему такой жесткий силовой прием, что он кряхтит, но все равно делает передачу.

Я гонюсь за ним, потому что он их лучший бомбардир. Их козырь, можно сказать. Этот урод играет и в защите, и в нападении так, словно клонировал себя за ночь, что раздражает — нас, а не их. Центровые не должны быть хороши и в том, и в другом. То есть, нет, должны, но обычно они лучше либо в одном, либо в другом. Черт, даже Кейн играет лучше в защите, а Кейн — это, по сути, хоккейный Терминатор. Но этот придурок? Он появляется на обеих половинах катка, ведя себя так, будто пытается выиграть звание Сотрудник месяца.

Должность «Идеального многофункционального центрового». Наверное, все крутые тренеры и агенты НХЛ пускают на него слюни.

И я хочу это уничтожить.

Его.

Хочу вскрыть его и посмотреть, что скрывается за этим фасадом, вырезанным худшим чувством юмора Господа.

Мы танцуем друг вокруг друга, пока он пытается обойти меня.

А этому не бывать.

Я даже не люблю играть в защите, но сегодня решил усмирить этого крестьянина, чтобы он мог спрятаться обратно в ту дыру, из которой вылез, аккуратно поджав хвост.

— Скажи мне, Осборн, — я еду перед ним, поспевая за его плавными движениями. Мне такое дается легко, потому что я гибкий, но как, черт возьми, он может так двигаться с таким-то огромным телом?

— Что угодно, принц.

— Твоя мамочка все еще профессионально скачет на членах богатых парнишек? Потому что у меня завидное хозяйство, на котором она может всю ночь сегодня сидеть. Я еще и заплачу ей, чтобы она могла купить тебе новую клюшку.

Его улыбка меркнет. А моя становится шире.

Вот так.

Сломайся для меня, Осборн.

Как и все остальные.

Он стукается своим шлемом о мой, и я удерживаю его на месте, толкая так же сильно, как и он.

Именно оно. Осборн на меня набросится, и мы окажемся в большинстве, пока он будет сидеть на скамейке штрафников, как грустный побитый щенок.

Его дыхание смешивается с моим, выброс адреналина и первобытный жар сливаются с диким гулом толпы вокруг нас.

Их рев пульсирует под моей кожей, как топливо.

— У меня есть идея получше, — он подходит ближе, настолько, что его колено втискивается между моих, и, несмотря на экипировку, кажется, будто он бьет меня коленом по чертовым яйцам.

Его голос опускается почти до шепота, да такого низкого, что волоски на затылке встают дыбом.

— Может, лучшетебе посидеть на моем огромном члене, Армстронг? Будешь хорошо себя вести, и я, возможно, заплачу тебе по тарифу дешевой шлюхи.

Вот же гребаный…

Я бросаюсь на него, грязно ударяя, и судья свистит в свисток так, будто я накинулся на него самого. В этот самый момент Осборн впечатывает меня в борт так сильно, что тот дребезжит под нашим весом, а толпа сходит с ума.

В ушах начинает звенеть, вся арена звучит так, будто ее закопали где-то под землей, и зрение затуманивается, когда он меня поднимает.

Целиком.

Ублюдок реально поднимает меня за воротник и трясет, как снежный шар, а затем ударяется своим шлемом о мой. Перед глазами все плывет в размытом оцепенении, но я все равно отталкиваю его изо всех сил.

— Это значит «нет»? — его грубые слова пробиваются сквозь хаос, шум толпы, крики наших тренеров и товарищей по команде.

— Просто чтобы ты знал, — я ухмыляюсь еще до того, как чувствую металлический привкус на языке. — Я прикончу тебя, Осборн. Порублю на мелкие кусочки, скормлю акулам, а твой череп поставлю на прикроватную тумбочку как подсвечник.

— Это будет до или после того, как ты попрыгаешь на моем члене, как хорошая маленькая шлюшка?

Я издаю глубокий горловой рычащий звук и уже собираюсь ударить его, но его оттаскивает назад не кто иной, как Джуд.

Да чтоб тебя.

Вскоре Джуд и Осборн уже вцепляются друг другу в глотки, пока обе команды пытаются их разнять.

Я встаю, и судья машет мне в сторону гребаной скамейки штрафников.

— Серьезно? Мне? — кричу я, а затем заставляю себя успокоиться, потому что какого, блять, хера сейчас происходит?

Будьте добры объяснить, пожалуйста и спасибо.

Не дождавшись удовлетворительного ответа, я еду к скамейке, снимаю шлем и изо всех гребаных сил стараюсь быть невозмутимым.

Дыши.

Просто дыши. Да, я не привык сидеть на скамейке штрафников, но мне нужно, блять, остыть и не дать этому дегенерату залезть мне в голову.

Но не слишком ли поздно?

Заткнись, демон разума. Никому не нужны твои бесполезные комментарии.

Я вынимаю капу и сглатываю металлический привкус, который наводняет мои органы чувств. Нет, буквально, я, блять, вижу все через призму красного.

— Все в порядке, Прес?

Это Кейн. Разговаривает со мной через стекло, разрываясь между мной и Джудом, который все еще пытается драться с Осборном, пока толпа сходит с ума.

— Лучше не бывает, — я облизываю разбитую губу, снова и снова проводя языком по порезу.

Каждая вспышка боли напоминает мне, что я должен причинить ее в десять раз сильнее.

Уничтожить эту сволочь.

Заставить его, блять, ползать.

— Не связывайся с Осборном, — говорит Кейн. — Он не поддается на провокации.

— Это мы еще посмотрим.

— Просто оставь его мне.

— Нет, он мой. Не лезь.

Брови Кейна сходятся на переносице, но он отвлекается. Потому что Джуд есть Джуд, и остальные члены команды не могут его контролировать, поэтому Кейн едет в самую гущу потасовки.

Издав ворчание, я плюхаюсь на скамейку штрафников, выпивая залпом полбутылки воды.

Наконец, команды разнимают Джуда и Осборна, отправляя каждого на свою сторону.

Это сплошное размытое пятно суматохи — синий, оранжевый, пот и слишком много тестостерона — и прямо посреди всего этого стоит Маркус Осборн. Капитан «Волков». Гордость и радость Стантонвилля. И парень, которого я решил уничтожить, пока от него ничего не останется.

Я сдеру с него кожу живьем и съем его чертово сердце.

Похоже, он и не подозревает о моих жутких каннибальских планах, потому что все его внимание остается прикованным ко мне.

В эпицентре этого бардака, пока кто-то рядом с ним что-то ему говорит, а он снова застегивает шлем, его жуткие глаза ни на секунду не отрываются от моих.

Он катится спиной вперед к центру катка, все время глядя на меня, а затем делает манящий жест указательным пальцем.

Капли воды скользят по моему горлу, пока я сминаю бутылку в пальцах.

Шайба снова падает на лед, а я не там, — я здесь, заперт на чертовой скамейке, моя грудь тяжело вздымается, а кровь так закипает, что способна растопить лед.

Кейн выигрывает вбрасывание, и я вскакиваю, подбадривая их.

— Давай, давай, давай!

Прежде чем Кейну удается забить, этот ублюдок Осборн перехватывает шайбу, проводит молниеносную контратаку и забивает.

Гол чистый и жестокий, и звук сирены разносится в воздухе, пока оранжевый сектор толпы сходит с ума.

— Ублюдок! — я бью клюшкой по стеклу, теряя самообладание в эпических масштабах.

Это на меня не похоже.

Совсем.

Я в совершенстве овладел искусством быть принцем лиги. А принц лиги не теряет самообладания из-за какого-то ничтожества.

А этот конкретный Осборн — гребаноеничтожество.

Он настолько ниже ничтожества, что его просто не существует.

Осборн лениво катится к центру, указывая на меня клюшкой, когда я покидаю скамейку штрафников.

В тот момент, когда шайба оказывается у нас, я прошу Кейна сделать мне передачу, и когда заполучаю шайбу, меня перехватывает вовсе не Дикки, нет.

Это бесполезная гора мышц с этой бесячей ухмылкой, которую он нацепил, чтобы просто залезть мне под кожу.

— Мы снова встретились, принц фей.

Я молчу, потому что, знаете что? — я изобрел эту игру, и меняне спровоцируют на еще одну ошибку.

Сделав глубокий вдох, я проношусь мимо него, но этот ублюдок снова блокирует меня, опуская голову так, что мы оказываемся лицом к лицу.

— Ой, игнорируешь меня? Все, мое сердце разбито.

— Сдохни.

— Не дождешься, пока ты даришь мне удовольствие лицезреть тебя таким заведенным. От выражения твоего лица у меня стояк.

Я на мгновение теряю дар речи, но быстро прихожу в себя, чтобы отдать пас Кейну, который забивает гол.

— Фу-у, — он начинает катиться спиной вперед. — Хватит прикрываться Девенпортом и Каллаханом, встреться со мной лицом к лицу. Разве что… неужели ты меня боишься?

— Это ты должен меня бояться, крыса.

— О нет, мамочка, забери меня. Тут такой большой, злой принц, который хочет сделать со мной немыслимые вещи.

Я резко выпрямляюсь, и в ушах раздается протяжный гул, а запах перечного мускуса и жженых сигарет забивает горло и наполняет рот.

Откуда, блять, он…

Нет. Никто не знает. Это невозможно.

И все же, когда Осборн скользит по льду, заводя их толпу одним своим присутствием, мой живот скручивает, а к горлу подступает желчь.

Мне так и хочется провести большим пальцем по губе, прикусить ее, пока не польется кровь.

Остаток игры проходит как в тумане.

Я даже не воспринимаю и половины происходящего, и мои мысли настолько не здесь, что я не помню, о чем, блять, разговаривали тренер Слейтер и Кейн.

Я могу сосредоточиться только на одном.

Осборне.

Он сделал меня своей мишенью. В защите или в нападении — он словно проклятая тень, от которой я не могу избавиться.

Когда они идут в атаку, он говорит:

— Уверен, что не хочешь поскакать на моем члене?

И я срываюсь. В моей голове нет никаких мыслей, когда я впечатываю его в борт, который разлетается на куски.

Он смеется, пока меня отправляют на скамейку на пять минут.

Впервые в моей хоккейной карьере.

Да, иногда я и получал две минуты штрафа, но никогда пять.

И все эти пять гребаных минут я вынужден наблюдать за этим мудаком.

Кое-что привлекает мое внимание. Осборн двигается так, словно катается на коньках с самого рождения. Каждое скольжение выверено, сдержано, словно он понял, как не тратить силы впустую — ни дыхание, ни энергию, ни внимание.

А я трачу на него все вышеперечисленное.

Потому что я говорил серьезно. Я убью этого ублюдка.

Сначала буду пытать его, превращу его жизнь в ад, потом сдеру с него кожу живьем и выпью кровь как настоящий вампир.

И никто не должен обэтом знать.

Никто.

Оставшуюся часть игры я практически бесполезен. Когда прорезается звук сирены, возвещающий о победе «Волков», я бью клюшкой по борту, а Джуд обнимает меня за плечи.

— Ты в порядке?

Ненавижу этот тон. Беспокойство, — как он смотрит на меня, словно я сделан из стекла.

Или рухну в любую секунду.

— Лучше не бывает, — ворчу я.

— Не ври мне.

— Не беси меня, — я толкаю его локтем в бок, игнорируя его нахмуренные брови и херову тучу вопросов, которые он задаст мне, как только мы отсюда выберемся.

Когда Джуд проскальзывает впереди меня в тусклый туннель, я бросаю на него взгляд через плечо.

Товарищи по команде хлопают Осборна по спине, обнимают и превозносят до небес. Относятся к нему, как к гребаному Богу. И да, конечно, в этом есть смысл. Он посадил меня на скамейку штрафников, и это принесло «Волкам» победу. Все настолько просто — выведи из строя левого нападающего «Гадюк», то есть Мое Высочество, и все полетит к чертям.

В разгар этой праздничной вакханалии Осборн ловит мой взгляд, и на его лице снова появляется эта ухмылка — легкая, интимная, словно мы знаем шутку, которую больше никто не понимает.

«Мое предложение все еще в силе», — читаю я по его губам.

Что-то в моей груди сжимается. Не совсем боль. Скорее, медленное жжение перед тем, как осознаешь, что истекаешь кровью.

Какое предложение?

Гейский… секс?

Могу поклясться, что он не гей. Верно же?

Я видел, ну, илислышал, что он спит только с девушками. Известно, что он меняет их быстрее, чем его отец — любовниц.

Не говоря уже о том случае, когда он увел мою девчонку для секса.

Да, я все еще из-за этого бешусь.

Он определенно сделал эти безвкусные замечания только для того, чтобы спровоцировать меня.

Но откуда он знал, что это сработает? Как он мог догадаться, что именно эти чертовы слова заберутся мне под кожу так глубоко, что мне понадобится настоящее очищение, чтобы избавиться от них?

Потому что он, кажется, знает больше, чем должен.

Но как?

Какого хера…

Я снимаю шлем, сузив глаза и глядя на него, пока мои товарищи по команде проскальзывают мимо.

И хотя каждый из «Волков» соперничает за внимание этой крысы, взгляд Осборна останавливается на мне, и на его губах расцветает легкая улыбка, словно предназначенная только для меня.

Это не ухмылка, а скорее пристальная оценка и… что?

Обещание? Угроза?

Этот ходячий труп мне сейчасугрожает?

Мои собственные губы растягиваются в широкой ухмылке, когда я показываю ему жест «я слежу за тобой».

О, ты попал, Мистер Никто.

Скоро тебя зажарят и подадут моим собакам.

Когда Лэнс умер, Кейн сказал, что Осборна могут принять в семью. Пусть он и незаконнорожденный, но он их единственный наследник мужского пола. Судя по словам Кейна, старейшины Осборнов определенно хотят, чтобы это произошло.

А наши отцы — нет, по крайней мере, отец Кейна, потому что он велел ему избавиться от этого паразита.

Я сам позабочусь об этой занозе.

Считайте это самоотверженной гуманитарной помощью по избавлению мира от паразитов.

На данном этапе я, по сути, святой.

Глава 3

Престон

Я соврал. Я даже близко не святой, потому что что это, блять, такое?

Пытка. Вот что.

Слушайте, я бы предпочел зализывать раны, играя в приставку с Джудом и смотря «Тома и Джерри» — эй, не осуждайте, они забавные.

А еще лучше — донимать Джуда и Кейна, как тот еще чертов паразит, которым я и являюсь, но мой отец сказал: «Не сегодня, сучка».

Ну, не дословно, поскольку он робот и говорит только монотонными фразами, но намерение было именно таким, потому что я вижу его машину с шофером, ожидающую меня на парковке арены.

— Блять, — говорю я, делая самый плавный разворот, известный человечеству, но затем меня блокирует буквальный гигант, который качает головой.

Ленин. Мускулы дорогого папочки, так сказать.

— И снова блять, — шепчу я.

Ленин никак не реагирует и выглядит так, словно вылез с налоговой проверки. Высокий, деревянный, перманентно невозмутимый — человеческий эквивалент синяка, о котором вы забыли. Он мало говорит, просто стоит с этим взглядом «время для наказания», как будто я его постоянное разочарование. Честно говоря, если бы на людей была гарантия возврата, я бы сдал его в утиль.

Со вздохом я тащусь на заднее сиденье машины и приветствую водителя:

— Йоу, Нелли.

Она кивает мне через зеркало заднего вида, но не убирает руки с руля, ее белые перчатки такие же свежие, как ночной воздух.

— Не повезло тебе сегодня.

— Лучше молчи. Сегодняшнюю игру мы обсуждать не будем, — я пялюсь на Ленина. — Если только я могу выйти сейчас из машины?

Он не отвечает.

Если бы у призрака, тюремного надзирателя и зануды родился ребенок, это был бы Ленин.

Моя персональная проблема.

— Твой отец хочет тебя видеть, — с виноватым видом говорит Нелли, плавно выезжая с парковки.

— Можешь высадить меня у Джуда? Спасибо. Я куплю тебе мороженое. Или, может, новейшие наркотики на рынке. Знаком с одним парнем, который в этом шарит.

Ленина и Нелли это не забавляет, хотя Нелли мне улыбается, потому что она классная. А вот что не классно, так это то, что, как и Ленина, ее нельзя подкупить, и, к сожалению, мои бодрые предложения она пропускает мимо ушей. Ну, и что же мне тогда делать прикажите?

То, что я умею лучше всего, конечно же. Бесить их до одури.

Всюдорогу я ною и без умолку болтаю о самой разной херне.

А что? Если вы решили усложнить мне жизнь, будьте чертовски уверены, что я отвечу тем же. Око за око и все это поэтическое дерьмо.

К сожалению, мы прибываем в это ужасное место, и именно так я оказываюсь в аду на земле.

Шучу. Это всего лишь поместье Армстронгов.

Раскинувшееся на вершине Рейвенсвуд-Хилл, — место, где мои предки решили основать ковен ведьм после иммиграции из Европы.

Простите, семью. Они решили основатьсемью. Глупый я, всегда считал это крутым клубом ведьм.

Я опускаю взгляд на черное кольцо на правом указательном пальце. Выгравированный на нем символ солнца и полумесяца выглядит зловеще в свете ночных фонарей.

Армстронг.

Правящие короли и пионеры в энергетическом секторе — вот что означает этот символ, которым меня сковали с рождения.

У каждого наследника мужского пола в моей семье есть такое кольцо — у дедушки, папы, дяди Атласа и, наконец, у меня.

У Кейна и Джуда такие же кольца, только с другими семейными гербами. У Кейна — роза ветров, потому что Девенпорты, по сути, управляют мировым чит-кодом импорта и экспорта. У Джуда — кадуцей, задушенный колючими лозами, очень тонкий намек на то, что Каллаханы владеют всей фармацевтической ареной.

У Осборнов — голова льва в обрамлении шестеренок, что вполне уместно, так как они вонзили свои когти в каждый сантиметр городской застройки в этом городе и за его пределами.

Это кольцо — олицетворение клятвы на крови, которая выпала на мою долю только из-за какого-то глупого права по рождению — очень даже без моего согласия, к слову. И теперь мне приходится подчиняться правилам как будущему наследнику империи. Не будь мне уже до невозможности плевать, то я признался бы в этом сейчас. Что в моем теле не нашлось бы ни капли небезразличия.

Я бы наконец освободился от этого фиаско и этой семьи.

Но я не могу.

Именно поэтому захожу в дом бок о бок со старым добрым Лениным.

— Я могу идти сам, Ленино, — говорю я с ухмылкой. — Думаю, не потеряюсь, раз уж я здесь живу.

Официально, по крайней мере. В основном я ночую у Джуда. Я думал о том, чтобы купить собственный пентхаус, но потом вспомнил, что одиночество и я — самые заклятые враги, поэтому проголосовал против этой идеи.

В типичной для Ленина манере он ничего не говорит. Я знаю этого чувака с самого детства, учитывая, что он правая рука папы и все такое, но не думаю, что я ему нравлюсь.

Я предпочитаю Хейза. Своего рода папин секретарь и отчасти управляющий домом. Не уверен, как звучит его официальная должность, но он всегда был рядом, чтобы вытаскивать меня из дерьма «Венкора».

«Венкор» — это влиятельное тайное общество, основанное четырьмя могущественными семьями в Грейстоун-Ридже. Оно используется для обеспечения нашего полного контроля и влияния над важными секторами общества.

И хотя эти четыре семьи сотрудничали всю свою жизнь, чтобы сохранить запятнанную кровью власть, в последнее время наблюдается некоторая нестабильность.

Поколение моего папы едва держится, подрываемое на каждом шагу следующим поколением. Дядей Атласом, Джулианом — старшим братом Джуда, Кейденом — дядей Кейна, и Сереной Осборн.

Не то чтобы меня это волновало. Они все должны поубивать друг друга. Пожалуйста и спасибо.

— Невежливо меня игнорировать, Ленино, — воркую я, надувая губы. — Разве ты не должен хотя бы попытаться утешить меня из-за сегодняшнего проигрыша? Или собираешься меня наказать?

Он издает хриплый звук.

— Это значит «нет»? Да? Как-то не понял.

И на этот раз тишина. Ни звука.

Думаю, мы снова притворяемся, что меня не существует. Любимое хобби папы и Ленина — наравне с гольфом.

Поэтому вместо этого я концентрируюсь на окружении, театрально вздыхая, просто чтобы вызвать у Ленина сенсорное раздражение.

Мелочный, самый мелочный из мелочных. Это я.

Особняк Армстронгов — это не дом. Это божественный комплекс с центральным отоплением.

Повсюду мрамор, который так икричит о том, что был привезен из-за рубежа, потому что моя семья считает, что местный камень — для крестьян. С потолка свисает настолько огромная люстра, что вызовет легкое землетрясение, если упадет, а стены приемной увешаны портретами мертвецов, которых я должен делать вид, что знаю.

Все они смотрят на меня сверху вниз, словно ждут, когда я окажусь таким же разочарованием, как и предсказывала бабушка. Внимание, спойлер: миссия выполнена.

Каждая комната пахнет старыми деньгами и более свежим чувством вины. Стены бежевые, потому что ничто так не кричит об «эмоциональном подавлении», как этот цвет. Библиотека забита книгами, которые никто не читал, к пианино не прикасались с момента последнего нервного срыва моей мачехи, а за обеденным столом могут поместиться до пятидесяти человек, которые нам даже не нравятся.

А еще здесь есть зеркала. Ониповсюду. Дедушка говорит, что они визуально увеличивают пространство. Я же говорю, что они просто не дают не заметить пустоту и делают мое лицо еще красивее.

Когда мое отражение приветствует меня, губы рефлекторно растягиваются в улыбке, даже когда что-то сжимается у меня внутри.

— Пресси! — кричит тоненький голосок, когда моя младшая сестренка сзади врезается мне в ноги, крепко обнимая.

— Мими! — я оборачиваюсь и подхватываю ее, подбрасывая в воздух, пока она безудержно хихикает.

Ее золотистые хвостики разлетаются в стороны, и когда она приземляется в мои объятия, то цепляется за меня изо всех сил.

Майли семь лет, но она еще не сильно выросла. Я буду подбрасывать ее до тех пор, пока ей этого хочется, потому что папа уж точно не балует ее такими невинными жестами.

На ней нежно-розовая ночнушка, усыпанная картинками с Дораэмоном2, ее любимым мультиком, который она заставила меня выучить наизусть.

— Разве тебе не пора уже спать, Проблема?

— Ш-ш-ш, — она понижает голос, оглядываясь по сторонам, и слава богу, что Ленин исчез. — Я сбежала. Не говори мамочке.

— Ни за что. Но почему ты сбежала?

Ее огромные голубые глаза мерцают в тусклом свете, пока она играет с лацканом моей куртки «Гадюк».

— Я слышала, как няня сказала, что ты сегодня проиграл, и хотела поднять тебе настроение. Смотри, — она лезет в свой огромный карман и достает завернутое пирожное, затем снимает обертку и подносит его к моему рту. — Я стащила для тебя с ужина пирожное.

— Оу, и все это время хранила его для меня?

— Ага! Спрятала под подушкой. Оно немного помялось. Прости, Пресси.

— О, все в порядке, — я откусываю кусочек. — Так сладко.

— Правда? — ее глаза расширяются, она смотрит на меня, громко сглатывая, и чуть ли не пуская слюни. — Тебе стало лучше?

— Намного. Но я так наелся, лучше съешь его ты, Мими.

— Честно-честно?

Я пододвигаю пирожное к ее рту, и она проглатывает его за секунду. Это ее любимое пирожное, и она явно сомневалась, съесть ли его самой, но моя младшая сестренка сохранила его для меня.

Аж жутко от того, насколько Майли отличается от своей змеи-матери. Можете не сомневаться, я заказал тест ДНК, чтобы убедиться, что она действительно дочь Лилит, но, к сожалению, он оказался положительным.

Скажем так, моя ангельская сводная сестра пошла в меня, а не в своих родителей. И внешне она тоже похожа на меня. Ее светлые вьющиеся волосы немного темнее, чем были у меня в ее возрасте, и глаза другие, но она такая же красивая, как и я.

Нет, не как я.

Никто и никогда не должен быть наказан таким проклятием. Она намного лучше.

Другая.

Она определенно будетдругой.

— Ты был сегодня потрясающим! — говорит она, доев пирожное.

— Да?

— Ага!

— Но я проиграл.

— Ничего страшного. Ты все равно был очень крутым. Я немного посмотрела игру с папочкой, перед тем как мамочка уложила меня спать, и ты потрясающе двигался! Бах! В следующий раз, когда поведешь меня на каток, я возьму свои блестящие коньки, и ты научишь меня этим движениям.

Это предвзятость, Майлз. Хотя прощаю. Разве можно ее винить?

Затем я цепляюсь за одну ее фразу и хмурюсь.

— Папа смотрел игру?

Это на него не похоже — по крайней мере, я такдумаю, — он появляется только на финалах ради имиджа.

Майли энергично кивает.

— Да. И мамочка тоже.

Аж тошнит.

— Майли!

Помяни черта.

Любовница Сатаны, она же Лилит Армстронг, бросается к нам в облаке шелка и пуха, ее волосы собраны в пучок, а глаза стреляют в меня воображаемыми лазерами.

Лилит — вторая жена папы, но она не была его первой девушкой после мамы. Нет, наверное, пятой, с кем он меня познакомил. Всех предыдущих мне удалось отвадить, но от этой заразы оказалось невозможно избавиться.

— Ты должна быть в постели, Майли! — кричит любовница Сатаны, пытаясь вырвать сестру из моих объятий, и я опускаю ее на ноги, тяжело дыша, чтобы сохранить спокойствие и не проломить этой женщине голову.

Это мать Майли. Она мать Майли. Майли будет убита горем.

Сохраняй спокойствие.

Поймай дзен, ублюдок.

Моя сестра смотрит на свои ноги.

— Я хотела увидеть Престона.

— Вот, увидела. Теперь пора спать.

— Пресси, — нижняя губа Майли обиженно выпячивается, когда она смотрит на меня.

— Увидимся завтра, — я глажу ее по макушке. — Я заберу тебя после школы, и мы поедем гулять, хорошо?

— Хорошо! — надутые губы Майли превращаются в широкую улыбку за долю секунды.

Лилит хватает ее за руку и начинает тащить к лестнице, но затем останавливается и смотрит на меня, ее губы изгибаются в злобной улыбке.

— На эту игру было стыдно смотреть, дорогой сынок.

Я незаметно показываю ей средний палец, чтобы Майли не видела, и она поджимает губы, уводя мою сестру.

Однажды я увижу, как эту каргу сожгут на костре.

Или, возможно, просто вышвырнут на улицу, чтобы Майли не страдала.

Да, у меня действительно есть проблемы. Да, мама научила меня ненавидеть всех, кого приводил отец, потому что он пытался заменить нас ими, но Лилит — обыкновенная сучка.

Мне было, наверное, девять, когда она впервые познакомилась с папой, и в отличие от остальных, она не казалась лгуньей. Она сказала, что была бы счастлива, если бы я смог ее принять, потому что она всегда мечтала о сыне.

И яповерил этой сучке.

Знаю, очень по-дилетантски с моей стороны. Уже мысленно прикончил того мелкого себя за его наглость.

Едем дальше.

В то время любовница Сатаны готовила мою любимую еду и вела себя мило, даже если папы не было рядом. Она была такой заботливой и внимательной, что я думал, как же мне повезет, если после маминой смерти у меня будет она.

На уроке я даже нарисовал ее на картинке вместе с папой и мамой. Хотел показать ей рисунок, но именно тогда подслушал ее разговор по телефону с лучшей подругой, примерно через три месяца после нашего знакомства.

— Да с этим мальчишкой все проще простого. Сначала он пытался вести себя как говнюк, но я знала, как с ним сладить. Этому мелкому засранцу не хватает материнской любви, так что я просто сыграла эту роль, и он быстро ко мне привязался. Мужчины. Немного с ними поиграть, и они становятся как шелковые. Возраст не имеет значения.

Она сделала глоток кофе, глядя в сад.

— Говорю тебе, Габби. Я выйду замуж за Лоренса и сорву джекпот. И никакой его чертов сынок с проблемами из-за мамочки меня не остановит. Я правда ненавижу, когда он меня обнимает. Фу. Он так за меня цепляется, что аж жутко становится, еле держусь, чтобы сохранить образ.

Пауза, она что-то послушала, затем кивнула.

— И не говори. Этот малый реально с приветом. Иногда пялится на меня, как маленький психопат. С его головой реально что-то не так. В любом случае, я отправлю его в школу-интернат и избавлюсь от этой обузы, чтобы Лоренс достался только мне.

Я просто стоял возле двери, пока ее маска падала на пол и разлеталась вдребезги, и увидел Лилит такой, какой она была на самом деле, — любовницей Сатаны.

Я сжег тот рисунок и решил с тех пор превратить ее жизнь в ад, чего и добиваюсь с блестящим успехом.

В любом случае, я разворачиваюсь, чтобы уйти. Ленин ушел, так что у меня нет причин выслушивать отцовские нотации…

— Ой, да блять. Ты вообще спишь, мужик? — бормочу я, когда обнаруживаю Ленина прямо за своей спиной. Клянусь, этот чувак иногда передвигается как призрак.

Вместо ответа он указывает на коридор, ведущий к кабинету отца.

— Ладно, ладно, иду я.

Я направляюсь к кабинету, стучу в дверь, а затем жду ворчливого: «Войдите».

Мои мышцы напряжены, когда я захожу внутрь, — так бывает всегда, когда мне приходится оставаться один на один с дорогим папочкой.

Кабинет моего отца выглядит так, будто деньги и кризис среднего возраста решили завести ребенка.

Кожаные кресла, которые скрипят, стоит на них сесть, книги, которые никто не открывал со времен холодной войны, и этот стол из красного дерева — огромный, блестящий и притворяющийся, будто у него есть индивидуальность. Он стоит прямо перед окном, которое, вероятно, стоило дороже всего моего существования. Отличный вид на Грейстоун-Ридж с вершины холма, потому что, конечно же, отец любит смотреть на людей свысока, пока работает.

Сейчас он стоит за ним, осанка прямая, а галстук душит его в оттенке мудака — извините, зеленовато-синем. Тот же оттенок его глаз, который благо, меня обошел стороной — холодный, вероятно, потому что он запатентовал эмоциональное обморожение.

Его волосы стали больше пепельными, чем блондинистыми, уложенные таким же эмоционально неразвитым парикмахером. Он смотрит на меня, как на треснувшую ценную вазу — настолько дорогую, что проще купить новую, чем пытаться починить старую.

Он обходит стол и опирается на него, скрестив лодыжки и сложив руки на груди. Я делаю то же самое, прислонившись к стене. Ну, знаете, зеркально повторяя его позу, как в каком-то странном брачном ритуале превосходства Армстронгов.

— Престон.

Мое имя повисает в воздухе, идеально дополненное запахом сигарного дыма и травмы поколений.

Я смеюсь, потому что что еще делать, когда отец смотрит на тебя так, словно решает, посадить тебя под домашний арест или отречься?

— Привет, пап. Отличный разговор. Рад был послушать краткий обзор игры.

Он не улыбается. Никогда этого не делал. За нас обоих скорее я отрабатываю все улыбки. И принимаю эту работу с честью, спасибо большое.

Зато отец хмурится. Оченьчасто, кстати. Особенно в моем присутствии. В голове у отца я аккуратно втиснут в категорию для хмурых взглядов.

— Я уже говорил, что мне нравится декор этого кабинета? — я присвистываю. — Травма-шик.

— Что случилось сегодня на игре, Престон?

— Все как обычно. Развлекал толпу.

— Ты превратил игру в драку. Это на тебя не похоже.

— Это называется хоккей, а не синхронное катание.

— Ты никогда не теряешь контроль на льду. Никогда.

— Может, в этом и проблема.

Он выдыхает, хмурясь еще сильнее. Я почти побил свой рекорд по количеству времени, как долго смогу заставлять отца хмуриться. Почти.

— Не начинай разговаривать со мной таким тоном.

— О, тон тут не при чем, пап. Это моя индивидуальность. Ну, та, с которой я родился.

Еще один хмурый взгляд — тяжелее. Да, дерьмо, бывает, случается, а, если конкретнее, именно я.

— Все из-за того, что ты перестал принимать таблетки?

— Я продолжаю пить эту хрень, пап.

— Но не в той дозировке, что в последний раз одобрил Джулиан.

Абсолютно верно, поэтому у меня перерывчик небольшой, так сказать. Джулиан — старший брат Джуда и дьявол, ответственный за то, чтобы собирать меня по кускам с помощью синтетических наркотиков.

Из-запроблем.

В частности, я начинаю творить полную херню — больше, чем обычно, — когда не затыкаю своих демонов зельями Джулиана.

Я драматично вздыхаю.

— Вы двое сплетничаете больше, чем женушки в загородном клубе.

— Это не шутка, Престон.

— Очевидно. Потому что шутки должны быть смешными. Кстати о юморе, твоя жена наорала на Майли. Разве это несмешно? Вообще-то, нет. Ей стоит следить за языком, пап. Если я еще раз увижу, что она так разговаривает с Майли…

— И что тогда?

— Давай подождем и узнаешь, — я приподнимаю плечо.

— Узнаю? Или снова найду тебя истекающим кровью в какой-нибудь дыре?

— Эй, это было всего раз, и Хейз нашел меня типа спящим, так что это не считается…

— Хватит. Я видел это уже бесчисленное количество раз. Все начинается с мелких инцидентов, а затем ты скатываешься по наклонной и рушишь все вокруг себя.

— Не парься. От тебя и так мало что осталось, так что ты вне зоны бедствия.

— Я серьезно, Престон. Выпей таблетки.

— Хм-м. Может быть, но только если ты скажешь «пожалуйста».

— Пожалуйста.

Еб твою мать. Моя привычная ухмылка сползает с лица. Он даже не думал.

Я растягиваю свои губы в привычной манере мудака-провокатора.

— Вау. Прозвучало почти по-человечески.

— Раз закончил паясничать, может, пойдешь и выпьешь уже таблетки?

— Неважно, — я выпрямляюсь, готовый пулей выскочить отсюда, потому что не знаю, что чувствовать рядом с отцом, а он не знает, как со мной справляться.

Пропасть между нами возникла давным-давно, когда он развелся с моей мамой, а я этого так ему и не простил.

Да, мелочно до безумия.

— Это из-за слов Осборна?

Я замираю, положив руку на дверную ручку, а затем оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Осборн? Это еще кто?

— Маркус Осборн. Ты резко изменился после того, как он что-то тебе сказал.

— Он-то? Умоляю тебя. Я даже не помню его лица, не говоря уже о его каких-то там словах. Он — никто. Кстати, об этом, тебя устраивает, что Осборны притащили к нам чужака? Отец Кейна против, так что, может, у тебя есть какая-нибудь информация, которой ты соизволишь со мной поделиться?

— Это не наше дело, приведут они Маркуса или нет.

— А должно быть нашим. Он вырос среди крыс и нищих. Ему здесьне место.

Я откашливаюсь, потому что отец наблюдает за мной тем самым взглядом, который приберегает для моментов, когда собирается меня раскусить.

— В общем, au revoir, Papa3. Приятный был разговорчик. Я прям насладился отцовской любовью, волнами ее чувствую. Так трогательно, что я прямо сейчас расплакаться готов.

Я ухожу прежде, чем он успеет задержать меня своими вопросами или продолжит анализировать тем взглядом, которым, кажется, успешно читает меня сегодня вечером.

Когда наконец выхожу на улицу, я выдыхаю, и воздух сворачивается в облако холодного пара.

Ленин ждет у машины, которая привезла меня сюда, но Нелли внутри нет.

Прилив ужаса ударяет меня глубоко в горло.

— Блять, да ладно тебе.

Мы же уже поговорили. Зачем отцу снова посылать Ленина? Из-за того, что я заставил его сказать «пожалуйста», да?

Ладно, хорошо, возможно, я перегнул палку. Не в первый раз уже такое случается.

Мой мозг вечно придумывает какую-то херню, чтобы проверить отца на прочность.

— Окей, мы можем все обсудить, — я пытаюсь говорить в своей обычной саркастичной манере, но мои руки дрожат. — Где Хейз? Давай поболтаем с ним за попкорном и твоим любимым кровавым фильмом.

Ленин не двигается.

И этого мудака Хейза, который обычно помогает мне сбежать из дома незамеченным, нигде не видно.

Я поднимаю большой палец, проводя им по нижней губе и прикусывая уголок.

Затем опускаю руку, и мои плечи никнут.

— Я не хотел проигрывать, — шепчу я, не то чтобы конкретно Ленину, а просто в никуда. — Я не хотел разочаровывать его.

— Но сделал это, — говорит Ленин, и его голос звучит как более грубая версия отцовского. — У тебя была одна задача — достойно представлять семью, но сегодня ты опозорился, не так ли, Престон?

— Мне ты больше нравился немым, — ворчу я, а мое сердце колотится о грудную клетку так сильно и быстро, что кажется, будто сейчас выскочит.

Голос Ленина разносится в воздухе подобно удару хлыста.

— Садись в машину. Прокатимся.

— Пожалуй, откажусь. Но спасибо за предложение.

— Садись в машину, Престон. Либо так, либо Майли отправляется в школу-интернат.

Я судорожно сглатываю, мое горло сжимается так, что становится трудно дышать.

Сука.

Возможно, мне не следовало так быстро уходить из отцовского кабинета, или, типа, меньше язвить, чтобы он не отправлял меня с Лениным.

Я смотрю вверх на темное окно, где мирно спит Майли, и никто не прерывает ее сон, и понимаю, что решение очевидно.

Со вздохом я забираюсь в машину и еду с Лениным в его любимую камеру пыток.

Ту самую, где онисправляет меня по приказу отца.

Избивает немного, — пару ударов тут и там, чтобы хватило вправить мне мозги.

Потому что я облажался.

Я не то чтобы против боли. Нет, она мне даже нравится. Удары, кровь, которая хлещет и наполняет мой рот.

Так я чувствую себя живым.

Но мне не нравится, что отец теперь видит во мне только разочарование, которое нужно наказывать и исправлять.

Ты же знаешь, чья это вина, шепчет один из моих демонов.

Точно. Конечно, знаю. Это из-за того капитана «Стантонвских Волков», который раздражал меня всю ночь.

Я заставлю его заплатить за это.

Маркусу Осборну лучше считать свои гребаные дни.

Глава 4

Маркус

— Ты просто невероятно сегодня играл!

Я улыбаюсь, слыша голос мамы через динамик телефона. Сегодня вечером я слышу эти слова постоянно.

— Ты лучший.

— Легенда!

— Просто зверь.

Но ничего из этого не имеет значения. Это просто пустые слова людей, которые отвернутся от меня в ту же секунду, как только я перестану побеждать или сдам позиции.

Они — охотники за славой, люди с настолько пустыми жизнями, что получают удовлетворение лишь от чужих достижений.

Этот голос, однако, совсем другой.

Это голос женщины, которая сделала меня тем, кто я есть.

Единственного человека, которому я благодарен.

— Прости, что не смогла прийти, милый.

Я слышу, как она идет сквозь хаос, царящий в приемном отделении неотложной помощи Стантонвилля.

Теперь, когда она стала старшей медсестрой, ее обязанности не уменьшились, а только удвоились.

— Не переживай, мам. Это я должен просить прощения. После сегодняшней игры в приемной, наверное, прибавится работы.

— Не глупи. Ты здесь ни при чем, — она делает паузу. — Каково это — победить своего главного соперника?

— Офигенно.

— Вот это мой мальчик.

— А то.

— Я так горжусь тобой, Маркус. Я говорила тебе уже об этом?

— Наверное, раза два за сегодня.

— Этого мало, — она смеется, но ее смех постепенно угасает. — Так, скажи мне. Они были сегодня на игре?

Мне не нужно спрашивать, кто такие «они».

Они — это чужаки.

Люди, само существование которых угрожает той жизни, что мы с мамой построили.

— Нет, — говорю я, прислонившись к мотоциклу и глядя в темное небо.

Ночной воздух резкий и колючий, он обжигает холодом лицо и пробирается сквозь кожаную куртку, пробирая до самых костей.

— Ты мне врешь? — в строгом голосе мамы слышится подозрение, и, честно говоря, у нее есть на это все основания.

— Конечно нет. Думаю, в прошлый раз ты их достаточно напугала.

— Вот и отлично, — твердо говорит она, и я усмехаюсь себе под нос.

Скажем так: наши любопытные соседи получили места в первом ряду на шоу, где мама гоняла раскаленным утюгом Эндрю, донора спермы вашего покорного слуги, и его накачанных амбалов.

Какой бы зрелищной ни была эта сцена, во второй раз выйти сухой из воды у нее не получится.

Отец может стерпеть ее угрозы раз или два, но терпением монаха он не отличается.

— Если они будут приставать к тебе на учебе или на играх, ты же мне скажешь, да?

— Конечно, — черта с два.

Я люблю свою маму, но ее способы лезть на рожон с моим отцом не работают.

Скорее уж он в конце концов решит, что от нее больше проблем, чем пользы, и просто избавится от нее.

Сценарий, которого я ни за что не допущу.

— Не буду тебя отвлекать, — говорю я, услышав, как кто-то заговорил с ней на том конце провода.

— Не отрывайся там слишком сильно.

— Есть, капитан.

Она смеется, но перед тем как повесить трубку, напоминает мне нормально поесть и быть осторожным.

Все в той же манере, которая присуще ей уже много лет.

Быть матерью-одиночкой вообще нелегко, но в нашей части города — особенно тяжело. Я изо всех сил старался не лезть в неприятности, но пока рос, люди постоянно… проверяли меня на прочность.

Поэтому я бил их, заставлял истекать кровью и молить о несуществующей пощаде.

И маме приходилось приезжать, чтобы вправить мне мозги. Впрочем, после первых нескольких раз я научился предаваться своим разрушительным привычкам так, чтобы она об этом не узнала.

В переулках. В глухих подворотнях. В местах, где обитало только такое хулиганье, как я.

Хотя для меня дело никогда не было в проблемах с гневом, от которых страдало большинство тех отбросов. У меня их нет, и я полностью контролирую свои эмоции.

Но мне нравится звук хрустящих костей, ощущение плоти, бьющейся о плоть, и вид крови.

Это чувство, когда ты валишь кого-то на землю и смотришь, как он барахтается в надежде на мою несуществующую милость.

Я жажду власти и контроля, а не насилия ради самого насилия.

Мама думает, что драки, удары и желание причинять боль были просто этапом, который сам собой прошел, когда я занялся хоккеем.

Ладно. Допустим, так и есть.

Меньше всего я хочу волновать ее или взваливать дополнительный груз на ее плечи. Она отдавала мне все с самого дня моего рождения, и я отказываюсь быть неблагодарным куском дерьма.

Только не по отношению к ней.

Я начал подрабатывать, как только дорос до нужного возраста, лишь бы помочь оплатить мой любимый способ разрядки — хоккей.

Я хотел бросить спорт в средней школе, увидев, как покупка всей этой дорогущей экипировки бьет по маминому карману, но она наотрез отказывалась.

— Это первое, о чем ты меня действительно попросил, и я ни за что не позволю тебе бросить это из-за каких-то дурацких денег. Ты занимаешься тем, что любишь, а твоя мама позаботится обо всем остальном, хорошо?

Хорошо.

Взамен я стану звездой НХЛ и отдам ей все деньги, которые заработаю.

Так я думал тогда. И думаюдо сих пор.

Несмотря на те бельма на глазу, что преграждают мне путь на парковке клуба в центре города.

«Росомаха» — да, название в честь «Волков» — это наполовину мотоклуб, наполовину бар, и мы в основном собираемся здесь, чтобы отпраздновать победы и подцепить хоккейных фанаток для торжественного секса.

Но в последнее время вся эта суета кажется сплошным геморроем.

Секс.

Это просто так… скучно.

Да, трахать других, подминать их под себя и смотреть, как они извиваются, давало мне минутное удовольствие, но все это так скоротечно.

Дело в том, что, хотя я и мог кончать, все это оставалось на уровне физиологии и никогда по-настоящему не цепляло меня ментально.

А я перепробовал все доступные дырки. И пол не имеет значения.

Дырка есть дырка, неважно, к кому она прилагается.

Но это поверхностное удовольствие мне просто больше не интересно.

Так что я какое-то время назад вообще завязал с этим.

А вот наблюдать? Это уже куда интереснее. Есть что-то категорически интригующее в том, чтобы смотреть, как другие теряют себя в сексе, показывая свое истинное лицо, пусть даже лишь на это краткое мгновение.

То, на что, как мне кажется, я сам по своей природе просто не способен.

Возможно, именно этот изъян — моя неспособность чувствовать что-либо помимо человеческих тел — и является причиной того, почему секс теперь превратился в ужасную пытку.

Тем не менее я бы не прочь присоединиться к веселью внутри, чтобы расслабиться и сбросить напряжение, которое все еще сковывает мои плечи. Может, забыть об одном конкретном хоккейном принце, под кожу которому мне так не терпится залезть.

Поиграть немного с его нутром.

Слегка спровоцировать его.

Но я не могу этого сделать — ни зайти внутрь, ни забыть о принце. И снова спасибо людям, которых здесь быть не должно.

Пятеро, если быть точным. Строгие костюмы, начищенные туфли, мрачные лица, будто они позируют для похоронной речи. Ставлю на то, что для отцовской.

С их накрахмаленными воротничками и похоронной осанкой им здесь просто не место. Они слишком чистенькие, слишком выглаженные, слишком Осборны для места, которое воняет пролитым виски и выхлопными газами.

Парковка клуба выглядит так, будто пережила несколько войн и проиграла каждую из них. Потрескавшийся асфальт, окаменелая жвачка и пивные бутылки в лужах, от которых несет так, словно под ними кто-то сдох. Фонарь над дверью мерцает, будто на аппарате ИВЛ, заливая все депрессивным жужжащим желтым светом, от которого их костюмы кажутся дешевкой.

Среди них стоит смуглая женщина в безупречно строгом костюме, с тугим хвостом и на шпильках.

— В прошлый раз у меня не было возможности представиться. Меня зовут Лира, и я официальный юрист семьи Осборн.

— Разве юристу нужно столько телохранителей? — я отталкиваюсь от мотоцикла и медленно направляюсь к ней. Она остается неподвижной, но ее губы чуть поджимаются, когда я останавливаюсь в нескольких шагах от нее. — Или вы, возможно, боитесь скромного меня?

— Эти господа были посланы вашим отцом, чтобы обеспечить вашу безопасность, мистер Осборн.

Я смеюсь, и в этом смехе нет ни капли юмора. На самом деле он настолько издевательский, что по ним пробегает тень неловкости.

— Обхохочешься, — говорю я бесстрастным голосом. — Вам не кажется, что вся эта ситуация категорически уморительна, Лира?

— Я не совсем понимаю, о чем вы.

— Нет? Забавно, потому что человеку, который зачал меня, было глубоко плевать на мое существование всю мою жизнь. А теперь, когда он лишился наследников мужского пола, я стал кем-то вроде мессии? По-моему, это крайне забавно. А вам так не кажется?

Она откашливается:

— Пожалуйста, обдумайте все очень тщательно, мистер Осборн. Семья предоставляет вам щедрые условия. У вашей матери будет собственная вилла в Грейстоун-Ридже, а у вас — пентхаус, а также значительный пакет акций «Osborn Corporation» и ее дочерних компаний. Разумеется, ваши студенческие долги будут погашены, как и все долги вашей матери.

— Боюсь, этого мало, чтобы я продал душу дьяволу, — я протискиваюсь мимо мужчин. — Передайте отцу мои соболезнования по поводу скорой смерти его наследия.

— Вы не сможете вечно бегать от того, кто вы есть, мистер Осборн, — эхом раздается за спиной ее голос.

— А вы стойте и смотрите, как я это сделаю, — говорю я, не оглядываясь.

— С прискорбием сообщаю, что в будущем нам, возможно, придется прибегнуть к крайним мерам.

Я не отвечаю. Они не заслуживают моих слов.

Теперь они не смогут причинить мне вред, когда я их единственный шанс на выживание. И маме они тоже не могут навредить, потому что это верный способ заставить меня окончательно слететь с катушек и уничтожить их жалкие жизни.

В отце нет ни единой капли отцовских чувств, но он не идиот. К тому же бизнесмен. Он будет продолжать искать лучший способ переманить меня на свою сторону. Займет ли это год, десять или двадцать лет — он не перестанет пытаться.

А я буду раз за разом рушить его надежды. Точно так же, как он рушил мои каждый раз, когда я ждал его, а он так и не появлялся.

Это будет моя сладкая месть человеку, который всегда был лишь проблемой в нашей с мамой жизни.

Стоит мне переступить порог клуба, как он взрывается — радостные крики переплетаются с алкоголем и невнятной речью. Восторженные руки хлопают меня по спине, потные тела прижимаются со всех сторон, каждый пытается урвать от меня кусочек.

Я натягиваю свою дежурную улыбку как вторую кожу, поднимая бокал и отвечая на похвалу привычными фразами: «Это общая заслуга» или «Поаплодируйте моим парням, Ричардсону и О'Коннору».

Мои попытки проявить скромность не особо работают. Парни подхватывают меня и качают на руках, заставляя весь клуб скандировать: «Капитан! Капитан! Капитан!»

Это… как минимумнеудобно.

Но я терплю. Они убивались ради этого матча, и победа над «Гадюками» — это уже само по себе чемпионство. У нас просто гроши по сравнению с их финансированием, экипировкой и крутыми тренерами.

Единственная причина, по которой мы победили, — это чистая решимость.

И, ну, мне все же удалось вывести из строя их главного козыря, левого нападающего Армстронга.

Не то чтобы я не пытался сделать это во время прошлогодних игр или более ранних матчей, но он всегда был скользким, словно хамелеон, и менял личности за долю секунды.

К тому же он почти не обращал на меня внимания, переключаясь на защитников.

Заставило ли это меня усерднее работать в защите? Возможно. Я скорее атакующий центральный нападающий — или был им раньше. В последние пару лет я играю в защите так, как никому и не снилось.

Отточил этот навык до такой степени, что даже Ричардсон не может за мной угнаться, а ведь он один из лучших защитников в лиге.

И оно того стоило, потому что сегодня вечером я наконец-то залез кнему под кожу.

Разряд тока пронизывает меня при воспоминании о презрении, которое исходило от него волнами, когда он впечатал меня в борт.

Удар был настолько жестоким, что борт треснул, и он свалился на меня сверху с дикими глазами и оскалом, тяжело дыша, словно раненый зверь.

Загнанный в угол.

Даже несмотря на то, что это он вжимал меня в лед.

Тогда я протянул к нему руку. Без понятия зачем.

Вот и сейчас думаю об этом и все равно не пойму, что хотел сделать. Снять с него шлем? Коснуться его лица?

Или это было что-то куда более темное, как три года назад?

Теперь уже не узнаешь, потому что Кейн стащил его с меня, а Джуд полез со мной драться.

Сплошной геморрой, честно говоря.

Я втащил ему сильнее, чем обычно в таких стычках, потому что он прервал кое-что важное.

То, чтомогло оказаться важным.

Я покачиваюсь, когда парни наконец отпускают меня на землю, но это связано не столько с приземлением, сколько с головокружительной потребностью вдребезги разбить маску Армстронга.

Сегодня вечером я пустил по ней первую трещину, но могу сделать ее больше, шире и настолько невероятно глубокой, что он сломается безвозвратно.

Мои сокомандники отрываются по полной, не буду им мешать. Они это заслужили.

Все в клубе танцуют, общаются, трутся друг о друга в танце, пьют, пьют и еще раз пьют.

Я ненадолго присоединяюсь к ним, позволяя волне унести меня, запрокидываю голову и растворяюсь в громких басах музыки.

Но никакое изобилие ощущений не способно распутать узлы напряжения, сковывающие мои плечи.

Или развеять онемение, затаившееся в груди.

Меня вообще трудно чем-то зацепить. В теории я понимаю, что секс, алкоголь, тусовки и все то, чем увлекаются люди моего возраста, должны приносить веселье.

Но нет.

Помимо хоккея и моего мотоцикла, я ни в чем не нахожу удовольствия.

Однако, усердно делаю вид, что это не так.

Я подхожу к барной стойке и заказываю выпивку, приглядывая за парнями на случай, если кто-то из них переберет.

Завтра у нас легкая тренировка, и хотя мы выиграли сегодняшний матч, это только начало, а не конец чемпионата.

Я намерен выиграть его в этом году, что даст мне дорогу в НХЛ и, что еще важнее, солидный чек.

У О'Коннора и особенно у Ричардсона тоже есть шанс попасть в профессионалы, если они сосредоточатся на игре и перестанут отвлекаться на сопливые чувства и мимолетные интрижки.

— Капитан! — Ричардсон плюхается на барный стул рядом со мной, от него несет виски, и протягивает мне свой телефон. — Ты это видел?

Это статья из крупного спортивного онлайн-журнала. Заголовок гласит: «Волки» громят «Гадюк» в сенсационном матче.

— Они использовали слово «громят». Разве это не офигенно? Их фанаты просто слезами захлебываются в комментариях.

— Так им и надо, — я забираю телефон из его руки и пересылаю статью себе.

— Отличная идея. Скину ее в общий чат, — он быстро печатает, не глядя на меня. — У меня есть еще статьи, так что их тоже отправлю. Пресса просто слюни пускает по твоей игре, Капитан!

— Ты тоже отлично сыграл, Ричардсон.

Он расплывается в своей мальчишеской ухмылке, глядя на меня, а затем снова утыкается в телефон, строча сообщения.

Я достаю свой мобильник, открываю статью и приближаю главное фото.

Мой шлем прижат к шлему Армстронга, а рука сжимает его воротник.

На снимке этого особо не видно, но я ухмылялся, пока он свирепо пялился на меня, угрожая убить, порубить на мелкие кусочки и оставить мой череп себе на память.

Армстронг, похоже, весьма изощрен в своих мрачных фантазиях, и, да, возможно, это не совсем здорово или безопасно, но мне хочется посмотреть, что еще он сможет выдать.

Еще хотя бы разок.

И все.

Не очень разумно. Знаю.

Но есть что-то в этом Престоне Армстронге…

Я приближаю его лицо, и мощный разряд пронзает меня, воспламеняя каждый нерв.

А вот это уже интересно.

Было бы смешно, если бы я сам не находил это больное внимание, которое уделяю Армстронгу, слегка пугающим.

Он этого еще не знает, но сегодня вечером он дал мне именно ту лазейку, которая была мне нужна, чтобы заполучить его ровно там, где я хочу.

Убедившись, что все члены моей команды разъехались по домам — в одиночку или с подцепленной на ночь подстилкой, — я покидаю клуб.

Но не еду домой.

Не могу.

Уже час ночи, а я слишком взвинчен, чтобы спать. Выпивка не помогла, как и роль бесплатного менеджера команды. Ничто не притупило мои чувства настолько, чтобы я смог уснуть.

А поскольку я не могу затеять драку со случайными прохожими — ну, вообще-то могу, но сегодня это будет лишним геморроем, — я еду на мотоцикле на ледовую арену.

Ночные одиночные катания и отработка бросков всегда приводили меня в чувство и возвращали в некое подобие реальности.

Час пятнадцать ночи, когда я толкаю двери арены. Воздух здесь холоднее, он пропитался застарелым потом и легким едким запахом дезинфицирующего средства.

Освещение наполовину отключено — горят лишь несколько гудящих люминесцентных ламп, оставленных каким-то ленивым уборщиком. Остальная часть здания тонет в полумраке. Эхо моих шагов в бетонном коридоре звучит слишком громко в этой тишине.

И это чувство одиночества… успокаивает.

Тренер иногда называет меня волком-одиночкой, не потому что я не командный игрок — я получил должность капитана отнюдь не за эгоизм, — а потому что, по его словам, я ярче всего раскрываюсь, когда действую один.

Это правда.

Я всегда со всем справлялся сам, когда мама боролась за нашу жизнь, беря больше смен, чем это физически возможно для человека, чтобы нам было что есть.

Не то чтобы отец никогда не давал нам денег. Давал. Но она отказывалась их тратить, притрагиваясь к ним лишь тогда, когда ситуация становилась совсем критической. Остальное она откладывала в трастовый фонд для меня, которым я тоже отказываюсь пользоваться, даже когда мне исполнится двадцать пять.

Отец называет это гордостью нищебродов. Но это не так. Мы с мамой всегда хотели от него лишь одного — чтобы он был отцом, которым он почти никогда не являлся. Нам не нужны его деньги.

Раздевалка пуста. Вдоль скамеек стоят сумки с потным снаряжением после недавней игры. Я бросаю ключи, провожу рукой по лицу и замираю, заметив, что моих коньков нет, как и всех пяти моих клюшек.

Резкий треск, похожий на раскат грома в закрытом помещении, разносится эхом в воздухе. Затем еще один. И еще.

Треск ломающегося дерева.

Я иду на этот звук по коридору, мимо клетки с инвентарем и торговых автоматов, пока воздух не становится холоднее, резче и чище.

Мои шаги замедляются возле катка, когда я вижу, кто там находится.

Престон Армстронг.

Спортивная куртка «Гадюк» и джинсы выглядят блеклыми при тусклом освещении, но коньки на его ногах безошибочно мои. Обломки клюшек усеивают лед вокруг него, пока он плавно наворачивает широкие круги, словно призрак, бродящий по одному и тому же маршруту.

У него на голове беспорядок, влажные светлые пряди падают на лоб, губа разбита, и он слегка морщится, делая глоток из бутылки «Jack Daniels».

И какое-то мгновение я просто стою.

Плевать на то, какую истерику он тут устроил или что переломал клюшек на каких-то пять с лишним тысяч баксов.

Есть кое-что куда более интересное.

Он сам.

Престон действительно принц. Слишком золотой, слишком безупречный, но каким-то образом ему все равно удается наэлектризовывать воздух вокруг себя чем-то первобытным и древним.

Свет льется на его волосы и превращает их в жидкое золото, мягкие волны касаются воротника его куртки «Гадюк». Его лицо — сплошное противоречие: плавные линии, резкие скулы, настолько точная симметрия, словно оно высечено из чего-то куда более прочного, чем кость.

Но именно от его глаз я не могу оторвать взгляд.

Зеленые, но не мягкого оттенка. Не цвета луга или весны. Его глаза темнее, глубже — что-то ближе к опасности. Тот самый взгляд, который, как я могу представить, стал бы последним, что я увидел перед тем, как утонуть. Они затягивают и затягивают, пока я не забываю, что должен дышать.

Может, они заколдованы.

Даже с синяками и разбитой губой, с тенью изнеможения в глазах и половиной бутылки алкоголя в крови, он все равно выглядит недосягаемым. Будто Вселенная слепила его из чистого искушения, а затем бросила вызов всем остальным, посмев предложить нам устоять.

У него все то же лицо сказочного принца — неземное, сияющее, красота, от которой возникает ощущение, будто ты нарочно смотришь на яркую лампочку. Она ослепляет совершенно неправильным образом, но я просто не могу перестать пялиться на него.

И, возможно, именно поэтому хочу украсть этот свет, закупорить его в бутылку и оставить принца только для себя.

Слегка встряхнуть его, немного наказать за то, что посмел забыть обо мне.

Не то чтобы я злился из-за того, что произошло пятнадцать лет назад, но кто знает. Может, и злюсь.

Глядя на него, я испытываю жгучее желание перегнуть его через колено и преподать, блять, урок хороших манер.

В конце концов, он сам только что доставил себя прямо к моему порогу.

Я делаю шаг вперед из-за его спины, мои ботинки хрустят по льду.

Но останавливаюсь, когда кое-что замечаю.

Прямо за его левым ухом красуется татуировка Инь и ян, маленькая и едва заметная, контрастирующая с гладкой бледной кожей его шеи.

Престон вяло оборачивается, черное кольцо на его указательном пальце скрежещет о горлышко бутылки.

Я действую быстрее, чем мой мозг успевает сообразить.

Стоя позади него, я скольжу рукой вверх по его шее, наматываю на кулак прядь его золотистых волос и рывком запрокидываю его голову назад, чтобы он посмотрел на меня.

Вблизи его глаза стеклянные, расфокусированные, но что-то с ними происходит, когда он видит меня.

Они расширяются. Лишь на самую малость, но этот взгляд ласкает мое лицо так близко, что кровь бросается мне в голову.

Тот самый Престон Армстронг, который считает невозмутимость олимпийским видом спорта, в котором он преуспел даже лучше, чем в хоккее, кажется, не в силах контролировать выражение своего лица рядом со мной.

Это зрелище заводит меня, растекаясь по позвоночнику огненным взрывом.

Похоже, на этот раз Престон крупно облажался.

Потому что я в настроении проверить его пределы и сломать их.

Улыбка трогает мои губы, пока садистское напряжение скручивается в животе:

— Что ж, это один из способов сказать, что ты скучал по мне, мой принц.

Глава 5

Престон

Я так-то не собирался приходить сюда сегодня ночью.

Да и вообще приходить, если уж на то пошло.

Где вообще, блять, находится это место?

На арене «Волков» — вот где. Последнее место, куда мне следовало притаскивать свою задницу после избиений Ленина по приказу моего дорогогопапочки.

Каждый раз, когда я лажаю в эпических масштабах, мне приходится терпеть очередной урок прилежного поведения.

Ну или получать должное наказание.

Чтобы сбить с меня спесь и поставить на место.

Обычно я гоняю как ненормальный, едва не разбивая очередную тачку, или пытаюсь поучаствовать в охоте с членами «Венкора».

Как старшему члену организации, мне больше не обязательно убивать, но это правило может идти к черту прямо и бесповоротно. Единственная отдушина в «Венкоре» — это убийства.

Или, если точнее, сама охота.

Но чем выше мы продвигаемся по иерархической лестнице «Венкора», тем меньше в этом веселья. Сейчас наша миссия по большей части наблюдать.

После выпуска мы с Кейном и Джудом пройдем финальное испытание, чтобы стать Основателями. Этого положения можно достичь, только родившись в одной из четырех семей-основателей.

Ура мне, наверное.

Значит ли это, что мы превратимся в собственных отцов?

Блевать тянет от этой перспективы, если честно. Меня аж передернуло.

Надо было ехать на охоту или прикатить бесить Джуда и Кейна.

Но нет, версия меня примерно часовой давности сочла эту идею нелепой. Поехать к Кейну и Джуду, которые либо начнут допрашивать меня о моем пиздецовом выступлении, либо будут пристально наблюдать, будто я вот-вот сломаюсь?

Нет уж, спасибо, ответил мой гениальный мозг, приводя нас прямо в крысиный городок, где воняет мочой, блевотиной и наркотой.

Эта дыра — прямая угроза здоровью, отвечаю.

Но также это место, где свершится моя сладкая месть Осборну.

Он — причина, по которой я облажался сегодня вечером, получил выговор от отца и был избит Лениным.

В груди немного хрипит при дыхании из-за удара этого громилы, но обезболивающие вперемешку со старым добрым «Jack Daniel's» помогают.

В основном потому, что я наконец-то ничего не чувствую.

Впрочем, не настолько, чтобы отказаться от своей мести, потому что вершу ее прямо сейчас.

Поздоровайтесь со сломанными клюшками Осборна. Дешевки какие-то, за исключением одной, но теперь и ей конец, и у этого деревенщины больше нет счастливой клюшки.

Ой.

Как жестоко. Я бы с удовольствием это повторил.

Но именно это решение привело меня сюда, в этот самый момент, — когда толстые пальцы Осборна путаются в моих волосах, а тело выгнуто назад далеко не в самом удобном положении.

— Рад, что ты присоединился, Осборн, — ухмыляюсь я, глядя на него снизу вверх, и слова легко слетают с языка. — Боюсь, ритуал ломания клюшек объявляется закрытым.

Осборн — или его близнец. Серьезно, он обзавелся им за эту ночь? — смотрит на меня сверху вниз, совершенно невозмутимый. Теперь, без шлема, он выглядит еще более чужим.

Как вампир. Глаза пугающе темные, словно серый цвет поглотил голубой. Волосы коротко пострижены по бокам и объемные сверху, а на лоб падает непокорная прядь.

Она меня бесит. А может, и все его лицо целиком.

Думаю, оно бы смотрелось куда лучше с синяками, сломанным носом и фингалом под глазом.

Нужно что-то сделать, чтобы нарушить эту суровую симметрию, которая меня раздражает.

Между нами натягивается некое напряжение, обвивая мои легкие, словно цепь.

Погодите. Там реально цепь.

Или намек на нее, выглядывающий из-за ворота его футболки.

Интересно, как выглядит остальная ее часть. Держу пари, не очень привлекательно.

Ужлучше так тому и быть.

— Это ты пришел принять мое предложение, Армстронг, м-м? — он наклоняется, и я понимаю, что он близко.

Даже слишком — и дело не только в его руке, сжимающей мои волосы. А в том, как оннависает надо мной, прямо за спиной, почти не оставляя пространства между нами, — так близко, что я чувствую его запах. Алкоголь. Свежий дуб. Кожа.

От него всегда так пахло — кожей, — даже посреди игры, когда он был насквозь мокрым от пота и погребенным под формой.

Прямо сейчас этот густой и всепоглощающий аромат исходит от его поношенной куртки. Словно искра проклятия, касающаяся задней части моей шеи.

— Предложение выбить тебе зубы? Конечно, — я подношу бутылку с алкоголем ко рту, но моя голова запрокинута назад, а с равновесием у меня сейчас не очень, так что часть алкоголя выплескивается и стекает по моему подбородку.

И именно туда сейчас направлено внимание Осборна. На мой подбородок. Нет, может, чуть выше?

Его взгляд ласкает мою кожу, словно это его руки — большие, грубые и выбивающие из равновесия.

Губы покалывает, и я на секунду отвлекаюсь, потому что в его глазах вспыхивает что-то яркое и блестящее, и мне хочется выколоть их, немного изучить и заодно ослепить его к чертовой матери.

Но да, точно не в моем нынешнем состоянии, потому что меня шатает, в глазах плывет, и я едва держусь на ногах. Кто-то сказал бы, что мешать алкоголь с обезболивающими — не самая гениальная идея, но, возможно, в этом и был весь смысл.

— Если не ошибаюсь, я предлагал тебе кое-что другое — его взгляд скользит к моему, голос едва заметно понижается. — Сосредоточься, Армстронг.

— Трудновато это сделать, когда ты дышишь мне в шею, чертов извращенец.

Этот ублюдок наклоняется еще ниже, так что его губы оказываются в нескольких сантиметрах от моих. Линия его губ изгибается, словно весь этот нудный разговор его смешит.

— Я тебя отвлекаю?

— Ты меня бесишь.

— Польщен.

— Это был не комплимент.

— Позволю себе не согласиться, — его дыхание скользит по моей челюсти, поверх влаги от алкоголя, дурманя голову сильнее, чем «Jack Daniel's». — Как насчет небольшого напоминания о сути моего предложения?

— Нет, спасибо, не интересно. Кстати об интересном: покоятся с миром твои клюшечки, Осборн. Слышал, у вас, ребятки, туго с финансированием, так кто же теперь их тебе заменит? Какая жалость. Но могу помочь, если ты встанешь на колени и оченьхорошо меня попросишь. Только ты должен быть убедительным. Никакой любительской актерской игры я не потерплю. И если мне понравится твое выступление, я, возможно, даже куплю тебе клюшки получше взамен твоих дешевок.

Я говорю длинными сплошными фразами, потому что он дышит мне прямо в лицо в глубоком, контролируемом ритме. Его плавные выдохи скользят по моей коже, словно новейший наркотик на рынке.

Хотя эта дрянь меня ни черта не берет. Она лишь слегка щекочет моих демонов.

Это же, однако, заставляет меня напрячься до предела.

Желудок сжимается, и волна адреналина выстреливает из мест его прикосновений ко мне, распространяясь вплоть до моей и без того сдавленной груди.

Оно вернулось — то омерзительное, неконтролируемое чувство, которое возникло у меня во время игры. То самое, из-за которого я решил, что Осборн будет смотреться куда лучше размазанным по борту, и заработал себе удаление.

Сейчас нет никакой игры, нет толпы, нет шума. И тем не менее эффект тот же. Даже хуже, честно говоря. В давящей тишине и под гул люминесцентных ламп оно накрывает сильнее, словно пытается вырваться из меня наружу.

Когда мозг затопляет белый шум, я трясу головой.

Нет.

Я поклялся больше никогда не позволять Осборну иметь надо мной такую власть. Онне заставит меня потерять контроль.

Поэтому, хотя мне хочется отрубить ему руку за то, что он трогает меня, я не стану резко отстраняться, провоцировать драку или выдавать свой дискомфорт.

Прикуси язык и терпи, мелкий ублюдок. У всего есть конец. И это тоже в конце концов закончится.

Спасибо за напутствие, демон. Какое очарование.

— Если ты хотел купить мне клюшки получше, нужно было просто прихватить их с собой, — произносит он хриплым голосом, и слова звучат так, будто он говорит их прямо мне в рот, а не в лицо. — Но ты решил устроить эту истерику, чтобы привлечь мое внимание. Что ж, ты добился своего, принц фей. Что дальше?

— Ошибочка, — я подношу бутылку ко рту, полагая, что хотя бы так он отодвинется от моего лица — но нет. — Я не планировал покупать тебе клюшки и не собираюсь. Просто сказал, чтомог бы, если ты встанешь на колени и попросишь.

— Вот где ты хочешь меня видеть? — его ухмылка медленно расползается, взгляд снова скользит по моим губам. — На коленях?

Мои губы приоткрываются, потому что горлышко бутылки сейчас буквально зажато между нами, и я не могу поднять руку выше — не когда его дыхание скользит по моим влажным губам, словно проклятие.

По коже бегут мурашки. Или мне кажется. Мне противно. Полностью. Абсолютно. Настолько, что меня сейчас вырвет.

С секунды на секунду.

С секунды…

Но ничего не происходит.

Ни тошноты, ни белого шума. Вообщеничего.

Хотя нет, кое-что есть.

Его губы.

Они опускаются ниже, приближаясь, пока напряжение скручивается между нами, заряжая воздух силой огненного взрыва.

Дыхание перехватывает в горле, словно я вот-вот задохнусь насмерть без всякого давления снаружи.

Его губы вот-вот коснутся моих.

Сделай что-нибудь.

Останови это…

В последнюю секунду Осборн меняет направление и обхватывает губами бутылку; его вторая рука скользит поверх моей, заставляя запрокинуть ее выше, чтобы он мог выпить.

Его кадык дергается раз, другой, и я невольно слежу за этим движением. Я сглотнул, горло сжалось, а все тело одеревенело, будто меня ударило шокером.

Белый шум снова заполняет голову этим гулом.

Мой мозг словно старый телевизор, застрявший между каналами. Звук шипит, мир мерцает, и я оказываюсь в ловушке где-то между слишком высоким и слишком низким уровнем громкости.

Я не могу говорить — могу лишь смотреть, как Осборн позволяет части алкоголя стечь из его рта в мой, проникая сквозь мои приоткрытые губы и обжигая язык.

И он тоже за этим наблюдает. Его привычная ухмылка исчезла с лица, а глаза вспыхивают таким ярким оттенком, что из моих легких разом вышибает весь воздух.

Это почти… ослепляет.

— М-м. Возможно, мне стоиточень серьезно подумать над твоим предложением, — он высовывает язык и проводит им по нижней губе; мои глаза следят за этим движением, и мозг на долю секунды коротит.

Затем долгий скрежещущий шум исчезает, и внешний мир снова обрушивается на меня.

Словно звуковая бомба — все звуки прорываются разом.

Я выталкиваю себя из орбиты Осборна, буквально отлетая через лед, спотыкаюсь о несколько сломанных клюшек и едва не падаю, прежде чем успеваю удержать равновесие.

Он не двигается, лишь пристально наблюдает за мной, чуть склонив голову, а на его бесячих губах играет ухмылка.

Эй, хватит пялиться на его губы, говорит мой мозг.

Еще секунду, отвечают мои глаза, или вторая половина мозга, или какой бы там блядский некомпетентный сукин сын ни заправлял сейчас всем процессом.

Мое дыхание становится глубже и жестче, чем после жесткого кардио; грудь вздымается и опускается в такт моим расшатанным нервам.

Тем самым, которые не смог успокоить даже коктейль из алкоголя и обезболивающих — ставлю этой смеси три из пяти за нестабильность результата.

— Итак… — Осборн совершенно спокойно плетется ко мне, и я слежу за каждым его шагом, будто он в любую секунду может на меня наброситься.

Что полная чушь. Это я набрасываюсь на людей, а не наоборот.

— У тебя кинк такой? — он останавливается в нескольких шагах от меня и пинает одну из сломанных клюшек. — Красть и уничтожать мои вещи.

Я прищуриваюсь, а затем вспоминаю, что действительно надел его коньки, потому что хотел сделать круг по льду пьяным и, возможно, под кайфом. Еще одно решение, которое версия меня менее чем часовой давности считала гениальным, и прямо сейчас я от нее публично отрекаюсь.

Ты уволен, демон.

— Эти коньки тебе велики, мой принц. Ты покалечишься.

— Оу, переживаешь за меня? Как трогательно. Погоди, дай-ка я пророню пару слезинок раз такой повод, — я делаю вид, что вытираю глаза.

— Переживаю? Не особо. Просто ненавижу отмывать кровь со своего льда.

— Не обольщайся. Я бы не стал истекать кровьюради тебя.

— Ради меня — нет, но ты бы истек кровьюна меня, я прав?

Говорит он хриплым тоном, делая шаг вперед. На коньках мы примерно одного роста, и я даже могу смотреть на него сверху вниз.

Я стою на своем, отказываясь сдвинуться с места — потому что да пошло оно все к черту, — но мои пальцы крепче сжимают горлышко бутылки.

— Говоришь прямо как псих. Мне подать судебный запрет на твое приближение ко мне?

— Это я должен сделать, учитывая, что ты сам явился на мой каток посреди ночи и ведешь себя как какой-то жалкий неудачник, не умеющий проигрывать, — он протягивает руку к моему лицу.

Я отбиваю ее бутылкой, разбрызгивая капли алкоголя по льду.

— Не трогай меня.

— Почему? — он медленно склоняет голову, будто я головоломка, которую он намерен разгадать. — Боишься?

— Ага, подцепить заразную херню какую-нибудь в этой дыре. К твоему сведению, находиться здесь вредно для здоровья, так что если хочешь халявы, придется стать моим слугой на неделю.

— Боже, это еще один твой кинк? Ну-ка, расскажи.

У этого ублюдка точно не все дома. Я пытаюсь вспомнить, всегда ли он был такой грандиозной занозой в заднице.

Но я, честно сказать, встречался с ним только на льду.

Я почти уверен, что в основном он вел себя как… ну, мелкий сукин сын, который без труда перетягивал на себя внимание СМИ, но при этом больше походил на Кейна. Тихий и скучный.

Теперь же он просто… другой.

Не могу точно объяснить, в чем дело, но что-то изменилось в его манере речи. Он ведет себя почти так же вызывающе, как и я.

— О чем задумался? Поговори со мной, — он снова протягивает руку, и на этот раз я впечатываю свободную ладонь в его кадык, мгновенно перекрывая ему воздух и не давая до меня дотронуться.

— Какая часть фразы «не трогай меня» тебе непонятна, ублюдок?

Он поднимает обе руки вверх.

— Никакого злого умысла. Только сплошь невинность.

— В прикосновениях нет ни черта невинного!

Мой голос срывается на крик, я тяжело дышу, сжимая горло с такой силой, что чувствую, как натягиваются и пульсируют сухожилия на его шее.

— Хочешь меня убить? — выдавливает он из себя, его лицо краснеет. — Давай, малыш. Уверен, в твоем исполнении это будет выглядеть феноменально.

М-малыш.

Этот мудак только что назвал менямалышом?

Я, блять, убью его…

— Обожаю выражение твоего лица, Армстронг, — его мышцы напрягаются, слова едва вырываются из горла, но он все еще, блять, продолжает трепаться.

— Научись уже затыкать свой гребаный рот!

— О нет. Теряешь самообладание? Не нравится быть загнанным в угол?

— Мечтай, — я отталкиваю его. — Меня невозможно загнать в угол.

— Все с этим сталкиваются… рано или поздно, — он проводит пальцами по красным следам, которые я оставил на его шее. От этого в моей груди что-то екает. — Просто у некоторых это получается красиво.

Мои губы растягиваются в жестокой ухмылке.

— Думаешь, я красивый?

— Думаю, ты прекрасно знаешь ответ на этот вопрос. В этом-то и проблема.

— Тогда перестань смотреть.

— Не думаю, что смогу, — он скользит по мне взглядом от лица к груди, затем к конькам и обратно вверх. Чем дольше он смотрит, тем ярче разгорается жжение в моем желудке, сжимая и скручивая его, будто меня вот-вот стошнит.

Его глаза останавливаются на моих — спокойные, но с чем-то затаившимся прямо под поверхностью.

— Мне уж слишком сильно нравится этот вид.

— Тогда пусть разонравится.

— Так вообще кто-то говорит?

— Теперь говорят.

— Как скажешь, — он снова протягивает руку. — Как насчет того, чтобы продолжить с того места, на котором мы остановились? Я с удовольствием выслушаю твое встречное предложение.

— Что?

— Я пригласил тебя прокатиться на моем члене, уже забыл?

Белый шум в голове становится громче, пытаясь заполонить мои мысли, но я выдавливаю из себя насмешливую ухмылку.

— Ты гей что ли?

Его улыбка становится шире.

— А тыхочешь, чтобы я был геем?

— С чего бы? Просто уточняю, учитывая этот твой бессовестный флирт.

— Бессовестный, значит?

Этот мелкий ублюдок и его манера отвечать вопросом на вопрос бесят до чертиков.

— Да, бессовестный.

— Так ты все-так понял, что я флиртую?

— Ты ведешь себя слишком нагло.

— Рад, что ты заметил. Я уж начал думать, что до тебя медленно доходит.

— Значит, ты гей.

— Считай как тебе нравится. Могу побыть и геем — ради своих нынешних целей. Мне вообще нравятся все, и я лично плевал на ярлыки.

Что это вообще, блять, значит? Он — пансексуал? Нет, херня, иначе он бы прямо так и сказал, значит, мне его «без ярлыков» что ли называть?

И я знать не знал, к слову, что ему нравятсявсе.

Точно уверен, что у него были отношения с девушками. Он встречался с Далтон — нынешней одержимостью Кейна. Ее зовут Далия, но я никогда в жизни не назову ее реальным именем.

Один из моих приступов мелочности? Возможно.

Я вскидываю подбородок.

— Не хочу тебя расстраивать, но я натурал до мозга костей.

Он снова окидывает меня взглядом, и на его губах появляется эта бесячая ухмылка.

— Серьезно?

— Да. Но можешь полюбоваться мною издалека или вступить в клуб «Хочу переспать с Престоном». Только там не протолкнуться, будь поаккуратнее.

— Зачем мне какой-то клуб, когда прямо передо мною его идол, — он сокращает расстояние между нами за долю секунды.

Мои глаза округляются, когда он обхватывает ладонью мой затылок и начинает подаваться вперед. Кожа будто натягивается, — словно я падаю в свободном падении прямо в бездну в своей голове.

Глубокое отвращение поднимает свою голову, и к горлу подступает тошнота.

В момент абсолютной паники я сжимаю кулак и бью Осборна в лицо. Он теряет равновесие, его рука соскальзывает с моего затылка, когда он падает.

Я разворачиваюсь и ухожу, а его ехидный смех заполняет мои уши.

Забудьте про мелкую месть. Я устрою этому типу настоящий ад за то, что онпосмел до меня дотронуться.

Никто не смееттак ко мне прикасаться.

Никто.

Глава 6

Престон

— И я такой: отсосите, сучки! — смеюсь я. — Простите за мой французский, если только вы не против. Уловили связь? Потому что у вас французская фамилия, а я наполовину француз?

Моя шутка пролетает мимо ушей, вернее, мимо ушей доктора Дюре. Потому что, да, разумеется, мне нужны врачи. Она одна из них — я с ней разговариваю, а она делает пометки в своем маленьком черном блокноте.

Скажем так: я чуть не попытался придушить ее в нашу первую встречу. В свое оправдание скажу, что мне было лет одиннадцать, матери не стало, а я хладнокровно убил своего преподавателя. Из-за этого отец совсем слетел с катушек и пытался исправить меня любыми возможными методами.

Сюда, разумеется, входил звонок его лучшему приятелю Регису Каллахану — отцу Джуда, — который посвятил свою фармацевтическую империю тому, чтобы «сделать меня лучше». И именно тогда появился Джулиан — этот жадный до власти тип, который сейчас заменяет Региса и руководит операцией «Сколько препаратов можно вкачать в Престона, прежде чем он ссохнется и сдохнет?».

В общем, примерно в то время на горизонте и нарисовалась доктор Вивьен Дюре. Она не мой основной психотерапевт — это место почетно занимает доктор Фенвик с его эксцентричными методами, привычкой тестировать препараты и отцовским знаком качества.

Доктор Дюре — мой терапевт поразговорам. Я вываливаю ей любую херню, какую захочу, а ей платят за то, чтобы она меня слушала.

В первый день нашей встречи она спросила, хочу ли я чего-нибудь, на что я ответил: «Я хочу вас убить», после чего набросился на нее. Все было как в тумане, я мало что помню, но в палату вбежали медсестры и другие врачи и оттащили меня, пока я отбивался и орал: «Я убью вас! Я вас всех убью!».

Не самый звездный мой час. Но, опять же, мне было всего одиннадцать, так что я себя прощаю.

Шучу. Я убил того себя из прошлого.

Я вообще убил множество версий себя самого за свою жизнь.

Впрочем, после того случая любой другой врач сказал бы: «Да ну на хер. Мне столько не платят, чтобы терпеть это дерьмо», после чего уволился бы. Но не доктор Дюре. Отец сто процентов отваливает ей до хрена денег, раз она уже больше десяти лет меня терпит.

Доктор Дюре по-своему эксцентрична. Иначе зачем бы ей возиться с таким психом, как я?

Хотя по ней этого и не скажешь. В смысле, что она эксцентричная. Но, с другой стороны, вы меня-товидели? Я слишком хорошо сливаюсь с окружением.

Может, и она такая же.

Доктор Дюре не похожа на человека, которому место в Грейстоун-Ридже или «Венкоре», — ага, она в составе организации, судя по ее кулону в виде змеи.

Она слишком спокойная для этого места, слишком мягкая. Ее короткие каштановые волосы всегда гладко уложены, а глаза — того странного бледно-зеленого оттенка, какой встречается на старинных картинах, что-то среднее между стеклом и морской пеной.

Она стройная, заученно грациозная. Каждое ее движение тихое и размеренное.

Сегодня на ней кремовая блузка с черным бантом, аккуратная темная юбка и темно-синий кардиган, выглядящий так, будто его только что отутюжили. От нее едва уловимо пахнет жасмином и чистым мылом, что приятно щекочет обоняние.

В углу комнаты стоит диффузор с жасмином, распыляющий аромат вокруг меня, пока он не превращается в настоящий кокон.

Иногда, когда сижу напротив нее, возникает ощущение, будто я внутри пузыря. Все, что находится за пределами комнаты, растворяется — помехи, шум, весь мир.

Не будь она отцовской собачкой, мы бы отлично поладили.

Ну, по крайней мере, она разрешает мне приезжать в ее дом в пригороде, где она живет одна с до хрена каким количеством комнатных растений. Впервые я начал заявляться сюда, когда мне было лет пятнадцать, — просто чтобы побесить ее.

Хотел, чтобы она поняла, что я могу выяснить ее адрес в любой момент и прикончить ее, но тогда она сказала, что если мне комфортнее приходить к ней домой, а не в клинику Каллаханов, то она только за.

Тут и думать было нечего. Дважды меня просить не пришлось.

Ее дом стоит на холме на самой окраине Грейстоун-Риджа. Не уровень роскоши Рейвенсвуд-Хилл, но через огромные французские двери видна часть города и река, которая героически защищает нас от лютой помойки под названием Стантонвилль.

И вот так, в один миг, мое настроение летит в задницу, возвращая к дерьму прошлой недели.

— Хочешь еще что-нибудь обсудить кроме онлайн-игры, в которую играл? — голос у нее тихий и мягкий, но твердый.

Я закидываю руки за голову, лежа на диване:

— Нет, с чего вы это взяли?

— Насколько мне известно, вы проиграли «Волкам», и это повлияло на победную серию «Гадюк», — она делает паузу, замирает сама и прекращает делать записи. — Что ты чувствуешь по этому поводу, Престон?

— Все опупенно, спасибо, что спросили, — я пялюсь на звезды на потолке. Что это еще за детский сад?

— И все?

— Никакой вины я не чувствую, если вас это интересует. Я с таким чувством не знаком, уже забыли?

— Да. Мне просто было интересно, не хочешь ли ты еще чем-нибудь поделиться.

— Понятия не имею, что вам там наплел мой старик, но нет, это было не из-за гребаного Осборна.

— Я не обсуждаю с твоим отцом наши сессии, Престон. Мне казалось, мы это уже обсудили.

Ага, ну да, конечно.

Однажды я решил проверить доктора Дюре, — сказал, что на следующий день устрою полнейший пиздец в отцовском загородном доме, и ждал, что она ему донесет, но она была нема как рыба.

А значит, ей можно было частично доверять. Но только частично, потому что зарплату ей все еще платит мой отец.

— Ты считаешь, что этот… — она смотрит в свои записи. — Осборн стал причиной твоей потери контроля?

— Не оскорбляйте мой интеллект.

— Как его полное имя? Осборн — его фамилия, верно?

— Уверен, вы умеете пользоваться «Гуглом». Вбейте в поисковик «дегенерат и мудак из Стантонвилля», и его имя вылезет первым.

— Вот какого ты о нем мнения?

— Вы бы думали так же, если бы знали этого ублюдка лично.

— Я чувствую сильные эмоции, Престон.

— Сильное желание отомстить — о да, безусловно. Он посмел прикоснуться ко мне без моего разрешения, и не один, а целых два гребаных раза.

Хотя на первый раз мне было в общем-то плевать, потому что… что? Он меня обездвижил? Нет. Не в этом дело. Иначе я бы стал сопротивляться.

…верно?

Допустим, во всем виноваты алкоголь и эти чертовы таблетки. Во всемвсегда виноваты алкоголь и таблетки.

Уж точноне я.

— Вы можете в это поверить? — я сажусь, тут же вскакиваю и начинаю мерить шагами комнату, словно моя душа пытается отделиться от тела. — Яшлепнул его по руке. Сказал ему не трогать меня, блять, — дважды, — а он все равно лез, как паразит с синдромом главного героя. Он хочет меня трахнуть. Точно хочет. Как ивсе. Каждый из этих клоунов с гнилыми мозгами хочет от меня только одного. Чертовы уебищные гремлины с низким IQ, чей коллективный разум сравним с размокшей салфеткой. Клянусь богом, за свои двадцать два года я пережил больше дебильного поведения, чем бессмертное существо за тысячу лет. Еще одна такая встреча, и я выйду из собственного тела и начну преследовать людей из чистой злости.

Доктор Дюре что-то строчит в своем блокноте, и я замираю:

— Что вы там обо мне пишете? «Псих, представляющий угрозу для общества»? Учтите, это не сработает. Отец категорически против того, чтобы запирать меня в психушке. В нем говорит чувство вины за то, что он бросил меня и его не было рядом, когда меня метафорически заперли. Он поклялся, что больше никогда так со мной не поступит, так что вы с доктором Фенвиком можете забить на эту свою влажную мечту.

— Я не хочу запирать тебя, Престон. Мои заметки — это наблюдения только для моих глаз.

Я резко выдыхаю и снова падаю на диван.

— Ага, конечно, — мой голос звучит грубее и тише, когда настоящие чувства, которые я запихивал поглубже с самого того пиздеца на арене «Стантовских Волков», наконец-то начинают рваться наружу.

Именно поэтому я и пришел к доктору Дюре. У меня было такое чувство, будто я задыхаюсь, и мне нужно было выговориться. Потому что пока я гонял, как ненормальный, и чуть не разбил машину, легче мне не стало. Как и отправленное любовнице Сатаны старое видео, где я трахаю ее лучшую подружку — да, Габриэль, ту самую, которой она поливала меня дерьмом, когда я был мелким. Правда, отца это сильно взбесило, в основном потому, что его женушка закатила истерику.

Дед выпорол меня за это отвратительное поведение. Бабушка назвала ненормальным уродом.

Дядя Атлас сказал, что мне нужно научиться выбирать битвы себе по силам.

А отец лишь хмуро на меня посмотрел — как и всегда.

И хотя было приятно видеть, как лицо любовницы Сатаны перекашивается от чистого отвращения, и знать, что она потеряла лучшую подружку, этих эмоций хватило ненадолго.

Удушье вернулось слишком быстро.

И вот я здесь, подвергаю себя безэмоциональной компании доктора Дюре.

— Мне было больно, — шепчу я.

Она подается вперед в своем кресле.

— Какая именно это была боль?

— Не знаю. Просто былобольно, и совсем не в прикольном ключе, типа «О, меня избивают, теперь я чувствую себя живым».

— А в каком тогда?

— Было дискомфортно. Будто меня вышибли из собственной шкуры, растоптали, а потом запретили возвращаться обратно в тело. Мои чувства разом затопило помехами и болью.

— Как ты думаешь, в чем может быть причина?

— В Осборне, конечно! В этом жутком ублюдке! Но не волнуйтесь, мне пришла в голову гениальная идея.

Она приподнимает брови.

Я фыркаю:

— Спасибо за доверие, док. Честно, я тронут.

— Расскажешь мне об этой идее?

— Рад, что вы спросили. Я угнал его мотоцикл!

— Мотоцикл?

— О да, — усмехаюсь я. — Ладно-ладно, давайте по порядку. После того как у Осборна хватило наглости — борзости — заставить меня почувствовать, будто мне тесно в собственной шкуре, я всю ночь бродил по краю крыши. Было весело. Естественно, отец узнал. Потому что Хейз — сертифицированный предатель с комплексом спасателя.

— В общем! После этого я накачался таблетками под завязку, а значит, — сюрприз! — не смог проснуться на следующее утро и пропустил тренировку. Естественно, у Кейна и Джуда от этого подгорело. Джуд практически похитил меня на целую неделю, чтобы «контролировать» и следить, что я вовремя принимаю лекарства. Драматургия высшего уровня, скажите же?

— К чему я это вообще? — я хлопаю в ладоши. — А, точно! Осборн. Я устраивал мозговой штурм на тему лучшей мести, и, разумеется, первой идеей было переспать с его девчонкой. Классика. Но неожиданный поворот — у него, блять, никого нет. Даже какой-нибудь временной подстилки. В романтическом плане этот парень так же бесплоден, как экономика Стантонвилля. Так что тут облом.

— И тогда я подумал: а что ему вообще дорого? И — бум! Мотоцикл. Так что мы с Хейзом поехали на парковку их дерьмового Университета Стантон-Ривер и угнали его. Хейз ныл всю дорогу, что это «плохая идея» и что это «не входит в его обязанности», но он у нас гребаный чистоплюй, так что его мнение стоит примерно нихуя.

Я поднимаю палец вверх, словно представляю главный приз на телешоу.

— Короче да, мы его угнали. О да. Прямо перед тем, как я приехал сюда. Осборн, наверное, прямо сейчас сходит с ума от ярости. Он потратил кучу денег и часов, собирая по винтику свой драгоценный маленький «Франкенбайк». Оказывается, он подрабатывает механиком, чтобы получать скидку для сотрудников и копаться в запчастях. Да, мотик дерьмовый, но единственный в своем роде. А теперь — пуф! Исчезла малышка. И все благодаря моей гениальности.

Я смеюсь, чувствуя себя немного легче, когда отомстил этому ублюдку.

Забудьте про баб. Он куда сильнее любит этот мотик, и, потеряв его, реально будет страдать.

— И что теперь? — спрашивает доктор Дюре своим привычным монотонным голосом. Вот тебе и празднование моих побед.

— Он приползет ко мне на коленях и будет умолять, — что и должен был сделать с самого начала вместо того, чтобы выбирать опцию «бесить Престона». Смелый выбор. Ошибочный, но смелый.

— Почему ты считаешь, что пошел на все эти сложности только ради того, чтобы он начал тебя искать… стоп. Дай сформулирую мысль иначе, — она выпрямляется. — Если тебе так некомфортно рядом с Осборном, зачем ты хочешь, чтобы он тебя искал?

— Чтобы заставить его умолять меня вернуть ему байк. Я же только что сказал об этом. Соберитесь, док.

— Ты хочешь почувствовать свою власть над ним?

— Ага, оно, — я щелкаю пальцами в ее сторону. — Никто не смеет оскорблять меня и безнаказанно выходить сухим из воды.

— Тебе не кажется, что ты переводишь все в слишком личную плоскость?

— Это он перевел все в личную плоскость, когда начал лезть ко мне на игре. Вы вообще на чьей стороне? Вы мой врач, а не его. Поверьте, он вас не потянет, так что не кусайте руку, которая вас кормит.

Мой телефон вибрирует, и я достаю его, поднимаясь на ноги с ухмылкой на губах.

— Запомните эту мысль. Хорошо поболтали, док. Если расскажете хоть что-то из этого моему отцу или Джулиану, я придушу вас вашими же ненаглядными растениями. Compris4?

Она не вздрагивает. Просто продолжает смотреть на меня с привычным выражением лица. Похоже, я так много уже ей угрожал, что она больше не воспринимает меня всерьез.

Я выхожу из ее дома, глядя на экран.

В общем, сразу после того, как я спер мотоцикл Осборна, мне нужно было сообщить ему об этом. Иначе как бы он узнал, что это был я, а не какой-то левый воришка?

Хейз применил свою магию и раздобыл мне его номер.

Если извинишься, возможно, я верну тебе твой байк.

Я прикрепил фотографию его мотоцикла, припаркованного на складе.

Он только что ответил, пока я перемывал ему косточки в гостиной доктора Дюре.

Помяни черта, да же?

ОСБОРН

Если хочешь моего внимания, тебе достаточно просто попросить.

Мне не нужно твое бессмысленное внимание. А вот твой байк будет у меня, пока ты не извинишься.

ОСБОРН

Извинюсь за…?

За все.

ОСБОРН

А, может, это ты извинишься за то, что угнал мой байк?

Не-а. Это тебе, чтобы вернуть свою рухлядь, придется кое-что сделать.

ОСБОРН

Мне нравится, когда мне угрожают.

Но не понравится, когда твоя малышка волшебным образом испарится.

ОСБОРН

А что, если вместо этого ты волшебным образом появишься передо мной?

Очаровательно. Именно так ты заставляешь всех падать перед тобой на колени?

ОСБОРН

Иногда. Работает?

Нет. Лучше старайся.

ОСБОРН

Принял, малыш.

С какого хера ты меня так называешь?

ОСБОРН

Как?

«Малыш».

ОСБОРН

Потому что.

Это не объяснение.

ОСБОРН

А я и не пытался объяснить.

Ты — ходячее определение мигрени.

ОСБОРН

Значит, я бесплатно поселился в твоей голове?

Мечтай. Ты будешь извиняться?

ОСБОРН

Дай подумать. Взамен я сделаю тебе подарок.

Попахивает дешевкой. Нет, спасибо.

ОСБОРН

Осторожнее, Армстронг. Ты кажешься мне чертовски забавным.

Как и всем другим.

ОСБОРН

Все — не я.

Не вижу разницы.

ОСБОРН

Разница в том, что тебе не поздоровится, если ты и дальше будешь казаться мне забавным.

Да пошел этот Осборн в задницу со сломанной хоккейной клюшкой, обмакнутой в блестки.

Аминь.

И неважно, что он не отвечал мне три дня подряд. Потому что сегодня вечером я развлекаюсь!

А под развлечениями я имею в виду, что отправляюсь на охоту.

Технически, это охота Джуда. Кое-кто просто стоял на городской площади и смотрел, как его мать зарезали, нанеся больше двадцати ножевых ранений. Мерзкое дело, знаю.

И теперь Джуд на своей миссии возмездия, поскольку у него тоже проблемы с мамочкой — мы сошлись на этой почве, разве не поэтично? Спойлер: доктор Дюре говорит, что нет.

Его формат мести получает мой искренний знак одобрения. Записи того инцидента с камер видеонаблюдения были подчистую стерты Джулианом — начинаете улавливать суть действий этого помешанного на контроле ублюдка? Думаю, он просто не хотел, чтобы Джуд отвлекался на «бессмысленную» по его мнению месть.

Однако Кейну удалось получить доступ к одной из камер до того, как все записи с нее удалили. И в своем истинном скучном репертуаре — читайте «выскочки-отличника», — он составил список всех свидетелей.

Время от времени он передает Джуду по одному досье, и Здоровяк начинает их преследовать, превращает их жизнь в ад и манипулирует ими до полного изнеможения. Затем в конце их похищает, выпускает в лес, выслеживает и убивает.

Как по мне, это самая приятная херня на свете.

В основном, потому что так я хоть что-то чувствую, а иногда даже успеваю сам прикончить кого-нибудь из этих ублюдков.

Сегодня к нам неожиданно присоединился Кейн — гоняется, наверное, за какими-то своими демонами, чтобы не думать о Дороти, своей вроде-как-девушке, которую я, к слову, до сих пор не одобряю.

Нельзя доверять никому, кто встречался с этим мудаком Осборном — даже если это длилось всего пару недель.

В общем, мы с Джудом облачились во все черное — перчатки, блестящие ножи, полный стартовый набор маньяка. Здоровяк даже нацепил дождевик, чтобы «не сильно заляпаться кровью».

Фу-у. Это же буквально самая приятная часть.

— Готовы повеселиться? — спрашиваю я, пока мы стоим на крыльце, вглядываясь в ту самую кромешную тьму, о которой предупреждают в фильмах ужасов.

Иногда кажется, что темнота хочет сожрать меня заживо. В другие моменты — как сегодня, — это пустота практически моя эмоциональная поддержка.

Единственное место, где я действительно могу дышать.

Джуд выпустил сегодняшнюю мишень пятнадцать минут назад, и мы наблюдали, как этот мерзкий ублюдок средних лет — чьи глаза находятся в моем личном списке дел, — рванул в лес, словно перепуганный енот.

— Можешь развлекаться сколько влезет, но его жизнь принадлежит мне, — говорит Джуд, стоя по другую сторону от Кейна и покручивая в руках хоккейную клюшку.

Я склоняю голову в сторону Кейна:

— Не стал брать оружие?

Он убирает телефон — наконец-то оторвавшись от бесконечной ленты новостей, с которой будто обвенчался, — и сдвигает куртку ровно настолько, чтобы был виден пистолет.

— Чувак, ты такой скучный, — Джуд качает головой. — Готов поспорить, он еще и с глушителем.

— Естественно. Нельзя оставлять улики.

— Это буквально лес моей семьи, и у нас наготове команда уборщиков, — я шагаю к Джуду и закидываю руку ему на плечи. — Просто признайся, что ненавидишь жизнь, в отличие от нас со Здоровяком.

Джуд бьет меня клюшкой по плечу.

— Не убивай его. Он мой.

— Кто успел, тот и съел, — напеваю я, прыгая с крыльца.

— Ублюдок!

Я слышу ругательства Джуда, но меня уже нет — я скольжу между деревьями, которые знаю наизусть.

В этом лесу происходило много всякого дерьма — включая старомодное «воспитание», когда нас с Кейном и Джудом выкинули сюда и велели выживать самостоятельно.

И это не считая всех тех ночей, когда я бродил здесь в одиночестве. Это место никогда меня не пугало.

Разве что… иногда провоцировало грандиозные срывы, но свидетелей не было, так что это не считается.

Представляете, если бы отец или Ленин увидели меня?

Покойся с миром, мое прекрасное тело.

Возвращаясь в настоящее: я несусь на полной скорости — по сути, это единственное мое преимущество перед Джудом.

Ветви и листья смазываются на периферии, и тут я мельком замечаю его массивное тело.

Сукин сын.

Онне заберет мою добычу.

Я ускоряюсь, что есть сил, выслеживая жертву по звуку, по движению, по резкому, кислому запаху ее страха.

Шаги мужика гремят по лесу, тяжелые и порывистые, а его ужас пронизывает все вокруг. Я чувствую его запах. Чувствую, как он ползет под моей кожей.

Луна мерцает за облаками, едва освещая лес.

Но мне свет и не нужен.

В полной темноте — там, где никто меня не видит — я всегда на высоте.

Я замечаю его тень и бросаюсь на него без единой секунды колебаний, вонзая нож глубоко ему в бок.

— Привет, ублюдок. Это твой мрачный жнец.

Мужик громко и противно кричит, но мне все равно.

Зрение залито красным от брызг его горячей крови, а рука напряжена, когда я впечатываю его в дерево и наношу удары ножом снова и снова.

И снова.

Вжих.

Вжих, ублюдок.

Передо мной возникает та самая тень, которая всегда появляется, когда я отнимаю чужие жизни обычным ножом.

Лицо в темноте, которое я не могу толком разглядеть, но точно знаю, кто это.

— Тш-ш, Престон.

Удар.

— Тихо.

Удар.

— Ни звука.

Удар!

Судя по жжению в руке, кажется, в пылу исступления я случайно порезался сам.

Плевать.

Я кайфую не от самого процесса. А от того, как жизнь покидает их глаза из-за меня. Я — последний человек, который видит их живыми.

Их гребаный Бог.

Шорох отвлекает мое внимание, и я резко оборачиваюсь, готовый драться с Джудом за то, кому достанется добить этого ублюдка.

— Лучше отвали…

Я замираю.

Потому что этоне Джуд.

Фигура в черном, прислонившаяся к дереву со скрещенными на груди руками, будто ему принадлежит весь этот чертов лес, — точно не мой лучший друг. Комплекция похожа, спору нет, но на нем белая маска, и пахнет он иначе.

Кожей и лесом.

Словно кто-то шагнул из тьмы только ради того, чтобы… что?

Понаблюдать за мной? Поохотиться на меня?

— Кто ты такой и как бы ты хотел сегодня сдохнуть? — я склоняю голову, вероятно, выглядя как чудовище со стекающей по рукам кровью и ножом, вонзенным в торс извивающегося мужика.

Незнакомец — а онименно незнакомец, потому что этот лес закрыт буквально для всех, даже для «Венкора», — молчит. Просто отстраняется от дерева и манит меня пальцем.

Подойди и узнай? Это он хочет сказать?

Тяжелые шаги Джуда гремят где-то справа от меня, и за то мгновение, что я на него отвлекся, незнакомец уже растворился среди деревьев.

Блять. Не верю, что сам бросаю свою добычу, но тут нарисовались дела поважнее. Например, какого хера какой-то левый чел в маске забыл в моем, блять, лесу?

Я выдергиваю нож и бросаюсь за ним. Как назло, теряю его из виду и начинаю сбавлять ход у огромного дерева.

В воздухе висит гул — напряжение, которое забирается под кожу, скользя от позвоночника к кончикам пальцев.

Внезапно большая, одетая в перчатку, очень знакомая рука обхватывает мое горло сзади, вжимая спиной в твердую грудь.

Мурашки взрываются на каждом сантиметре моей кожи, когда горячее дыхание касается ушной раковины.

— И снова здравствуй, малыш.

Глава 7

Маркус

Планы немного изменились.

Действую по мере изменения обстоятельств и все в таком духе.

Когда я только пришел сюда, то собирался просто наблюдать.

Но стоило мне рывком прижать Армстронга к себе, как моя конечная цель резко поменялась. Его спина вжата в мою грудь, плечи мгновенно напряглись.

От него пахнет кровью и тем дурманящим мужским ароматом, который, похоже, ударяет мне прямо в голову каждый раз, когда он оказывается рядом.

И это странно, потому что обычно запахи других людей на меня так не действуют.

Но есть в Престоне Армстронге что-то такое, от чего я теряю голову.

Ну, может, не совсем так выражаясь, но я определенно становлюсь намногонетерпеливее.

Возможно, все из-за того, что мне нравится чувствовать, как перекатываются его мышцы, или я просто хочу послушать, как из его грязного рта сыплются оскорбления, словно для него это вид спорта.

Мне, кстати, недавно снился, где я снова играю против него.

Последней игры было мало.

Коснуться его один раз — мало.

Всего мало.

Вот почему я здесь. Очевидно, я не могу оставить без внимания тот факт, что он угнал мой байк, но помимо этого у меня есть другие скрытые мотивы стать неотъемлемой частью его жизни.

Но, если честно, главная причина, по которой я проделал весь этот путь, заключалась в другом.

Чтобы снова оказаться рядом с ним.

Воттак.

Чем больше он сопротивляется, тем сильнее становится моя одержимость.

Чем отчаяннее он меня отталкивает, тем мрачнее становится мое возмездие.

Все зашло настолько далеко, что я заключил сделку с дьяволом, пообещав союз одной неуловимой особе только ради того, чтобы получить код доступа в этот лес.

— Код меняется каждый час. Успей уйти до этого момента, иначе застрянешь в этом лесу. А в таком случае я буду отрицать, что имею хоть какое-то к этому отношение.

Вот что она сказала перед тем, как повесить трубку.

Мне начинает казаться, что в Грейстоун-Ридже вообще нет понятия о хороших манерах, но сейчас не об этом.

Благодаря полученному коду доступа мне удалось стать свидетелем весьма любопытного состояния Армстронга. Возможно, это даже был транс. Или он просто отключился? А может, что-то куда более зловещее?

Как бы то ни было, мне удалось в высоком разрешении разглядеть, как он убивает.

Словно у него личные счеты со своей жертвой, с самим собой или с выбранным оружием.

И я до сих пор не могу решить, что из этого сильнее меня интригует.

Нож все еще поблескивает в ночи, с него капает кровь, от вида которой у меня перехватывает в горле.

— Осборн?

Блять.

Неужели то, как он произносит мое имя с этой грубоватой изысканной интонацией и легкой тревогой, должно вызывать такой стояк?

Ответ — нет, но моему члену, очевидно, плевать, и он тяжелеет в боксерах, натягивая джинсы.

Чертов ад.

Меня тяжело возбудить. Действительно тяжело. Нужнонемало небрежного минета.

Так почему же звук голоса Армстронга — и его близость — вызывают у меня такую животную реакцию?

— Какого черта ты здесь забыл? — он вырывается из моей хватки, и чувство потери пронизывает все мое тело.

К моему члену это не относится, но вот тело наполняется каким-то… разочарованием.

Развернувшись, Армстронг ударяет меня кулаком в грудь. Я поднимаю руку и ударяю его в ответ с той же силой. Ни больше, ни меньше.

Это своего рода рефлекс. В раннем возрасте я усвоил правило всегда возвращать то, что получаю. Хотя обычно стараюсь, чтобы мой ответ был в десять раз хуже.

Очевидно, не сегодня.

Хм.

Интересно почему.

— Как ты вообще сюда попал? — резким тоном спрашивает он. В сочетании с залитым кровью лицом и темнотой он выглядит чертовски дико и привлекательно.

— Секрет.

— Впрочем, неважно. Ты явно пришел сюда умереть, и я с радостью тебе в этом помогу.

— Вообще-то, не…

Он отбрасывает нож в сторону и снова ударяет меня. И вот мы уже деремся посреди кромешной тьмы ночного леса.

Чем сильнее бьет он, тем сильнее отвечаю я.

И это его бесит, судя по прерывистому дыханию, эхом разносящемуся в ночи.

Ему не нравится, когда бросают вызов. Или он просто не привык, что кто-то ему отвечает.

— Ты, — он наносит мне несколько ударов, большинство из которых вскользь приходятся по маске и голове. — Гребаный ублюдок, который должен сдохнуть к чертовой матери! Больше никогда меня не трогай, конченный мудак!

Он хватает меня за плечи и всаживает колено мне в живот. У меня перехватывает дыхание, но я отталкиваю его, впечатывая в дерево. Хватаю за воротник и дергаю за него вверх, одновременно вмазав кулаком ему по лицу.

Хрясь.

— Думаешь, меня это заденет, Армстронг? — удар. — Поэтому ты это сказал? — удар. — Правда веришь, что, бросаясь такими словечками, станешь сильнее меня?

Я бью его снова и снова, и это странное, нелепое влечение улетучивается за считанные минуты.

Но затем я понимаю две вещи.

Во-первых, он дрожит. Настолько сильно, что трясется всем телом.

Во-вторых, он не бьет меня в ответ.

Я нависаю над ним, пока он оседает вдоль ствола дерева, удерживая его одной рукой и избивая другой.

Он должен был оттолкнуть меня, ударить в ответ или попытаться одолеть.

Но он просто неподвижным сидит, а его руки безжизненно лежат на земле по обе стороны от тела.

О чем, блять, сейчас думает эта ходячая дилемма на стероидах?

Разве весь смысл провокаций и оскорблений не в том, чтобы затеять драку? Так почему он, блять, не сопротивляется?

Нет, мне вообще плевать, что он или еще кто-то говорят о моей ориентации, но его нужно проучить и преподать урок, чтобы он перестал быть таким осуждающим ублюдком.

Я уже снова собираюсь ударить его, когда кое-что происходит.

Мои ноющие костяшки пальцев замирают в воздухе, потому что Армстронг взрывается смехом, маниакально прозвучавшим в тишине ночи.

На его лице проступает след безумия.

Кровь окрашивает его зубы, делая похожим на вампира, и он смотрит сквозь меня.

Словно меня здесь нет.

Словно он смотрит на какого-то воображаемого друга.

Я встряхиваю его за воротник.

— Эй. Посмотри на меня.

Он один раз моргает, продолжая смеяться, но его остекленевший взгляд немного фокусируется, и в нем мелькает вспышка света.

И это… завораживает.

Словно вспышка молнии во тьме.

— Давай, — говорит он сквозь смех. — Ударь меня.

— Ты не тому это говоришь. Мне слишком уж нравится бить людей.

— Ну так давай. Покажи, насколько тебе это нравится. Или предпочитаешь сначала облить меня дерьмом, прежде чем…

Его слова обрываются глухим стоном, когда я впечатываю кулак ему в лицо, отчего его голова отлетает в сторону. Затем я делаю это снова. И снова.

Он буквально вибрирует под моим кулаком, все его тело оживает.

Но не настолько сильно, как мое.

Потому что, блять. Я еще никогда никого так не бил — с таким… чувством. Словно я хочу втрахать его в это дерево, избивая до полусмерти.

Хочу нагнуть его и жестко трахать в задницу, всадить пальцы в его громкий рот и заставить сосать их, давиться ими, пока его слюна стекает по моим рукам.

Чертов ад.

У меня стояк, пока я продолжаю избивать его.

Он принимает каждый удар, позволяя мне в кровь разбивать его красивое лицо, которым он так безумно гордится. Ни для кого не секрет, что он эгоистичный маньяк с высокомерием, способным конкурировать с самим Нарциссом.

И он позволяет мне себя избивать.

Мне, крысе из трущоб, как он любит меня называть.

Мне, парню, который, по его мнению, находится настолько ниже него, что меня даже не существует на его радарах.

И от этого у меня встает.

От его окровавленного лица, дрожащего тела, даже от этого маниакального смеха.

Все в Престоне Армстронге манит меня пугающим образом.

И я хочу большего.

Больше.

Просто… больше.

Погодите-ка.

Что это тут у нас?

Несмотря на тусклый свет, я замечаю внушительный бугорок в штанах Армстронга.

Он что… возбудился?

То есть, да, у меня член тоже почти каменный, но у меня-то садистские наклонности.

Мои глаза едва заметно расширяются, когда волна чего-то первобытного и всепоглощающего скользит по моим ноющим костям.

Значит, он…?

Я перевожу взгляд на его глаза, но в темноте не вижу его выражения лица. Не могу понять, о чем он думает, как выглядит и что все это значит.

— Ты…

— Молчи, — он издает рык где-то из глубины горла. В его голосе слышится боль, но и вожделение, за которое мое животное начало цепляется, как за афродизиак.

— Заткнись и бей меня, — настолько тихо шепчет он, что я едва его слышу.

Позади меня раздаются шаги, и я выругиваюсь себе под нос, заметив две тени.

В буквальном смысле тени Престона. Кейн и Джуд.

Проблем не оберешься, если они поймают меня и узнают, как мне удалось проникнуть на частную территорию Армстронгов.

С глухим рычанием я впечатываю его в ствол дерева и бросаю последний взгляд на его лицо.

Окровавленное, растерянное, безумное, возбужденное.

Но есть и кое-что еще.

Глядя на меня снизу вверх, он вонзает зубы в уголок губы, прикусывая ее так сильно, что его остекленевшие глаза едва заметно меняются, словно в них промелькнул… страх?

Мне не удается толком это разглядеть, потому что я натягиваю капюшон и убегаю, растворяясь среди деревьев.

Впрочем, далеко я не ухожу.

Может, не могу.

Может, не хочу.

Может, хочу увидеть этот взгляд еще раз.

Только что мне потребовалось все мое самообладание, чтобы не потянуться к нему и не сделать… что?

Затаив дыхание, я прячусь за одним из деревьев настолько далеко, что вижу лишь их тени.

Вдали кричит сова, когда Престон поднимается на ноги. Я сразу узнаю его, когда он преграждает путь Кейну: широко расставленные ноги, расправленные плечи — больше никакого сходства с тем призраком, которого я бросил у дерева.

Кейн отталкивает его с пути.

— Какого черта ты творишь?

— Я его догоню, — Джуд срывается с места, чтобы побежать за мной, но Престон впечатывает ладонь ему в грудь.

Престон, самый невысокий из них троих, в одиночку останавливает обоих.

— Он — моя добыча. Отвалите.

Хм.

Я бы не сказал, что я его добыча. Если уж на то пошло, все как раз наоборот, но его слова все равно вызывают у меня улыбку.

Он назвал меня чем-то своим.

Это должно быть забавно?

— Давно я не видел тебя в таком состоянии, — говорит Кейн. — Ты уверен, что добыча — он?

Туше.

— Конечно, — Престон смеется этим своим тревожным, безумным смехом, запрокинув голову.

— Он опять свихнулся, — говорит Джуд.

Опять.

Я постукиваю средним пальцем по большому.

Значит, Престон склонен терять рассудок?

Почему?

Кейн шагает ближе к нему.

— Кто это был, Престон?

Его смех наконец затихает, но в словах все еще звучит резкость:

— Он посмел охотиться на меня в моих же чертовых владениях. Обожаю!

Рад стараться.

Джуд отвешивает ему подзатыльник.

— Надо было позволить нам поймать его, придурок.

Его приступ смеха возвращается, и он буквально подпрыгивает на месте.

— Нет, я как следует поохочусь на него, прежде чем порублю на мелкие кусочки. О боже, у меня встает от одной только мысли об этом.

Не думаю, что у него стояк именно по этой причине, но милости прошу. Если он хочет поохотиться на меня, я с радостью предоставлю ему такую возможность.

— Сосредоточься, чувак, — говорит Джуд.

— Да пошли вы нахуй, оба, — Престон все еще топчется на месте, словно не в силах спокойно стоять. — Я позову уборщиков и посмотрю записи с камер видеонаблюдения.

— Выясни, как ему удалось проникнуть сюда, Прес, — говорит ему Кейн.

— Неважно, — смеется Армстронг, уходя пружинистым шагом. — Ничего уже не важно.

— Пусть тебе отсосут, — кричит ему вслед Джуд. — Только не сходи, блять, с ума.

Да, этого не случится.

Я про то, что Престону кто-то отсосет.

Я прищуриваюсь, глядя на Джуда, и прикидываю, как бы половчее сломать ему череп так, чтобы меня при этом не прикончил Кейн.

Затем решаю, что рисковать жизнью не стоит.

Не сейчас, когда у меня в голове роятся самые разные мысли о моем принце фей.

И ни одну из них нельзя назвать хорошей.

Я подумываю пойти за ним, но время уйти отсюда у меня на исходе.

— Он сделает какую-нибудь глупость и его в итоге, скорее всего, прикончат, — бормочет Джуд своему капитану. — Мы должны его остановить.

Кейн подбегает к Престону сзади и бьет его рукояткой пистолета по затылку.

Смех затихает — Престон падает на колени, а затем летит лицом вперед, теряя сознание.

У меня волосы встают дыбом, пока я наблюдаю за происходящим.

Его так называемые лучшие друзья только что его вырубили?

Не то чтобы я их осуждал, но, пожалуй, все-таки да.

— Ну, это определенно его остановило, — Джуд скрещивает руки на груди, стоя рядом с Престоном. — Он устроит тебе взбучку, когда очнется. Ты же знаешь, что он ненавидит, когда его вырубают.

Ха.

Теперь я думаю, как бы выбить все дерьмо из этой мелкой сучки Девенпорта так, чтобы Джуд не разорвал меня на куски.

— Тогда следовало лучше контролировать свои животные позывы, — говорит Кейн. — Я не собираюсь снова подчищать за ним дерьмо.

— Твоя правда, — Джуд осматривается по сторонам. — Как думаешь, кто это был?

— Не знаю, но нам нужно найти и устранить его, — Кейн прячет пистолет в кобуру и поднимает Армстронга за руку. — Помоги мне дотащить его.

— Какая же заноза в заднице. Вечно ведет себя как чертов ребенок, — ворчит Джуд, отрывая кусок своей рубашки и перевязывая рану на руке Престона — которую тот нанес сам себе в порыве ножевого безумия.

Затем Джуд не торопясь, бережно поднимает Престона.

Я прищуриваюсь, следя за его движениями, но больше всего на слаженные, явно отработанные, с которыми они оба начинают его утаскивать.

Осторожно ступаю, следуя за ними издалека, а их голоса с каждой секундой становятся все тише.

— Думаешь, это один из тех ублюдков? — спрашивает Джуд, и в его голосе проскальзывает странная эмоция.

Желание защитить? Ярость?

— Нет. Они бы не посмели тронуть его в таком состоянии.

— Он слетел с катушек, Кейн, — голос Джуда становится чуть громче. — Он редко выпускает себя из-под контроля до такой степени с тех пор, как научился держать себя в руках. Что, если они снова нацелились на него?

— Тогда все проще простого. Мы убьем их всех до единого и позволим ему искупаться в их крови.

— Всех до единого, — в словах Джуда слышится улыбка. — Тогда нам нужен список. Твое любимое.

Кто эти «они» и «их»?

Кто, блять, кроме меня, посмел нацелиться на Армстронга?

Мне это не нравится.

Совсем.

Толькоя имею на это право.

Глава 8

Престон

Угадайте, где я?

Рад, что вы спросили! Катаюсь поздно ночью на арене в полном одиночестве. И готов осчастливить вас своей компанией, так что подтягивайтесь, сучки!

КЕЙН

Сегодня не могу.

Фу, зануда. Ты там с Дебби, да?

КЕЙН

Ее зовут Далия.

Всем плевать. Братаны важнее шлюх, Кейн, слыхал о таком?

КЕЙН

Она не шлюха. Не заставляй меня выписать тебе парочку ударов по члену, Прес.

Ой, боюсь-боюсь. Да ни хрена. @ДжудКаллахан, ты где, чувак? Го гонять! И скинем подкаблучнику Кейну видос, как мы разносим лед. О! Стоп, прямо сейчас переименую Кейна в контактах, пока не забыл.

ДЖУД

Я занят, Прес. Давай в другой раз.

Эй! Какого хрена с вами двумя не так? Хотите, чтобы я лишил вас прав со мной дружить, да? Тогда готовьтесь к самой скучной жизни на свете.

КЕЙН

Прекращай драматизировать.

Это я-то драматизирую, потому что хочу покататься перед завтрашней игрой, как мы ВСЕГДА делаем? Ой, прости, я помешал твоему траходрому, Кейн?

ДЖУД

Попридержи коней. Ты разве не заметил по его кислой роже на тренировках в последние пару дней, что они явно в ссоре?

Аллилуйя! Диана тебе не пара, Кейн. Она шпионка «Волков», забыл?

КЕЙН

То, что она мутила с Осборном две недели, еще не значит, что она их шпионка.

Еще как значит. Я же прав, Джуд?

ДЖУД

Возможно, притягиваешь немного за уши.

Ты должен был сказать: «Ты абсолютно прав, Прес. Отлично подметил». Но я прощу тебе твою дерзость, если ты ко мне присоединишься. Все знают, что я — вся кровеносная система любой тусовки.

ДЖУД

Говорят «душа компании».

Нет, я разгоняю вайб по венам. Короче, какого хрена ты вообще без меня делаешь, Здоровяк?

ДЖУД

Кое-что.

Кое-что, куда меня не позвали? Я пипец как оскорблен.

КЕЙН

Он, скорее всего, просто смотрит, как спит Вайолет.

О! Виолетта? Та красотка с медными волосами и офигенной кожей, которая спит в больнице? Я тоже хочу!

ДЖУД

Черта с два.

Ну почему-у-у? Ты же всегда берешь меня с собой, когда кого-то сталкеришь.

КЕЙН

Очевидно, не в этот раз, Прес. Интересно, почему…

Я все разузнаю, Кейн. Для чего еще нужны братаны, верно же?

ДЖУД

Заткнись нахрен, Кейн. И даже не думай приближаться к этой больничной палате, Прес. Я серьезно.

О-о-о, угрозы пошли! Теперь мне еще интереснее. Скоро буду, пойду возьму свой любимый попкорн, сладкий вперемешку с соленым.

ДЖУД

Может, лучше разберешься со своей проблемой?

Это ты о чем вообще?

КЕЙН

О нарушителе в маске, который объявился в лесу твоей семьи два дня назад, Прес. Забыл?

Это не важно.

ДЖУД

Тебя избили до предсмертного состояния, и ты при этом слетел с катушек. Как это может быть не важно?

КЕЙН

Да, Прес. На камерах что-то видно?

Нет.

ДЖУД

Когда он подошел к тебе вплотную, ты заметил что-нибудь особенное? Какую-нибудь отличительную деталь или татуировку?

КЕЙН

Просто дай мне хоть какую-нибудь зацепку, и я выясню, кто, блять, посмел проникнуть на нашу территорию.

Либо приезжайте на арену, либо хорош трепаться, как скучающие домохозяйки.

Я бросаю телефон на скамейку в раздевалке «Гадюк» и заканчиваю тейпировать руки.

Да, да — я самый большой лжец в мире, раз утаил весь этот лесной пиздец. Но серьезно, что я должен был сказать?

«Эй, Кейн, Джуд. В общем, тем нарушителем в маске стопудово был Маркус Осборн, и я позволил ему отпиздить меня до полусмерти, потому что, сюрприз, походу, меня это заводит. А еще, приятный бонус, я на девяносто девять процентов уверен, что у меня встал. Что думаете?»

Да уж. Нет.

Я лучше накину петлю себе на шею и повисну на стропилах, как праздничный маленький трупик, спасибо.

И мой способ справляться с этим всем — просто верить в то, что ничего не произошло. Видите? Работает.

Ничего драматичного.

Простообычный день, как ивсе остальные.

А Кейн и Джуд как обычно перегибают палку со всей этой херней типа «ты слетел с катушек». Это они переборщили, вырубив меня, ублюдки. Я всего лишь собирался перекрыть Осборну выход и выследить его нахрен.

Именно из-за них я не смог осуществить свой план, так что, если хотят кого-то винить, пусть начнут с себя.

Но честно? Думаю, гоняться за Осборном — не самое блестящее мое решение после того, что случилось под тем деревом.

Я определенно не должен хотеть снова испытать это чувство.

Позволить себе расклеиться; позволить обращаться со мной так, будто я не человек, а проблема, которую нужно решить — да, со мной явно что-то глубоко, фундаментально не так.

Исюрприз — так оно и есть. Спросите доктора Дюре или доктора Фенвика. У них, наверное, заготовлены парные презентации в «PowerPoint» обо мне.

Но дело в том, что… в тот момент что-то внутри меня просто щелкнуло и оборвалось. С привкусом меди во рту, с болью в ребрах, с мозгом, гудящим, как сломанная неоновая вывеска — вместо того чтобы отключиться, я… расслабился. Отпустил контроль.

Знаю, знаю. Это полный пиздец. Если бы давали награды за психологические катастрофы, я бы собрал их все.

Но правда до идиотизма проста — я чувствую, что существую, только когда мне больно.

Когда наступает боль, вбрасывается адреналин. Удар, столкновение, синяк — и внезапно я снова возвращаюсь в свое тело, вместо того чтобы парить в трех метрах над ним, как сломанный призрак.

Это заставляет меня чувствовать себя живым.

Вот почему я люблю хоккей. Столкновения, удары о борта, скорость — это на секунду собирает меня обратно.

Это единственный момент, когда я не заперт в собственной голове, не тону в белом шуме и не борюсь с очередным импульсом, решившим испортить мне день.

На льду все обретает смысл, когда появляется фокус, а хаос растворяется.

Я выбираю цель, бешу их до усрачки, забиваю, побеждаю.

Бум. Формула жизни выведена.

Если не считать ту богом забытую игру с «Волками», когда одинмудак перевернул все с ног на голову.

Этот самый мудак также начал писать мне прямо после той ночи в лесу.

Я достаю телефон и смотрю на сообщения. Они сыпались на протяжении последних пары дней. Первое пришло вчера рано утром.

НЕОЖИДАННАЯ ПРОБЛЕМА

Ты вернул мой байк. Значит, извиняться больше не нужно?

Это ты так благодаришь меня за доставленное удовольствие?

Не отрицай, мы оба знаем, как сильно у тебя встал, когда я тебя бил. Тебя заводит, когда тебе больно, больной мальчик?

Молчание — знак согласия.

А что, если я скажу, что меня это завело ничуть не меньше? От одного воспоминания о выражении твоего лица у меня член в штанах весь истекал. Меня так и подмывает подрочить, вспоминая твое красивое окровавленное личико.

Хм-м. Ты читаешь мои сообщения, так почему не отвечаешь?

Нет? Ладно. Посмотрим, как долго ты сможешь притворяться, что меня не существует, малыш.

Я прищуриваюсь, глядя на его это «малыш».

Серьезно, почему он использует прозвище, которое обычно популярно у парочек? Я ненавижу этого мудака, и я не его малыш.

Хотя с радостью стану его мрачным жнецом. Перережу ему глотку или отрублю голову и буду смотреть, как он истекает кровью за считанные секунды.

Вот под этим дерьмом я обеими руками подпишусь.

Я сверлю взглядом сообщения, когда приходит новое, заставляя меня резко выпрямиться.

НЕОЖИДАННАЯ ПРОБЛЕМА

Мне скучно. Придешь развлечь меня?

Я тебе не сраный клоун.

НЕОЖИДАННАЯ ПРОБЛЕМА

Да, но определенно чистое развлечение. И кстати, ты закончил меня игнорить?

Просто проверял, не сдох ли ты, что, очевидно, не так. Какой печальный день для человечества.

НЕОЖИДАННАЯ ПРОБЛЕМА

Ты очень смешной, знал об этом?

Да. Ты говоришь мне это уже второй раз.

НЕОЖИДАННАЯ ПРОБЛЕМА

Считаешь?

А ты слюни пускаешь.

НЕОЖИДАННАЯ ПРОБЛЕМА

Виновен по всем статьям. Я мог бы сожрать тебя целиком и все равно умирать от голода.

Можешь попытаться, Ганнибал. Я неперевариваемый.

НЕОЖИДАННАЯ ПРОБЛЕМА

А мне кажется, очень даже, особенно после того, что произошло в лесу. Очевидно, я волную тебя гораздо сильнее, чем ты готов признать. Наверное, для тебя самого стало сюрпризом, что тебя так завел парень, которого ты ненавидишь и на которого смотришь свысока как на «крестьянина». Именно поэтому ты вернул мой байк и игнорировал меня, да? Чтобы доказать, что я ничего не значу.

Этот ублюдочный кусок дерьма слишком проницателен.

Как бы так размазать его собственным эго, чтобы он подавился им и сдох?

Я тебя сейчас в чс кину.

НЕОЖИДАННАЯ ПРОБЛЕМА

И лишишь моей новой любимой одержимости? Не надо. Взамен я дам тебе шанс отыграться.

Я на это не поведусь.

НЕОЖИДАННАЯ ПРОБЛЕМА

Я серьезно. Сыграем один на один. Только ты и я.

Зачем?

НЕОЖИДАННАЯ ПРОБЛЕМА

Потому что у тебя, очевидно, все еще остались неразрешенные чувства ко мне, и это поможет в них разобраться.

У меня НЕТ к тебе никаких чувств.

НЕОЖИДАННАЯ ПРОБЛЕМА

Как скажешь.

НЕТ у меня их.

НЕОЖИДАННАЯ ПРОБЛЕМА

Верю. Капсом писать здесь ни к чему.

НЕОЖИДАННАЯ ПРОБЛЕМА

Ты и правда смешной.

Плати мне за то, что скрашиваю твою скучную жизнь.

НЕОЖИДАННАЯ ПРОБЛЕМА

У меня не так много денег, но могу заплатить тебе кое-чем другим.

И кто теперь шлюха?

НЕОЖИДАННАЯ ПРОБЛЕМА

Я не против стать ею для тебя. В любом случае, вернемся к игре. Мы договорились? К тому же, это отличная разминка перед завтрашними играми. Дополнительная практика лишней не бывает.

Ты делаешь это ради практики? У тебя что, в команде нет друзей, с которыми можно потренироваться? Печалька.

НЕОЖИДАННАЯ ПРОБЛЕМА

Да. Я такой одинокий. Увидимся на арене «Волков»?

Я не приеду в эту помойку.

НЕОЖИДАННАЯ ПРОБЛЕМА

Тогда я сам найду тебя, малыш.

Это была плохая идея.

Типа… плохая олимпийского масштаба.

Понятия не имею, о чем я думал, когда сразу же не отказался, но, очевидно, мои мозговые клетки ушли на перекур, потому что теперь уже слишком поздно.

Он здесь. Ублюдок.

Черная компрессионная кофта обтягивает его так, будто по закону обязана служить ему второй кожей, натягиваясь на широких плечах и мощной груди. Никакой защиты, кроме налокотников. И когда он скользит ко мне, его кофта задирается ровно настолько, чтобы сверкнуть рельефом пресса.

И яабсолютно, точно, определенно не смотрю на него и не делаю ничего другого столь же ненормального.

Не-а.

— Классный каток, — протягивает он в своей бесячей, вызывающей манере, вовсе не разглядывая обстановку вокруг, как можно было предположить, а вместо этого полностью сосредоточившись на мне.

Он весь украшен синяками, — мое лесное творение. Не такими темными, как мои, но все равно носит на себе маленькие сувениры всей этой катастрофы.

И просто… продолжает смотреть на меня. Пристально. Не моргая. Будто пытается впечатать само мое существование прямо себе в мозг.

Чем дольше он смотрит, тем туже что-то сжимается внутри меня, обвиваясь вокруг легких, пока не становится тяжело дышать.

Я начинаю думать, что презираю его глаза. Эти темно-серые омуты, похожие на дым вперемешку с ночью. Даже под ярким светом катка они остаются нечитаемыми и бесяче-загадочными.

Вообще-то, нет. Я ихненавижу. Они официально в моем черном списке, сразу под его самодовольными ухмылочками и этим грубым, глубоким голосом, который звучит как гравий, вызывающий оргазм.

О, и его телосложение. Терпеть его не могу. Абсолютно, яростно не могу терпеть.

Он весь состоит из мышц и точности — раздражающе эффектный. Даже когда притворяется, что ему плевать, он весь сжат как пружина и полностью контролирует себя.

Даже его дыхание выглядит дисциплинированным.

Какой вообще психопатспециально будет так дышать?

Кто-то вроде Джулиана и гребаного Маркуса Осборна, очевидно.

— Пресса бы с ума сошла от радости, если бы смогла запечатлеть этот момент, — он кружит вокруг меня с клюшкой и шлемом в руках. — Осборн против Армстронга. Зверь и принц лиги лицом к лицу.

— Зверь, — фыркаю я. — Как нелепо.

— То, что ты нацепил джерси «Гадюк» на нашу игру — вот что нелепо, — он останавливается передо мной, и его голос становится леденяще холодным. — Сними ее.

— Зачем? Боишься, что она ослепит тебя своим великолепием?

— Просто не хочу лишнего напоминания о том, что ты вроде как мой враг.

— О нет, этого мы допустить не можем. Не хотелось бы разрушать твои теплые, трепетные чувства ко мне.

— Теплые — нет. Трепетные — возможно.

Я бью клюшкой ему в грудь, подавляя это неприятное, болезненное чувство, поднимающееся в груди.

— Прекращай флиртовать.

— А я флиртовал?

— Да, и позволь сказать тебе — это не сработает.

— Не разбивай мне сердце.

— Для начала оно должно у тебя быть.

— Ауч, — он улыбается, излучая волны веселья. Понятия не имею, почему он находит наши стычки забавными, когда все, что чувствую я — это мигрень и желание проломить ему башку.

— Сам снимешь? — он протягивает руку. — Или мне тебе помочь?

Я откатываюсь назад, прежде чем он успевает до меня дотронуться.

Он не двигается, но едва заметно прищуривается, словно вскрывает меня и пытается заглянуть внутрь.

Удачи выбраться из этого пиздеца живым.

— Я не сниму джерси, — я натягиваю шлем на голову и в последний раз проверяю перчатки. — Готов проиграть?

— Правила?

— Никаких жестких силовых приемов, поскольку мы оба без защиты, и я уверен, ты не хочешь отхватить травму в самом разгаре сезона.

— По рукам. Как играем?

— Кто первый забьет три шайбы.

— Я лично предпочитаю побольше, но и так сойдет.

Что, черт возьми, это должно значить?

Он подъезжает ко мне ближе, сантиметр за сантиметром сокращая дистанцию, которую я создал.

— Еще нам нужна ставка.

— Ставка?

— Ага, так интереснее. Что ты хочешь взамен, если выиграешь?

— Чтобы ты встал на колени и сказал: «Прости, что вел себя с тобой как мудак, ты куда лучший игрок, чем я когда-либо буду».

Его ухмылка становится шире, перерастая в полноценную улыбку.

— Ты реально хочешь поставить меня на колени, да?

— Это значит «нет»?

— Это значит «да». Взамен, если выиграю я, ты позволишь мне дотронуться до тебя.

Моя улыбка меркнет.

— Нет.

Он делает паузу, прищуриваясь, пока скользит по льду, снова кружа вокруг меня.

— Причина.

— Потому что я не гей и меня не привлекают мужчины.

— Твой прекрасный стояк пару дней назад с этим утверждением не согласен.

Мои губы изгибаются в оскале, но я натягиваю настолько фальшивую улыбку, что лицо от нее чуть не трескается.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Хм-м. Твое отрицание такое очаровательное.

— Яне очаровательный.

— Очаровательный. Иногда, — он натягивает шлем на голову. — Так что? Если мне нельзя до тебя дотрагиваться, то и я не встану на колени. Просто выиграй, тогда и мне к тебе прикасаться не придется, разве что … не уверен, что обыграешь меня?

— Пф, блять, — я встаю в позицию. — Тебе конец, Осборн.

— Вот это я и хотел услышать, — не успевает он закончить фразу, как я перехватываю шайбу и проношусь мимо него на сверхзвуковой скорости.

У него нет ни единого шанса.

Ни малейшего.

Осборн все еще тяжелее меня, и у него нет такого преимущества в скорости, как у меня.

Поэтому, когда я делаю бросок, шайба от удара влетает прямо в сетку.

— Юху! — я качусь спиной вперед, пританцовывая и поигрывая бровями. — Один-ноль, ублюдок.

Осборн наблюдает за мной с невозмутимым лицом, но взгляд у него тяжелый.

— Это было нечестно.

— Оу, не умеешь проигрывать? Не переживай, долго на коленях стоять не придется.

— Это еще не конец, малыш.

Во втором раунде он перехватывает шайбу, но я мгновенно сажусь ему на хвост и блокирую его, ударяясь своим шлемом о его.

— Позволь мне дотронуться до тебя, — его шепот становится тихим, обволакивая мое горло, пока оно не сжимается. — Всего разок. Если тебе не понравится, я больше тебя не трону. Мы можем выбрать стоп-слово. Как насчет «друзья»? Потому что ими мы никогда не будем.

В его выражении лица появляется жесткость, а в тоне — легкая перемена, почти будто он… что? Злится на меня?

— Если произнесешь это слово, я больше к тебе не притронусь.

— Ты в любом случае ко мне не притронешься.

— Даже когда ты будешь умолять об этом? — его горячее дыхание тяжело и ровно скользит между нами. — Можешь сколько угодно это отрицать, но твои глаза… они не врут.

— Хватит, блять, трепать языком.

В этот самый момент он толкает меня, проскальзывает мимо и забивает.

Затем этот мудак поворачивается ко мне лицом, ухмыляется и подмигивает.

— Ты специально отвлек меня! — ору я, и мой голос эхом разносится по огромной арене.

— Ого, считаешь, что я тебя отвлекаю? Я польщен.

Я бросаюсь за шайбой, но его огромная туша блокирует меня, и наши клюшки сцепляются в жесткой силовой борьбе.

Он толкает — я толкаю в ответ — но он использует грубую силу своего тела, чтобы снести меня и забить.

Я со всей силы бью клюшкой об лед, и знакомый белый шум поднимается по позвоночнику, впиваясь в мои чувства, пока к горлу не подкатывает тошнота.

Опять оно.

Потеря контроля и отсутствие… выхода.

— Эй, — его клюшка ударяется о мою на льду, а темные глаза впиваются в меня, когда он слегка опускает голову, чтобы оказаться со мной на одном уровне. — Сосредоточься. Дыши. Смотри на меня. Не позволяй ничему, кроме меня, отвлекать тебя, понял?

— Отвали, мудак. Тыникогда не сможешь привлечь мое внимание.

— Хорошо. Ты снова со мной, — Маркус катится передо мной, все еще глядя на меня и внимательно наблюдая.

Да пошло оно нахрен.

Прежде чем он успевает занять позицию, я перехватываю шайбу, обхожу его слева и прицеливаюсь для дальнего броска.

— И он забивает! — ухмыляюсь я, кружа вокруг него. — Закончим на этом, неудачник?

— Это еще не конец, — он бросается к шайбе, но я готов.

В тот момент, когда он пытается проскочить мимо меня на скорости, я блокирую его и врезаюсь своим плечом в его. Не слишком сильно, учитывая отсутствие защиты, но достаточно, чтобы он это почувствовал.

— Не выйдет, — я пытаюсь оттолкнуть его, но он даже не шевелится.

— Ты настолько боишься моих прикосновений? — бормочет он хриплым, глубоким голосом.

— Я ничего не боюсь. Ипрекрати трепаться.

Я нацеливаюсь на шайбу, но его клюшка сцепляется с моей, наши плечи прижаты так плотно, что невозможно оторваться от него и выполнить хоть один из моих привычных быстрых маневров. Все знают, что я не создан для таких затяжных столкновений. Это работа Джуда, и именно поэтому он всегда заступается за меня в драках.

Но сегодня я не сдвинусь с места — буду стоять насмерть.

Из-за отсутствия защиты я чувствую каждый изгиб его мышц, жар его кожи и абсолютную мощь этого зверя.

Маркус наваливается сильнее, едва не сбивая меня с коньков. Его сила бьет как таран, выбивая воздух из моих легких, пока я пытаюсь удержать равновесие. Я напрягаюсь, и он снова давит на меня, пока в ребрах не начинает пульсировать боль.

— Сдавайся, — выдыхает он, ударяясь своим шлемом о мой, и от его слов веет жаром. — Тебе никогда не превзойти меня. Особенно учитывая, что ты привык играть чисто.

— Пошел… ты…

— С удовольствием, — он ухмыляется, сверкая капой. — И ты даже не представляешь, скаким.

Затем он наваливается на меня всем своим весом, мои ноги сопротивляются изо всех сил, едва удерживая меня в вертикальном положении, пока он толкает меня назад.

— Чувствуешь? Как сильно я правда, — толчок. — Правда, — толчок. — Хочу дотронуться до тебя, малыш?

В этот момент происходит кое-что странное.

Не странное — богохульное — и это ударяет по мне так сильно, что я теряю концентрацию.

Маркус проскальзывает мимо меня и забивает.

Я слышу, как это происходит, но не вижу.

Не могу.

Я уже отвернулся, отказываясь смотреть на него.

Потому что в тот момент, когда он давил на меня каждой унцией этой нечестивой грубой силы, говоря, как сильно хочет — ну, выпоняли — мой член, блять, дернулся.

И теперь он становится до боли твердым в моих шортах.

Блять.

Нет.

Ни за что.

Пора доктору Дюре и доктору Фенвик сварить какую-нибудь совершенно новую отраву, чтобы быстренько это исправить. Потому что это, блять, просто не может сейчас происходить.

Напряженная рука обвивается вокруг моей талии, большая ладонь в перчатке ложится мне на бедро.

Я должен был вздрогнуть.

Отскочить.

Врезать ему.

Моя голова должна была взорваться от белого шума, перекрывающего дыхание и коротящего мозг.

Но ничего… не происходит.

Звуки приглушаются до тихого гула, а ощущение его теплой руки отдается прямо в моем члене.

Моемраспущенном члене, который начисто лишен способности, блять, прочувствовать обстановку.

Или то, как сильно я ненавижу этого ублюдка Маркуса.

Стоп. С каких это пор я стал называть его в своей голове Маркусом?

— Итак, — его грубые слова льются мне в ухо, а горячее дыхание щекочет кожу. — С чего начнем?

Глава 9

Престон

Я не гей.

Серьезно. Абсолютно точно нет.

Клянусь жизнью своей, чтоб меня молнией прибило, если я вру.

Вообще не шучу. Я не смотрю на парней так же, как и на девушек.

Я всю жизнь провел в раздевалках, лицезрея обнаженных мужиков, и ни разу ни на кого не посмотрел так, чтобы у меня встал.

Ни разу.

И раз уж речь зашла об этом, я вообще-то считаю, что мое тело лучше их. Я из тех парней, кто начинает мериться со всеми членами просто чтобы напомнить им, кто тут действующий чемпион. Кроме Джуда. О нем мы говорить не будем. Джуд — серьезный конкурент по этой части, обсуждать которого я отказываюсь.

Токсичная маскулинность, бла-бла-бла. Классическая чушь натуралов.

И натуралыне возбуждаются от других парней. Это буквально правило номер один в «Пацанской Библии».

Что делает крайне тревожным тот факт, что я, Сертифицированный Стопроцентный Натурал, только что словил космический стояк от того, что меня загреб в охапку ублюдочный соперник, которого я ненавижу с силой тысячи солнц.

И сейчас, когда его рука лежит у меня на бедре, мой мозг коротит так сильно, что он аж дымится.

Это бессмысленно.

Меня годами впечатывали, роняли, сбивали с ног и складывали пополам, как белье для стирки, и у меня ни разу даже из жалости ничего не дернулось.

Так какого хрена…

Ау? Мозг? Не помешала бы пояснительная бригада. Стикер? Всплывающее окно? Буду признателен буквально за любую форму связи. Заранее спасибо.

Тишина.

Потому что, судя по всему, мое тело перехватило управление, а разум сменил статус на: «Оффлайн, удачи, сучка».

Рука исчезает, вырывая меня из оцепенения, под которое я только что попал. Я резко оборачиваюсь, а затем замираю, когда Маркус зубами стягивает перчатку, бросив шлем и клюшку на лед.

И я снова пялюсь на синяки.

Моя метка.

Нет. Какая вообще разница?

Видимо, моим глазам есть разница, потому что они отказываются смотреть куда-то еще.

Его влажные волосы падают небрежными прядями на лоб, несколько лезут в эти невероятно темные глаза — такие темные, что по моему позвоночнику пробегает странная мелкая дрожь.

И почему-то, черт возьми, я нахожу все это… завораживающим.

Нет. Абсолютно нет.

Этоне завораживает.

Пугает — да. Завораживает — нет.

Удали эту мысль, мозг. Сожги. И закопай в землю поглубже.

Маркус бросает перчатки на лед и сокращает расстояние между нами, но я откатываюсь назад прежде, чем он успевает до меня дотянуться.

— Какого хрена ты творишь?

Мой голос звучит не так язвительно, как мне хотелось бы, а этот раздражающий стояк все никак не расслабится. Кажется, стало только хуже, и он с каждой секундой все сильнее распирает мои компрессионные шорты.

— Трогаю тебя, — он продолжает катиться вперед, пока я скольжу назад, покрепче перехватывая клюшку. — Мы же об этом договорились, помнишь?

Мне не нравится его взгляд. Во-первых, он не ухмыляется и не скалится, как тот самодовольный ублюдок, которым он и является, что явно не к добру. Во-вторых, в его глазах блестит какой-то хищный огонек, будто он прикидывает, как бы поудачнее меня сожрать.

Я, Престон Армстронг, жрущий людей на завтрак, оказался на грани того, чтобы сожрали меня?

Срочно вызовите доктора Дюре. Я психологически умираю.

Я вздергиваю подбородок и говорю высокомерным тоном, который берегу для всяких холопов:

— Тыуже потрогал меня.

— Нет, — его низкий голос разносится вибрацией. — Я даже не начинал. Пришлось снять перчатки, чтобы как следует тебя почувствовать.

Мы вступаем в этот нелепый танец: я качусь спиной назад, он наступает с поразительным упорством.

— Я засуну тебе ногу в задницу, если ты продолжишь этот идиотизм.

Он смеется. Смеется. Я и не знал, что он физически способен издавать такой звук, но пожалуйста. Но не беззаботно. А мрачно.

— Твоя очаровательная защитная реакция начинает мне нравиться.

— Не привязывайся. Я кусаюсь.

— М-м-м. Насколько сильно?

Этот мудак проводит языком по нижней губе, а затем прикусывает уголок зубами.

И теперь его губы влажно поблескивают красным, и мне нужно срочно отвести от них взгляд, потому что какого хрена вообще сейчас происходит?

— Могу откусить тебе голову, — я скалюсь в своей привычной вызывающей манере, но он лишь улыбается, выглядя слишком уж довольным тем, что сейчас происходит, — что бы это ни было.

— Жестоко. Знал, что ты особенный.

Что-то шевелится под моими ребрами, не уверен что именно — наверное, какая-то болезнь, которую доктор Фенвик еще не обнаружил, но, к счастью, сейчас мне думать об этом не нужно.

К несчастью, однако, моя спина влетает в оргстекло — нет, в не защелкнутую дверцу штрафного бокса. От удара она распахивается, и я скольжу по гладкому льду, теряя равновесие, пока моя клюшка со звоном падает куда-то в сторону.

Большие руки хватают меня за талию, распластываясь по спине. Обнимают? Пытаются удержать на ногах?

Какими бы, блять, ни были его намерения, они с треском проваливаются, потому что мы влетаем в дверной проем и вваливаемся внутрь в мешанине коньков, скрежета и адского грохота.

Падение выходит лишь наполовину контролируемым. Тяжесть тела Маркуса на мгновение прижимает меня, избавляя от части силы удара. И все же я хорошенько прикладываюсь верхней частью спины о край скамейки.

В итоге оказываюсь в полусидячем положении, мои лопатки приклеиваются к холодной композитной поверхности, пока крупное, мускулистое тело вдавливает меня в пол.

Я моргаю, глядя на свет ламп катка, льющийся через открытую дверцу; в уголке глаза поблескивает лед, плечи пульсируют от боли.

И… пульсирует кое-что еще.

Твою ж мать.

Меня нужно сдать на клинические исследования, потому что я только что грохнулся на задницу, меня переехал полузащитник, замаскированный под хоккеиста, и теперь мой член… возбужден?

Это было бы пиком комедии, не играй я лично главную роль в психологическом хорроре.

Маркус поднимает голову и — еб твою мать — онблизко.

Настолько, что его лицо могло бы прирасти к моему шлему. Вместо воздуха я вдыхаю его аромат — кедр, кожа, что-то болезненно маскулинное.

А мой членноет.

Ого. Это мы уже перешли на новую территорию безумия, при том, что я и так функционирую на клиническом базовом уровне нестабильности, как любит напоминать бабушка.

Потому что ничего из этого не сходится. Вот серьезно. Я люблю женщин. Я ходячая гиперсексуальная катастрофа — спасибо дерьмовому прошлому, ну, или так говорит доктор Фенвик. Ялюблю секс.

Люблю трахаться, связывать, кувыркаться всю ночь, пока двигаться не смогу.

Так что да, логично, что мой член — та еще шлюха. Это его базовые настройки. Но нелогично, что эти шлюшьи замашки активируются передМаркусом.

Он даже близко не девчонка. И даже близко не мягкий. Сплошные резкие линии, точеная линия челюсти, хищный взгляд и мышцы, которые прямо сейчас выбивают из меня весь дух.

Все в нем пахнет и ощущается безошибочно мужским — глубоким, грубым и бескомпромиссно маскулинным.

Не мое привычное блюдо. Даже не из моего меню.

— Слезь с меня, — говорю я и тут же сжимаю губы, потому что голос звучит тихо, почти мягко — совсем не так резко, как я планировал.

Маркус тянется ко мне, и каждая мышца в моем теле напрягается, когда он снимает с меня шлем. Стуки, с которыми тот ударяется о панели, звучат абсурдно громко в этой тишине.

Как и все остальное.

Мое дыхание.

Его.

Глубокие, громкие вдохи, от которых оргстекло запотевает, словно мы оказались заперты в нашем собственном кошмаре.

— Привет, — тянет он, проводя указательным и средним пальцами по моей щеке, медленно и непристойно, останавливаясь у заживающей ранки на моем рту. — Я тебя здорово приложил на днях, да?

Я стискиваю зубы.

— Жить надоело?

— Не особо, — по его голосу пробегает низкая вибрация, а глаза темнеют в тон ей. — Мне нравится моя метка на тебе.

— И мой кулак в твоей роже тебе тоже понравится.

— Уже нравится.

Все его внимание сужается до пальцев, очерчивающих черты моего лица: щеку, нос, уголок рта. Его взгляд падает туда же, и меня пронзает резкая, знакомая вспышка дискомфорта.

Как когда он трогал меня.

Все начинается с покалывающего беспокойства, а затем полосует грудь скрытыми лезвиями — глубже, чем все, что Ленин когда-либо делал со мной своим железным кулаком.

— А вот что мне не нравится, — бормочет Маркус, склоняя голову набок. — Так это синяки на твоем красивом лице.

Он проводит большим пальцем по моей челюсти.

— Я больше его не трону. Как бы сильно ты не напрашивался.

В горле встает тяжелый ком, стягивая все внутри.

Почему это ощущается… блять… такинтимно?

Я это ненавижу. Я его ненавижу.

— Больше никогда не позволяй калечить твое лицо, — шепчет он, направляя мою челюсть в свою ладонь.

— Что я делаю со своим лицом — не твое собачье дело.

— Больше никогда, — его хватка твердеет, а голос намеренно грубеет. — Это ясно?

По спине пробегает дрожь, и я категорическиотказываюсь ее анализировать. Ей путь записан прямиком в кладовую, к остальным моим психологическим скелетам.

— Если закончил, слезь с меня нахрен, — огрызаюсь я, вот только в голосе все равно нет должной жесткости — что крайне тревожит. Хотелось бы накатать жалобу на собственные голосовые связки.

И, к слову, о жалобах, мой несовместимый с жизнью член — следующий в списке.

— Закончил? — его губы зависают в считанных сантиметрах от моих, между нами пышет жар. — Потому что я только начинаю, малыш.

Я хлопаю рукой в перчатке по его рту прежде, чем он успевает сократить расстояние.

— Только попробуй поцеловать меня, и я перережу тебе глотку, искупаюсь в твоей крови и перекрою твою рожу так основательно, что родная мать труп не опознает.

Он опускает мою руку с бесячим спокойствием, его пальцы скользят с моего подбородка на шею, задерживаясь на кадыке, словно это кнопка, которую он хочет нажать.

— Это твое представление о грязных разговорах? — бормочет он. — Мне начинает нравиться.

Я сглатываю — очень тяжело, — потому что он продолжает поглаживать кончиками пальцев мой кадык. Какой вообще мужик трогает кадык другого мужика, будто текстуру проверяет?

Маркус, судя по всему.

И, разумеется, именно в этот момент мой мозг решает отвлечься на татуировку в виде цепи, вьющуюся по его шее и выглядывающую из-под воротника рубашки, словно предупреждающая этикетка.

Его рука скользит ниже. Хватка на моем запястье смещается на бедро, подбираясь под джерси и компрессионную футболку, пока его большая горячая ладонь не ложится на мою влажную кожу.

Тошнота скручивает внутренности в ту же секунду, как он касается татуировки на моем бедре. Каждое движение его руки по моему боку, по мышцам, которыми я обычно хвастаюсь, затрудняет дыхание.

Блять.

Вот почему я никому не позволяю себя трогать. Это будит демона, которого я зарыл глубже всех — меня семилетнего.

Кожа ощущается неправильно. Слишком натянутой. Он не делает мне больно, но мое тело этогонепонимает: оно каменеет, покрываясь гусиной кожей. В голове стоит белый шум, горло перехватывает, и я не могу дышать.

Маркус не должен видеть, как я распадаюсь на кусочки и задыхаюсь, как маленькая сучка.

— Сделай мне больно.

Слова вылетают изо рта раньше, чем я успеваю их остановить.

Его рука замирает на моих ребрах, пальцы слегка вдавливаются в кожу, а взгляд впивается в мой.

— Больно?

— Да. Как в прошлый раз. Врежь мне, — я выдавливаю улыбку, хрупкую, как стекло. — Мы оба знаем, что ты этого хочешь.

— О, еще как хочу, — его лицо мрачнеет от тени. — Но я же сказал. Это лицо слишком ценное, чтобы его портить.

Тошнота снова подкатывает к горлу, и я хочу проклясть его до седьмого колена, но наружу вырывается лишь:

— Тогда ударь куда-нибудь в другое место.

— В другое место? — в нем вспыхивает опасный огонек. — Ты уверен?

— Т-только не по члену.

— Ты сейчас заикнулся? — его губы приоткрываются, сквозь напряжение прорезается восторг. — Очаровательно.

— Да пошел ты.

— Твое желание — закон, малыш.

Я жду, что он ударит меня в грудь или в живот — где я смогу стерпеть боль, от чего, возможно, даже кайфану, — но вместо этого Маркус встает.

От потери тяжести его тела холодный сквозняк штрафного бокса пробирает меня прямо до костей.

Маркус выглядит чертовски огромным. В боксе и так едва хватает места для двух лежащих здоровенных хоккеистов, а когда он нависает надо мной, его и будто нет.

Прежде чем я успеваю понять, что он, черт возьми, задумал, он хватает меня за талию и переворачивает. Я падаю на колени, пытаясь удержать равновесие, стоя лицом к скамейке.

Когда пытаюсь развернуться обратно к нему, его ладонь впечатывается мне в затылок и вжимает голову — и половину груди — в скамью.

Вспышка боли пронзает тело, и мой член пульсирует еще сильнее, что сейчас уже просто нелепо.

Абсолютный абсурд.

Это настолько оскорбительно, что я всерьез подумываю о самоубийстве, чтобы отмыться от этого позора.

— Не ты ли говорил, что трогать мое лицо нельзя, — стону я, стараясь не звучать так, будто нахожусь в секундах от того, чтобы кончить прямо в шорты.

— Да, было такое.

Я чувствую, как он опускается на колени позади меня — а затем мои шорты вместе с компрессионным бельем рывком стягивают вниз.

Я прикусываю щеку изнутри с такой силой, что на глаза наворачиваются слезы, когда мой пульсирующий член вырывается на свободу.

— А вот это… — его рука скользит по моей заднице, и меня снова скручивает от тошноты.

— Я сказал сделать мне больно, а не наглаживать…

Шлепок.

У меня перехватывает дыхание. Он что, только что… шлепнул меня?

Шлепок.

На этот раз я вздрагиваю — в приятном смысле. А не так, когда в ушах стоит белый шум.

— Вот так? — его голос становится глубже, грубее, словно он смакует каждую секунду.

— Да как угодно, — выдавливаю я, и мой собственный голос звучит смущающе приглушенно, пока искра проносится по моему телу, словно кайф от наркотиков.

Доза алкоголя, введенная прямо в вены.

Боль приносит удовольствие.

В боли есть смысл.

Мне нравится боль.

Я всегда думал, что единственный вид боли, который я смогу почувствовать, это наказания Ленина — жестокий, уродливый, направленный на выживание, — но я никогда не рассматривал боль… в сексуальном плане.

Ну, ладно, рассматривал. Просто никогда не думал, что действительно подобное попробую.

Я и по собственному желанию подписался на унижение? Да черта с два. От одной только мысли об этом по коже бегут мурашки. Однозначно нет.

— Или вот так?

Шлепок. Шлепок. Шлепок.

Мое тело сжимается под его безжалостными ударами. Он не сдерживается — и мне это чертовски нравится.

Даже больше, чем просто нравится.

Это полностью меняет строение моего гребаного мозга — я даже представить себе такое не мог.

От ударов Ленина мне было просто больно. Но это?

Вся моя кровь приливает вниз, и мой член становится тверже камня.

Да твою мать.

Маркус перекладывает руку с моего затылка на волосы, рывком поднимая за сжатую в кулаке прядь, чтобы посмотреть на меня.

— Тебе нравится боль, конченный, ты, ублюдок?

— А тебе нравится причинять боль другим, конченный, ты, ублюдок?

— Да, — зловещая ухмылка растягивает уголки его губ. — У меня от этого встает.

— Ты и правда больной.

— Мы можем быть больными вместе.

Шлепок.

Я стону, мои глаза слегка прикрываются, но я растягиваю дрожащие губы в улыбке.

— И это все, на что ты способен?

— Этот гребаный рот действительно знает, как меня развлечь.

Шлепок.

Господи, я и не думал, что он может ударять еще сильнее.

Потому что, блять, у меня в крови никогда еще не бушевал такой ураган от обычных ударов, — словно пожирая меня заживо.

А он и есть ураган. Маркус, мать его, Осборн.

И я позволяю ему бить меня просто потому, что мне это нравится.

Как иему.

Он в таком же трансе, как и я, его лицо затуманено пеленой желания. Я никогда раньше не испытывал подобного, и это кружит мне голову.

Но тело сопротивляется.

Я сдавлено стону, когда он снова и снова шлепает меня по заднице, все это время заставляя смотреть на него.

И хуже всего, что он в какой-то момент останавливается, чтобы погладить красную, горящую кожу.

Мне это не нравится.

От любой формы прикосновений, поглаживаний или заботы у меня нервы скручиваются в спираль.

Поэтому я делаю то, что умею лучше всего — провоцирую его.

— Халтуришь, Осборн.

— А ты врешь, Армстронг, — он снова шлепает меня по заднице, и мой член напрягается настолько, что я чувствую, как предэякулят капает на доски скамьи. — Ты только поэтому мне уступил? Потому что хотел, чтобы я причинял тебе боль и использовал как мне, блять, того захочется? Просто не рискнул в этом признаться.

— Пошел… ты… — я сдаюсь и скольжу ладонью между ног.

Просто немного потру.

Самую малость.

— Друзья, — тянет он. — Скажи это слово, и я остановлюсь.

— Я не твой гребаный друг.

Он ударяет меня так сильно, что я пошатываюсь, и в воздухе разносится стон.

Мой стон.

Я, блять, застонал.

— Нет? — его голос становится ниже, когда он отпускает мои волосы, и моя голова падает вперед на скамейку. Он хватает меня за руку, которой я сейчас обхватываю свой член.

Хватка у него настолько сильная, что я едва могу пошевелить пальцами. Мои коньки бессознательно скользят по полу, словно это даст мне необходимое трение.

— Может, ты и прав. Друзья так себя не ведут, — он сжимает мою руку тем сильнее, чем больше я пытаюсь ею пошевелить.

— Унгх… блять… Отпусти.

— Скажи «пожалуйста».

— Пошел ты.

Шлепок.

— Попробуй еще раз.

— Угх… блять… Ах… просто отпусти…

— Пожалуйста. Говори.

— Нет.

— Тогда проведем здесь всю ночь, пока твой член будет умолять меня о разрядке.

Шлепок.

— М-м-м, блять, блять… да, сделай мне больно…

— Пожалуйста. Сделай мне больно, пожалуйста. Говори.

— Пожалуйста… Ох блять, пожалуйста… еще… сделай мне больно…

Я уже не знаю, что за херню несу, потому что его рука двигается поверх моей вверх и вниз. Мой член пульсирует, и предэякулят стекает на наши кулаки, когда он снова шлепает меня.

— Вот так, малыш, — шепчет он мне на ухо. — Сломайся для меня.

— Унгх-х-х… блять… кончаю…

— Хочешь кончить для меня, малыш?

— Унгх… пожалуйста… блять!

— Вот так, да… этот твой взгляд сводит меня с ума.

Шлепок.

— М-м-м… я… я…

— Давай. Покажи мне, как ты кончаешь.

Я не должен получать такого удовольствия от этих слов, но решил ему поддаться. Какой-то пришелец явно завладел моим телом, и это он сейчас так реагирует на Маркуса.

По крайней мере, именно в этом я пытаюсь себя убедить, когда кончаю, выругиваясь, умоляя и содрогаясь в спазмах всем телом.

Моя сперма повсюду: на наших руках, на моей джерси, на полу.

Везде.

И именно тогда я понимаю — это все произошло, пока моя щека была прижата к скамейке, а задница торчала к верху.

Логически, меня должно выворачивать только от одной мысли об этом, но мощный оргазм, который я только что испытал, полностью опровергает эту теорию.

Его длинные пальцы убирают волосы с моих глаз, и он прижимается поцелуем к моему лбу, бормоча:

— Ты был таким хорошим мальчиком, малыш.

К горлу подступает тошнота, белый шум с новой силой ревет в голове, пока в ушах не начинает звенеть. Мои вдохи становятся резкими, когда туман удовольствия рассеивается, и я понимаю, что нахожусь в нескольких секундах от эпического срыва.

Но вместо того, чтобы позволить Маркусу увидеть эту конченную сторону меня в HD качестве, я бью его кулаком и делаю то, что умею лучше всего.

Сбегаю к чертовой матери.

Глава 10

Престон

— Что с ним не так? — шепчу я Джуду, пока мы сидим на столешнице в пентхаусе Кейна в центре города.

— Я же говорил. Он поссорился с Далией, — Джуд пододвигает ко мне таблетки и бутылку с водой.

Знакомьтесь, моя мамочка.

Вечно следит за тем, чтобы я пил эту хрень, — даже когда маскируется под серийного убийцу ростом под два метра.

Он может быть шпионом Джулиана, — шепчет та часть моего мозга, что работает адвокатом дьявола.

Заткнись, демон. Не смей так говорить о моем братане Джуде.

Серьезно, Джуд ненавидит Джулиана больше всех на свете и едва его выносит. В каждой неблагополучной семье свои причуды.

— Но это же повод для праздника, а не для нытья, — я скалюсь и глотаю таблетки. — Эй, Кейн! Я могу найти тебе кого-нибудь получше Дестини!

Он бросает на меня убийственный взгляд через плечо.

— Заткнись, Прес.

— Да ладно тебе, не будешь же ты таким ворчливым говнюком из-занее. Она же просто кричит о том, что двойной агент. У меня инсайдеры повсюду. Со дня на день доказательства ее шпионажа будут у тебя на руках.

— Неважно, — он раскладывает жареный рис по нашим тарелкам с таким напряжением в плечах, что даже удивительно, как еще не сорвался.

— Эй, что это за грустная подача в стиле сиротского приюта? — я направляю на него вилку. — Почемумы должны расплачиваться за дерьмовое поведение Диор?

— Заткнись и ешь, — он отворачивается к плите.

Я корчу рожу его спине. Джуд молча качает головой, глядя на меня так, словно я младенец с гранатой в руках.

Честно говоря, не понимаю, почему Кейн так расстроен. Ну ушла Дайна и ушла? Скатертью дорожка, как по мне. Мне эта девчонка никогда не нравилась.

Потому что она переспала с Маркусом, — шепчет мой внутренний демон, маниакально хихикая.

Не-е-ет.

Это потому, что ей нельзя доверять и она до ужаса мутная. И Кейн это знает, но отказывается признавать, потому чтовтюрился, как диснеевская принцесса.

И это не имеет абсолютноникакого отношения к этому дегенерату Маркусу, о котором я отказываюсь думать.

Мы поняли друг друга, демон? Вот и славно.

Кейн жарит что-то на плите, стоя полуголым, лишь в спортивных штанах, низко сидящих на бедрах.

Кейн вообще ненавидит раздеваться. Всегда первым или последним принимает душ и одевается со скоростью света. Потому что ему не нравится, когда люди пялятся на шрамы, переплетающиеся с его татуировками.

Однако в присутствии меня и Джуда ему на это плевать. Мы видели шрамы друг друга еще с детства. Даже вместе заработали некоторые из них, как, например, следы от плети у Кейна, — щедрый подарок от его папочки.

В конце концов мы перестали лезть к нему с лишними вопросами и просто молча поддерживали.

Но я не поэтому смотрю на него так, словно он задолжал мне денег.

Объективно говоря, Кейн привлекателен — хорош собой в стиле «соседа, который задирает планку для всех остальных». Не такой неземной, как я, разумеется, но все равно приятный глазу. Горячее тело. Здоровенный член. Сертифицированный срыватель трусиков для дам.

Ивсе же … мой член даже не дергается. Никакого шороха. Никакой реакции. Абсолютно ничего.

В отличие от того, что случилось пять дней назад.

Я неловко ерзаю, потому что, видимо, одного лишь воспоминания отом нестандартном инциденте достаточно, чтобы мой предательский член напрягся.

Я отрываю взгляд от Кейна и изучаю Джуда, который набивает рот рисом. Джуд суровый, полная противоположность моей эстетике красавчика. Мы как дуэт из анекдота — Прекрасный Принц и Местный Плохой Парень.

И, ладно, Джуд похож на Маркуса телосложением, но не лицом.

У Маркуса точный, хищный образ бизнесмена. А у Джуда скорее амплуа «Я всех ненавижу. Не разговаривайте со мной».

Но все равно… ничего.

Я даже провел некую проверку этой теории — чисто в целях научного интереса, — когда Джуд принимал душ после тренировки. Слегка жутковато, да, но мне нужно было удостовериться.

Привлекай меня мужики, не логичнее ли было моему члену выбрать кого-то из моих лучших друзей? Они знают обо мне все. Я бы умер за них. А они — за меня. Вместе мы были бы самым могущественным тройничком, который когда-либо видело человечество.

Но нет.

Мой член зафрендзонил Джуда, Кейна и всех остальных парней в мире до следующего тысячелетия.

Поверьте мне, во время своего жутковатого приступа сталкинга я также оценил всех членов команды, и нет. Ни единого намека даже из жалости.

Но, по крайней мере, кризис на тему «Не сломан ли я?» поутих, потому что я остаюсь самым прекрасным экземпляром «Гадюк».

Слава богу и на этом.

Другая часть меня испытала облегчение от того, что это не Джуд и не Кейн, иначе я только сейчас бы обнаружил, что мне нравятся мужчины.

Что пополнило бы мой список личных катастроф.

Не говоря уже о восхитительной традиции «Венкора» убивать всех членов-геев. Не в переносном смысле. А реально убивать.

Дядя Кейна, Кейден, едва избежал казни после того, как его застукали на свидании со своим студентиком. В итоге его изгнали, а не убили, потому что статус члена-основателя и владение половиной акций Девенпортов покупает тебе второй шанс на жизнь.

И все же Кейну приходится встречаться с ним за пределами города, словно он навещает изгнанного волшебника.

Мне уж точно ни к чему добавлять «гейские наклонности» в свое послужное досье, когда «Венкор» и так считает, что я непригоден для лидерства.

Слишком безрассудный.

Слишком импульсивный.

Слишком психически нездоровый.

Слишком… сломанный.

Честно говоря, я не уверен, почему отец продолжает поддерживать меня в гонке за наследство, идя против всех — дедушки, бабушки и остальных лидеров. Ему следовало просто отречься от меня или уступить лидерство дяде Атласу. Мне искренне плевать на наследование империи, построенной на крови, где я родился лишь для того, чтобы соответствовать отведенной мне роли.

Но да, добавление пункта «иногда возбуждаюсь от мужчины» в мое резюме плохих поступков действительно может стать тем самым фактором, который окончательно вышвырнет меня из защитного пузыря отца и приведет к моей смерти.

Этот несгибаемый человек определенно бы это не одобрил.

Не то чтобы я нуждался в его одобрении.

Потому что это всего лишь этап.

Я даже спросил доктора Дюре — завуалированно, не упоминая Маркуса или тот инцидент со шлепками и оргазмом, — может ли натурал счесть мужчину привлекательным.

Она сказала «да» так буднично, словно не подорвала только что мое мировоззрение.

Судя по всему, натуралы иногда могут «экспериментировать». После этого они либо приходят к выводу, что им нравятся оба пола или они предпочитают мужчин, либо понимают, что это не для них, и возвращаются к женщинам.

Я явно в последней категории. Очевидно. Потому что, прием? Мой выбор тогда бы упал на Джуда или Кейна, а не на какого-то мудака, который бесит меня настолько, что мне хочется совершить убийство, а заодно, возможно, словить инсульт.

— Вы в форме перед завтрашней игрой? — спрашивает Кейн, садясь по диагонали от меня, ковыряясь в еде и почти ничего не съев.

— Как и всегда, — скалюсь я.

— Ты бы лучше себя об этом спросил, — Джуд делает глоток воды. — Учитывая твое нытье.

— Ага, — киваю я. — Выглядишь как смерть, вставшая не в свою тарелку.

Джуд бросает на меня раздраженный взгляд.

— Говорят «Как ходячая смерть» и «Вставшая не с той ноги» — и это совсем разные вещи.

— Я специально их объединил. А Кейн выглядит и так, и так.

— В этом ты прав, — кряхтит Джуд.

— Как и всегда, здоровяк. Не нужно констатировать очевидное.

— За меня не переживайте. Я сыграю как обычно, — он подносит ложку ко рту, затем опускает ее и указывает на Джуда. — Если ты не будешь жестить большую часть игры, а ты… — он переводит палец на меня. — Сыграешь как в прошлый раз. Тогда все будет как надо.

Я с трудом проглатываю порцию риса, но выдавливаю из себя ухмылку.

— Я всегда в лучшей форме.

— Нет, последняя игра, наверное, была у тебя лучшей в этом сезоне, — говорит Кейн. — И определенно компенсирует тот пиздец, который произошел, когда мы играли против «Волков».

— Ну выдался у меня неудачный денек, перестань попрекать меня этим, как сломанная флешка, зато Джуд вечно сидит на скамейке штрафников, и ему все сходит с рук?

— Эй, а меня-то зачем сюда приплетать? — Джуд толкает меня в плечо. — И вообще, заезженная пластинка, а не сломанная флешка.

— Поспевай за технологиями, сучка, — я толкаю его в ответ, а затем для верности пинаю под столешницей.

— Джудуничего не сходит с рук, — говорит Кейн.

— Ага, ты видел, как он пилит меня каждый день, словно заскучавшая домохозяйка? И ты туда же, мудак?

— Это потому, что ты постоянно мне мешаешь! — я вскидываю руками.

— Ну, а ты запорол мне всю игру против «Волков», но что-то я об этом не жалуюсь.

— Прямо сейчас вот жалуешься. Нарываешься, мудак?

— Не разводи драму и умей проигрывать.

— Я тебе сейчас устрою лютый пиздец.

— Вперед.

— Хватит, — резким тоном обрывает нас Кейн, пресекая наши с Джудом привычные перепалки, которые с девяносто девятипроцентной вероятностью заканчиваются дракой.

Кстати, мы с Джудом часто деремся, избивая друг друга просто чтобы выплеснуть агрессию. Возбуждался ли я хоть раз во время этих стычек? Ответ — нет.

Мой член никогда и близко не реагировал так, как на Маркуса.

В пиздуэто все, вот реально.

— Слушай, — с ноткой раздражения говорит Кейн, который всегда ненавидел роль миротворца. — Ты идеально сыграл против «Воронов». И завтра должен это повторить. Мы всего на одно очко опережаем «Волков», и одно поражение выведет их на первое место.

— Только через мой труп, — огрызаюсь я.

— Вот именно. Так что сделай то же самое, что и перед прошлой игрой, чтобы снова так сыграть.

Ах, да.

Раскатывал по льду с избитой, пульсирующей задницей, — щедрый подарок от Маркуса Осборна.

И, блять, абсолютно точно этого большене повторится.

Я не собираюсь использовать «жесткие ласки от моего соперника» в качестве предматчевого ритуала.

Я возвращаюсь к своим базовым настройкам — женщинам.

Теперь, если бы я только мог найти одну — любую, — достаточно привлекательную пассию, чтобы пробудить мой непослушный член, это было бы просто фантастично.

Типа, пожалуйста, Вселенная, умоляю тебя.

Срочно пришли мне какую-нибудь горячую цыпочку, пока моя ориентация не завершила свою перезагрузку операционной системы и не выбрала Маркуса в качестве браузера по умолчанию.

Мой телефон вибрирует в кармане. Один раз, потом второй.

Я достаю его, и, чтоб меня, это Маркус.

Серьезно, Вселенная? Я прошу горячую цыпочку, а ты присылаешьего?

Я про горячую женщину говорил, черт возьми.

Маркус теперь записан у меня в контактах какПроблема #11 — по номеру его джерси. Обхохочешься, знаю. Пару дней после той ночи он был у меня записан какПМС (Постоянный Мужской Синдром), что было гениально, если можно так выразиться.

После того инцидента я думал, что он пойдет искать меня в раздевалку, поэтому практически сбежал, накинув куртку, штаны и обувь, а потом смылся, оставив там гребаный бардак.

Я просто не мог встретиться лицом к лицу с тем, что, блять, произошло в том штрафном боксе, — и нет, это был не я. Буду отрицать это до самой смерти.

На следующий день я вернулся туда рано утром, часа в четыре, и удалил все записи с камер видеонаблюдения, чтобы никто не смог ничего доказать.

Но я кое-что заметил. Бардак, который я оставил в раздевалке, кто-то убрал. Мои коньки, перчатки и клюшка были аккуратно сложены в шкафчик, а на стопке моей одежды я нашел две конфеты.

На катке тоже было чисто. Вряд ли туда приходили уборщики, и, конечно же, я убедился в этом, когда просматривал записи. Прибрался именно Маркус.

Я перемотал на тот момент, где ударил его и укатил так, словно у меня горела задница.

Маркус просто потирал подбородок, глядя в ту сторону, куда я уехал. Он сел на скамейку в штрафном боксе и просто пялился в пустоту. Как маньяк. Причем пялился долго.

Затем встал и подмигнул в камеру, прежде чем начал убираться.

Как будто знал, что я это увижу. То есть да, логично, никто из нас не хотел, чтобы остальные «Гадюки» узнали, что я позвал капитана «Волков» на ночную тренировку.

В которой меня отшлепали.

Ладно, хорошо, возможно, я сделал копию этой записи и скинул ее себе, прежде чем удалить с серверов арены.

Но только в исследовательских целях, чтобы убедиться, что я не выставил себя полным придурком и что для натурала этоабсолютно нормально — так мощно кончить от того, что другой мужик тебя трогает и шлепает.

Такое каждый день происходит в ближайшем секс-клубе.

Позже в тот же день я разнес «Воронов» настолько основательно, что СМИ пели мне дифирамбы. Потом отец повел нас с Майли на ужин — что обычно происходит, когда я его радую.

А Ленина нигде не было.

Во время ужина, пока я отпускал шуточки, а Майли смеялась, мне пришло сообщение от этой ходячей катастрофы по имени Маркус.

ПМС (ПОСТОЯННЫЙ МУЖСКОЙ СИНДРОМ)

Нашел конфеты?

Откуда ты узнал, что я люблю конфеты со вкусом манго?

ПМС (ПОСТОЯННЫЙ МУЖСКОЙ СИНДРОМ)

Просто повезло. Кстати, с победой. Ты играл феноменально.

Так пишут в каждой статье. Твой дефицит оригинальности просто поражает.

ПМС (ПОСТОЯННЫЙ МУЖСКОЙ СИНДРОМ)

Буду оригинальнее, как пожелаешь. Ты превзошел сам себя, потому что я хорошенько тебя отшлепал и подарил очень приятный оргазм.

Мечтай.

ПМС (ПОСТОЯННЫЙ МУЖСКОЙ СИНДРОМ)

Но это ведь правда. Не бойся признать, что это все моя заслуга.

Мне начать благодарить тебя в послематчевых интервью, чтобы подпитывать твою нарциссическую жилку?

ПМС (ПОСТОЯННЫЙ МУЖСКОЙ СИНДРОМ)

Если хочешь. В своем я тебя уже отметил.

Ушел ли я в туалет во время ужина с отцом, чтобы загуглить это интервью? Еще как.

Статьи и видео вылезли моментально. «Стантонвские Волки» разгромили «Рыцарей», и все благодаря «капитану-зверю «Волков», Осборну».

Я кликнул на видео, где у него брали интервью. Это было сразу после игры, поэтому он снял шлем, а его влажные волосы в беспорядке падали на лицо.

Без понятия, почему я нажал на паузу, чтобы внимательно рассмотреть его лицо.

Когда интервьюер спросила, в чем секрет его выдающейся игры, он ответил:

— Я разработал новый особый предматчевый ритуал, который, как мне кажется, и является причиной того, что я нахожусь в отличной форме.

— Не хотите поделиться этим особым ритуалом? — спросила она.

Он лишь ухмыльнулся в этой своей знакомой манере, глядя в камеру.

— Это секрет.

Вот мудак.

После этого я продолжил игнорировать все его сообщения с приглашениями снова сыграть один на один, выпить с ним, или любую другую херню, которую он нес. Он вел себя так, будто мы друзья или типа того просто потому, что видел, как я кончил.

Поправочка: заставил тебя кончить.

Заткнись, мозг.

А теперь я пялюсь на его новые сообщения.

ПРОБЛЕМА #11

Добрый вечерочек.

У нас завтра игры, малыш. Знаешь, что это значит?

Что ты сдохнешь, и человечество закатит по этому поводу вечеринку?

ПРОБЛЕМА #11

Такой черный юмор, что это даже мило. Но нет. Это значит, что у нас с тобой свидание.

У меня с тобой ничего нет, и уж тем более свиданий.

ПРОБЛЕМА #11

Так мило, что ты думаешь, будто можешь это отрицать, и все будет так, словно ничего и не произошло. Слушай, считай, это сглаз, если мы этого не сделаем. Мы оба феноменально сыграли на прошлой неделе, было бы стыдно сейчас потерять этот запал.

Ты мне нахрен не нужен, чтобы поддерживать мой запал.

ПРОБЛЕМА #11

Но ты нужен мне.

Я замираю, мои пальцы слегка дрожат, пока это дискомфортное чувство затягивает петлю у меня на шее.

— С кем это ты так усердно переписываешься? — спрашивает Джуд, пытаясь заглянуть в мой телефон.

Мои губы приоткрываются. Ну пиздец.

Я, блять, реально напрочь забыл, что Джуд и Кейн были здесь. Даже не заметил, как Кейн встал и начал мыть посуду, все с тем же ворчливым выражением лица.

— С девчонкой, — нагло вру я.

Джуд хмурится.

— Что за девчонка умудрилась тебя так взбесить?

— Та еще заноза в заднице.

— И ты все еще общаешься с ней? Разве ты обычно не сливаешь любую, кто хоть немного начинает ебать тебе мозги?

— Эту я тоже соль… — я замолкаю, когда мой телефон вибрирует от нового сообщения.

ПРОБЛЕМА #11

Давай встретимся на арене «Гадюк» через час?

Нет.

ПРОБЛЕМА #11

Приходи, пока я прошу по-хорошему, Армстронг.

О нет. Мне пздц как страшно. Пожалуйста, пришлите мне эмоциональную поддержку и пакетик сока.

ПРОБЛЕМА #11

Если не увижу тебя перед ареной, загляну в гости к Джуду. Ты же там практически живешь, да? Если решишь сбежать к Кейну или к отцу, я все равно найду тебя и расскажу Джуду, Кейну или твоему папочке о том, какое у тебя было лицо, когда ты кончил на мою руку.

Думаешь, можешь мне угрожать?

ПРОБЛЕМА #11

Знаю, что могу. Скоро увидимся, малыш.

Онугрожал мне.

Маркус угрожалмне.

И да, меня не должно было это так сильно задевать. Но выбесило до чертиков, и я абсолютно точно собираюсь с этим разобраться.

Вот почему я приехал раньше, чем мы договаривались. Почти уверен, что по дороге сюда за мной ехала машина, — наверное, Ленин следил, чтобы я не убил кого-нибудь без разрешения, не начал войну или не поджег самого себя.

И любое из этих действий закончилось бы моим свиданием с его очаровательными кулаками.

Но он исчез в ту же секунду, как я заехал на парковку арены.

Идеально. Потому что якак раз собираюсь устроить здесь бардак.

Я ждал Маркуса.

О да, ждал, — затаившись в тенях, где я расцветаю, и где разминаются мои демоны, аплодируя моим решениям.

На парковке пусто, все вокруг освещается резким светом люминесцентных ламп, от которого все выглядит словно место преступления в процессе его совершения.

Вдалеке рычит байк, затем заезжает на парковку. Вот и он, — в кожаной куртке, джинсах и шлеме, из седельной сумки торчит ручка клюшки.

В тот момент, когда он глушит мотор, я набрасываюсь на него.

Я замахиваюсь клюшкой в руке и сзади бью его по боковой части шлема. Звук удара отдается эхом в ночной тишине, и он падает.

Я впечатываю ботинок ему в живот. Снова. И снова.

— Посмеешь еще раз мне угрожать, и я отрублю тебе голову, — удар. — Никто не смеет мне угрожать, уяснил? — удар. — Никто!

А затем замечаю, что меня трясет.

Моя хватка на клюшке кажется чужой, словно рука, сжимающая ее, принадлежит кому-то другому. Я перехватываю ее второй рукой, но дрожь только усиливается.

Клюшка выглядит уже не как оружие, а скорее как лезвие, направленное мне в горло. Мое дыхание рассыпается на глубокие, прерывистые звуки.

Хриплые вздохи наполняют воздух, и я понимаю, что они мои.

Блять.

— Это не приступ, — шепчу я в пустоту. — Нет.

Но это он, — говорит голос внутри меня, — спокойный, жестокий, знакомый.

Этот рубильник в моей голове переключается, когда ему вздумается.

Мир превращается в статичную картинку. Цвета размазываются. Звуки искажаются, и все гудит бесконечным, громким звоном. Грудь сдавливает, мозг коротит, а в ноздри ударяет запах сигарет и свежей мяты.

— Не смей ничего говорить, Престон.

— Это наш маленький секрет, Престон.

— Если ты что-то скажешь, твоя мама будет очень разочарована.

— Твой отец уже бросил тебя, а если ты потеряешь и мать, то останешься совсем один.

— Заткнись, Престон.

— Тш-ш, Престон. Будь хорошим мальчиком.

— Не двигайся, Престон.

— Будь тише, Престон.

— Престон…

Статичная картинка становится громче. Она заполняет каждый уголок моей головы, пока я уже не могу разобрать, в воздухе она или под кожей. Мои пальцы дергаются, словно пытаются выковырять меня из собственного тела.

— Престон…

Хватит называть мое имя.

— Престон.

Хватит. Кто-нибудь, заставьте это прекратиться.

— Престон!

Низкий, рычащий голос выдергивает меня в настоящее. Я понимаю, что лежу на земле. Нож у моего горла — это клюшка, которую сейчас вытягивают из моих ладоней, расцепляя по одному пальцу.

Зрение расплывается, дыхание хаотичное, пока этот уродливый демон высовывает голову из своей тени.

Но посреди всего этого виднеются серые глаза. Жесткие. Выразительные.

По его виску стекает кровь; он сидит на корточках, его рука обхватывает мою челюсть, — не грубо, но достаточно твердо, чтобы мой мир накренился и сфокусировался.

— Посмотри на меня, — говорит он в повелительной, но не резкой манере.

И я смотрю, потому что его дыхание ровное, грудь поднимается в успокаивающем ритме. Вдох, выдох. Как медленный прилив, который затягивает меня за собой.

Я осознаю, что подстраиваюсь под него.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Картинка расплывается и гаснет, свет в моей голове перестает моргать, и гул стихает.

Моя рука снова сливается с телом, а не ощущается инородным предметом.

Маркус касается моего лба своим, его жесткие, но заземляющие глаза все еще удерживают мои. Близко. Не моргая.

Просто рядом.

Как никто другой и никогда.

Когда жар перетекает от его лба к моему, он шепчет:

— Вот и ты, мой принц.

Что-то в моем сердце сдвигается, толкается и ломается.

Болезнь. Точно, это болезнь сердца.

Потому что я отказываюсь принимать саму мысль о том, что мое сердце пропустило удар.

Какаянелепость.

Глава 11

Маркус

Престон сбежал.

Снова.

Сначала он отгородился от меня, азатем сбежал.

Но далеко не ушел. Хорошо, что он не умчался на своей машине в закат и не исчез из виду прежде, чем я успел моргнуть, как в прошлый раз.

Вместо этого он просто направился на арену.

Естественно, япошел за ним.

Но пока стою снаружи, промокая порез на виске — любезно оставленный этим жестоким ублюдком.

Ребра тоже болят, и, очевидно, там останутся жуткие синяки. Ничего нового. В хоккее я постоянно получаю травмы — подумаешь, парочка новых?

Я постукиваю большим пальцем по среднему, глядя на дверь, за которой несколько минут назад скрылся Престон.

Какого хрена я вообще делаю?

Завтра у меня важная игра, на которой я должен блестяще отыграть. Позволять избивать себя за день до этого — ни в коем разе не логично.

Но я вряд ли смог остановить Престона.

В его глазах был маниакальный блеск, как будто в него вселился совершенно другой человек и взял управление на себя.

Мне не нравятся эти глаза. Они отличаются от тех, какими он смотрел на меня в лесу; те тоже были маниакальными, но, по крайней мере, они переполнялись возбуждением.

А эти были… мертвыми. Нет. Испуганными?

Он пинал меня так, что едва не сломал ребро, но при этом выглядел до смертинапуганным.

Глядя на него, я каким-то странным образом проникся глубокой неприязнью к тому, что бы ни послужило причиной такой реакции.

Онтот самый Престон Армстронг, как он любит всем напоминать.

Принц лиги. Популярный хоккейный Бог ГУ. Богатый мальчик с самым красивым лицом и самым смертоносным телом.

Он гордится этим и выставляет напоказ во всех соцсетях. Да, я в курсе, потому что, возможно, перелопатил все его посты, изучая их как конспект.

Но той ночью в лесу я открыл для себя совершенно другую сторону Престона. Которую он прячет под замком. Которая, кажется, проявляется в виде разрушительных приступов.

И я хочу большего.

Мненужно больше.

Это… что? Одержимость?

Нет. Что-то похуже.

Причина, по которой я впервые приблизился к Престону, была исключительно эгоистичной. Он был моим билетом в их мир. К которому, как решил мой отец, я не должен был принадлежать, и к которому теперь он практически умоляет меня присоединиться.

Я думал, что если смогу подобраться к кому-то из других наследников — Джуду, Кейну или Престону, — то получу больше инсайдерской информации. Этот вариант был бы куда лучше, чем зависеть от моего ненадежного источника во всем, что касается Грейстоун-Риджа.

Престон — самая логичная цель. Он безрассуден, привлекает к себе много внимания и эмоционально нестабилен. Если бы я хотел манипулировать членом семьи основателей, он бы подошел на эту роль идеально. Джуд и Кейн слишком сдержаны и неприступны, а вот Престон — это переменная хаоса.

Мой план был прост — сыграть на соперничестве «Гадюк» и «Волков». Таким образом, мое преследование Престона выглядело бы как чистая конкуренция.

Зная, что Престон — натуральный эго-маньяк, была стопроцентная вероятность, что он поведется на мои провокации. Кроме того, учитывая его снобизм богатого мальчика и пренебрежение к Стантонвиллю, он бы точно не приехал ко мне, а вместо этого пригласил на арену «Гадюк».

Мое последующее нахождение в их ближнем кругу выглядело бы естественно, учитывая спортивное соперничество и пересекающиеся социальные иерархии.

Ему казалось бы, что он делает мне одолжение, и это подпитывало бы его нарциссические наклонности. А я позволил бы ему верить в это, пока использую, чтобы найти самый поэтичный способ уничтожить своего отца и его наследие.

Беспроигрышный вариант, как по мне.

Теперь этот план немного пошатнулся. Вернее, на пути возникло некоторое осложнение.

Сам Престон.

Назойливое чувство, что что-то не так, началось сприкосновений к нему, если можете в это поверить.

Вернее, с егонедозволения к нему прикасаться, если быть точным.

Как он каждый раз психовал, превращая свою панику в агрессию тем сильнее, чем больше я хотел его потрогать.

Он словно запретный плод, который все еще сидит на самой верхушке ветки, болтая ногами и глядя в небо.

Мне пришлось использовать простую тактику, чтобы заманить его.

Помаши перед Престоном плодом в форме самоутверждения, и он его сорвет.

Как ивсегда.

Но, возможно, это был неверный подход.

Просто я не рассчитывал, что он попросит сделать ему больно — даже будетумолять меня об этом, пока его член пульсировал в наших руках. У него было самое мягкое, самое горячее и самое красивое выражение лица, которое я когда-либо видел.

Его глаза были блестяще-зелеными, яркими и мальчишескими, и настолько, блять, возбуждающими, что мой член стоял колом.

Он заводил меня.

Парень, который не любит прикосновения, но абсолютно не против того, чтобы его жестко подчиняли, заводилменя.

На самом деле, всегораздо сложнее.

Я с той самой ночи фантазировал об этом лице, представляя его в своей голове, пока жестко дрочил в душе.

Приоткрытые губы. Красные щеки.

Тихие стоны.

Блять.

Я запускаю руку в волосы и поправляю штаны, потому что мой член снова дергается от этой картины.

Осложнение.

У меня возникло небольшое осложнение в моем образе действий.

Я был совершенно не против соблазнить Престона, если бы пришлось. Если бы он подал знак, что хотя бы немного заинтересован в мужчинах или хочет попробовать, я бы ухватился за эту возможность.

Подумаешь, очередное мое завоевание?

Престон сам дал мне нужную зацепку, когда во время игры я обернул против него его же чудовищную провокацию насчет моей матери.

Конечно, натуралы бы оскорбились, но Престон явноперегнул палку. Он эпично потерял самообладание и запорол всю игру, позволив мне залезть к нему в голову.

Это было на него не похоже. Абсолютно.

Это и был мой знак.

И с каждой нашей последующей встречей он становился для меня только понятнее.

Не уверен, любопытно ему или он просто запутался, но его ко мне влечет.

В тот день, когда был пьян, он открыл для меня рот, какочень хороший мальчик. А после этого мощно кончил, когда я всего лишь немного отшлепал его по заднице.

И хотя это отлично вписывается в мой план, моя реакция на него — нет.

Просто… я не ожидал, что буду чувствовать к нему такое животное влечение.

Мне нравятся тихие и послушные партнеры. Престон не из таких. Он слишком дерзок и настолько не в моем вкусе, что это должно отталкивать.

И все же он первый человек, на которого у меня встал дажебез каких-либо прикосновений.

Как я уже сказал. Осложнение.

И я не позволю ему разрушить мой план.

Я закидываю спортивную сумку на плечо, хватаю клюшку и направляюсь ко входу.

Прошло больше пяти минут. Этого времени должно хватить, чтобы дать ему прийти в себя.

В тот момент, когда я вхожу в раздевалку, я замираю, мои пальцы крепче сжимают ремень сумки.

Престон стоит перед своим шкафчиком, голый, если не считать тесных черных боксеров, которые едва на него налезают, и копается внутри.

Подтянутые длинные ноги, рельефные и вылепленные годами физической подготовки. В хоккейной форме этого не видно, но на самом деле он довольно мускулистый — крупный, пропорциональный, с самой красивой, стройной, рельефной талией.

Но то, что заставляет меня застыть на месте, — это змея.

Пугающе детализированный змей, набитый на всю правую половину его тела; его хвост обвивается вокруг руки у запястья, поднимается по бицепсу и плечу, обвивает спину множеством колец, прежде чем появиться на ребрах и прессе. Его голова покоится низко на бедрах, скалясь прямо над резинкой его боксеров.

Это… завораживает. Как и ее владелец.

Красивый. Опасный. Притворяющийся цельным.

Интересно, значит ли что-то эта змея — особенно в паре с Инь и ян за его ухом — или это просто символы, которые он набил, потому что они показались ему крутыми.

Есть и шрамы. Бледные линии, разбросанные по спине, старые и свежие, словно он ходячая мишень.

Как, черт возьми, они воспитывают своих детей в этом адском городке?

Я постукиваю большим пальцем по среднему, разглядывая его. Он… необычно беззащитен сейчас. Оставил дверь открытой, так что должен был знать, что я пойду за ним, — и все же в нем нет ни капли напряжения.

Он просто стоит, даже не подозревая, насколько его вид провоцирует моего внутреннего демона.

Уж, конечно, он не думал, что я сбегу только потому, что он проявил немного агрессии.

Немного психанул.

Едва не задушил себя собственной клюшкой.

Полагаю, кто-то другой бы ушел. К его счастью, я в их числоне вхожу.

Он достает свою компрессионную футболку и замирает, но не смотрит на меня.

— Расскажешь кому-нибудь о том, что только что видел, и я вырву тебе глаза и буду носить их как серьги.

— Оу, хочешь носить меня на себе вечно?

Он цокает языком, поворачивает голову в мою сторону и свирепо смотрит на меня. Престон, наверное, не понимает, насколько очарователен, когда несет эту свою кровожадную чушь.

Как и то, что слишком легко впускает меня в свою голову. Я точно знаю, на какие кнопки нажимать, чтобы спровоцировать в нем такую реакцию.

Мне нравится видеть его таким заведенным, когда он смотрит на меня.

Это быстро превращается в опасную зависимость.

— Думаешь, я шучу? Я засуну ключи от твоего байка так глубоко тебе в задницу, что вытащить их ты сможешь только с помощью хирурга и святой воды.

— Теперь хочешь засунуть пальцы мне в задницу? — я скалюсь. — С этим не ко мне, поскольку я исключительно актив. Но мне льстит, что ты думаешь обо мне на таком глубоком уровне.

— Черта с два я о тебе думаю, ты… — он осекается, поворачиваясь ко мне лицом, и я на что-то отвлекаюсь.

Прямо посередине его груди набита татуировка в виде раскола, — она отражает свет, изящная, но реалистичная, как разбитое стекло.

Это пугает.

А меняничто не пугает.

И все же вид странной татуировки прямо посреди груди Престона вызывает у меня странные эмоции.

Почему она набита у него здесь?

— Я серьезно, — он скрещивает свои красиво вылепленные бицепсы на груди. От этого контраста его полностью забитой руки на фоне пустой второй не оторвать глаз.

— Если хоть слово просочится о сегодняшнем вечере, я задушу тебя твоими же шнурками.

— Ты сегодня очаровательно кровожаден.

— И буду очаровательно жесток.

— Жду не дождусь.

— Хватит бесить меня, когда я в шаге от убийства, Маркус.

— М-м-м, — я медленно делаю шаг к нему, чтобы не спугнуть. — Ты впервые назвал меня по имени. Мне нравится.

Его губы приоткрываются, словно он не понимал, что на самом деле сказал мое имя вместо вечных «Осборн то» и «Осборн это».

Он откашливается.

— Ты тоже назвал меня по имени.

— Да, мне так больше нравится. Давай с этого момента называть друг друга по именам.

Он поджимает губы, и на его щеках появляются ямочки, как у какого-то неземного существа.

Как мужчина может быть таким… неотразимо красивым? Его нужно препарировать и изучить. Желательно мне.

— Что касается твоих секретов… — я останавливаюсь напротив него, позволяя сумке и клюшке упасть на скамейку, и этот стук грохотом отдается в тишине. — Их сохранить я могу.

Он прищуривается.

— И в чем подвох?

— Почему ты думаешь, что здесь есть подвох?

— С тобой он есть всегда.

— Ты довольно быстро меня изучил. Я знал, что ты мне понравишься, — я искренне улыбаюсь, и он хмурится. — Но тебе придется дать мне кое-что взамен.

— Я уже подарил тебе несколько синяков и вот эту рану, — он вздергивает подбородок в направлении моего виска, скалясь. — Этого тебе было мало?

— Именно потому, что ты избил меня, а я все равно тебе помог, ты должен мне отплатить.

— Ты мнене помогал. А избил я тебя потому, что ты мне угрожал, мудак. Мненикто не смеет угрожать.

— Принял к сведению. Больше не повторится.

Кажется, это застает его врасплох, потому что он пялится на меня так, словно я инопланетянин.

— И все же ты должен мне что-то предложить взамен, — говорю я, когда он продолжает пялиться, едва заметно прищурив глаза.

— Звучит как угроза.

— Угроза — это если бы я ставил тебе ультиматум. А я просто высказываю невинную просьбу.

— Невинную, — он усмехается. — Пиздеж.

— Ну, настолько невинную, насколько ты сам того захочешь.

Он закатывает глаза, издавая это милое тихое ворчание. Боже, он такой, блять, красивый и вредный.

Думаю, именно поэтому я из кожи вон лезу, чтобы бесить его. Услышать этот хриплый голос, чья глубина отдается прямо у меня в члене.

А еще с ним весело играть.

— Выкладывай, — говорит он. — Чего ты хочешь?

— Ты знаешь, чего я хочу, — я делаю шаг к нему, понизив голос.

Он не сбегает от меня, как в прошлый раз, что, как по мне, уже прогресс.

Я приручаю дикого мустанга, мучительный шаг за шагом.

— Нет, не знаю, — его голос звучит грубее, и эти глубокие нотки вибрируют на моей коже.

— Уверен? — я останавливаюсь, когда мои ботинки касаются его голых пальцев на ногах, и наклоняюсь настолько близко, что вдыхаю нотки океана с его кожи, но не прикасаюсь.

И блять.

Чертов ад, он пахнет искушением и плохими решениями, завернутыми в красивую кожу.

Я могу разглядеть крапинки темно-зеленого в его глазах, смешивающиеся с более светлым оттенком, как поэтическое искусство, на которое люди могут пялиться часами и ничего не понимать. Его ноздри раздуваются, и я чувствую тепло его прерывистого выдоха на своем языке.

Вот где я хочу его ощущать.

На своем, блять, языке.

Всего лишь попробовать.

Один раз.

Моему плану такая мелочь не навредит.

Пространство между нами будто наэлектризовано, и мне требуется вся моя гребаная сила воли, чтобы не впиться губами в его слегка надутые губы. Я бы вонзил зубы в эту мягкую плоть и укусил ее, а потом затянул бы в рот, пока он не отпечатался бы в моей душе.

— Перестань так на меня смотреть.

Его дрожащий голос — музыка для моих ушей. Он тоже не может этому сопротивляться. Знаю, что не может. Потому что вместо того, чтобы умничать, как обычно, он сейчас выглядит слишком серьезным.

Я придвигаюсь ближе, потому что не могу сдержаться. Он стоит на месте, выглядя как грех в человеческом обличии, и я готов нырнуть в него с головой.

— Как?

— Будто собираешься меня поцеловать. Даже недумай об этом.

— Для тебя это слишком по-гейски?

Он толкает меня локтем в грудь, не особо вкладывая в это силу, мой очаровательный принц-в-отрицании.

— Я сказал. Не надо.

— Ладно, — выдыхаю я, хотя мои губы выказывают свое явное недовольство, что я даже не попытался его сожрать.

Мои мышцы болезненно сжимаются, дрожа от жестокого усилия сдержаться.

Мне должно быть плевать на его границы, но почему-то эффект обратный.

Потому что в последний раз, когда я перешел черту, у него были мертвые глаза, которые я больше никогда не хочу видеть.

Престон моргает, глядя на меня, а затем щурится.

— Правда?

— Правда.

— Ты все еще слишком близко, — бормочет он, продолжая твердо упираться рукой мне в грудь, хотя он и не толкает, а просто сохраняет дистанцию.

— Потому что я жду, когда ты угадаешь, чего я хочу.

Он сглатывает, и его кадык дергается вверх-вниз от этого движения. И блять.

Чертово пекло.

Все мое существо вспыхивает, гудя от потребности его сожрать, вонзить зубы в его горло.

Пометить его.

— Сделать мне больно?

Вопрос звучит тихо, слишком тихо, — я бы не смог его услышать, если бы не забрался так глубоко в его личное пространство, что мы дышим одним воздухом.

И черт бы все побрал.

Неуверенность и ожидание, сквозящие в его словах, заставляют мой член пульсировать.

Да пошло оно все.

В мгновение ока я хватаю его за затылок, разворачиваю и впечатываю в шкафчик рядом с его открытым, и звук скрежещущего металла разносится в воздухе.

Он слишком удивлен, чтобы сопротивляться. Разве что тихий вздох вырывается у него изо рта, когда я прижимаю его к поверхности, надежно обхватив рукой за затылок, но не душа.

Я раздвигаю его ноги своим коленом и опускаю ладонь ему на задницу. Грубо.

Несмотря на то, что он все еще в боксерах, шлепок отдается эхом в воздухе, и Престон издает приглушенный стон.

Вернее, он вонзается зубами в губу, чтобы заглушить его.

Оттянув резинку его боксеров, я просовываю руку внутрь и разминаю упругие, но почему-то мягкие мышцы.

Мой голос опускается до грубого рыка, когда я говорю прямо ему на ухо:

— Хочешь, чтобы я сделал тебе больно, малыш?

— Разве не этого хочешьты?

Мне нравится, как его голос становится придыханным, когда он возбужден. Мой принц — воплощение гребаного искушения.

А я не святой.

— Я не об этом спрашивал, — я стягиваю его боксеры до середины бедер и наношу три последовательных удара по ягодицам.

Стон срывается с его губ, все еще приглушенный, и это меня раздражает.

Он делал так же и в прошлый раз, не давая мне нормально расслышать его звуки удовольствия.

Но, по крайней мере, позволил мне слушать его, когда умолял и нес всякий бред, находясь на грани того, чтобы взорваться прямо мне на руку.

Возможно, именно это мне и нужно. Снова подтолкнуть его к краю. Повторить тот момент.

Вытащить из него эту несдержанность, даже если это будет последнее, что я сделаю.

— Ответь на вопрос, Престон, — я поглаживаю его задницу там, куда только что ударил, и он немного напрягается.

Странно, что он принимает боль с распростертыми объятиями, но стоит мне проявить нежность, как ему это совершенноне нравится.

Кто причинил тебе боль, моя игрушка?

Ктопосмел причинить боль моей игрушке?

— Какой вопрос… — он замолкает, выглядя как мое личное, блять, произведение искусства: щеки красные, рот приоткрыт, и он настолько переполнен желанием, что, я уверен, если бы коснулся его члена, он бы уже стоял по стойке смирно.

— Я спросил, хочешь ли ты, чтобы я сделал тебе больно.

Он поджимает губы, медленно замыкаясь в своей голове и удерживая на месте эту стену, которую я, блять, разрушу до основания.

Я отпускаю его и отступаю назад, создавая дистанцию, которой я совершенно точно не хочу.

И на мгновение любуюсь видом отпечатков моих рук на его светлой коже.

Чтоб меня.

В прошлый раз я не успел толком его разглядеть, учитывая его рвение сбежать и все такое, но он так чертовски красив с моими синяками.

Животная потребность оставить на нем метку навсегда поднимает свою голову.

Взять его.

Обладать им.

Сделать его своим.

Я подавляю эти мысли, пытаясь затолкнуть их обратно, потому что они абсолютнонелепы.

Я не хочу владеть другими, особенно таким неуловимым говнюком, как Престон.

— Почему ты остановился… — он смотрит на меня в ответ, но обе его руки все еще упираются в шкафчик, а ноги раздвинуты, словно у очень хорошего мальчика.

Вид его боксеров, натянутых между бедер, настолько, блять, эротичен, что я хочу трахнуть его прямо здесь и сейчас.

Вонзить свой член ему в задницу и заставить принять мои толчки, слушать его стоны и мычания, пока я буду трахать, трахать итрах …

Нет.

Стоп.

Я не хочу, чтобы он испугался и сбежал от меня.

Моя рука обхватывает деревянную клюшку, и я провожу пальцами по гладко отшлифованной поверхности.

— Что… — он сглатывает, глядя на клюшку, но вместо дискомфорта или страха его глаза загораются возбуждением. — Что ты делаешь?

— Жду, когда ты ответишь на мой вопрос.

— Какая разница? Просто… — его взгляд метнулся к клюшке, затем обратно ко мне. — Продолжай.

— Пока не ответишь — нет.

— Ты…

— Ты хочешь, чтобы я сделал тебе больно, Престон?

Он один раз кивает.

Я качаю головой.

— Словами.

— Да, — сглатывает он, произнося это слово едва слышно.

— Полностью.

— Я хочу, чтобы ты сделал мне больно, — ворчит он. — Теперь доволен, кусок дерьма?

— Очень.

Я скалюсь, делая шаг к нему, и он задерживает дыхание.

— Ты… собираешься использовать клюшку? — в его словах звучит некий трепет, словно он сам в это не верит.

— Ага, — я сгребаю в кулак его задницу, и он приподнимается на носочках, когда я с силой опускаю ладонь на красную кожу. — Какое у тебя стоп-слово, малыш?

— Д-друзья.

Я мрачно усмехаюсь ему на ухо:

— Мыникогда не будем друзьями.

— Слава богу, — ворчит он, но его глаза сияют ожиданием.

Живые.

И это заставляетменя чувствовать себя живым.

Сложный. Все в нем такоесложное.

Но суровая реальность такова — я не могу держаться от него подальше.

Глава 12

Престон

Я знаю, о чем ты думаешь, мозг, и клянусь — все не то, чем кажется.

Говорю я… собственному мозгу… а это значит, что мой мозг буквально спорит сам с собой, пытаясь выставить все менее апокалиптичным, чем есть на самом деле.

Потому что как, черт возьми, я должен объяснить самому себе эту катастрофу?

А этоименно катастрофа. Катастрофический пиздец вселенского масштаба.

Сначала у меня случается полноценная паническая атака на глазах у Маркуса из-за моихпроблем. Тех самых, которые доктор Дюре и доктор Фенвик никак не могут решить, потому что вместо медицинских дипломов они, судя по всему, пользуются мудбордами из «Pinterest».

А потом я позволяю тому самому человеку, который стал свидетелем этого прекрасного представления «Престон слетает с катушек в прямом эфире», сделатьэто со мной.

Я даже не знаю, что «это», но оно включает в себя его мощное мускулистое тело, которым он вжимает меня в шкафчик.

Он тяжелый.

А я не люблю тяжесть.

Тяжесть перехватывает горло и щелкает этим болезненным тумблером клаустрофобии — тем самым, который шепчет: тебя заживо раздавят, и ты ничего не сможешь с этим сделать, золотце.

В этом-то и весь смысл быть гетеросексуалом — по идее. Женщины, которых я трахаю, легче. Я могу поднимать их, переворачивать и контролировать каждую секунду процесса. Они не могут меня одолеть. Я им этого не позволяю.

Мои глаза расширяются, потому что… стоп. Маркусу япозволяю.

Я сам выбрал упирать руки в шкафчик, хотя мог дать отпор.

Ударить.

Врезать.

Пнуть.

Он не намного крупнее меня, а драться я умею — по-настоящему, до крови. Я валил с ног стольких парней больше меня, разносил их в клочья и смотрел, как стекленеют их глаза.

Так какого хрена я ничего не делаю? Я реально сам… позволил этому случиться.

Богохульство какое-то.

Попробуй еще раз, мозг. Выдай мне буквально любое другое объяснение этому пиздецу, в который ты нас втянул.

Маркус отстраняется — и вместо облегчения внизу живота вспыхивает что-то странное, сдавливающее и тревожное.

Я все еще чувствую спиной его жар, излучающий мелкие лихорадочные искры, которые скручиваются внутри меня, оседая глубоко внутри.

Воздух становится густым. Наэлектризованным. Мое тело реагирует мгновенно — покалывая, натягиваясь как струна и оживая таким образом, который я категорически не одобряю.

Какого хуя происходит? Серьезно. Я хочу уйти.

Дайте мне запасной выход. Пожарную лестницу. Люк в полу. Что угодно…

Хрясь.

Моя спина дергается, когда рукоятка клюшки впечатывается мне в задницу. Боль взрывается в мышцах, и они сгибаются под ударом.

— Считай, — хриплые нотки его голоса заполняют раздевалку, словно проклятие в форме приказа.

— Что? — я пытаюсь огрызнуться, но на самом деле ощущение от этого удара было настолько охеренным, что меня отвлекает мой возбужденным член.

Хрясь.

Я встаю на цыпочки, вонзая зубы в нижнюю губу, пока стон пытается вырваться наружу, и ему это удается. Частично.

— Два. Считай, — раздается постукивание клюшки о его ладонь. — Дай мне услышать твой голос.

Хрясь.

Я сильнее стискиваю зубы на губе, хотя все мое тело вибрирует от удара, взрывающегося вдоль позвоночника и устремляющегося прямо в член.

Он мгновенно наливается кровью, и моя голова простоотказывается это понимать.

Почему?

Просто… почему?

Его плечо прижимается к моему, я напрягаюсь, но вскоре расслабляюсь. Это всего лишь плечо. Теплое, широкое плечо в сочетании с глубоким, размеренным дыханием, растекающимся по моей спине.

Маркус медленно тянется к моему лицу. Я вижу его большой палец за мгновение до того, как он засовывает его мне в рот, заставляя выпустить нижнюю губу из-под зубов.

И вот его палец у меня во рту, а мой мозг как будто перестает функционировать, не понимая, как я должен реагировать.

Хриплый, низкий голос Маркуса пробирается мне в ухо, словно древнее заклинание.

— Не делай так. Пойдет кровь.

Мои губы дрожат вокруг его пальца.

Хотя в этом-то и весь смысл этого сюрреалистичного опыта. Я истекаю кровью и испытываю боль ради его и своего собственного извращенного развлечения.

Его палец выскальзывает из моего рта, и тяжесть его тела за спиной исчезает. Не успеваю я осознать эту потерю, как прилетает новый удар.

С моего языка срывается стон, и я уже готов вонзить зубы…

— Не смей, — его приказ рассекает воздух резче удара. — Дай мне услышать твой голос, малыш.

Почему?

Нупочему?

— Считай для меня, хорошо?

— Ч-четыре, — шепчу я, а затем тут же поджимаю губы, потому что это былне я. Этот распутный, хриплый, нуждающийся голос не может принадлежать мне.

Под присягой буду это отрицать.

— Хороший мальчик.

То, как он это промурлыкал, посылает мощный разряд прямо в мой и без того ноющий член, заставляя его твердеть с такой скоростью, что пора вызывать неотложку.

Я пытаюсь возмущенно фыркнуть, но звук застревает в горле и превращается в стон, когда он наносит еще один удар, ближе к верхней части бедер.

И, господи боже, — я хочу уйти. Потому что какого черта это ощущается настолько хорошо?

Не просто хорошо. Больше, чем хорошо.

Хорошо настолько, что переворачивает жизнь.

До экзистенциального кризиса.

Я никогда в своей чертовой жизни не был настолько возбужден.

И это меня пугает, потому чтокакого хрена, я?

Существуют разные уровни возбуждения, и, судя по всему, я только что разблокировал «Хорни-Про Макс», и с кем — с Маркусом Осборном?

Это чересчур. Слишком.

Я хочу сдаться.

Друзья.

Вот слово, которое все это остановит. Я смогу уйти и больше никогда не возвращаться.

Вместо этого…

— Пять, — голос срывается, потому что задница пульсирует от боли.

Забудьте о том разе, когда он шлепал меня рукой, — это были детские шалости.

Сейчас? Сейчас все куда жестче.

Боль проникает под кожу и заполняет эту долбаную пустоту внутри меня, пока не начинает переливаться через край.

Я хочу боли.

Еще.

Всю, без остатка.

Даже если неделю не смогу сидеть.

Поэтому, когда прилетают еще два удара, я тяжело дышу, стону, и мое дыхание содрогается, когда я шепчу:

— Шесть… семь.

Запахи дерева и пота наполняют мои легкие, пока я растворяюсь в жжении, позволяя ему скручиваться в каждом нерве.

И вот в чем весь пиздец — я не просто терпимо это принимаю. Яподаюсь навстречу.

Желаю этого.

Умоляю.

Просто… больше.

Стук клюшки о пол отдается эхом в ушах, прежде чем две большие ладони сгребают мои ягодицы.

— Унгх… блять! — выдыхаю я со стоном, когда горячая кожа вбирает в себя касание его прохладных рук.

— Полегчало, малыш? — его голос у моего уха звучит гладко, как мед, но при этом хрипло, пока его пальцы вминаются в истерзанную плоть.

Я кошусь вбок, и мои губы приоткрываются, когда я мельком замечаю выражение его лица. Мрачное, безумное, словно он гребаный хищник на охоте.

Его дыхание глубже, не такое сбитое или рваное, как мое, но определенно не похожее на обычного мудака Маркуса, который, кажется, относится ко всему несерьезно. Или, по крайней мере, притворяется.

И мне это нравится.

Я хотя бы не единственный, кто ведет себя непривычно.

— Почему ты остановился? — мой голос звучит тихо.

— Хочешь еще?

— Разве, блять, не в этом весь смысл?

— Тс-с, — он зарывается носом в мои волосы, мягко трется и шумно втягивает воздух.

Кожу покалывает, по поверхности бегут мурашки, кричащие о том, насколько неправильно это ощущается.

Неправильно? Нет. Чужеродно. Голова медленно затуманивается, словно тоже покидает меня, и я не могу остановить легкую диссоциацию…

— Дыши, — одна-единственная команда выдергивает меня из путаницы мыслей. — Как я. Видишь?

Его грудь теперь прижата к моей спине, пока он делает долгие, размеренные вдохи.

Вдох. Выдох.

Вдох.

Выдох.

Меня пугает то, насколько естественно я подстраиваюсь под его ритм дыхания и как хорошо это на самом деле работает.

— Просто перестань меня трогать и ударь, — ворчу я, ерзая в его руках, а затем морщусь и кусаю нижнюю губу, потому что, блять, ощущение его руки на моей заднице восхитительно болезненное.

Такая большая, твердая и… не вызывающая отвращения.

Мне реально нужно будет обсудить это с моими врачами, потому что какого хуя?

Разве все эти прикосновения не должны вызывать у меня мороз по коже?

— Нет, — говорит он мне в волосы.

— Нет?

— Нет. На твоей красивой заднице и бедрах у тебя уже багровые рубцы. На сегодня достаточно, — он сильнее сжимает мои ягодицы, и я кряхчу. — И ты не ходи голым перед парнями из твоей команды, иначе они увидят эти следы и начнут задавать вопросы, на которые, я уверен, ты не захочешь отвечать.

— Как на прошлой неделе, ты имеешь в виду.

— Следы продержались неделю?

— Два дня.

— М-м-м. Хотел бы я это сфотографировать, чтобы хранить фотку под подушкой.

— Ого, ты прям первоклассный извращенец. Похоже, запретительный ордер мне все-таки понадобится, — я ерзаю, но он меня не отпускает, да и мне, возможно, слишком нравится ощущение его руки, чтобы сопротивляться.

Эта непрерывная тупая боль переплетается с его успокаивающим массажем. Я бы предпочел, чтобы осталась только боль, но и так в принципе неплохо.

Пока что.

Он тихо смеется и снова зарывается носом в мои волосы.

— Ты так вкусно пахнешь. Глубоким океаном и горами. М-м-м. Я бы сожрал тебя заживо.

— Что за каннибализм, Ганнибал? В любом случае, решительно отказано. Я не по этой части.

Он снова смеется, и этот звук отдается во мне вибрацией.

— Да. Но ты по части боли, верно, мой принц?

Все еще сжимая одной рукой мою ягодицу, он тянется второй вокруг талии и обхватывает ладонью мой твердый член. Тотпульсирует в его крепкой хватке, как первоклассная шлюха.

Мне нужно уходить. Прямо сейчас, и на этом блядское спасибо.

Но я не двигаюсь. Не говорю ни слова. Просто существую, покусывая зубами уголок губы.

— Посмотри, как ты завелся после небольших шлепков, — он ведет носом вдоль виска. — Такой красивый, огромный член.

— Не констатируй очевидное.

— Тебя часто это говорят, да?

— Ага. Я пользуюсь успехом у дамочек благодаря своему национальному достоянию.

— Хм-м, — звук получается низким и чуточку неодобрительным. — А сейчас этонациональное достояние такое твердое из-за меня, малыш.

— Нет.

— Нет? — его голос мрачнеет, когда он дышит так близко к моему уху, что по позвоночнику пробегает судорога.

— Нет. Рука есть рука.

— Но этомоя рука, — он резко проводит по моему члену одним грубым движением, и мои бедра дергаются, когда по головке стекает смазка. — А не чья-то еще.

— Не… важно… Это просто физиологическая реакция.

— М-м-м. Я бы счел это отрицание очаровательным, если бы ты не стекал по всей моей блядской руке, как жадная маленькая шлюшка.

— Ох, блять… — выдыхаю я, когда он сильнее сжимает мою задницу, и я возбуждаюсь еще больше, мышцы пресса напрягаются, пока новая порция смазки вытекает на его руку.

Это хуже, чем в прошлый раз — намного хуже.

Я искренне в ужасе от того, что кончу ровно через две секунды и опозорюсь на веки вечные.

Потому что каждое уверенное движение и рывок его большой, безжалостной руки сопровождается ноющей болью в моей заднице.

Ощущение просто головокружительное, толкающее меня на самый край бреда.

Я настолько опьянен этим чувством грубого удовольствия и сладкой боли, что ноги вот-вот подкосятся.

— Вот так, малыш… двигай бедрами ради меня…

Мои ногти царапают металл шкафчика, когда я понимаю, чтодействительно покачиваю бедрами взад-вперед. Его рука зажата между моей задницей и…

Блять. Неужели эта тяжелая, горячая штука между моих ягодиц — егостояк?

Нет, он не может быть настолько огромным. Абсолютно исключено. Яотказываюсь верить, что у него есть хоть что-то близкое к моему двадцати пятисантиметровому совершенству. Ни за что на свете.

— М-м-м. Блять… вот так. Сделай мой член твердым.

— Закрой… пасть, мудак…

— Не могу. Особенно когда ты такой скользкий и мокрый в моей руке, малыш, — шепчет он мне на ухо, подрачивая длинными, методичными движениями и используя мою смазку вместо лубриканта.

Непристойный хлюпающий звук закладывает уши и, судя по всему, заглушает все мысли, потому что остается лишь всепоглощающая потребность кончить.

— Быстрее, — шепчу я.

— Что ты сказал?

— Быстрее, ублюдок… просто… хватит тянуть резину.

— Нет.

— Что, блять, значит «нет»? — огрызаюсь я, а затем стону, когда он надавливает большим пальцем на головку моего члена.

— Это значит, что я не буду торопиться и получу от этого максимальное удовольствие, — он проводит языком, облизывая местечко за моим ухом. — И ты тоже.

Кажется, я немного кончаю прямо ему на руку, мои бедра дергаются, а внизу живота скапливается жар.

— Н-не делай так, — ерзаю я.

— Не делать чего?

— Не лижи меня. Я тебе не рожок с мороженым.

— Нет, ты конфетка, — он снова лижет это место, и я издаю стон. — Со вкусом манго.

— Вот ублюдок…

— Тс-с. Не заводись.

— Иначе что?

— Это не угроза. Хватит искать подвох, — он пощипывает зубами ушную раковину. — К тому же, тебе это нравится слишком сильно, твой член аж плачет.

— Говорил же, это не из-за тебя… блять…

Он шлепает меня по заднице, и я встаю на цыпочки, когда боль взрывается на ушибленной плоти.

Твою мать. Если он продолжит в том же духе, я кончу…

— Если не из-за меня, то из-за кого? М-м? — позади себя я слышу шуршание ткани, а затем чувствую, как его тело смещается. — Ты пульсируешь в моей руке, умоляя о продолжении, как жадная маленькая шлюха.

— Пошел ты.

— М-м-м. Все, что пожелаешь, красавчик.

Даже слыша возню за спиной, я отвлекаюсь на то, как он меня назвал. Красавчик.

В смысле, язнаю, что это так. Я слышу это постоянно. Именно это яговорю своему отражению в зеркале по утрам, выстраивая идеальную иллюзию, чтобы никто не увидел изуродованного монстра, спрятанного под внешностью греческого Бога.

Но то, как он это сказал, прозвучало искренне. Даже слишком. Будто он действительноверит, что я красивый.

Мои глаза расширяются, когда он раздвигает мои ягодицы, и что-то твердое и горячее тыкается мне в задницу.

Я резко дергаюсь, едва не падая, и оглядываюсь назад.

— Что, блять, по-твоему, ты делаешь?

— Тс-с. Не дергайся.

Все еще сжимая мой член, он грубо удерживает меня на месте рукой, обхватившей меня за талию.

— Н-не надо, — шепчу я, когда широкая, толстая головка плотно прижимается к моему входу. — Просто… не надо.

— Расслабься. Я не собираюсь тебя трахать. Пока что.

Несмотря на неудобную позу, я с замиранием сердца смотрю, как он плюет на свой член, который теперь скользит вверх и вниз между моими ягодицами.

Этот образ кажется грязным и неправильным в моей голове.

Мне это не нравится — или, вернее, не должно нравиться.

Реальность же такова, что мой член настолько твердый, что я вот-вот взорвусь.

Его член такой же здоровенный, как мой, и почти такой же толстый. Да ну на хрен. Неужели у него не мог быть хотя бы член маленький под стать его мудацкому характеру?

Слюна добавляет трения, пока он скользит своей длиной вверх и вниз по ложбинке между моих ягодиц, его глаза на мгновение закрываются от чистого блаженства, а зубы прикусывают уголок губы.

— Твоя задница так хорошо ощущается, малыш… так, блять, хорошо.

Я очарован, загипнотизирован; чувствую, как нейроны в моем мозгу отключаются один за другим, потому что, блядский ад.

Как мужик может выглядеть настолько аппетитно и сексуально?

Онпарень, напоминаю я себе. Гребаныймужчина. Никаких мягких изгибов или смазливых черт. Только мышцы, жесткость и эти густые брови, сходящиеся к переносице, когда он стонет.

В смысле, он красивый, наверное, но это не тот тип красоты, который я считаю сексуальным.

Вообще ни разу.

Так почему же, черт возьми, я не могу отвести от него взгляд?

Его джинсы и боксеры спущены почти до колен, и на правом мускулистом бедре я замечаю броскую татуировку в виде кинжала, глубоко вонзенного в маргаритку.

Он приоткрывает свои томные глаза, и я резко перевожу взгляд на шкафчик.

— Я могу делать это весь день, малыш, — его слова звучат глухо, словно он вырезает их на моем позвоночнике.

— Делать что?

— Касаться тебя так… близко. Блять. Ты чувствуешь, что творишь со мной? — он раздвигает мою левую ногу своей, слегка приподнимая ее над полом. Мои боксеры натягиваются до предела, когда он направляет свой член между моих ног, отпуская мой, чтобы обхватить меня за талию.

Мои глаза округляются.

— Что происходит…?

— Я вот так трахаю тебя. Пока что.

— Ты чертов псих… М-м-м… блять…

Моя голова падает вперед, ударяясь о шкафчик, потому что трение его члена о мой сносит мне крышу.

Это настолько приятно, что я вот-вот взорвусь.

— Посмотри какой бардак на полу ты устроил. Он весь в твоей сперме

— Заткнись…

— Как скажешь.

Он прижимает мою задницу к себе, сгибая меня пополам в талии, чтобы подобрать угол получше, а затем начинает толкаться в мой член.

И толчкинастоящие — безумные, неумолимые.

Его пульсирующий твердый член при каждом движении трется о чувствительное место на моих яйцах.

Вверх.

Вниз.

Вверх.

Вниз.

Это ощущение толкает меня за грань. Контролируемое трение, прикосновение его члена к моему, непристойные блядские звуки моей спермы, смешивающейся с его слюной.

— Черт… блять… — я дергаю бедрами, гонясь за оргазмом, который уже сжимает мышцы моего пресса.

— Нет. Притормози.

— Да пошел ты… ох, да, прямо там… унгх… блять.

Шлепок.

Я на мгновение замираю.

— Я сказал. Притормози. Меньшее, что ты можешь сделать, — это позволить мне насладиться процессом.

— Меньшее, что я могу сделать? — стону я, когда он жестче толкается.

— Да. Потому что знаешь, чем бы я предпочел заняться сейчас?

— Чем?

— Поставить тебя на колени или нагнуть и жестко трахнуть. Вбивать свой член в эту тугую маленькую дырочку и заполнять тебя своей спермой, глубоко и до отказа, пока ты кричишь мое имя.

Этот образ вспыхивает в голове, словно зернистое кино, и я жду, что меня накроет тошнота. Что меня даже вырвет.

Но ничего подобного не происходит.

Даже наоборот — мой член наливается и пульсирует, я так близко…

— Но ты к этому еще не готов, так что сейчас… — он резко выдыхает. — Я растяну это удовольствие по полной.

— Блять… я… я…

— Сейчас кончишь?

— Да… просто… быстрее…

— Будь хорошим мальчиком и сожми бедра ради меня, малыш. Заставь и меня кончить.

Я сжимаю ноги на автопилоте. В голове такой туман, что я не могу нормально соображать. Все, на что я способен, — это чувствовать искры ослепительного удовольствия и купаться в его безапелляционных, уверенных прикосновениях.

Маркус издает глухой горловой стон, ускоряя темп — все еще контролируемый, но более быстрый, — и трение настолько охуенное, что я роняю голову на металлический шкафчик.

— Вот так, малыш… твой большой член такой скользкий и мокрый.

— Да… там… прямо там… да, блять!

— Кончи для меня, малыш, — он лижет то самое место за ухом. — Покажи мне, кому, блять, ты принадлежишь.

Не знаю, что именно перекидывает меня за грань. Его слова, безжалостное трение его члена или пульсирующая боль в заднице.

Что бы это ни было, я лечу вниз с пугающей скоростью, и с моих губ срывается сдавленный звук. Мой член разбухает все сильнее и сильнее, а затем извергается повсюду абсолютным потопом.

Моя сперма везде — на шкафчике, на полу и на нем.

Словно я никак не мог пометить его.

Стоп. Пометить?

Какого черта? Я не мечу других. Вообще-то у меня нулевой интерес к подобным извращениям.

— Блять, малыш, сколько же в тебе спермы, — хрипит он, его голос звучит низко и хрипло, балансируя на грани потери контроля.

Он крепче сжимает мои бедра, вжимая мою задницу в свой пах, и толкается жестче, трение становится слишком интенсивным и мучительно восхитительным.

— Ты… — я тяжело дышу, мой хриплый голос срывается от нехватки воздуха. — Просто кончи уже…

— Ох, блять… скажи это еще раз… М-м-м.

— Кончи… — я замолкаю, а затем приказываю: — Кончи дляменя.

— Блять!

Я словно под гипнозом наблюдаю, как пульсируют багровые вены на его члене, а затем он извергается прямо на меня. Сгустки густой спермы покрывают меня целиком, и мой член вздрагивает.

Тело дрожит, пока я продолжаю смотреть, как наша сперма смешивается и стекается лужицей на полу. Это грязное и волнующе возбуждающее зрелище — которое не должно ощущаться настолько охуенно.

Он тыкается носом в мои волосы, глубоко вдыхая мой запах, его руки на моей талии удерживают меня на ногах. Мы оба тяжело дышим, наше рваное дыхание эхом разносится в воздухе после того, чем бы, блять, это ни было.

Ошибкой, о которой я пожалею с эпическим размахом.

Мне срочно нужно поехать и устроить истерику посреди ночи в доме доктора Дюре.

Не в первый раз такое случается — и не в последний.

Выпрямившись, я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в себя, натягивая маску обратно.

Еще один вдох, и я пихаю его локтем, одной рукой натягивая боксеры.

— Отпусти меня.

— Секунду, — его хватка на моих бедрах становится крепче — и тут его язык проводит по тому самому безумно чувствительному месту у меня за ухом.

Мое тело начинает дрожать. Мозг взрывается мелкими черными точками, когда верх берут инстинкты.

Все происходит молниеносно.

Я резко разворачиваюсь и отвешиваю ему пощечину. Ну — ударяю тыльной стороной ладони.

Мы оба замираем, когда его щека мгновенно краснеет.

Блять.

Яне хотел этого делать. Просто собирался оттолкнуть его, потому что это прикосновение спровоцировало нежелательные воспоминания.

— Я же сказал тебе отпустить меня, — произношу я вместо оправданий, натягивая боксеры, словно они способны защитить меня от этой катастрофы.

Я группируюсь в ожидании ответного удара — и, честно говоря, я его заслужил. Если бы он сделал такое со мной, я бы уже печатал его некролог.

Но ничего не происходит.

Он лишь прищуривается. На долю секунды в этом грозовом сером взгляде что-то проносится, но тут же исчезает, когда он лезет в свою спортивную сумку.

Он стоит ко мне спиной, так что я не вижу его лица.

Однако замечаю предельно четко очерченные мускулистые полушария его задницы и ямочки по бокам.

Я немедленно отвожу взгляд. Какого черта я пялюсь на его задницу?

Он достает футболку, вытирается, затем натягивает джинсы и боксеры.

Меня все еще бесит, что у него огромный член. Я прямо-такиоскорблен.

Прощай, право на хвастовство.

Фу-у.

Маркус поворачивается, и я напрягаюсь, готовый к удару.

Вместо этого он лезет в карман, достает две конфеты и сует их мне в руку.

— Удачи на завтрашней игре.

Его голос звучит равнодушно. Даже слишком. Ровно и безэмоционально.

Мне это не нравится. Вообще.

Уж лучше бы он меня ударил.

Прежде чем я успеваю обдумать, что, черт возьми, означает этот тон, он подхватывает свою сумку, клюшку и выходит из раздевалки.

Оставляя меня в одиночестве с тысячей вопросов и абсолютно катастрофическим кризисом сексуальности.

Потому что, как бы мне ни было тошно это признавать… это был, вне всякой конкуренции, лучший секс в моей жизни.

Я оседаю на пол, прислоняясь к шкафчику и обхватывая лоб руками.

Мне нужно покончить с этой опасной одержимостью, пока она не покончила со мной.

Глава 13

Маркус

Я выхожу из кабинета тренера с улыбкой на лице.

Несколько высокопоставленных агентов связалась с ним после моей вчерашней феноменальной игры. Тренер сказал, что еще ничего окончательно не решено и они продолжат наблюдать за мной до конца сезона, но если я не облажаюсь, то могу стать одним из самых ожидаемых кандидатов на драфте НХЛ в этом году.

Мне нужно позвонить маме. Она будет в восторге.

Вчера она смогла прийти на игру, поскольку матч проходил дома — она всегда старается не пропускать домашние игры, — но в третьем периоде ее срочно вызвали на работу. Мы собирались поужинать вместе, но она написала, что задержится.

Неважно. Я все равно приготовил пасту, и мы поужинали в полночь, когда она вернулась.

Она всегда радуется, когда я готовлю и мы вместе едим. К тому же на привычную тусовку с командой в клубе мне идти не хотелось, а мама действительно единственная, с кем мне нравится праздновать победы.

Тренировка уже давно закончилась, и мне пора идти на пары. Но сначала я должен сообщить маме хорошие новости.

Идя по коридору, я достаю телефон, чтобы набрать ее номер.

— Доброе утро, дорогой братец.

Я замираю на месте и медленно поднимаю голову, — у стены стоит не кто ная, как моя единокровная сестра.

Серена Осборн.

Сливаться с толпой не про нее — она перекраивает сам воздух под себя.

Одета в безукоризненно скроенный брючный костюм, кричащий о власти и статусе, а ее каштановые волосы волнами спадают на прямые плечи. Красная помада на губах идеально сочетается с туфлями и лаком на ногтях — намеренные всплески цвета в черно-белом мире.

И улыбается она точно так же, как отец: вежливо, привлекательно и настолько опасно, будто целится в тебя из заряженного пистолета.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, осматриваясь по сторонам. — Посторонним сюда вход запрещен.

— Думаешь, существуют места, куда я не смогу попасть? — смеется она, и смех ее звучит глубоко и высокомерно. — Тебе еще расти и расти, чтобы понять наш мир, Маркус.

Ну да.

Я встречаюсь с Сереной не впервые. Она ненадолго заглядывала в мастерскую примерно тогда же, когда отец начал меня донимать.

Ее подход отличался от методов людей отца, поскольку Серена хочет от меня только одного — чтобы я держался подальше.

— Я не для того зашла так далеко, чтобы ты появился из ниоткуда и сожрал плоды моего усердного труда, — сказала она, улыбаясь той блядски фальшивой ухмылкой, свойственной людям из их города. — Ты же это понимаешь, Маркус? Если будешь делать то, что тебе говорят, я помогу вам с Джун.

И ее помощь заключалась в том, что она приставила к маме охранника. Его задача — наблюдать издалека, чтобы на нее не напали и не использовали против меня.

Серена также предлагала мне деньги, от которых я отказался, но сказал ей инвестировать их в нашу хоккейную команду. Именно так я получил новые клюшки взамен тех, что сломала одна заноза в заднице.

Я делаю глубокий вдох, чтобы выбросить его из головы. Не сейчас.

Сейчас яне думаю о Престоне.

— Чем обязан столь раннему визиту? — спрашиваю я у нее.

— Я проезжала неподалеку и решила проведать тебя на случай, если тебе что-то понадобится. Ну, знаешь, как когда ты просил у меня доступ к лесу Армстронгов? И чем все закончилось, кстати?

— Ты обещала не задавать лишних вопросов, Серена.

— Твоя правда, — она поднимает обе руки в шутливом жесте капитуляции, и на ее правом указательном пальце поблескивает черное кольцо.

Я видел похожее кольцо на указательном пальце Престона, но на его перстне были выгравированы солнце и полумесяц, тогда как на кольце Серены изображена львиная голова в окружении шестеренок.

Полагаю, они символизируют гербы каждой из семей-основателей.

И моя тридцатилетняя сестра делает все возможное, чтобы такое кольцо каким-то образом не досталось мне.

Честно говоря, мне плевать на эту побрякушку или статус. И уж точно глубоко все равно на наследие Осборнов, которые отвергали меня со дня моего рождения.

Но Серене знать об этом необязательно. Она верит, что держит меня на коротком поводке, чтобы я не претендовал на ее место фактического наследника империи Осборнов. Именно поэтому она часто строчит мне сообщения и заявляется без предупреждения, как сегодня.

А тот охранник, которого она таклюбезно предоставила? По сути шпион, спрятанный у всех на виду, который доложит ей, если я встречусь с людьми отца у нее за спиной.

Я не виню ее за попытку защитить плоды своего труда, на ее месте я поступил бы точно так же.

Но если она думает, что может использовать меня, а я не стану использовать ее в ответ, то она глубоко заблуждается.

В конце концов, она — мой проводник в их порочный мир, а также способ получить доступ и информацию, пусть даже крайне ненадежный.

Я не особо против ее амбиций, но наши цели бесконечно далеки друг от друга. Она хочет править империей отца, я же хочу ее разрушить.

Но опять же, ей необязательно об этом знать.

— Я хотела кое-что обсудить, — она опускает руки вдоль тела. — Знаешь, я скучаю по своим младшим братьям.

— Неужели? — я приподнимаю бровь. — Единственная причина, по которой ты на вершине, заключается в том, что эти младшие братья мертвы.

— Я бы все равно пробилась на вершину, даже если бы они были живы.

— Сильно сомневаюсь, учитывая вашу семейку.

Она снова смеется, но на этот раз натянуто.

— Да, пришлось бы лишний раз попотеть, но я бы в любом случае добилась своего. К тому же, бедные Лео и Лэнс большую часть своей жизни мучились от болезни, так что, возможно, оно и к лучшему, что их страданиям пришел конец.

— И ты больше не живешь в их тени.

Ее губы поджимаются, прежде чем она улыбается.

— Как и ты. Каково это — наконец-то получить признание?

— Никак. Этот человек перестал быть моим отцом в тот самый момент, когда я понял, что ему на меня абсолютно плевать.

Она цокает языком, покачивая головой.

— Не стоит смотреть на все под таким углом, Маркус. Отцу наплевать на всех и вся, кроме своего наследия. Думаешь, ему не плевать на меня, Лео или Лэнса? Плевать. Добро пожаловать в клуб. Он замечает нас только потому, что мы полезны для его наследия. Так что разумнее всего подыгрывать его желаниям, чтобы получить доступ к власти.

— Мне это не интересно.

— А должно. Я же говорила тебе — тебе нужна власть, чтобы обезопасить себя и мать, — она кивает подбородком в сторону кабинета тренера. — Все эти контракты с НХЛ, которые тебе светят, могут… — она щелкает пальцами, — …пуф — и испариться в мгновение ока, если ты попадешь в скверный инцидент, который поставит крест на твоей карьере.

— Ты мне угрожаешь?

— Просто рисую картину в твоей голове, чтобы ты понял, что без власти тыникто, — она похлопывает меня по плечу. — Не будь очередным бессильным Пациентом Х.

— Пациент Х?

— Ах да. Отец бы тебе рассказывать не стал, потому что ты был для него бесполезен, — она делает шаг назад и шепчет: — Видишь ли, над нашей семьей висит проклятие.

— Проклятие?

— Да, редкое генетическое заболевание, связанное с поражением костного мозга, называется апластической анемией.

— Мне самому догадаться, что это, черт возьми, значит?

Она смеется.

— Это значит, что костный мозг не производит достаточно здоровых клеток крови. Людям с этим заболеванием необходимы периодические переливания или инфузии костного мозга, чтобы оставаться в живых. У Лео и Лэнса была эта болезнь. Я на три года старше Лэнса, и, к несчастью, моя кровь подходила ему для переливания, поэтому с самого детства меня использовали в качестве его донера. Эта хрень чертовски сильно сказалась на мне, к слову. Ложась спать по ночам, я до сих пор чувствую эти длинные, толстые иглы, проникающие в мой позвоночник.

Я замолкаю, не зная, что сказать, но она просто продолжает:

— К моему счастью, лет в шесть у Лэнса развилась мутация, из-за которой его организм начал отторгать мою кровь, как раз примерно в то время, когда родился Лео. А мы с Лео были совместимы лишь частично, поэтому на риск идти не решились, — она наклоняет голову в мою сторону. — Ты тоже был частично с ним совместим. Повезло тебе.

— Меня проверяли?

— Конечно. Когда ты был младенцем, отец сделал тест под предлогом общего анализа крови. Так или иначе, Лэнс и Лео оба умерли бы, если бы в ближайшие годы не получили свою вампирскую эссенцию, так что угадаешь, что сделал отец?

— Пациента Х.

— А ты умен. Мне это нравится. И да, он был нашим братом.

— Братом?

— Единокровным братом, технически. Его создали в лаборатории.

— Что?

— Да. Слышал о генетической селекции? Это незаконно и ненадежно, но мы тесно связаны с фармацевтической империей Каллаханов, которая процветает за счет исследований. А в отце хватало отчаяния, чтобы всеми способами сохранить жизнь своим сыновьям, поэтому он позволил им химичить со своей спермой, затем они подсадили ее суррогатной матери, и — бум! На свет появился Пациент Х. Брат-спаситель, которого никто из нас не знает. Даже отец.

— Отец не встречался со своим же сыном?

— Нет, потому что он не считал его таковым. Полагаю, лишь круглосуточным донором крови. Пациента Х всю жизнь держали в доме с лабораторией, ставили вакцины, исследовали и использовали как спасательный круг для Лэнса и Лео.

В ее словах звучит резкость. Ярость, скрытая так близко к поверхности, будто она видит саму себя в брате, которого никогда не знала.

Это пиздец. Полнейший.

Когда отец порождает ребенка только ради спасения других детей — это просто в корне неправильно, но не могу сказать, что я удивлен.

Эндрю именно настолько хладнокровен.

В моей голове вспыхивает воспоминание. Мне было лет шесть, когда мы с родителями гуляли по заснеженному парку. Маме кто-то позвонил, и она отошла в сторону, чтобы ответить на звонок, отпустив при этом мою руку.

Я потянулся к руке отца, обхватив ее своей маленькой ладошкой, а он спокойно, но твердо оттолкнул меня.

Затем цокнул языком.

— Бесполезный ребенок.

Я всегда гадал, что он имел в виду. Бесполезный ребенок. Теперь, кажется, понимаю. Я был бесполезен, потому что ему так и не удалось использовать меня, чтобы перекачать мою кровь в свою империю.

Я снова перевожу взгляд на Серену, в глазах которой застыло отстраненное выражение.

— Если Пациента Х использовали для поддержания жизни Лэнса и Лео, почему они все равно в итоге умерли?

— Иммунная система Лэнса была такой же королевой драмы, как и он сам. Когда ему было около двадцати, у него вновь выработалась резистентность к крови Пациента Х, поэтому они рискнули и провели пересадку костного мозга, и это помогло. Можешь представить, какую боль испытывал Пациент Х? Ему тогда было всего тринадцать. Но никто не спрашивал о безымянном, безликом человеке, созданном ради Их Высочеств Лео и Лэнса, — в ее голос возвращается горечь. — Знаешь, весь дом Осборнов ликовал, когда операция прошла успешно. Мы устроили вечеринку, и все поместье озарилось фейерверками, но никто даже не упомянул тринадцатилетнего мальчика, благодаря которому это случилось. Разве не иронично?

— Пожалуй.

— Что ж, пару месяцев назад Лэнса точно настигла карма, когда у него внезапно развилось аутоиммунное заболевание, убившее его за неделю. Что касается Лео, ему делали переливания всю жизнь. Он постоянно тяжело болел и страдал от серьезных рецидивов, поэтому Пациенту Х время от времени приходилось переносить полноценные трансплантации костного мозга. Ты знаешь, насколько это больно для ребенка?

— Могу лишь представить.

— Все его детство тело Пациента Х переживало одну тяжелую травму за другой. Словно он был подопытной свинкой, — она поджимает губы, а затем натянуто улыбается. — Ну да ладно, в пятнадцать лет у Лео случилась интоксикация после трансплантации и развился вторичный рак, который его в конечном итоге и убил.

— А что случилось с Пациентом Х?

— Как думаешь, что отец сделал бы со своей лабораторной крысой?

— Поскольку Лео умер в пятнадцать, Лэнсу тогда должно было быть двадцать один. И хотя ему уже сделали пересадку костного мозга, учитывая историю его болезни с поздним отторжением, риск все равно оставался. Так что отец держал бы Пациента Х под наблюдением на случай, если Лэнсу в будущем снова понадобится его кровь.

Она щелкает пальцами.

— Бинго. К несчастью для отца, Х погиб при пожаре в доме вскоре после смерти Лео. Ходят слухи, что «родители-врачи», которых он считал своими настоящими родителями, сжалились над ним и позволили ему умереть.

— Вот так просто?

— Вот так просто, — ее глаза затягивает странное выражение. — По крайней мере, ему больше не было больно.

— А у тебя стало меньше конкурентов.

— Пожалуй, — говорит она с улыбкой, но натянутой. — Знаешь, почему Пациента Х настигла такая судьба?

— Потому что отец — кусок дерьма?

— Ну, и поэтому тоже. Но еще у него не было власти.

— Он был ребенком, который все детство фактически был привязан к больничной койке. Откуда у него могла взяться власть?

— Он должен был найти способ, — она похлопывает меня по руке. — Не стань очередным Х, Маркус.

Она идет к двери, и стук ее каблуков эхом разносится в тишине, прежде чем она останавливается.

— О, и еще кое-что.

— Да?

— Поздравляю со вчерашней игрой. Я понимаю, что в тебе есть эта садистская жилка, как и во всех нас, но не усложняй нашим парням из «Гадюк» жизнь, ладно?

Она подмигивает, и я прищуриваюсь, отчего она смеется своим многозначительным смехом.

Она точно не знает о моей маленькой игре с Престоном. Хотя называть это игрой язык не поворачивается.

И что это вообще такое?

После той ночи в раздевалке я уже ни в чем, блять, не уверен. Разве это игра, если у меня возникало желание выпрыгнуть из собственной кожи только оттого, что я к немуприкасался?

Потому что онпозволил мне к нему прикоснуться.

Я видел, что сначала ему было некомфортно, но постепенно он привык и позволил мне к нему прикоснуться.

Пока не заехал мне по лицу.

Выходя с арены, я постукиваю большим пальцем по среднему, а мышцы напрягаются.

Нет, я не должен проводить параллель между этой пощечиной и отказами отца на протяжении всего моего детства, но попробуйте объяснить это моему мозгу.

Я просматриваю нашу переписку с Престоном, но никаких новых сообщений не вижу. Сплошь молчание.

Да, я тоже ничего ему не писал, но у меня есть на то причина. А у него?

Притворяться, будто ничего не произошло. Любимое хобби Престона сразу после выбешивания людей ради спортивного интереса.

В любом случае это неважно, потому что на следующей неделе будет еще одна игра, и после его вчерашнего выступления — да, я смотрел повтор, — он поверит в наш предматчевый ритуал и приползет ко мне на коленях. Он уже проглотил мою наживку целиком и полностью.

Так почему меня до сих пор задевает, что он меня игнорирует?

Нужно узнать.

Но, по-видимому, мне не придется ждать следующей недели, потому что в ту же ночь Далия пригласила меня в клуб в самом сердце Грейстоун-Риджа.

И кто я, если не самый милый джентльмен?

Ладно, не совсем так. Далия спросила, не хочу ли я устроить очередную драму, и я согласился.

В планах заставить ее нынешнего ухажера, Девенпорта, ревновать. И какой наилучший способ сделать это? Привести ее типа бывшего — меня — в самое логово гадюк.

Именно здесь их команда устраивает вечеринки, если верить словам Далии, и черта с два я упущу шанс увидеть это своими глазами.

Немного всколыхнуть это болото.

Выяснить, смогу ли я как-то спровоцировать Престона.

Держа ее под руку, мы входим в клуб, который буквально вибрирует от басов.

Запах их дорогущих духов забивает мне ноздри, пока красные и желто-зеленые огни рассекают воздух, словно лазеры.

Здесь пахнет наркотиками и безрассудством. Порочностью и поверхностностью, как и во всем этом городе.

Все здесь так и смердит невообразимой жестокостью. Каждый из этих людей, прямо как мой дорогой папочка, дал бы добро на проект «Пациент Х» только ради того, чтобы защитить свое положение и империю.

И все равно я здесь, в самом центре их болота.

Я смотрю сверху вниз на Далию, которая прижимается к моему боку в обтягивающем зеленом платье, созданном для того, чтобы привлекать внимание. Она хорошенькая, с загорелой кожей оливкового оттенка и изгибами во всех нужных местах.

К тому же она из Стантонвилля, так что она часть моего мира, а не этой претенциозной помойки. И все же… она не вызывает во мне никакого сексуального желания.

Как и никто из них.

Кажется, у меня выработалась зависимость от одного эмоционально зажатого принца с золотистыми волосами.

Выдохнув, я наклоняюсь, чтобы шепнуть ей на ухо:

— Мне кажется, или ты теперь чаще стараешься выглядеть так чертовски сексуально?

— Надо было думать об этом, когда я была твоей, а не пытаться пустить меня по кругу со своими друзьями.

Я смеюсь, когда мы направляемся к бару, залитому фиолетовым неоновым светом и переполненному людьми, выкрикивающими свои заказы.

И именно тогда я вижу его.

Напротив нас, в VIP-ложе на верхнем этаже, сидит чуть ли не вся команда «Гадюк». Некоторые танцуют, но многие собрались у стеклянного ограждения, свирепо глядя на меня.

Но на них мне плевать.

А вот кто действительно стоит моего внимания, — это Престон. Он стоит там вместе с ними, но выражение его лица невозможно прочесть, пока он делает глоток из своего бокала.

Он выглядит как гребаный трофей, который так и просит, чтобы его развернули, одетый в куртку «Гадюк» и безупречные строгие брюки.

Каждая клеточка моего существа умоляет меня запрыгнуть туда и похитить его. Спрятать где-нибудь, где никто, блять, не сможет его найти.

Касаться его так глубоко, чтобы он никогда не смог меня отвергнуть.

Но ему будто скучно. Словно он вообще меня не заметил. Почти, потому что его плечи напрягаются, стоит ему встретиться со мной взглядом.

Посмотрим, кто сломается первым, мой принц.

Моя рука ложится на талию моей спутницы.

— До сих пор злишься, Далия? Я же говорил, что не вступаю в отношения. Это ужасно скучно, и я, вроде как, не стал тебя ни к чему принуждать, разве нет? Но, возможно, сегодня снова попробую тебя соблазнить.

— Поздно, поезд уже ушел.

— Понимаю. Но Девенпорт — ужасный выбор. Ты могла найти кого поинтереснее.

— И кто же в твоем понимании будет интереснее?

— Принц, — усмехаюсь я и поднимаю бокал в сторону Престона. — Хотя, если подумать, кто угодно, только не он.

Далия следит глазами за моим движением, а затем начинает играть в гляделки с Кейном. Остальная часть команды пытается убить меня своими взглядами, но я могу смотреть только на Престона.

Он все еще прячется за этой маской, которую так хорошо научился носить.

Но это ненадолго.

— Ого, — смеюсь я. — Я прямо чувствую их враждебность. Боже. Они настолько меня ненавидят?

— В их защиту скажу, что ты по умолчанию вызываешь ненависть.

— Возможно. И почему жеон тогда меня не ненавидит?

— Кто «он»?

Я оставляю свой напиток на стойке и хватаю Далию за руку, предпочитая сменить тему.

— Давай устроим им шоу, ради которого мы здесь.

В мгновение ока я увлекаю ее на танцпол, обнимаю за талию и прижимаю к себе, пока мы двигаемся в такт музыке.

Она немного упрямится.

— Это всего лишь игра. Не увлекайся.

— Тс-с, — я поднимаю ее руку и прижимаю к своей груди. — Я думал, ты хочешь отомстить, так покажи ему, что он потерял.

Она немного расслабляется и включается в игру вместе со мной. Я бросаю взгляд на Престона, и выражение его лица меняется — губы сжаты, глаза сужены, и я почти вижу эти ямочки на щеках даже отсюда.

Давай же, сломайся для меня.

Я перехватываю Далию за бедра, резко прижимая к себе, и ухмыляюсь, когда он хмурится еще сильнее.

Это могли бы быть мы, говорю я ему глазами. И были мы два дня назад в той раздевалке.

Кое-что в Престоне я начинаю понимать. У него есть определенные собственнические замашки. Не потому, что ему не все равно, а, вероятно, потому что он терпеть не может, когда другие играют с его игрушками.

Он скорее сломает эти самые игрушки, чем позволит кому-то другому забрать их.

Думаю, мне стоит подтолкнуть его к краю.

Посмотрим, окажется ли он здесь быстрее, чем за те семь секунд, которые я дал его заднице в прошлый раз.

Мои губы растягиваются в улыбке, когда я шепчу:

— Один.

— Зачем ты считаешь? — спрашивает Далия.

Я кружу ее, затем притягиваю к себе и перехватываю за щеку.

— Два.

— Что ты делаешь?

— Три, — я наклоняюсь ближе к ней.

Далия отстраняется и яростно шепчет:

— Не смей меня целовать.

— Четыре.

— Маркус!

— Пять…

Я замолкаю, когда чья-то рука обхватывает мою шею сзади, и меня резко дергают назад, прижимая к твердой, знакомой груди.

Я не могу сдержать улыбку, которая появляется на моих губах, когда его чистый мужественный запах с нотками глубокого океана забивает мне нос.

Видите? Я знал, что это случится быстрее, чем за семь секунд.

Мою руку в воздухе заламывает Кейн, который выглядит так, словно готов меня прикончить.

И вся эта ситуация лишь заставляет меня смеяться.

Они оба такие предсказуемые.

— О боже мой. Я польщен таким теплым приемом.

Кейн сильнее выворачивает мою руку, и я издаю стон боли.

— Не надо, — говорит Далия. — Отпусти его.

— Еще раз заступишься за него, и я сломаю ему руку, — отвечает Кейн, все еще сверля меня взглядом. — Еще одно гребаное слово, Далия, и, клянусь, он больше ни одной игры в своей жизни не сыграет.

Я перевожу взгляд на Престона, чье лицо в тусклом свете выглядит убийственно. Отлично, потому что ему явно не нравится мысль, что его «лучшая подружка» вот так угрожает моей хоккейной карьере.

— Ятак напуган. Спасешь меня?

— Лучше заткнись иначе пожалеешь, — произносит Престон ледяным тоном.

— Мое сердце так бешено колотится… от абсолютной скуки. Эй, милая, — я облизываю губу, глядя на Далию. — Думаю, нам пора сваливать отсюда. Ты же говорила, что тебе прямо не терпится поскакать на моем члене.

Престон сжимает мою шею в удушающем захвате, пока Кейн заламывает мне руку.

Но мне плевать на Кейна. Особенно когда Престона так из-за менякорежит. Его маска трещит по швам, он паникует, и есть только один способ, которым он умеет реагировать.

Насилие.

Именно поэтому он сейчас почти душит меня до смерти.

Еще.

Пусть сломается еще сильнее.

Далия тяжело вздыхает.

— Вот уж нет. Пойду найду кого-нибудь другого.

Затем она направляется к выходу, а Кейн отпускает меня и идет за ней, оставляя наедине с моим любимым маньяком-убийцей.

Мы не совсем одни, учитывая толпу и хаос вокруг нас, но значения это почти не имеет.

Когда мой взгляд снова встречается с его, я с трудом выдавливаю:

— Знаю, ты по мне соскучился, но предпочту поцелуй всему другому.

Его глаза вспыхивают темной, завораживающей зеленью.

— Ты сдохнуть хочешь? Нет, даже не отвечай. По тебе и так все видно, и я с радостью тебе это устрою.

И затем он тащит меня за собой, пока я смеюсь.

Посмотрим, сможет ли он игнорировать меня после того, что я сделаю с ним сегодня ночью.

Глава 14

Престон

Я совсем не это имел в виду, когда сказал, что нужно покончить с этой опасной одержимостью.

Но знаете что. У этого ублюдка столько наглости, что с ней нужно разобраться и искоренить раз и навсегда.

Заявился вмой город. Вмой клуб. Прямо у меня под гребаным носом?

Да, это непростительно.

И нет, это не имеетничего общего с тем фактом, что он был здесь с Даниэль.

Я разберусь с этой шпионкой, которую он подослал к Кейну, позже, а пока…

Я впечатываю Маркуса в стену узкого переулка на заднем дворе клуба. Свет от фонаря такой тусклый, что никто и не заметит, как я превращу его в труп.

Этот мудак ухмыляется мне с тем же вызывающим взглядом, который, кажется, каждый гребаный раз меня бесит.

Что в этом ублюдке так выводит меня из себя?

Этот вопрос я задал доктору Дюре после мини-истерики, которую закатил у нее на кушетке. В своем репертуаре она осталась совершенно спокойной и сказала, что мне нужно покопаться в себе в поисках ответа.

На что я ответилчерта с два. Мы не будем открывать этот ящик Пандоры, дремлющий где-то внутри меня.

Однако, что я могу сделать, так это разъебать свои проблемы. Срабатывает безотказно каждый раз.

Я сжимаю пальцы на горле Маркуса и вторгаюсь в его личное пространство. Но затем замираю, потому что меня накрывает его сногсшибательный запах.

Блять — то, как он пахнет, вызываетпривыкание.

Прошло всего несколько дней с тех пор, как я видел его в последний раз, но кажется, будто пролетела целая вечность. И вообще-то, по логике вещей, мне должно быть абсолютно плевать.

Как и на всех этих девчонок, которые соперничают за мое внимание.

Но в том-то и дело, — он не пытался привлечь мое внимание с того раза в раздевалке. Даже не прислал сообщение после игры, как в прошлый раз.

Нет, я неждал от него никаких сообщений, и любой, кто скажет, будто я проверял телефон каждые несколько минут, распускает гнусные слухи.

От него не было ни слуху ни духу, так что искатертью ему дорожка.

Но потом ему приспичило заявиться с этой Дикси под ручку в мой гребаный город.

— Это твой способ сказать, что ты скучал по мне?

Легкое напряжение сквозит в его хриплых словах из-за удушья, но он не сопротивляется, позволяя обеим своим рукам свободно свисать по бокам.

На самом же деле, он вел себя на удивление покладисто с тех пор, как я схватил его в клубе. Не может быть, что это из-за того, что он осознал свою глупую ошибку.

Так почему, блять, он не пытается дать мне сдачи…

Нет. Забудь об этом. Я не позволю этому дегенерату забраться мне в голову и затянуть меня в бесконечную петлю пустоты.

Я натягиваю ухмылку.

— Забавное у тебя описание очевидной попытки тебя убить, но ладно, если от этого ты сдохнешь быстрее, можешь считать, что я скучал.

— Я не считаю. Я верю в это.

— Твоей вере нужна доказательная база понадежнее.

— Неужели? Уверен, с ней все в полном порядке. А вот тебя, с другой стороны, кажется, кое-что беспокоит. Не соизволишь ли сказать, что именно?

— Помимо твоей тупой рожи?

Его глаза сужаются с оттенком веселья.

— Да, помимо нее.

— Почему бы тебе не покопаться в своем поведении и не подумать самому, что ты сделал не так?

— Мне?

— Да, тебе.

— Хм. Вообще ничего в голову не приходит. Не подкинешь идеек?

Он ухмыляется, и мне хочется стереть эту ухмылку с его лица кулаком, но тогда я буду выглядеть как варвар, в то время как он воспринимает все как шутку.

В эту игру могут играть двое.

— Не уверен. Возможно, это как-то связано с твоим бессовестным появлением в моем городе.

— Твоем городе?

— Уж точно не тот кишащий крысами городишко, откуда ты родом.

— Вообще-то, я родом и отсюда.

— Нет, — я сильнее сжимаю пальцы на его горле. — Мы с тобой вращаемся в разных кругах, Осборн. Не тешь себя иллюзиями, что ты можешь принадлежать к этому месту только из-за своей фамилии.

Что-то проносится в его глазах, короткое и едва различимое, но я замечаю оттенок неудержимой ярости, кипящей у него под кожей. У Маркуса всегда была подобная энергетика на льду. Многие сравнивают его с Джудом и Кейном — он обладает жестокой яростью Джуда и талантом Кейна к стратегии.

Но я не совсем с этим согласен.

Потому что, в отличие от Джуда или Кейна, он абсолютно непредсказуем, и, кажется, всегда подавляет в себе нечто настолько резкое и глубокое, что невозможно разгадать его истинные мотивы.

Вот почему мне никогда не удавалось залезть ему в голову.

А моя соревновательная жилка с примесью саморазрушения требует, чтобы я это сделал.

Любыми необходимыми средствами.

Маркус хватает меня за запястье и выкручивает его, заставляя отпустить его горло, когда боль пронзает мою руку. Затем он впечатывает меня в противоположную стену.

— И почему же я не могу принадлежать к этому месту? — его голос звучит неестественно спокойно, ухмылка исчезла, оставив лишь пустое выражение лица, которое ничего не выдает.

— Отпусти! — я пытаюсь ударить его ногой, но он выкручивает мою руку в обратную сторону еще сильнее, совсем как Кейн, который пару минут назад пытался сломать руку ему.

— Я задал тебе вопрос, Престон. Почему я не могу принадлежать к этому городу, м? — он наклоняется ближе к моему лицу, все еще выкручивая мне руку, а я отказываюсь, блять, умолять его отпустить меня, даже когда мои суставы вопят от боли.

Я знаю, что если сделаю хоть одно неверное движение, если он надавит еще чуть-чуть, моя рабочая рука окажется в гребаном гипсе, а этот чертов мудак будет мертв.

— Если не отпустишь меня прямо сейчас, я кастрирую тебя, Маркус.

— Не неси бред. Мой член — одна из немногих вещей, которые тебе во мне нравятся.

— Я не…

— Тш-ш. Закрой рот.

— Ты гребаный…

— Я сказал тебе закрыть рот, Престон. Не меняй тему, — он говорит так близко к моему лицу, что я могу разглядеть темные крапинки в его глазах, которые стали такими темными, такими лишенными чувств, что с таким же успехом я мог бы стоять перед монстром. Который подходит мне настолько идеально, что это дергает за ниточки той части меня, которую я прячу глубоко в сердце.

Что полна опрометчивых решений и импульсивных поступков, о которых я пожалею с наступлением утра, а затем буду избит Лениным чуть ли не до смерти.

— Скажи, почему я не могу быть здесь, — голос Маркуса пугающе монотонен, лишен всего человеческого. Я никогда не слышал, чтобы кто-то говорил так, будто ему вообще незнакомо понятие чувств. — Потому что такие, как ты, установили правила и решили, что таким, как я, не место в этой гротескной, жадной до власти игре, в которую вы все так любите играть? Или, может, потому что вы считаете нас простыми пешками, которых можно использовать и выбрасывать по своему усмотрению?

Я издаю долгий, лишенный юмора смех.

— Пешками? Не переоценивай себя. Пешку нужно беречь и использовать грамотно, чтобы пожертвовать ею только в подходящий момент, в то время как ты стоишь меньше мухи. Ты можешь бесконечно жужжать вокруг… — я щелкаю пальцами перед его лицом. — …но один удар, и я заткну тебя навсегда.

— Да неужели? — его голос стал ниже, хватка усилилась, и я собираю всю свою силу воли, чтобы сдержать стон боли глубоко внутри.

Возможно, провоцировать его — не самая лучшая идея, когда судьба моей рабочей руки буквально висит на волоске, но, если он думает, что это остановит меня от того, чтобы поставить его на место, значит, он не знает, с кем, блять, связался.

— Проверь, — я говорю так близко к его лицу, что слишком поздно понимаю: его губы находятся в нескольких вдохах от моих.

И теперь я смотрю на его губы, чего в случае с мужчиной я делать определенно не должен, замечаянесколько интересных деталей.

Обе его губы пухлые и идеально очерченные, но верхняя слегка вздернута и выпячена вперед. А еще у него четко очерченная впадинка посередине, словно вырезанная с величайшей точностью.

Мне хочется укусить ее.

Вонзить зубы в мягкую плоть и разорвать кожу до крови.

Нет, блять. Я нехочу кусать Маркуса за губу.

Откуда, черт возьми, вообще взялась эта нелепая мысль?

Я перевожу взгляд на его глаза и замираю, потому что его серые радужки стали почти черными, пока он также пялится на мои губы.

Мужчина смотрит на мой рот, прямо-такипожирает его глазами, и от этого я должен хотеть только выпрыгнуть из собственной кожи от отвращения.

И я ищу в себе хоть каплю недовольства, но все тщетно.

Если не в дискомфорте, то в чем тогда причина того жара, пульсирующего в моих венах?

Сегодня жарко. Точно. Вот почему…

Мои глаза расширяются, когда он тянется свободной рукой к моему лицу. Я вижу все будто в замедленной съемке, словно время остановилось, а его рука движется в параллельной вселенной.

И только когда она касается моего лица, его пальцы обхватывают мою челюсть, а большой палец ложится на уголок моих губ, я кое-что понимаю.

Он намеренно не торопился, будто не хотел меня спугнуть или что-то столь же нелепое.

— Ты прям-таки не знаешь, когда нужно заткнуться, да? — он втискивает большой палец между моими губами, заставляя меня открыть рот, и надавливает на ряд нижних зубов.

И что я делаю? Кусаю его, конечно же. Мои зубы смыкаются на его большом пальце так сильно, что, кажется, я сейчас его откушу.

В этом смысле я как бешеная собака. Полезете ко мне, и уйдете домой без какой-нибудь конечности.

Любой человек с хоть каплей здравого смысла отдернул бы руку.

Но только не Маркус.

Лицо этого сумасшедшего ублюдка омрачено темным блеском, пока он продолжает давить на мои зубы с той же силой, с которой я его кусаю.

Тогда я пытаюсь вытолкать его палец языком. И, пользуясь этим, за долю секунды Маркус распахивает мою челюсть, а затем просовывает средний и безымянный пальцы мне в рот.

Этот ублюдок…

Я готов откусить их ему к чертям собачьим, но он проталкивает их до самой глубины моего горла и впечатывает мою руку над головой в грубый камень.

Тошнота подкатывает к горлу, а на глаза наворачиваются слезы. Я жду, когда меня накроют жалкие воспоминания.

И жду.

Но ничего не происходит.

Я слишком перевозбужден, чтобы прятаться в своей голове.

— Вот что бывает, когда ты слишком много болтаешь, Престон, — он проталкивает пальцы глубже, поворачивая мою челюсть большим и указательным пальцами, чтобы выбрать угол получше. — В следующий раз я засуну свой толстый член в эту красивую глотку.

Я издаю стон, пытаясь откусить его гребанные пальцы, но то, как он растягивает их у меня во рту, не дает мне даже нормально дышать, не говоря уже о чем-то другом.

— Тш-ш… расслабься, малыш. Контролируй рвотный рефлекс.

— Пошел ты… — мычу я сквозь его пальцы, но не уверен, что он это слышит.

Маркус смеется себе под нос, и этот звук такой же пустой, как и его несуществующие манеры, пока он проталкивает палец в самую глубину моего горла.

У меня срабатывает рвотный рефлекс, и он отстраняется.

— Дыши медленно, через нос. Не давись.

Его приказ вызывает два разных чувства внутри меня. Первое — я выбью все дерьмо из этого мудака за то, что он посмел говорить со мной в таком тоне.

А от второго чувства, которое я никак не могу понять, все мое тело расслабляется, а вдохи и выдохи становятся более глубокими.

Это инстинкт самосохранения же, да? Мое тело понимает, что мне нужно выжить, чтобы выбить всю дурь из этого мудака.

Вот ивсе.

— Хороший мальчик, — эти грубые слова наполняют мои уши, словно афродизиак.

Призрачный холодок пробегает по моей спине, холодный и интимный, как поцелуй смерти.

— Ощущение твоего горячего маленького ротика так сильно меня возбуждает, малыш, — он прижимается ко мне всем телом, его мускулистые бедра и безошибочно узнаваемый бугорок между ними вплотную прилегают ко мне.

Ох, блять.

— И что тут у нас? — он трется своей эрекцией о мою. — Похоже, твой член тоже встал.

Он облизывает мою нижнюю губу.

— Как насчет того, чтобы ему помочь?

Глава 15

Престон

Блять.

Черт возьми.

Почему я вообщевозбужден в такой момент?

Я шумно выдыхаю, когда жар разливается вдоль позвоночника и приливает к ушам.

В голове не укладывается, почему рядом с Маркусом я страдаю от постоянных внезапных эрекций.

Онпарень.

Невыносимый парень, которого яненавижу всеми фибрами своей души.

Мой член вообще в курсе? Судя по тому, как сильно он твердеет, пока Маркус трется своей длиной о мою, явно нет.

Трение до безумия грубое, и, несмотря на разделяющую нас ткань, искры удовольствия прошибают меня с таким возбуждением, что перехватывает дыхание.

Сердце екает, а все тело напрягается, заставляя кровь приливать к паху.

— М-м-м, — звук, который вырывается из моей груди, звучит слишком нуждающимся, слишком чуждым.

Это простоне я.

Я наотрез отказываюсь верить, что могу издавать такие звуки.

Но затем он снова скользит своим членом по моему одним резким, выверенным движением.

— Ты чертовски отзывчив для простогоприкосновения жалкой мухи. Видел бы ты свое возбужденное лицо — незабываемое зрелище.

— Перестань смотреть…

— Но мне нравится на тебя смотреть. Впрочем, не больше, чем нравится тебя касаться.

Нопочему?

Почему ему нравится меня касаться, когда меня от собственной кожи бросает в дрожь? Чаще всего мне даже кажется, что она существует отдельно от моего тела, так почему он смотрит на меня так, будто я полноценный?

— Если я сейчас залезу к тебе в штаны, то почувствую, каким мокрым ты стал для меня, малыш? — он двигает пальцами взад-вперед по моему языку в том же ритме, в котором трется о мой член.

И поистине невыносимо то, насколько трудно мне сосредоточиться. Мой рассудок словно отключился, и я никак не могу привести его в чувство.

А может, нехочу этого делать.

Ведь даже несмотря на то, что он зажал мое запястье над головой, я все еще мог вырваться, не говоря уже о том, что вторая моя рука сейчас бесполезно висит вдоль тела.

Вызовите полицию — я хочу заявить о самозванце, который захватил мое тело.

— Посмотри, как пульсирует твой член, — он понижает голос до хриплого рыка. — Такая послушная маленькая шлюха.

— Пошел ты… — бормочу я, но в итоге издаю стон, потому что мой член ноет, а предэякулят заливает боксеры. Яйца напрягаются, требуя реального трения.

— Давай, малыш. Достань наши члены.

Мои глаза округляются, но я все равно не двигаюсь, а затем один раз мотаю головой.

Ни за что, блять, я лично не стану участвовать в этом гребаном дерьме, от которого кончает этот мудак.

Ну, я тоже от этого кончаю, но активно участвовать в этом гейском спектакле точноне собираюсь.

— Рука свободна только у тебя, — продолжает он ласкать меня, прижимаясь бедрами и членом к моим так плотно, что не вдыхать его запах просто невозможно.

А нотки кожи и леса добавляют только большей эротичности.

— Нет, — слово срывается слабым шепотом, пока моя рука бесконтрольно дергается вдоль тела.

— Нет? — он склоняет голову набок, а темная ухмылка трогает его невыносимые губы, на которые я вообщене смотрю. — В таком случае мы можем продолжать эту пытку всю ночь напролет.

Трение замедляется, становится менее напористым и почти не приносит удовольствия.

Я мычу, но сам не уверен, что это значит. Наверное, стон разочарования. Что бы это ни было, мне нужно больше.

И Маркус принимает это как приглашение еще больше замедлиться.

Вот ублюдок.

Он, скорее всего, заметил смертельную угрозу в моих глазах, потому что издает тихий смешок, вибрирующий на моей коже.

— Ты можешь прекратить наши мучения в любую минуту, малыш. Ты же знаешь, что хочешь этого.

Я пытаюсь отвести взгляд, но он удерживает мою голову, сжав пальцы на челюсти.

— Не прячься от меня.

И снова этот приказ. То, каким твердым тоном он говорит, должно выводить меня из себя. Я жду, когда белый шум заполонит мозг, когда я перестану слышать собственные мысли.

Жду.

Ижду.

Тишина.

Скорее уж мое тело настолько переполняло удовольствие, что у мозга просто не хватает ресурсов, чтобы все контролировать.

К чертувсе.

Я расстегиваю джинсы и наконец освобождаю свой член. Из груди вырывается глухой рык, а сперма покрывает пальцы, пока я грубо надрачиваю себя вверх-вниз неловкими движениями.

Все это время я твержу себе, что это никак не связано с этим придурком — я просто хочу кончить. Все, что мне нужно сделать, — это притвориться, что его не существует, поэтому я закрываю глаза и с силой дрочу себе грубыми движениями.

Цокающий звук заполняет уши, пока его пальцы у меня во рту продвигаются в самую глотку, и он не начинает меня душить.

Я пытаюсь их выплюнуть, но он сильнее сжимает мое запястье и челюсть.

— Не будь эгоистом, мой принц. Достань и мой член тоже.

Мои глаза закатываются, и кажется, я сейчас кончу.

Блять.

Я что, серьезно сейчас собираюсь кончить, потому что меня почти насмерть придушили?

Эта опасная тяга к боли сведет меня в могилу раньше времени.

Поскольку прямо сейчас умирать в мои планы точно не входит, я тянусь к его джинсам дрожащими пальцами, пока сам давлюсь слюной.

Это отнимает у меня немало времени, но я наконец вытаскиваю его член. Мы стоим так близко друг к другу, что его ствол прижимается к моему, едва освободившись из тесноты, а головка тычется мне в пах.

И это не кажется чем-то неправильным.

Мне… это даже нравится.

— Вот так, — его пальцы немного ослабляют давление на заднюю стенку моего горла. — Обхвати нас рукой. Сделай мне приятно.

Я пытаюсь, но это почти невозможно, учитывая, какие мы оба преступно огромные. Я едва могу обхватить свой член, пока пальцы лишь задевают его.

Я опускаю взгляд, украдкой смотря вниз, и от увиденного у меня пересыхает во рту.

Мы оба настолько твердые, что по коже тянутся вздувшиеся фиолетовые вены, а моя сперма беспрерывно заливает его джинсы.

Картина бесстыдно вульгарная.

Это слишком откровенно, слишком интимно.

И причиной тому — я и другойпарень.

Чей член терся о мой, заставляя пульсировать так сильно, что я вот-вот взорвусь.

Это даже не похоже на тот случай в раздевалке, где все делал он, а я заставил себя поверить, что у меня не было выбора. Или что я хотя бы не смотрел на его лицо.

В этот раз моя рука двигалась на наших членах. Моя.

— Не справляешься, малыш? — он говорит так близко к моим губам, что я вдыхаю его слова, вместо того чтобы слышать их. — Наши члены настолько огромные, что едва помешаются в твою ладонь? Давай я помогу.

Он прилипает ко мне, вжимая в кирпичную стену так сильно, что я буквально впечатываюсь в нее спиной. Отпускает мое запястье и прижимает ею мою ладонь к стене. И этот сумасшедший ублюдок реально переплетает свои пальцы с моими, будто мы… кто?

Ебаныелюбовнички?

Я уже готов запустить его на следующую планету, но отвлекаюсь.

Потому что он толкается членом вплоть к моему сквозь кольцо моих пальцев. Разряд удовольствия простреливает вдоль позвоночника, когда вся кровь приливает к члену, и сперма выплескивается наружу.

— Посмотри, как ты кончаешь, — вибрация его низкого, хриплого голоса на моей коже подталкивает меня ближе к грани. — Какой бардак ты устроил.

Он лижет местечко за моим ухом, и я приподнимаюсь на носочки, извиваясь.

— Мой бардак, — рычит он мне на ухо.

И мои яйца сжимаются.

Не уверен, из-за чего именно — из-за неумолимого, жесткого, но уверенного ритма, с которым он трется членом о мой, из-за его слов, или того, как он меня касается, но я уже слишком близко.

Каждый раз, когда его головка ударяется о мой пах, в костях вспыхивает волна скандального удовольствия. И я не могу сдержать свои стоны и хрипы, вырывающиеся из груди.

— М-м-м, черт возьми. С тобой так хорошо, малыш, — он кусает изгиб моей шеи рядом с челюстью, и я кряхчу, когда боль смешивается с удовольствием. — Ты словно нереальный.

Разве я…?

Вопрос превращается в мешанину из слов и эмоций, пока я запрокидываю голову, прикрывая глаза. Лучше бы я был нереальным и всего этого не происходило, но почему каждая частичка моего существа противится этой мысли?

— Но этореально. Мы с тобой очень дажереальны, — бормочет он в мою кожу, облизывая и покусавая шею так, будто умирает от жажды, а я — единственный оазис в пустыне. Я никогда раньше не сталкивался с таким уровнем интенсивного физического контакта, а ведь считал себя офигенным мачо в постели. Но суровая правда заключается в том, что я никогда не касался своих партнеров так, как Маркус касается меня, словно он… поклоняется моему телу.

И сейчас я думаю обо всех остальных, с кем он также обращался.

Сильнее сжимаю наши члены, и он издает гортанный стон, а затем снова кусает меня. Мудак.

Мое дыхание такое тяжелое, что я не знаю, как и о чем думать.

— Вот так. Двигай бедрами, малыш. Кончи прямо на мой член.

Я стону и плевать хотел на то, что фактически трахаю свой член о его, пока моя головка тычется ему в пах, заливая смазкой все вокруг.

— Я знаю, что тебе нужно, — тихим шепотом произносит он мне на ухо, а затем прикусывает чувствительную точку на шее, одновременно проталкивая пальцы к самой глотке.

И эта боль перекидывает меня за грань.

Я издаю самые животные звуки, неся какую-то бессвязную чушь, пока кончаю на его член, джинсы и пах.

Я мечу его.

И это все, о чем я могу думать, пока струи спермы покрывают его.

Я так долго кончаю, что начинает казаться, будто сперма не закончится никогда. Все это время Маркус жестко толкается навстречу моему члену, и от грубого трения мои губы открываются еще шире.

— Блять… М-м-м, я мог бы делать это весь день, — толчки его бедер совпадают с движениями пальцев у меня во рту. — Мог бы сожрать тебя к чертям собачьим, — толчок. — Вылепить из тебя моего идеального принца, — толчок. — Пока ничего не останется… — толчок. — Пока ты не станешь полностью… — толчок. — Целиком… — толчок. — Моим.

Мой опустошенный член дергается, когда он гортанно стонет, вонзая зубы в место между шеей и ключицей. Затем он немного отстраняется, вытаскивает пальцы из моего рта и перехватывает свой член.

— Примешь мою сперму, малыш, м? — он направляет его на мой уже опадающий ствол и кончает волнами, заливая мою руку и член своей густой спермой.

Рот болит, яйца опустошены, но я не могу не смотреть с приоткрытыми губами, как его сперма смешивается с моей, а часть стекает на асфальт.

Вульгарность происходящего должна была опустить меня с небес на землю и напомнить, что мы на улице.

Какого хера мы вообще здесь забыли?

Маркус отрывается от моей шеи, отпуская мою руку, которую держал все это время — а я, блять, ему этопозволил. Так-то, я должен на это разозлиться.

Но, прежде чем успеваю накрутить себя, он заправляет член в штаны и опускается на колени.

Погодите… что?

Маркус стоит на коленях передо мной.

Тот самый Маркус Осборн, который ни в чем не дает мне выиграть, стоит на коленях.

Передо мной.

И это абсолютно сносит мне крышу. Я смотрю с приоткрытым ртом, как он проводит языком по тыльной стороне моей ладони, все еще сжимающей член, не отрывая от меня своего пронзительного взгляда.

Он… лижет мою руку?

Нет — он слизывает с моей руки сперму.

Мою и свою.

И я балансирую между желанием и порочностью.

Это кажется неправильным.

Чем-то темным, запретным, опьяняющим и в то же время таким… прекрасным.

Маркус начисто вылизывает мою руку, а я все это время стою не шелохнувшись, пока мои пальцы дрожат, когда он вжимает свой горячий, влажный язык между ними, проводя им медленно, но уверенно.

— Ты знаешь, какая она на вкус? — рычит он хриплым и опасно низким голосом.

— Мне пле…

— Лжец. Ты возбуждаешься, малыш. Твой член подергивается от возбуждения при мысли о том, что мой язык его вылижет.

Любая моя возможная колкость растворяется, стоит мне заметить, что мой член и правда твердеет. Я отпускаю его и вцепляюсь в волосы Маркуса, погружая пальцы глубоко в его пряди.

Клянусь, я хотел оттолкнуть его, но тут его язык проводит по моей головке, слизывая сперму, и мои пальцы сильнее сжимают его волосы.

Без понятия, зачем я притягиваю его ближе.

— М-м-м, — выдыхает он мне в кожу, обхватывая губами мой член.

И чтоб меня.

Черт.

Я прекрасно понимаю, что только что кончил, но ощущение его рта на моем члене мгновенно делает меня твердым как камень.

Он выпускает меня изо рта, ухмыляясь.

— Тебе это нравится.

— Заткнись.

— А если нет?

Он снова лижет головку, и мой ствол дергается, требуя оказаться в его влажном жаре.

— Просто…

— Просто?

Маркус хватает меня за бедро одной рукой, и плюет на другую — ту самую, что была у меня во рту.

— Используй слова, малыш. Скажи, чего ты хочешь.

— Ты знаешь, чего я хочу, — хриплю я, потому что он глубоко засасывает мою головку, одновременно стягивая с меня джинсы и боксеры той самой рукой, что держал за бедро.

— А, может, не знаю.

— Ты гребаный…

— Тс-с. Терпение. Успокойся.

Я тяжело дышу, мой член стал еще тверже, и мненужно …

Нет.

Мне нужно то самое конкретное ощущение, которое я испытал только что, когда он взял меня в рот.

— Если хочешь почувствовать мои губы на своем члене, то должен попросить, — он проводит языком вдоль головки, уже просто дразня меня.

— Вот же мудак…

— Не слышу, Престон, — его голос становится жестче, хоть и пропитан возбуждением. — Скажи нормально.

— Блять…

— Еще раз.

— Я…

— Да? — он облизывает мой член сверху донизу.

— Хочу, чтобы ты обхватил губами мой член.

— Хороший мальчик, — он снова плюет на ладонь, а затем берет мой член в самую глотку.

— Бля-я-ять!

Мир перед глазами плывет, пока я запрокидываю голову, ударяясь затылком о кирпичи, а тело натягивается от туманного удовольствия.

Еще никто и никогда не брал меня сразу так глубоко. У меня реально огромное хозяйство, поэтому дамочкам обычно нужно время привыкнуть, но Маркус сделал это с первого же раза.

Черт возьми. У этого парня вообще нет рвотного рефлекса?

А может, дело в практике?

И вот я думаю обо всех остальных членах, которые он засовывал в глотку этого смазливого ротика, и мои пальцы сильнее вцепляются в его волосы.

— Какая же ты шлюха, — хриплю я, насаживая его глубже на свой член, заставляя давиться им. — Явно уже профи в минетах, да?

Он издает лишь неразборчивый звук, пока я чувствую, как он тянется к моей заднице.

Сначала я не понимаю, что он делает, пока его влажные пальцы не начинают ощупывать пространство между ягодицами.

Но я настолько поглощен ощущением его горла, сжимающимся и сокращающимся вокруг моего члена, что не обращаю на это особого внимания.

Пока нечувствую.

Его средний палец надавливает на тугое кольцо мышц, и боль взрывается в моей заднице. Хватка на его волосах ослабевает, и он отстраняется. Мой твердый член выскальзывает из его рта, весь мокрый от слюны.

Пальцем он больше не двигает, пока осыпает поцелуями мою головку.

— Расслабься, малыш. Просто сосредоточься на моем рте.

— Сосредоточиться на твоем рте?

— Да. Можешь трахать меня в горло.

Этой эротичной фантазии достаточно, чтобы мой мозг начал постепенно снова отключаться, потому что, когда он снова направляет мой член между своих губ, я уже куда более расслаблен.

— Блять, — хриплю я. — Как ты можешь заглатывать меня так глубоко… ты, маленькая шлюшка? Черт возьми, эти ощущения… совершеннони на что не похожи.

— М-м-м, — все, что он смог сказать, пока я сжимаю его голову обеими руками.

— Блять… да… глубже, возьми меня глубже…

Его рот раскрывается шире, и я толкаюсь внутрь, трение его языка о мой член сводит меня с ума.

Не думаю, что когда-либо использовал кого-топодобным образом.

Другого слова тут не подберешь. Я жестко трахаю его рот и горло, вращая бедрами, чтобы усилить давление.

И онне сопротивляется.

Даже пытается подстроиться под мой размер настолько, насколько это вообще возможно.

На секунду я забываю о его пальце в своей заднице. Чувствую, как он двигает им, сначала входя неглубоко, затем сильнее, но все еще не так грубо, как я сейчас трахаю его в рот.

Немного больно, но это лишь добавляет удовольствия, курсирующего по моим венам.

— Бля-я-ять… — я вцепляюсь пальцами в его волосы безжалостной хваткой. — Черт возьми, почему твой рот ощущается так ахренительно? Угх-х-х…

Он вводит в меня второй палец, и кажется, я почти кончаю.

Срань господня. Какого хера со мной творится?

Да ни за что в жизни мне бы не понравилось, что мужик сует пальцы мне в задницу, так почему тогда…

Я чувствую боль, но вместе с ней приходит пугающее чувство — словно какая-то часть меня оживает впервые в жизни.

Я сжимаю его волосы в кулаке, притягивая ближе. И неважно, насколько грубые мои прикосновения, он ведет себя как послушный щенок, пряча свои зубки как настоящий профи.

И почему-то меня это пиздецки бесит.

— Какая маленькая шлюшка, — низко стону я, когда его пальцы двигаются в моей заднице. — И сколько членов побывало в этой глотке, м-м?

Я приподнимаюсь на носочки, когда он всаживает пальцы еще глубже, и чувствую, как удовольствие устремляется прямо к яйцам.

— Не отвечай. Мне… блять… плевать…

Его глаза блестят в темноте, и, наверное, мне стоило бы разобраться в причине этого блеска, но прямо сейчас мне слишком плевать.

Я думал, что никогда не испытаю большего возбуждения, чем в той раздевалке, но я чертовски ошибался.

Потому что это? Заставляет весь мой мир пылать в огне.

Его пальцы задевают чувствительную точку в моей заднице, и я понятия не имею, что, блять, со мной происходит, потому что внезапно изливаюсь ему в глотку густыми волнами спермы.

Оргазм застает меня врасплох, я даже не осознаю, что кончаю, пока мои пальцы не начинают дрожать в волосах Маркуса одновременно с неразборчивыми стонами, срывающимися с моих губ.

Его кадык подергивается раз за разом, пока он глотает сперму. Горло сжимается вокруг моей головки от этих движений, что лишь заставляет меня кончать еще сильнее.

Даже несмотря на то, что он пытается проглотить все до последней капли, спермы слишком много, — в итоге она стекает в уголок его рта и по подбородку.

У меня голова кругом идет от этой картины.

Я пометил его.

Снова.

Моя сперма у него во рту.

Его пальцы выскальзывают из моей задницы, и сердце пропускает удар, когда на меня обрушивается осознание. Я только что позволил кому-то трахать пальцами мою задницу.

И не просто кому-то.

Апарню.

ГребаномуМаркусу.

Прежде чем я позволяю этим мыслям укорениться в моей голове, он встает и хватает меня за челюсть, заставляя открыть губы.

Мои глаза округляются, когда он сплевывает сперму мне в рот. Мою сперму мне же в рот.

Это должно быть отвратительно. Мерзко. Но затем соленоватый вкус взрывается на языке, и он проталкивает свой язык внутрь, сплетая его с моим. В груди раздается странный толчок, и я замираю, пока он заставляет меня глотать сперму.

Он так глубоко проталкивает свой язык, будто хочет сожрать меня.

Пока ничего не останется.

Губы к губам, зубы стучатся о зубы. Мы настолько переплелись, что я уже не понимаю, где заканчивается он и начинаюсь я.

Этот гребаный…

Я кусаю его за губу до тех пор, пока рот не наполняется металлическим привкусом, затем отталкиваю его и ударяю кулаком по лицу.

Он отлетает от меня на некоторое расстояние, и я снова наношу ему удар, на этот раз в грудь.

— Я же сказал тебе нецеловать меня, ублюдок!

Он поднимает обе руки вверх в шуточном жесте капитуляции.

— Просто хотел, чтобы ты попробовал, какая на вкус твоя сперма, малыш.

— Чушь собачья.

— Не-а. Это называется «Снежки»5. Не веришь — загугли.

— Ты очевидно меня целовал.

— Как скажешь.

— Сукин, ты, сын! — я тяжело дышу, натягивая боксеры и джинсы, пытаясь как можно быстрее привести себя в порядок. — Я четко сказал: никаких поцелуев.

— То есть кончать мне в глотку и тереться о мой член для тебя не слишком по-гейски, а целоваться — да?

— Я уже не раз говорил, что это просто блядская физиология. То, что ты парень, к этому отношения не имеет.

— Тогда то, что я тебя целую, тоже должно… — он показывает кавычки пальцами. — …не иметь к этому никакого отношения. Представляй на моем месте девчонку, если тебе от этого будет легче.

— Да какая из тебя девчонка!

— Вау, неужто заметил? — его ухмылка становится шире, но буквально сочится угрозой. — Отлично, потому что я соврал. Черта с два тебе, а не девчонка на моем месте. Я такой же парень, как и ты, и да, ты кончил из-за меня.

— Ты… — я делаю глубокий вдох. — Слушай сюда, мудак. Поцелуешь меня еще раз — и это будет последнее, что ты поцелуешь в своей жизни.

— Я не против.

— Ты, мелкий ублюдок, тебе что, вообще плевать на собственную жизнь?

— Ради поцелуя с тобой, похоже, что да.

Мои губы приоткрываются, а пальцы замирают на верхней пуговице джинсов.

Почему?

Ну почему он… настолько непоколебимо зациклен намне? Наверняка у него в окружении полно других парней. Конечно, они не такие идеальные, как я, но варианты у него точно есть.

Так почему я?

Я все еще думаю об этом, пока он лезет в карман и достает две конфеты.

А это еще что за хрень?

Я хмурюсь.

— Ты всегда таскаешь с собой конфеты с манго?

— Ага. Для тебя, — он кладет их мне в ладонь.

Я прищуриваюсь, глядя на обертки, и впихиваю их обратно ему в руку.

— Уверен, что они были не для Даллас?

— Даллас?

— Игрушка Кейна, с которой ты сегодня таскался под ручку.

— Далия?

— Ну да, Денвер.

Его припухшие губы изгибаются в этой мальчишеской улыбке, от котороймне почему-то становится тяжелее дышать.

— Ее зовут Далия.

— Я так и сказал. Детройт.

Он взрывается смехом, сгибаясь пополам, и я замираю, потому что какого хера? С каких пор этот придурок смеется так… искренне? Я был абсолютно уверен, что он способен быть только высокомерной, враждебной занозой эпических масштабов.

— Ты специально называешь Далию другими именами?

— Нет. Я знаю, что ее зовут Дакота.

— Чертовски очаровательно, — он снова смеется, вкладывая конфеты обратно мне в руку. — Не ревнуй к Далии.

— Яне ревную, — и какого хера он продолжает повторять ее имя?

— И не нужно. Ты единственный, кого я хочу, малыш.

Я поджимаю губы, потому что что вообще можно ответить на этот бред? От этого разговора все мое тело бросает в неприятный жар. Кто, блять, включил здесь отопление?

Маркус делает шаг назад.

— Не игнорируй меня, иначе я буду каждый вечер притаскивать в твой город новую Далию, пока ты не объявишься.

Я склоняю голову, а мой голос становится ледяным.

— Что я говорил по поводу угроз?

— А это не угроза, если тебе все равно. Или же девчонка под моей ручкой тебявсе-таки бесит?

— Я тебя прикончу…

— Перестань разбрасываться угрозами хоть на секунду. Ты был куда послушнее всего пару минут назад.

— Маркус…

Он оставляет поцелуй у меня на лбу, и я застываю, когда он шепчет:

— Увидимся перед следующей игрой, малыш.

Глава 16

Маркус

Неделю спустя я приехал на арену «Гадюк», чтобы посмотреть хоккейный матч.

Ладно, вранье.

Я здесь, чтобы посмотреть на Престона.

Да еще и место в первом ряду себе отхватил — вернее, выпросил у Серены.

По трибунам прокатывается гул, волнующий шум напряжения, который пробирает меня до самых костей, когда он ведет молниеносную контратаку. Техника Престона просто безупречна — он лавирует между защитниками так, словно их вовсе нет, и забивает гол.

Фанаты по обе стороны от меня вскакивают и восторженно орут, когда счет на табло меняется.

Игроки «Гадюк» облепляют Престона, хлопают его по шлему и плечам, бьют своими клюшками о его, пока тот исполняет небольшой танец и указывает на трибуны. Он театрально кланяется, широко улыбаясь, и я вижу, как на его щеках проступают ямочки.

Вау.

Именно этой улыбкой он улыбался, когда я впервые встретил его в саду отца.

Беспечной, невинной.

Я потираю большим пальцем средний, впитывая этот момент, и сижу совершенно неподвижно, боясь, что стоит мне моргнуть — и я что-нибудь пропущу.

Это та самая улыбка. Неземная, прекрасная энергетика из прошлого. Никакой злости, жестокости или потребности постоянно все контролировать.

Лишь… радость.

И яочарован.

Окончательно увяз в его паутине и сам отказываюсь освобождаться.

Я хочу этого.

Нет. Мне этонеобходимо.

Тук. Тук. Тук.

Теперь я понимаю, почему продолжаю дергать за его ниточки. Дело не только в том, что я хочу прикоснуться к нему, хотя порой эта тяга становится просто невыносимой, но и вот вэтом.

В сцене, что разворачивается прямо сейчас. В том, как свободно он улыбается, как плавно двигается и остается просто… самим собой.

Он совсем как тот семилетний Престон. К которому меня тянуло с первого же взгляда. Кого я жаждал запереть в своей ладони.

Все это время я думал, что эта его версия исчезла навсегда, но нет. Она просто не показывается в моем присутствии, зато проглядывает там, где он чувствует себя в своей стихии.

На льду.

Наверное, поэтому меня все эти годы тянуло к нему, когда мы играли друг против друга. От него исходит эта плавная, бешеная энергетика, а я вижу своего принца из прошлого, и хочу, блять, сожрать его живьем.

Как на том матче три года назад. Первом в студенческом сезоне с тех пор, как я перешел в «Волки», а он присоединился к «Гадюкам».

— Ты в порядке, Осборн? — тяжелая рука ложится мне на плечи, когда наш капитан, Стивенсон, встает рядом со мной. — Арена «Гадюк» огромна, и болельщики у них просто сумасшедшие, но воспринимай их как белый шум и играй на пределе своих возможностей.

Я коротко киваю.

— Это все неважно. Мы все равно победим.

Он смеется, а затем смотрит куда-то нам за спину.

— Тренер, а у этого малого амбиций хоть отбавляй!

А у тебя — нет?

Хочу спросить я, но молчу, потому что Стивенсон произносит:

— Игра будет жесткой, первокурсник, но правильный настрой у тебя уже есть.

Он отпускает меня и уезжает к остальным новичкам в основном составе. Некоторые из нас впервые будут официально играть в команде, так что игра явно пройдет не очень удачно и нам будет не хватать командной слаженности. Я, например, со старшей школы играл бок о бок только с Ричардсоном. Остальные пришли из разных школ, но да ладно, не думаю, что у «Гадюк» ситуация иная.

Толпа взрывается приветственными криками, когда их игроки выкатываются на лед; их белые джерси с синими полосками почти сливаются с ним.

Один из них, номер тринадцать, выкатывается в центр.

Престон Армстронг.

Он театрально кланяется зрителям, прижав шлем к груди и изящно вытянув правую руку с приподнятыми пальцами, скрестив лодыжки, словно фигурист.

Он с ухмылкой поднимает взгляд, ямочки западают на его щеках, а затем прикладывает ладонь к уху. Толпа взрывается, буквально лопаясь от криков в его честь.

Мои пальцы крепче сжимают клюшку, когда это незнакомое чувство вырывается на поверхность, грозя перелиться через край.

Внутри меня зарождается острая потребность что-то сделать, но я понятия не имею, что именно и зачем.

Это чувство оставалось неизменным с тех самых пор, как я впервые сыграл против Армстронга в старшей школе, и присутствовало на каждой нашей игре.

Напряжение.

Дискомфорт.

Злость.

Думаю, меня бесит, что он не помнит ту нашу первую встречу в отцовском саду. Он обещал, что мы будем друзьями, но так и не сдержал свое слово.

Когда мы встретились в следующий раз — года три назад, во время матча в старшей школе, — мое сердце сжалось от какого-то волнения, из-за которого едва не остановилось.

«Я наконец-то снова его увижу», — подумал я тогда. «Он действительно здесь».

Но затем Армстронг встал напротив и прищурился, глядя на меня.

— Ты их лучший бомбардир? Готовься сдохнуть, сучка!

С тех самых пор я поставил перед собой цель преподать ему урок, задевать при любой возможности, блокировать, силовыми приемами впечатывать в борта.

Сделать его своей целью.

Как он посмел забытьменя?

Полностью стереть из своей памяти, когда моя буквально переполнена им?

Думаю, именно в этом причина тех напряженных эмоций, которые я испытываю каждый раз, оказываясь лицом к лицу с ним. Неважно, что мне уже девятнадцать и прошло больше двенадцати лет с момента нашей первой встречи. Во мне по-прежнему бурлят эти отвратительные ощущения.

Если уж на то пошло, со временем стало только хуже.

Закончив приветствовать публику, Армстронг катится в нашу сторону, а следом за ним по пятам плетутся Каллахан и Девенпорт.

— Здорово, крысеныши! — жизнерадостно кричит он. — Ну, типа, потому что Стантонвилль — та еще дыра, а вы, пацаны, вроде как оттуда вылезли? Смешно, правда? — он смеется над собственной шуткой, а в его глазах блестит провокационный огонек. — В общем, не бегите плакаться мамочкам после того, как я вас всех размажу. Хотя нет, постойте, обязательно бегите и не забудьте прислать фотки! — он подмигивает Ричардсону. — Рад снова тебя видеть, Дикки. Сегодня вечером заставлю тебя, как обычно, ползать.

Ричардсон рыпается вперед, готовый сорваться, но я плавно скольжу перед ним и позволяю губам растянуться в улыбке:

— А как же я? Меня ты видеть не рад?

Улыбка Армстронга меркнет, но лишь на мгновение, после чего он улыбается еще шире.

— Не-а, крысеныши никогда мне радости не приносили. Брысь отсюда, Осборн, подтяни свою игру в защите, прежде чем приближаться к Моему Высочеству.

— Моих навыков в защите хватит впечатать тебя во все возможные борта на этой арене. Как в последней игре выпускного класса, помнишь?

— Твои иллюзии достигли критической точки.

— А твое отрицание реальности патологично, — я подъезжаю ближе к нему. — Приготовься. У меня в планах отправить тебя в гребаное небытие.

— Мечтай.

— А я не мечтаю. Я действую, принц фей.

Он хмурится — как и каждый раз, когда я его так называю, — но прежде чем успевает что-либо сказать, Каллахан оттаскивает его назад.

Когда начинается игра, «Гадюки» с легкостью прорывают наши хаотичные построения. В следующий раз, когда они пасуют шайбу Армстронгу, я оказываюсь возле него через секунду и провожу настолько жесткий силовой прием, что впечатываю его в борта, которые аж содрогаются от удара.

— Раз, — шепчу я прямо ему в лицо, пока он пытается сделать вдох, а остальные наши товарищи по команде уносятся вперед с шайбой.

— Слезь с меня, блять, — огрызается он, отталкивая меня.

Я как-то дергано отъезжаю назад, потому что его дыхание опалило мои губы и проникло туда, куда не следовало.

Нет. Не может это происходить прямо сейчас.

В следующей атаке уже Армстронг наседает на меня. Пытается выполнить силовой прием, но вместо этого прием выполняю я, и он с глухим стуком приземляется на лед. Однако, мы теряем контроль над шайбой, а меня отправляют на скамейку штрафников.

Но по крайней мере я утаскиваю за собой и Каллахана, потому что он полез со мной драться.

— Два, — одними губами произношу я, глядя на Армстронга со скамейки штрафников, и вызывающе машу ему рукой, хотя мое тело все сильнее сжимается от напряжения.

Он склоняет голову и одаривает меня ухмылкой, незаметно показывая средний палец.

Стоит мне вернуться на лед, я снова впечатываю его в борт.

А потом еще раз.

И, блять, еще раз.

Это единственный способ избавиться от напряжения, расползающегося внутри. От ярости, ненависти и, блять… чего?

Да что вообще творится с моим телом?

В третьем периоде «Гадюки» вырываются вперед, и мы изо всех сил пытаемся их догнать.

Точнее, команда пытается.

Я же больше сосредоточен на Армстронге: слежу за каждым его движением, повторяя их, точно тень.

Когда шайба у него, я вырастаю прямо перед ним.

— Осторожнее, Осборн, — бормочет он. — Я начинаю думать, что ты мною одержим.

— Одержим тем, чтобы поставить тебя на место.

— Лучше старайся.

Он делает обманное движение влево, резкое, как удар лезвием, а затем уходит вправо. Я мгновенно разгадываю этот маневр и со всей силы врезаюсь плечом в его плечо. Жестко.

Он пошатывается и отлетает назад — но успевает зацепить меня рукой и утащить за собой на лед.

По арене прокатывается коллективное «А-а-ах», когда мы оба падаем.

Его шлем ударяется о поверхность с глухим стуком, сопровождаемый приглушенным «Блять!». Взгляд выражает желание убивать, а лицо искажено от боли — вероятно, потому что я придавил его всем своим телом.

Однако я сосредоточен совсем не на этом.

Несмотря на защитную экипировку, я чувствую, как плотно мое тело прижимается к его сверху, и по моему позвоночнику снова пробегает электрический разряд.

Только на этот раз он гораздо сильнее и даже застилает мне зрение.

Армстронг сглатывает, а я неотрывно смотрю, как дергается вверх-вниз его кадык; его глаза расширяются, фокусируясь на мне.

Понятия не имею, что он видит на моем лице — проявление ли того самого напряжения, или что-то убийственное, или вообще нечто иное, — но его губы медленно приоткрываются, и я не могу оторвать от них взгляд.

Без понятия, что я, блять, творю, когда тяну руку к его лицу — к шлему, если быть точнее. Мне нужно снять его, чтобы я мог… прикоснуться.

К его губам. К глазам. К коже. Неважно куда.

Знаю лишь то, что мне необходимоприкоснуться к нему.

Всего раз.

Одногораза будет достаточно.

— Осборн, хватит так на меня смотреть… — его сдавленный голос обрывается, когда меня стаскивает с него не кто иной, как Каллахан.

И мы начинаем драться. Я бью его куда сильнее, чем обычно в подобных стычках, потому что этот бесполезный кусок дерьма кое-что прервал.

Что именно — я не знаю, но там точно что-тобыло.

Нашим старшим товарищам по команде стоит немалых трудов растащить нас, и нас обоих отправляют на скамейку штрафников. Вскоре после этого игра заканчивается.

Но напряжение, которое я испытываю по отношению к Армстронгу, никуда не девается.

Даже наоборот — теперь оно стало куда более диким и глубоким, чем когда-либо.

Следующий матч.

Я доберусь до него в следующем матче.

Я так до него и не добрался. Если мы говорим о недавнем времени, конечно же.

Но после того самого матча три года назад произошло кое-что другое — я начал трахать мужчин.

И первый парень, которого я трахнул, был блондином с телосложением, похожим на комплекцию Престона. И я вполне мог представлять себе кое-чье лицо, когда вколачивался в него сзади.

Представлял себе ярко-зеленые глаза и дергающийся кадык; то, как он смотрит на меня с приоткрытыми губами, оказавшись в ловушке подо мной.

Кажется, тогда я кончил так сильно, как никогда в жизни.

Теперь понимаю, что именно Престон подтолкнул меня к пробуждению моей ориентации.

Понятия не имею, что бы я, блять, натворил, если бы Каллахан не стащил меня с него. Не думаю, что одних лишь прикосновений мне бы хватило.

Их никогда не бывает достаточно.

Даже сейчас мне хочется стащить его с этого льда и сожрать.

Взгляд Престона встречается с моим, и он замирает: улыбка меркнет, а между бровей появляется складка.

Я машу ему, поочередно шевеля пальцами.

Нет, меня не должно здесь быть, учитывая, что завтра у меня матч, но давайте назовем это изучением противника или чем-то в этом роде.

Вскоре игра продолжается, и Престон превращается в настоящую машину по забиванию голов. Он прорывает защиту противника и обменивается пасами с Каллаханом и Девенпортом, устраивая настоящее шоу.

Они втроем отлично играют в связке, идеально дополняя друг друга.

Но не думаю, что это единственная причина, почему Престон сегодня из кожи вон лезет.

Потому что каждый раз, забивая гол, он смотрит прямо на меня. Я в долгу не остаюсь: подмигиваю, машу рукой или показываю большой палец вверх. Иногда улыбаюсь или одобрительно киваю, что, судя по его хмурому виду, приводит его в полное замешательство.

В итоге «Гадюки» разгромили своих соперников — вполне ожидаемо.

Я выхожу вместе с толпой, но домой не иду. Вместо этого жду в безлюдном месте у черного входа на арену и пишу ему сообщение.

Встретимся там, где я вчера припарковался.

ПРЕСТОН

Меня не жди.

Да брось. У меня для тебя подарок.

Я жду, что он начнет препираться, но он лишь присылает гифку, на которой мультяшный персонаж театрально вздыхает и говорит: «Ла-а-адно».

Пару минут спустя он появляется в джинсах, куртке с эмблемой «Гадюк» и дорогом на вид молочно-белом шарфе; влажные волосы падают ему на лоб, обрамляя лицо.

Блять, он выглядит как ходячее порно, мне отчаянно хочется вонзить в него зубы.

В тусклом свете я все еще могу разглядеть бледный фиолетовый синяк вокруг его правого глаза.

Я заметил его еще вчера, когда мы встретились здесь на нашей ночной тренировке.

Подошел к нему, пока он катался, и прикоснулся к этому синяку, чувствуя, как внутри расцветает непонятный огонь.

— Кто это сделал? — спросил я, прижимая его к борту.

— Ввязался в драку, — он оттолкнул меня. — И я говорил тебе, блять, не трогать меня.

— В какую еще драку?

— В обычную.

— Разве я не говорил, что твое лицо неприкосновенно?

Он тяжело сглотнул, глядя на меня с нахмуренными бровями, а затем сменил тему и потребовал, чтобы мы начали играть.

Но как только оказались в раздевалке, я нагнул его над скамейкой, отшлепал, а потом растянул пальцами, пока надрачивал ему.

Он кончил за считанные секунды, и вскоре после этого кончил и я, вколачиваясь пальцами в его задницу, настолько усыпанную моими отметинами, что она превратилась в шедевр.

Сейчас, глядя на синяк на его лице, я все еще гадаю, откуда он. Действительно ли из-за обычной драки?

Я выхожу из-за стены, собираясь зажать его в углу, но прежде чем успеваю это сделать, к нему, словно гребаный призрак, подбегает какая-то девчонка.

Даже Престон делает шаг назад и едва заметно вздрагивает, прежде чем вернуть свое невозмутимое выражение лица.

Я прищуриваюсь и прячусь обратно за угол.

— Bonsoir6, Прес, — говорит она по-французски.

— Bonsoir, — отвечает он, его взгляд встречается с моим, и он на секунду замирает, прежде чем снова возвращает свое внимание к девчонке.

Я почти ничего не понимаю, но вижу восторг в ее глазах и то, как ненавязчиво она с ним заигрывает.

Он снова с улыбкой ей отвечает, и мне приходит дурацкая идея.

Например, сломать ей руку, которую она сейчас кладет ему на плечо, пока они делают селфи. Вскоре он спроваживает ее, стоя ко мне спиной.

Я бесшумно подхожу к нему сзади, обхватываю ладонью шею и шепчу на ухо:

— Не хочешь объяснить, кто это, блять, такая?

Он вздрагивает, его кадык дергается вверх-вниз под моими пальцами:

— Фанатка.

— Твои фанатки всегда так вольно тебя лапают?

— Нет, не всегда, именно поэтому я отправил ее прочь.

— Ты говоришь по-французски?

— Да, учитывая, что я наполовину француз, — он разжимает мои пальцы на своей шее и поворачивается ко мне, слегка поджав губы. — Зачем ты здесь, Маркус?

— Пришел повидаться с тобой.

— Ты видел меня прошлой ночью.

— Этого мало.

Его губы приоткрываются, совсем как три года назад, когда он лежал подо мной, но затем он прочищает горло, и это выражение мгновенно исчезает:

— Ты сказал, у тебя для меня подарок. Какой?

Я лезу в карман и достаю две конфеты:

— Вот.

— Серьезно? — усмехается он, пока я разворачиваю одну конфету. — Ты вытащил меня сюда только ради какой-то дурацкой конфеты?

— Она не дурацкая, — я подношу ее к его губам. — Открой рот.

Его губы едва заметно приоткрываются, позволяя мне протолкнуть конфету между ними, пока мой указательный палец их не касается.

Блять. Он такой красивый и беззащитный. Совсем как тогда. Три года назад.

Мне нужно больше его касаться, проникнуть в него как можно глубже.

Я уже готов просунуть палец дальше вместе с конфетой, но воздух прорезает вибрация.

Его телефон.

И это, похоже, возвращает его с небес на землю: его глаза расширяются, он делает шаг назад и языком отодвигает леденец за щеку.

Если поймаю того ублюдка, который прервал нас…

Уж лучше бы это былне Каллахан. В последнее время он занимает лидирующую позицию в моем списке дерьма.

Честно говоря, уверен, что Престон позволил бы мне немного поиграться с конфетой у него во рту. Может, три года назад он бы тоже поддался, решись я тогда сделать первый шаг.

Престон достает телефон, смотрит на экран, а затем поднимает взгляд на меня.

— Мне нужно возвращаться.

— До следующей недели, — я кладу вторую конфету ему в ладонь, и он сует ее в карман.

— Увидимся.

— Как это будет по-французски?

—À plus.

— Звучит горячо. Скажи еще что-нибудь.

Престон прищуривается.

— T'es terriblement beau, ce soir7.

— И что это значит?

— Что ты сегодня меня жутко бесишь.

Я улыбаюсь, а он поджимает губы и отворачивается, но затем останавливается, тяжело вздыхает, снимает свой шарф и бросает его мне.

— У тебя руки ледяные.

Он секунду медлит, смотрит на меня и уходит, а я не могу сдержать улыбку, обматывая его шарф вокруг шеи и вдыхая его запах.

Я соврал.

Я неплохо знаю французский и прекрасно понимаю, что «beau» — это вовсе не «бесишь».

Это значит «красивый».

«Сексуальный».

Престон посмотрел мне прямо в глаза и сказал, что я сегодня «ужасно красив», а потом попытался выдать это за оскорбление.

Вот же придурок.

Он даже не подозревает, насколько близок к тому, чтобы стать моим.

Глава 17

Маркус

Ты опять меня игнорируешь.

ПРЕСТОН

Да ты прям Шерлок. Хочешь печеньку?

Что я обещал сделать в том переулке три недели назад, если ты продолжишь меня игнорировать?

ПРЕСТОН

Да, об этом. Я решил, что это все-таки была угроза, так что не считается. Повезет в следующий раз. А теперь брысь и хватит меня бесить.

Что-то не похоже было, что я тебя бешу, когда ты кончал мне на пальцы два дня назад. Твой член бешено пульсировал, пока ты стонал мое имя.

ПРЕСТОН

Я НЕ стонал твое имя.

Было, было. Ты сказал «Маркус, глубже» этим своим эротичным хриплым голоском, помнишь? И я стал трахать тебя еще жестче, а ты принял три моих пальца как настоящий чемпион.

ПРЕСТОН

Продолжай трепаться, и я пырну тебя ножом для сливочного масла и медленно скормлю своим собакам.

Как бы умилительно ни выглядели твои попытки съехать с темы с помощью жестоких угроз, сегодня вечером это не прокатит. Нам нужно поговорить.

ПРЕСТОН

Нет, спасибо. Я лучше насажу себя на тупой меч в стиле сэппуку 8, чем буду проходить через этот геморрой.

Настолько боишься просто поговорить со мной?

ПРЕСТОН

Ой, прекратить нести чепуху. Я никого не боюсь. И уж тем более тебя.

Боишься, Престон. Тебя до чертиков пугает сама мысль провести со мной время, если это не связано с хоккеем, поркой или тем, как я зажимаю тебя в раздевалке и заставляю кончать. Ты мгновенно закрываешься, стоит тебе испытать оргазм, и до сих пор бьешь меня, когда я пытаюсь прикоснуться к тебе. Ты отказался проводить вместе Рождество или Новый год только потому, что это выходит за рамки привычного сексуального безумия, в котором тебе комфортно. Если это не страх, то что тогда?

ПРЕСТОН

Проводишь мой психоанализ? Потому что, блять, это прям жутко. Не знаю, заделался ли ты доморощенным психиатром, но я отказываюсь от твоих услуг. У меня хватает врачей, которые дадут фору твоим жалким потугам.

Это они выписывают тебе те таблетки? Зачем?

ПРЕСТОН

Ты рылся в моих вещах?

Нет, случайно их увидел. На них не было этикетки, вот мне и стало интересно.

ПРЕСТОН

Это таблетки для психов.

Будь серьезнее.

ПРЕСТОН

Я серьезно. Ты наверняка о нас слышал. О психах, которым голоса в голове приказывают убивать и калечить других. О невменяемых преступниках, которых считают угрозой для общества. Доступно на «Netflix» в великолепном разделе тру-крайма.

Какой у тебя диагноз?

ПРЕСТОН

Называется «не твое собачье дело, блять».

Ладно. Можешь не рассказывать, если не хочешь.

ПРЕСТОН

Хватит строить из себя само гребаное благородство. Можешь не рассказывать, если не хочешь? Пошел на хуй. Спустись с небес на землю.

Хочешь, чтобы я надавил на тебя? В этом дело?

ПРЕСТОН

Взрослые люди так не общаются, Престон. Не веди себя как ребенок.

ПРЕСТОН

Представь себе, я И ЕСТЬ ребенок. И пошел ты на хуй, мудак. Хватит лезть в мою жизнь только потому, что я позволяю тебе к себе притрагиваться. Ну и что с того, что мне нравится, когда ты меня трахаешь? Шокирующая новость — мне МНОГОЕ нравится. Это не делает наши развлекаловки особенными.

Продолжай врать самому себе, если так тебе легче спится.

ПРЕСТОН

Сплю я просто отлично. А вот ты, наоборот, ведешь себя как прилипала. Впервые у тебя такое или это отголоски твоего комплекса спасателя?

Это ты вел себя как прилипала, когда изо всех сил цеплялся за меня, пока я вжимал тебя в дверь.

ПРЕСТОН

Не путай похоть с благотворительностью.

Благотворительностью?

ПРЕСТОН

Ага. Похоже, ты просто не в состоянии держать руки при себе, вот я и плыву по течению. У меня всегда была слабость к обездоленным.

Пиздабол. Тебе плевать на обездоленных.

ПРЕСТОН

Это мое новое хобби. Все равно что подобрать бездомную собаку. В моменте хорошо, но мимолетно.

Ты только что сказал «мимолетно»?

ПРЕСТОН

Да, мимолетно. Знай свое место, Маркус. Ты просто белый шум между приемами таблеток.

В таком случае давай заглушим этот шум.

ПРЕСТОН

Что?

Раз уж ты проявляешь такое великодушие, потакая моим капризам и позволяя к себе притрагиваться, я с радостью сообщаю, что сыт по горло и теперь переключаюсь на следующую свою жертву. Тебе больше не придется возиться с этим «объектом благотворительности», и ты сможешь вернуться к той скучной жизни, которой жил до моего появления. Не скажу, что ты был хорошим мальчиком, но было весело.

ПРЕСТОН

Ты только что назвал МЕНЯ своей гребаной жертвой?

Слово «интрижка» тебе больше нравится? Уверен, у тебя их было навалом. Какая разница, одной больше, одной меньше.

ПРЕСТОН

Ты, че, вообще не догоняешь, с кем, блять, связался?

Очевидно, учитывая, что ты никогда со мной не разговариваешь. Поздравляю. С этого момента я избавляю тебя от этой головной боли.

Это был последний наш разговор с Престоном.

Который состоялся пару дней назад.

С тех пор я сосредоточился на тренировках, работе и походах в клуб с парнями. Делал все возможное, чтобы поддерживать свою форму и сохранять полную концентрацию.

Потому что завтра мне нужно выиграть важный матч, и я не позволю какому-то ничтожному мудаку сбить меня с настроя.

И все же, пока я поздно ночью в одиночку отрабатываю упражнения на арене «Стантонвских Волков», в моих мышцах скапливается неестественное напряжение.

Я плавно торможу в самом центре льда, подтягивая шайбу к себе.

Лучше прекратить тренировку, чем получить нелепую травму, когда мы так далеко продвинулись в турнирной таблице.

Проблема в том, что хоккей — единственный способ выплеснуть эту нездоровую ярость, кипящую прямо под моей кожей.

И я отказываюсь верить, что она появилась из-за того, что в это время я обычно нахожусь на арене «Гадюк», где меня ждет один зеленоглазый блондинистый принц с вызовом во взгляде.

Интересно, он сейчас на арене, в своей компрессионной кофте, скользит по льду с таким изяществом, что похож на фигуриста…

Нет.

Мне вообще плевать, чем там занимается Престон.

Он явно считает меня кем-то вроде подстилки чисто для секса, так что нет ни единой причины, почему я должен о нем думать.

Прошло уже сколько? Почти пять недель с тех пор, как я завел этот ритуал перед играми. Три недели с тех пор, как мы стали встречаться раз в неделю, даже во время зимних каникул, но Престон напрочь отвергает саму мысль о том, чтобы пересечься за пределами арены, если речь пойдет не о хоккее или сексе. Иногда мы сначала тренируемся, а потом я зажимаю его в углу и не оставляю иного выбора, кроме как наслаждаться моими пальцами, ртом и членом.

После той ночи в переулке, больше трех недель назад, я думал, что он, возможно, немного раскроется. Он явно ревновал к Далии, а когда я спросил ее об этом, она сказала, что Престон стал относиться к ней иначе, как только узнал, что мы когда-то были вместе.

Две недели назад он даже немного оттаял по отношению ко мне — ну, насколько Престон вообще на это способен. Он ведь отдал мне свой шарф и назвал меня красивым.

Так что я сохранял надежду, что он одумается, но это было лишь пустой иллюзией.

Престона бросает то в жар, то в холод — причем в холод гораздо чаще.

Иногда он смотрит на меня с приоткрытыми губами и выжидающим взглядом, и мне кажется, что передо мной настоящий Престон, принадлежащий только мне. Повзрослевшая версия того семилетнего мальчика, которого я так и не смог забыть.

Но потом, стоит мне попытаться стать к нему ближе, например, прикоснуться к его лицу или спросить про синяк, который я заметил у него на боку или животе, как он тут же меня отталкивает.

Я стал замечать, что он часто ввязывается в драки, учитывая, что на нем есть и другие следы, помимо тех, что я оставляю на его заднице.

Что показалось мне странным, ведь Престон не особо агрессивен в силовой борьбе на льду. Я предполагал, что за пределами арены он такой же, но, с другой стороны, не будем забывать, как хладнокровно он убил кого-то одним ножом в лесу своей семьи.

Всякий раз, когда я пытался узнать, в какие именно драки он ввязывается, он наглухо замыкался в себе. Если я прикасался к нему, то в ответ получал от него лишь проявления грубой силы, потому что именно так он реагирует на то, что не может контролировать.

Чрезмерным, жестоким, чаще всего импульсивным насилием.

Он словно сначала действует, затем только успевает подумать, и на его лице обычно застывает выражение, которое так и кричит: «Я не хотел этого делать». Он даже сжимался всем телом в ожидании, что я ударяю его в ответ. Я не стал бы этого делать, но он был к этому готов.

И во всей этой реакции что-то не дает мне покоя.

Недавало.

Потому что я четко положил конец этому фарсу.

Ну, во всяком случае, попытался.

Потому что Престон просто так мне это с рук не спустит. Во-первых, несмотря на свой беззаботный образ и юмор, который он носит как броню, он тот еще помешанный на контроле психопат. А значит, не позволит, чтобы именно я поставил точку в наших конченных, больных взаимоотношениях.

Во-вторых, и это самое главное, он врет, что только я в нем заинтересован. Он явно с нетерпением ждет наших ночных встреч, учитывая его красочные сообщения с угрозами за несколько дней до них. Это, так сказать, его своеобразный вид прелюдии.

Ему также нравится, когда я вжимаю его в шкафчик и заставляю принимать мой член, даже если ему до сих пор заметно некомфортно от любой формы ласки и нежности после секса.

Он стонет, ахает и шепчет самые пошлые слова, когда я шлепаю его или отсасываю, но потом начинает извиваться и пытаться вырваться из моей хватки, стоит мне попытаться помассировать его покрасневшую кожу или нежно погладить.

Не говоря уже о том, что он до сих пор с некоторой опаской относится к тому, что я ласкаю его задницу пальцами. Я делаю это регулярно и настойчиво, чтобы он привык, нашептывая ему вещи вроде «Тебе нужно вместить мои пальцы, чтобы ты смог принять мой член», или «Твоя тугая дырочка создана для меня, да?», или «Расслабься для меня, малыш, дай мне тебя растянуть».

И хотя сейчас ему это, кажется, нравится, я не уверен, что смогу зайти дальше. Я безумно хочу трахнуть его жестко и без презерватива, кончить в него так глубоко, чтобы ни один другой член больше никогда к нему не приблизился. Мне стоит невероятных усилий не присвоить себе его тугую маленькую дырочку, особенно когда он сжимается вокруг моих пальцев.

Но мне пришлось заставить себя сбавить обороты.

Порой он и правда ведет себя как раненый зверек, шарахаясь от малейшего намека на перемены.

На днях, после того как он кончил мне в горло и с полуприкрытыми глазами наблюдал, как я глотаю его сперму, он отвел взгляд и нерешительно произнес:

— Лучше перестань мне отсасывать, если надеешься, что я отвечу тем же.

— Думаешь, я отсасываю тебе только ради того, чтобы ты отсосал мне в ответ?

— Не знаю. А разве нет? Из нас двоих гей не я. В любом случае, я никогда не встану на колени и не возьму твой член в рот.

— Откуда такая категоричность?

— Этого не будет, и точка.

Затем он пулей вылетел оттуда, подтвердив мою небольшую теорию.

Престона вполне устраивает, что всю работу делаю я, но он явно чувствует себя не в своей тарелке, когда я прошу его о чем-либо.

Даже когда он держал в ладони наши члены тогда в переулке, ему будто было не по себе.

Вероятно, потому что всю свою жизнь он был натуралом, и перспектива прикоснуться ко мне заставляет его в полной мере осознать смену своей ориентации.

А может, ему просто не нравится ко мне прикасаться.

В любом случае, мне пришлось отдалиться от него, потому что он слишком уж освоился в своих играх «тяни — толкай». Но я также понимаю, что Престон не из тех, кто будет сидеть сложа руки и ничего не делать.

Скорее всего, он подождет окончания завтрашнего матча.

Что именно он вытворит, я не знаю. Может, снова устроит погром на моей арене.

С тяжелым вздохом я заканчиваю тренировку, собираю вещи и иду в душ.

Выходя из здания, я замираю на парковке, когда в нос ударяет запах горючего. Я поднимаю голову, и мои глаза расширяются, пока языки пламени медленно, но верно взмывают в небо.

Мой мотоцикл горит.

А прямо перед ним на бетоне чем-то похожим на кровь выведена фраза.

Я уничтожаю то, что не могу заполучить.

Наш дом в Стантонвилле не особо роскошный, но в нем два этажа и небольшой садик, где мама сажает свои любимые цветы.

В детстве мы часто переезжали из одной съемной квартиры в другую, пока мама не смогла позволить себе взять ипотеку на этот дом, когда мне было около шести.

Каждые выходные она сама делала ремонт, а я с годами помогал ей, чтобы сделать этот дом по-настоящему нашим.

После школы у меня была возможность жить в общежитии Университета Стантон-Ривер, но я не мог оставить маму одну. По крайней мере, пока. Она все равно в основном работает ночью, так что я так-то мог кого-то сюда приводить. Я просто сам этого не хочу. Не доверяю этим ублюдкам из команды — они запросто могут нарушить тот идеальный порядок, который мы с мамой поддерживаем в нашем доме.

Большую часть моей жизни этот маленький домик был моей крепостью. Местом, куда я возвращаюсь, когда мне нужно отключиться от внешнего шума или внутренней пустоты.

Иногда после ранней тренировки меня встречает аромат блинчиков. В другие дни — запах гари от испорченного мексиканского блюда, рецепт которого мама узнала от миссис Родригес, нашей соседки.

Поскольку миссис Родригес часто сидела со мной в детстве, и я постоянно крутился у нее на кухне, готовить блюда мексиканской кухни у меня получается лучше, чем у мамы.

Миссис Родригес говорит, что лучше ей сосредоточиться на спасении жизней, и в этом есть доля правды.

Мама — потрясающая мать, медсестра, садовод и отлично делает ремонт, но готовит она действительно не очень. Поэтому я рад, что могу снять с нее хотя бы эту ношу.

Сегодня я возвращаюсь домой именно с этой мыслью.

Я как вкопанный замираю на месте, заметив на нашей подъездной дорожке нелепо блестящую дорогущую машину с ухоженным шофером внутри. Я крепче сжимаю ремень спортивной сумки, увидев, что припарковано прямо рядом с ней.

«Ducati Panigale V4 SP2». Глянцево-черный, с колесами из углеродного волокна, отражающий свет с крыльца словно лезвие. Он выглядит скорее как статусный экспонат. Мотоцикл, созданный для коллекционеров, которым важны понты, а не технические характеристики.

После того как три дня назад сгорел мой мотоцикл, подобная штуковина должна вызывать у меня интерес, но это всего лишь пустая оболочка.

Едва бросив на него взгляд, я захожу в дом. Сняв обувь, оставляю сумку у двери.

Шаги мамы эхом раздаются в ставшем вдруг гнетущим воздухе нашего дома, прежде чем она останавливается передо мной. Я наклоняюсь, чтобы она могла поцеловать меня в щеку.

Удивительно, какой миниатюрной она стала по сравнению со мной, хотя в детстве казалась мне настоящим щитом от всего мира.

Полагаю, потому что теперь именно я должен защищать ее, а не наоборот.

И хотя в уголках ее глаз появились возрастные морщинки, она выглядит все так же. Короткие черные волосы до плеч, большие выразительные карие глаза, которые всегда отражали этот мир в ярких красках.

— С возвращением, милый.

— Привет, мам, — я бросаю взгляд поверх ее головы. — У нас незваные гости?

— Он сказал, что хочет сделать тебе подарок, — она гладит меня по руке. — Я знаю, как сильно ты любил тот мотоцикл, и, хотя ты толком ничего мне и не рассказал, я понимаю, что его потеря сильно сказалась на тебе.

Мама думает, что его угнали, а не сжег какой-то эмоционально парализованный мудак.

— Значит, ты рассказала отцу? — спрашиваю я.

— Вроде того? В общем, он пригнал этого монстра, что стоит на улице.

— Спасибо за заботу, но мне не нужны его подарки.

— Маркус, — она вздыхает. — Он твой отец. Ты можешь принять его деньги.

— Я думал, ты говорила, что они нам не нужны?

— Ну, да, но тебе придется очень долго и много работать в этой автомастерской, чтобы позволить себе новый мотоцикл. Так что просто воспользуйся его внезапно проснувшимся чувством вины. Разве ты не любишь мотоциклы?

— Только не этот.

Она хмурится, но я улыбаюсь, обнимая ее за плечи.

— Давай выставим этого незваного гостя, и я приготовлю нам что-нибудь поесть.

Мама тепло улыбается, пока мы идем в гостиную.

Отец сидит на диване, закинув руку на спинку и скрестив ноги, со скучающим видом уставившись в телефон.

Этот человек совсем не изменился. Нечитаемое выражение лица. Холодные, бездушные глаза, невозмутимый вид.

Было время, когда я думал, что смогу достучаться до него, если буду сильнее стараться, но на самом же деле, что бы я ни делал, ничего не менялось. Я был тем самым «бесполезным» ребенком, которого он никогда не хотел, пока не потерял своих драгоценных наследников.

Но сейчас, глядя на него, меня не покидает навязчивое понимание, насколько мы похожи, и это пугает.

Как бы сильно я ни любил маму, характером я пошел в него. Та же холодная безжалостность. То же полное пренебрежение эмоциями.

И, возможно, так даже лучше. В конце концов, чтобы бороться с монстром, нужно самому быть монстром.

Мама откашливается, и отец наконец поднимает взгляд от телефона.

— Маркус, — произносит он своим абсолютно безэмоциональным голосом.

Я киваю в ответ.

— Кажется, я говорил тебе больше сюда не приходить.

Он прищуривается, а мама толкает меня локтем в бок.

Его лицо мгновенно расслабляется.

— Жаль только, что ты не можешь мне приказывать.

— Вы можете не ссориться в ту же секунду, как видите друг друга? — вздыхает мама. — Просто отдай ему ключи и уходи, Эндрю.

Отец достает ключи из кармана.

— Слышал, у тебя угнали байк, — чего, к слову, не случилось бы, переедь вы в дом, который я подарил вам в Грейстоун-Ридже, Джун.

— И жить среди таких, как ты? — фыркает мама. — Только не в этой жизни.

Он шумно выдыхает и вертит ключи в воздухе.

— Можешь забрать их, Маркус.

— Но только если соглашусь перейти на твою сторону?

Он пренебрежительно отмахивается, вставая и застегивая пиджак.

— Ты все равно со временем это сделаешь, нравится тебе это или нет.

— Поживем — увидим.

Он шагает прямо ко мне, пока мы не оказываемся нос к носу, его мертвые глаза впиваются в мои.

— Эта уверенность подкреплена той нелепой сделкой, которую ты заключил с Сереной?

Я молчу. Неважно, что он в курсе — он все равно бы узнал, но помешать этому он не сможет.

Мама, однако, внимательно на меня смотрит.

— Я ваш отец. И ее, и твой. Если ты думаешь, что твои детские игры на меня подействуют, то ты, похоже, плохо понимаешь, с кем имеешь дело.

Моя спина напрягается. Это почти та же самая фраза, которую Престон бросил мне перед тем, как сжечь мой мотоцикл.

А потом начал строчить мне сообщения как какой-то маньяк.

ПРЕСТОН

Если хочешь новый мотоцикл, скажи, что жалеешь о своем неподобающем поведении. Я могу проявить великодушие и простить тебя.

Эй. Ты меня слышишь?

Приезжай на арену «Гадюк». Сейчас же.

Я заблокировал его.

На следующий день он начал писать мне с другого номера.

ПРЕСТОН

Ты, блять, заблокировал меня? МЕНЯ?

Ты что, меня игнорируешь?

Вот же сволочь. Если немедленно мне не ответишь, я порежу тебя на мелкие кусочки и скормлю твоим товарищам по команде.

Я снова его заблокировал.

«Гадюки» выиграли только благодаря Кейну и Джуду. Престон отыграл один из своих худших матчей в сезоне. Да, я смотрел повтор.

Мне тоже есть, куда расти, но я по крайней мере воспользовался возможностью спустить пар.

А теперь мне приходится разбираться с отцом вдобавок ко всему с тем, что натворил этот мудак Престон.

— Эй, — мама щелкает пальцами у него перед носом. — Не разговаривай с ним таким тоном и не смей угрожать ему под моей крышей, ты меня слышишь?

— Я лишь правильно выстраиваю его ожидания, — отец склоняет голову набок. — Единственная причина, по которой ты все еще играешь в хоккей и живешь в этом доме в этом захолустном городишке — то, что я позволяю тебе спокойно закончить последний курс университета. И уж точно не потому, что я сдаюсь перед вашими с Сереной нелепыми попытками меня перехитрить. Я создал вас обоих, не забыл?

— Никого ты не создал, мудак! — кричит мама, толкая его в грудь. — Оставь его в покое, иначе я тебя придушу.

— Я провожу тебя, отец, — я мягко отстраняюсь от мамы, поглаживая ее по плечу, и направляюсь к двери, не дожидаясь, пока он последует за мной.

В итоге он идет следом, а я закрываю дверь дома и подхожу к его машине.

Водитель выскакивает и открывает заднюю дверь, но отец не садится. Вместо этого он болтает ключами от бездушного мотоцикла перед моими глазами.

Я сую обе руки в карманы.

— Забирай этот мотоцикл с собой.

— Я не собираюсь им тебя шантажировать. Можешь не переживать. Пока что.

— Мне это по-прежнему неинтересно, — я киваю подбородком в сторону мотоцикла. — Если бы ты знал хоть что-то о моей любви к байкам, то понял бы, что я предпочитаю модели с техническими модификациями, которые созданы для езды. А это лишь фантазии богача о том, что должен хотеть его сын — статус вместо сути.

Его выражение лица остается неизменным, когда он бросает ключи на землю.

— Забудь, раз не хочешь. Можешь сдать его в утиль.

— Буду признателен, если ноги твоей здесь больше не будет.

Уголок его губ приподнимается в том подобии улыбки, которую он носит как маску.

— Ты не сможешь вечно делать вид, что меня не существует.

— Попытаюсь.

— Я твой отец, Маркус.

— Тебя не особо это волновало, когда другие твои наследники еще были живы.

— Для тебя ведь все удачно сложилось, разве нет?

— Что?

— Ты жил нормально — настолько, насколько вообще можно жить в этом гетто, — он с отвращением обводит взглядом наш район.

Все эти богачи из богом забытого Грейстоун-Риджа, похоже, считают нас паразитами, на которых можно просто смотреть свысока.

Отец.

Серена.

Этот ублюдок Престон.

— Хочешь, чтобы я вырвал тебя из рук матери? Потому что я могу это сделать, и Джун не сможет этому помешать, как бы ни старалась. Тебя воспитывала бы целая армия нянь и учителей, и из тебя вылепили бы того, кого я захотел видеть, — он выпрямляется. — Единственная причина, по которой тебя вырастила мать — мое на тодозволение.

— Что ж, спасибо за эту жертву. Наверное, больно было выбрасывать ребенка, которого ты никогда особо и не хотел.

— Не за что. Я действительно рассчитываю, что мне воздастся сполна, — он шагает к машине, затем останавливается. — У меня есть для тебя один совет.

— И я обязательно должен его выслушивать?

— Держись подальше от Престона.

Я один раз стучу большим пальцем по среднему.

— Понятия не имею, о чем ты.

— Тыпрекрасно понимаешь, о чем я, — его мертвые глаза сверлят мои. — Не знаю, говорил он тебе, но в «Венкоре» не терпят никаких гомосексуальных бредней. Ты пока не член общества, так что тебе ничего не грозит — пока, а вот ему оторвут голову.

Что это еще, блять, за правило такое?

И вообще, как много отцу известно? Он что, приставил ко мне шпионов? Я бы понял, если бы за мной кто-то следил, разве нет?

— Я по-прежнему без понятия, о чем ты говоришь, — отвечаю я.

Отец тяжело вздыхает.

— Послушай, этот юнец патологически проблемный, как бы его отец ни пытался делать вид, что это не так. Он импульсивен, безрассуден и не думает о последствиях, а в нашем мире это смертный приговор. То, что он сам себя погубит — лишь вопрос времени. Ты же, напротив, крайне умен и расчетлив, с правильным инстинктом самосохранения. Вы с Престоном не на одном уровне и никогда на нем не будете. Не опускайся в один угол с ним на самое дно. Понимаешь, о чем я?

Я неопределенно киваю, просто чтобы отвязаться от него.

На мгновение у меня появляется желание спросить, от чего именно страдает Престон, но чувствую, что это было бы предательством. К тому же я хочу, чтобы Престон сам мне все рассказал.

Хотя вряд ли, с учетом наших нынешних отношений, он захочет это сделать.

Пока машина отца отъезжает, будучи абсолютным бельмом на глазу в этом районе, я продолжаю смотреть на оставленный им мотоцикл.

Отец похвалил меня впервые в жизни, назвав крайне умным и расчетливым, но я ничего не чувствую.

Нет, вообще-то его слова и полное пренебрежение к Престону ощущались так, будто мне врезали под дых.

Престон тоже крайне умен. Просто у него проблемы с контролем импульсов, которые, я почти уверен, являются своего рода защитным механизмом.

Пугает то, насколько сильно я хочу проникнуть в самые его недра и разобрать его на кусочки.

Я еще никогда раньше так сильно не интересовался другим человеком, и от этого мне не по себе.

Впрочем, не настолько, чтобы я перестал играть в эту игру «тяни — толкай».

Мой телефон вибрирует, и я достаю его.

НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР

Если ты заблокируешь меня еще хоть раз…

Заблокировать.

Я не специально его злю, но он должен усвоить, что у его поступков есть последствия, и я не тот человек, которым можно помыкать в расчете на то, что я буду возвращаться к нему снова и снова.

Это его чувство вседозволенности должно исчезнуть.

А еще он должен отдавать мне больше самого себя.

Мой телефон снова вибрирует.

НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР

Выкуси. У меня десятки левых номеров. Ты будешь продолжать меня блокировать, а я — выносить тебе мозги.

Заблокировать.

НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР

Чего ты вообще, блять, хочешь, Маркус?

Хорошее начало. Вежливее. И никаких угроз.

НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР

Наконец-то ответил, гребаный ублюдок? Когда поймаю тебя, то устрою тебе настоящий пиздец.

Заблокировать.

Он одумается.

Должен.

Глава 18

Престон

Сколько себя помню, в моей голове всегда стоял этот гул.

Громкий, вечно погребенный в сознании вой, таящийся за каждым словом, каждым действием и каждым мгновением бодрствования.

Мы с моим мозгом называем это помехами.

Знаете, то самое чувство, когда слышишь собственные мысли. Вроде потока сознания, словно ты разговариваешь со своим альтер эго, прежде чем заговорить в реальном мире.

Только вот у меня этот гул громкий и никак не затыкается, даже во сне. Это время — его игровая площадка.

Давай сделаем кошмары Престона максимально остросюжетными, — говорят помехи мозгу, переключая каналы и дергая за ниточки, будто я марионетка.

Иногда мне кажется, что помехи и мой мозг — это одно и то же.

Потому что я уж точно не хочу жить с этим постоянным раздражающим гулом, который никогда не утихает, если только я не под сильными таблетками.

И под сильными я имею в виду дозу, от которой едва могу двигать своими вялыми конечностями.

Убить помехи — значит убить мой мозг или заглушить его настолько, что он не сможет издавать ни звука.

Именно это я и сделал сегодня вечером, проглотив сильнодействующую таблетку, — для особо тяжелых приступов.

Джуд бы меня прикончил.

Кейн, наверное, тоже.

Им не нравится, когда я принимаю эту херню, а их нет рядом.

Джуд, скорее, погоняет со мной на байках или устроит очередную кровавую бойню, чем будет смотреть, как я превращаюсь в зомби.

— Тебе ведь это тоже не нравится, — сказал он мне, когда я спросил, почему он так против моего волшебного зелья, приготовленного, ни много ни мало, его братцем. — Тебе явно некомфортно от этих таблеток, потому что они практически полностью стирают твои границы и делают беззащитным, а это неизбежно спровоцирует твои травмирующие воспоминания.

— Вся суть особых таблеток Джулиана в том, что я ничего не чувствую, так что технически никакого травмирующего дерьма не происходит.

— Технически не значит полностью, — он схватил меня за плечо. — Я хочу быть рядом, когда ты их принимаешь, Прес. Так ты будешь знать, что под моим присмотром никто тебя, блять, не тронет.

— Не драматизируй.

— Пообещай мне.

— Оу, ты настолько сильно меня любишь?

— Пообещай, Престон.

— Ладно.

Естественно, я нарушил это обещание, но, эй, технически я не принимал их без присутствия посторонних. Я намекнул доктору Дюре, что сегодня мне понадобится костыль. Ну, знаете, чтобы пережить кое-какую годовщину, которую я ненавижу всеми фибрами своей души.

— Как насчет того, чтобы позвать твоих близких, Престон? — проболтала она. — Например, Джуда? Кейна? Твоего отца?

Джуда точно нет. Он разбирается со своим собственным дерьмом и в последнее время выглядит как ходячий мертвец, да и я уже не ребенок.

До Кейна не дозвониться, — он гоняется за Делавер в другом штате. Этот чувак даже пропустил игру, а это настоящее богохульство, которое должно быть занесено в учебники по истории.

Что касается отца, я лучше подавлюсь собственной блевотиной, чем позволю ему увидеть меня таким.

Он и без того считает меня самым неудачливым неудачником из всех когда-либо живущих, и подтверждать его теории я не собираюсь. Большое спасибо.

Он без остановки звонит мне с самого утра и, наверное, уже послал Ленина притащить мою задницу обратно, но здесь им меня не найти.

На вершине утеса.

Я припарковался так близко к краю, что чувствую, как ветер раскачивает машину, пока я делаю глоток из бутылки моего любимого «Jack Daniel's».

Потому что Джуд прав, я не полностью слетел с катушек — по крайней мере, пока — и алкоголь помогает приглушить этот скрежещущий звук, скребущий по краю моего сознания.

Скрежет.

Снова и снова он имитирует безжалостный вой ветра в темной пустоте.

Это похоже на заевшую в голове песню, — резкую и неправильную, от которой я не могу избавиться, сколько бы ни заливал в горло алкоголя.

Я достаю из кармана зажигалку. Она блестящего черного цвета, и на ней серебристым цветом, сияющим в мягком свете машины, выгравированы инициалыВ.Д.А.

Валери Д. Армстронг.

Все свое детство я смотрел, как мама использует эту зажигалку, чтобы поджигать свои изящные сигареты. Она говорила, что это был подарок отца перед тем, как он ее бросил.

— Ты была очень озлобленной женщиной, ма, — усмехаюсь я, и мой голос звучит так, будто доносится из-под воды. — До самого конца ты так и не признала, что вы с отцом просто не сошлись характерами.

Она была французской светской львицей, обожавшей роскошный образ жизни и хорошее вино. Он был… ну, отцом. Никогда не улыбался так часто, как она, никогда не любил жизнь так сильно, как она. Никогда спонтанно не пел дома.

Наверное, и деньги никогда так сильно не любил. Власть — да. Деньги — нет. Для него они на самом деле не имеют никакого значения.

Он в них родился; она — нет. Позже я узнал, что она пробивала себе путь наверх после того, как сбежала от тяжелого детства во Франции, о котором никогда не рассказывала.

Мама была красивой — и передала свою неземную внешность мне. После развода она обнаружила на своем пороге бесчисленное множество мужчин, готовых одарить ее роскошным образом жизни.

Но что бы у нее ни было, этого всегда было… недостаточно.

Отец дал ей особняк, чтобы мы в нем жили, а также платил щедрые алименты. Мама говорила, что он не дал нам даже ноль целых пять десятых процента своего состояния и что он просто недостаточно сильно нас любил, потому что хотел избавиться от нас и завести новую семью.

Мужчины, которые появлялись в ее жизни после моего отца, никогда не могли сравниться с ним в богатстве или власти, и хотя она получала от них все, что хотела, все равно не была довольна. Мне приходилось выслушивать ее жалобы, пока она топила себя в бутылке своего любимого вина.

Недостаточно богаты. Недостаточно щедры. Простонедостаточно.

Даже если бы она вернулась к отцу — которого ненавидела, потому что он был единственным мужчиной, сказавшим ей «нет», — через некоторое время она бы стала недовольна и им.

Именно это и стало причиной их развода. Она постоянно требовала от него большего, придиралась и регулярно затевала ссоры. Во время своих пьяных выходок орала на весь дом, будя меня.

Я часто наблюдал из-за угла лестницы за их бесконечными ссорами.

Пока отцу это не надоело, и он не отпустил ее.

Она так и не простила его за это. До самого дня своей смерти.

— Он — причина, по которой я стала такой, — сказала она мне однажды, плача над собственной блевотиной после того, как я засунул пальцы ей в рот.

Вот чему я научился, когда она сильно напивалась. Мне приходилось вызывать у нее рвоту, затем отводить в ее комнату и помогать мыть голову. После этого я укладывал ее в постель, пока она бормотала слова, которые я не мог разобрать.

— Я люблю тебя, Престон, ты ведь знаешь это, да? — она шмыгнула носом и погладила меня по волосам. — Mon petit chou… mon trésor.

Мой милый малыш.

Мое сокровище.

Именно так она меня всегда и называла.

Именно это заставляло меня оставаться рядом с ней, хотя иногда она была слишком погружена в жалость к себе, пьянство и погоню за кайфом, который так и не наступал.

И когда она наконец увидела меня в ту ночь ровно пятнадцать лет назад, сломанного и просто… пустую, блять, оболочку, она не смогла этого вынести.

Я откидываюсь на сиденье машины, глядя на зажигалку.

Образы того дня вспыхивают короткой молнией.

Челюсть ноет, пока уши наполняет приглушенное, сдавленное кряхтение, а от запаха одеколона и резкой мяты меня тошнит. На мне лежит кирпич, полностью лишая меня возможности двигаться.

Но все в порядке.

Потому что я смотрю в потолок, на те маленькие звездочки в моей комнате. Иногда они похожи на меня: далекие, оторванные от реальности и просто… не здесь.

Не знаю почему, но вдруг мой омертвевший взгляд устремляется на дверь. Раньше я смотрел на эту дверь неделями.

Когда этот кирпич пришел в мою комнату в первый раз и я не мог дышать.

— Maman? — по глупости позвал тогда ее я, думая, что она пришла проведать меня.

Но это была не мама.

Не в тот раз.

И не в следующий.

Наверное, какая-то часть меня знала, что когда-нибудь она придет за мной.

Она поймет.

Почувствует.

Джуд говорит, что мамы все знают. Мамы должны все знать.

Она спасет меня.

Я ждал и ждал, и наконец она пришла.

Сегодня.

Стоит прямо здесь в своем белом шелковом халате, и ее лицо становится почти такого же цвета, как ткань.

Я всегда хотел, чтобы мама пришла, но в этот момент жалею о своем желании.

Я никогда не видел такого взгляда в маминых глазах. Даже в тот день, когда уходил с ней из отцовского дома, даже когда умерла ее подруга.

Ее красивое лицо бледнеет, глаза становятся пустыми, она неудержимо дрожит, а по ее щекам стекают две дорожки слез.

Моя мама плачет, и все, чего я хочу — это подойти к ней.

Помочь ей.

Но я не могу пошевелиться.

Все, что я могу делать — это смотреть, как она идет ко мне, ноги едва держат ее, а слезы стекают по щекам на шею.

Одним движением она хватает лампу с тумбочки и разбивает его — тот кирпич, что лежал у меня на груди.

С такой силой, с таким ревом, что режет мне уши, — я до сих пор слышу его во сне.

Он оглушил меня до конца моих дней.

Она разбивает его, и он падает вперед, ударяясь головой об изголовье кровати, а затем валится набок на пол.

Мама сжимает меня в объятиях и безутешно рыдает.

— Прости, — говорит она голосом, вперемешку с икотой. — Pardonnez-moi, mon chou9… мне так жаль… так жаль.

Она повторяет это снова, и снова, и снова на английском, на французском — в основном на французском, — и ее слова едва слышны.

Но это не важно. Потому что мама наконец-то спасла меня.

Я крепче обнимаю ее, зарываясь носом ей в грудь, пока она прижимает меня к себе.

От мамы пахнет вином и ее нежным жасминовым парфюмом. Безопасностью и любовью.

— Все в порядке, — шепчу я. — Я в порядке, ма. Перестань плакать, пожалуйста.

Но она начинает только сильнее плакать, ее рыдания эхом разносятся в воздухе.

Не знаю, сколько мы так просидели, но в конце концов она выносит меня из комнаты, запирает ее на ключ и отводит в свою.

Но не перестает плакать, ни когда ведет меня в душ и моет, ни когда укладывает в постель и целует в лоб.

Она вытирает глаза, но накатывает новая волна слез, и она снова срывается.

Я вытираю ее слезы.

— Pleure pas, Ma. Je t'aime10.

— Je t'aime plus fort, mon petit trésor11.Теперь мамочка все знает. Засыпай. Мамочка со всем разберется.

— Правда?

— Правда.

— Споешь мне колыбельную?

— «Fais dodo»?

Я радостно киваю.

— Да!

Она крепко прижимает меня к своей дрожащей груди, ее пальцы гладят мои влажные волосы. Голос наполняет комнату и мои уши, как мои самые любимые воспоминания.

— Fais dodo, mon petit trésor12 …

Это был последний раз, когда я видел свою мать.

Живой, по крайней мере.

На следующий день я проснулся и увидел у своей постели отца.

Он тоже обнял меня с этим виноватым выражением лица. Похожим на то, что было у мамы.

Мне это не понравилось.

Мама и отец никогда так часто меня не обнимали. Особенно отец.

Тогда я понял, что причиной тому была смерть мамы в результате несчастного случая.

Это был не несчастный случай — она покончила с собой, проглотив огромную дозу таблеток.

В записке, которую я потом нашел, было написано лишь: «Мне жаль, Престон. Очень жаль. Надеюсь, однажды ты меня простишь».

Годы спустя, когда я начал отбиваться от рук, ту записку мне отдал не отец, а бабушка, — потому что она ненавидит меня за то, что я такой неудачник.

Протягивая мне эту записку, она сказала:

— Ты уже убил свою мать. Даже не думай разрушить жизнь еще и своему отцу.

Отец до сих пор думает, будто я верю, что мама умерла от отравления алкоголем — именно эту версию он мне подсовывал. Наверное, не хочет, чтобы я винил себя в ее смерти.

А может, просто переживает о репутации семьи.

Впрочем, это не важно. Потому что, было ли это отравление алкоголем или самоубийство, я знал, что причиной был я.

Она сказала, что со всем разберется, и выбрала такой путь решения проблемы.

Потому что она не могла мне помочь.

Никто не мог.

Ни мама, ни отец.

Ни врачи.

Ни таблетки.

Ну, таблетки хотя бы могут заставить меня утонуть.

На какое-то время.

Моя хватка ослабевает, бутылка алкоголя падает рядом с пассажирским сиденьем и разливается по земле.

Я знаю, что должен потянуться за ней, но мое тело парит, как те звезды на потолке моей детской спальни.

Парит, и парит, и…

Исчезает.

Как моя мама.

Может, мне стоит пойти поговорить с ней.

Эй, мам. Почему ты меня бросила?

Ты говорила, что отец бросил меня, а ты никогда так со мной не поступишь, так почему…?

Неужели я настолько отвратителен?

Неужели я настолько… уродлив?

Если я спрыгну с этого утеса, возможно, найду ее на дне, и тогда она расскажет мне, почему так сильно испугалась, когда увидела меня.

Если бы я мог вернуться в прошлое, я бы запер дверь, чтобы она ничего не увидела и не решила меня бросить.

Я был бы тише — самым тихим, — даже если было больно. Даже если я не мог дышать.

Я бы… избавил ее от необходимости видеть меня таким.

Экран моего телефона загорается, и я хватаю его вялыми движениями и дрожащей рукой.

Джуд?

Не плохо бы ему найти меня, иначе я без шуток спрыгну в этой машине с утеса.

Вместо Джуда я вижу на экране другое имя. То самое, которое так драматично записал как «Ублюдок, Который Меня Заблокировал».

Мне стоило отклонить вызов, но я провел пальцем по экрану, чтобы ответить, и включил громкую связь, потому что мне лень подносить телефон к уху.

— Ты купил мне мотоцикл вместо того, чтобы поговорить со мной? — спрашивает он, как только я отвечаю.

— Хм-м.

— А просто нормально поговорить вместо того, чтобы швыряться своими деньгами, слабо?

— У меня есть только деньги.

— Говоришь как мой отец.

— Приветики, проблемки с папочкой. Давай создадим группу эмоциональной поддержки.

Он замолк, так что я подумал, что он в очередной раз меня заблокировал. Именно это он и делал последние две недели.

Просто действуя мне на нервы, блять.

Он заставил меня привыкнуть к той хуйне, которую сам же и начал, а затем выбил почву у меня из-под ног.

Я знаю, что мне должно быть плевать. Именно я всегда его отталкивал. И я должен радоваться, что он наконец-то оставил меня в покое.

Но последние две недели я чувствовал себя настолько опустошенным, что даже сеансы избиения от Ленина не смогли заполнить эту пустоту.

И все потому, что этот мудак стер меня, будто меня никогда и не существовало.

Это так меня уничтожило, что я сам еще не до конца пришел в себя. Да, я знаю, что это мои патологические проблемы с привязанностью, но к Маркусу у меня их быть не должно.

Он — никто.

— Что случилось? — спрашивает он, и его голос теряет прежнюю резкость.

— Ничего. Просто охрененно провожу время с девчонками, с которыми трахался, а их, к слову, до хрена. Какой еще Маркус? Не знаю такого.

— У тебя голос какой-то другой.

Я смеюсь, но даже на это уходит слишком много сил.

— Я просто под кайфом.

— Где ты?

— А что, приедешь меня спасать? Вау. Я тронут, думал, ты только блокировать меня умеешь.

— Где ты, Престон?

— На утесе с видом на Грейстоун-Ридж. Отсюда видно ве-е-есь город. Воу, — я смотрю на размытые огни. — А мама больше это видеть не может.

С его стороны слышится какое-то движение.

— Почему?

— Она мертва, гений. Самоубийство, потому что я неудачник.

— Ты? Неудачник? Я думал, ты лучший человек, когда-либо рожденный на свет. Божий дар человечеству.

— Херня. Просто повторяю это каждый раз с надеждой, что когда-нибудь сам в этот бред поверю.

Блять, зачем я ему это рассказываю?

С другого конца провода доносится звук мотора, и я замолкаю.

— Это тот самый мотоцикл?

— Да. Хочу опробовать его, прежде чем верну тебе.

— Не возвращай. Я сжег твой байк, но ты в ответ не стал трогать мою тачку, так что… да. Джуд сказал, что этот мотоцикл был твоим единственным средством передвижения.

— И тебе стало меня жаль?

— Возможно.

— Будешь швырять в меня деньгами каждый раз, когда захочешь извиниться?

— Если хочешь.

Я прислоняюсь к рулю, повернув голову набок, чтобы смотреть в телефон. Затем увеличиваю громкость на максимум, потому что от звука его хриплого голоса мне кажется, что я снова парю среди тех звезд.

Может быть, на этот раз это крошечное чувство безопасности не исчезнет, как мама.

— Будешь моим папиком? — спрашивает он с легкой улыбкой в голосе.

— Конечно.

— Я очень дорого тебе обойдусь.

— Я богат, могу тебя себе позволить.

— Мне не нужны твои деньги, малыш.

— Тогда что тебе нужно?

— Ты.

Мое сердце сжимается, и я хмурюсь. Надо будет потом попросить врачей изучить эту херню. Может ли у человека быть рак сердца?

Сбой в его работе?

— Я думал, между нами все кончено, — шепчу я едва слышным голосом.

— А ты этого хочешь?

— Ты сам все закончил, мудак. Но я знал, что ты вернешься. Ты ведь не можешь устоять передо мной, да?

— Не могу.

Я сглатываю и молчу. Я сказал это лишь для того, чтобы спровоцировать его, но от этого тихого слова у меня все внутри переворачивается.

Господи.

Дело ведь не только в этих таблетках, да?

— Престон? Ты здесь?

— Хм.

— Если я вернусь к тебе, то на этот раз все должно быть иначе.

— Как иначе?

— Ты не можешь вечно прятаться от меня в надежде, что я буду довольствоваться жалкими крупицами тебя.

— Это просто секс, Маркус. Зачем ты все усложняешь?

— Усложняю?

— Да, усложняешь. Чувства — это, блять, штука сложная. Разве мы не можем… — я тяжело дышу. — Просто оставить все как есть?

— Нет.

— С хрена ли?

— Потому что я тебе не мальчик по вызову. Ты не имеешь права выбрасывать меня, как только прекратишь пользоваться.

— Но именно это мы и делаем! Ты также относишься ко мне.

— Нет.

— Н-нет?

— Именно. Нет. Я хочу от тебя большего.

— Нет.

— Да.

— Ты даже не знаешь меня. Ты не знаешь, что я… — не существую.

Я перестал существовать уже очень давно. Просто Престон без души. Престон — неудачный перезапуск. Престон, сделанный из ничего.

— Не знаю чего?

Слова застревают в горле, так и не выходя наружу.

Воздух густеет. Это больше не воздух — это вода. Плотная и медленная, она скользит по моему горлу при вдохе. Мое тело движется сквозь нее вяло и неправильно, мир приглушен, будто все происходит под водой.

Телефон выпадает из руки и со стуком падает на землю. Я пытаюсь дотянуться до него, но не могу пошевелиться.

Не могу.

Меня затапливает густая, мутная вода, а в голове вспыхивают помехи.

— Престон?

Я не могу дышать.

— Блять… Престон, ты меня слышишь?

Я открываю рот, но вырывается лишь сдавленный звук, пока я захлебываюсь водой, заполняющей горло.

— Престон! Скажи что-нибудь.

Держись подальше.

Держись от меня, блять, подальше.

Я смотрю вверх и почти вижу их — те звезды, среди которых когда-то парил.

Звезды, на которых я видел лица мамы и отца, надеясь, что они придут и заберут меня.

Помоги, мамочка.

Помоги, папа.

Помогите.

Мне больно.

Помогите.

Мне оченьбольно.

Помогите.

Я не могу дышать.

Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне дышать.

Я хочу… дышать.

— Mon trésor …

Я задыхаюсь от воды, пока мама стоит перед машиной в своей белой ночной сорочке, а по ее щекам текут слезы. Она в темноте, едва различимая среди теней.

Дрожащим пальцем я откидываю крышку зажигалки, чтобы лучше ее разглядеть.

Она выпадает из моей руки, и меня окружает небольшой огонь, его жар лижет мои щеки.

— Мам, я здесь. Мам…

— Прости, — шепчет она, протягивая ко мне руку. — Мне так жаль.

— Все в порядке… Я могу жить с тобой, мам. Отец меня не любит, так что мы можем любить друг друга…

Ее слезы превращаются в кровь, капающую на ключицы, окрашивая сорочку в красный цвет.

— Мам…

— Если бы ты не родился, я бы не умерла.

— Мам…?

Ее лицо становится сплошь красным, и я кричу, вжимая педаль газа до упора.

— Мам!

— Престон!

Моя голова резко дергается в сторону, перед глазами все размывается, когда меня ослепляет яркий свет.

Ко мне устремляется рука и открывает дверь, затем меня выдергивают наружу с такой силой и резкостью, что я не понимаю, что происходит.

Я лежу на чей-то мускулистой груди, сильные руки обхватывают меня со спины, когда в воздухе эхом разносится громкий взрыв.

Мой затуманенный взгляд направлен назад, на взрывающуюся машину.

Мою машину.

Ту, в которой я сидел несколько секунд назад.

Оу. Я что, чуть не умер?

— Ты в порядке? — рука в перчатке хватает меня за щеку, привлекая мое внимание к мужчине, который меня вытащил.

Маркус.

Мы полусидим на земле, я практически придавил его своим телом, пока вокруг нас, словно звезды, кружат тлеющие угли.

Его глаза под шлемом блестят редкой тьмой.

Он приехал.

И… не ушел.

Я вяло толкаю его шлем, и он снимает его, бросая на землю.

— Престон, ты меня слышишь? — одна его рука гладит меня по лица, а другая слегка встряхивает, запах кожи возвращает меня в настоящее.

Он правда здесь?

Я едва поднимаю дрожащую руку, затем запускаю пальцы в его влажные темные пряди и вдыхаю его аромат. Кожа и безумная интоксикация.

Ох.

Я могу дышать.

Вода исчезла, помехи приглушились, и я просто… больше не парю.

Разве это возможно?

— Престон? — спрашивает он, внимательно разглядывая меня, а я смотрю, как шевелятся его влажно блестящие губы.

Ему нужно хоть что-то сказать. Но он молчит. Просто сидит на земле, его грудь тяжело поднимается и опускается, а взгляд прикован к моему.

— Ты здесь… — невнятно бормочу я, едва слышно.

— Я здесь.

Это реальность. Я могу прикоснуться к нему. Он не часть шума, или помех, или гребаных уголков моего разума.

— Я тоже здесь, — шепчу я.

— Здесь.

— Правда? — мой пульс срывается, во рту пересыхает, ребра ноют от нарастающего давления в том бесполезном органе, что разгоняет кровь по моим венам.

Он придвигается ближе, и расстояние между нами сокращается, просто растворяясь в воздухе. С какого хрена он исчез из моей жизни на целые недели, а я ничего не сделал?

— Ты пьян, Престон.

— И под таблетками, так что уже похрен.

И тогда я впиваюсь в его губы.

Это не огонь и не фейерверки. Это давление, как гравитация, словно кто-то вскрыл мою грудную клетку и насильно впустил туда свет.

Он на вкус как искушение и настоящий воздух. Как плохие решения, окутанные дымом. Как грех, покрытый кровью.

И я изголодался.

Я сжимаю его волосы в кулаке, углубляя поцелуй, захватывая его язык. Маркус издает глухой рык, хватая меня за затылок и притягивая ближе, чтобы целовать еще жестче, словно ему все мало.

Словно он, как и я, наконец-то можетдышать.

На одну невероятную секунду я перестаю слышать помехи.

Только его дыхание. Только мое.

Толькоэто.

— Блять, — он отрывает свои губы от моих, и именно тогда я понимаю, что приближается звук мотора.

Маркус помогает мне подняться, меня качает, но мой взгляд все еще прикован к его губам. Мне… нужно еще.

Хотькапельку.

— Я написал Кейну, пока разговаривал с тобой. Так что это, скорее всего, он или Джуд, — говорит он, но я не слышу его, меня словно тянет к нему магнитом.

Он коротко касается своими губами моих, а затем отстраняется, прежде чем я успеваю нормально поцеловать его, и между моих ребер расцветает боль.

— Не думаю, что нам нужны лишние проблемы, — он придерживает меня, его пальцы ненадолго задерживаются на моей руке. — Я тебе напишу.

— М-м-м.

— Малыш?

— Да? — я наконец смотрю ему в глаза. Теперь он улыбается, и, кажется, эта улыбка мне нравится.

— Ты будешь в порядке?

— Не обращайся со мной как с какой-то принцессой.

— Вот и ты, — он гладит меня по щеке. — Рад, что ты вернулся.

И затем его рука опускается с моего лица, и он слишком быстро испаряется.

Я стою на месте, больше не паря — падаю обратно на землю, пока он надевает шлем и запрыгивает на мотоцикл.

Тот самый, что я ему подарил — после того, как сжег его предыдущий байк, но это мелочи.

Когда мотор ревет, он оглядывается на меня, но я едва могу его разглядеть. Он одет во все черное, шлем скрывает его лицо, но он видитменя.

Всего меня.

Наверное, я выгляжу как сумасшедший псих, весь измазанный грязью, пропахший алкоголем и дымом. Но он не отводит взгляд.

Несколько мгновений сидит на месте и просто… смотрит.

И я тяжело дышу, потому что, какого хрена? Почему я чувствую себя… странно?

Приближается еще один рев мотора, и Маркус срывается с места, словно пуля в ночи, как раз в тот момент, когда в мою сторону мчится Джуд.

Он останавливается рядом со мной, бросает свой мотоцикл и хватает меня.

Я готов прикончить Джуда за то, что он приехал сюда и прервал, наверное, самое сюрреалистичное переживание в моей жизни.

Секунду назад я был настолько мертв внутри, что чуть не покончил с собой, а в следующую — сквозь меня, словно взрыв, прорвался поток жизни.

Джуд трясет меня и осматривает со всех сторон, задавая вопросы, которые я едва слышу.

— Это твоя машина взорвалась?

— Мне показалось, или это был Маркус?

— Потому что ты сжег его мотоцикл, да?

— Почему у тебя такие огромные зрачки… Престон Арон Армстронг! Ты принял те таблетки, не сказав мне?

Бла-бла-бла.

Все, о чем я продолжаю думать — это тот момент покоя, когда мои губы встретились с губами Маркуса.

И как сильно мне нужно это повторить.

Даже если будет больно.

Глава 19

Престон

— Ты так и не расскажешь нам, что за херня произошла три дня назад?

Я перехватываю шайбу у Джуда, отъезжаю на сверхзвуковой скорости и забиваю.

Кейн, Джуд и я устроили нашу обычную ночную тренировку, раз уж они наконец-то осознали важность Моего Высочества.

Только сегодня вечером что-то изменилось.

Кейн и Джуд следят за мной с середины катка, как ястребы, пока я скольжу спиной вперед, а затем пародирую голос комментатора.

— И Армстронг снова на коне!

Я указываю на них клюшкой.

— На этом моменте вы должны поаплодировать мне, крестьяне.

Они оба раздражающе хмурятся, и я дуюсь.

— Никто не ценит Престона по достоинству. Говорю вам, сучки, я найду себе новых лучших друзей. Попрошу своего приспешника Хейза немедленно заняться этим вопросом.

— Ты не можешь вечно переводить тему, — Кейн подъезжает ко мне. — Мы должны знать, что произошло в ту ночь.

— Не должны, — я подъезжаю к Джуду и обнимаю его за плечи. — Мы же не закатываем истерики из-за твоего исчезновения в погоне за Дестини.

— Ее зовут Далия. И я этого от вас не скрывал.

— Плевать. Ты бросил нас, и я ночи напролет плакался в подушку. Правда, Джуд?

Хмурый взгляд моего лучшего друга становится только серьезнее. Дерьмо, учитывая, что в последнее время он одаривает меня им быстрее, чем я успеваю моргнуть.

— Кейн прав, — говорит Джуд. — В ту ночь ты был сам не свой. Мало того, что ты принял те таблетки, не предупредив меня…

— Ты был занят Спящей Красавицей, поэтому я решил, что ты не сможешь уделить минутку своему Господу и Спасителю — он же я.

Его губы приоткрываются, и на лице проносится чувство вины, а плечи напрягаются под моей рукой.

И теперь мне хочется пнуть себя по яйцам за то, что я такой мудак. То есть, да, конечно, и Джуд, и Кейн в последнее время были заняты. Джуд чересчур поглощен местью за свою мать и слежкой за этой коматозной девчонкой — Виолой, кажется, — которая точно была в его списке, но почему-то до сих пор жива, так что он на время отстал от меня с этими таблетками.

Да, из-за этого я стал менее аккуратным, и нет, этоне его вина — а моя. Это я тот самый мудила в нашей дружбе, а не они.

И заставлять их чувствовать себя виноватыми за то, что они не остановили мой разум от самосаботажа, — херня какая-то.

Соображай, мудацкий мозг.

— У меня всегда есть для тебя время, — Джуд хватает меня за оба плеча. — Ты ведь это знаешь?

— Фу, не нагоняй диабет.

— Престон, — произносит он с легким давлением в голосе, повторяя свой вопрос. — Ты ведь это знаешь, да?

— Да, прекращай уже. У меня аллергия на твой кринж.

Он выдыхает, а затем отпускает меня.

— Ты серьезно не расскажешь нам, что за херня произошла?

Кейн подъезжает к нам, играя со своей клюшкой.

— Нам нужно знать, что именно случилось, чтобы иметь возможность со всем разобраться.

— Так-то ничего особенного, — я опираюсь на клюшку, говоря своим шутливым тоном. — Напился и закинулся, что, к слову, совмещатьне рекомендую — детишки, не пытайтесь повторить это дома. Затем якак-то пролил бутылку алкоголя, пока поминал годовщину смерти мамы и боролся со своими демонами — я, кстати, победил. У меня в руке, кажется, была зажигалка, и, похоже, я случайно ее уронил, ибум! Фейерверк! Но я вовремя вылез из тачки, потому что, благо, голова моя еще чуток соображала.

Ложь.

Лжец.

Я бы точно взорвался вместе с машиной, если бы Маркус не вытащил меня из нее. Доля секунды, и я бы последовал за мамой на самое дно бездны.

Моя грудь сжимается от воспоминаний о Маркусе.

Это дерьмо реально становится серьезным. Сначала из-за него у меня начал сбоить член, а теперь и в груди?

Здесь явно нужна эта специальная черная книженция доктора Дюре, в которой она постоянно что-то чиркает. Вчера она сказала: «Тебе не кажется, что ты стал смелее, раз пережил еще одну годовщину?».

И черт возьми, да. Потому что, послушайте-ка, в этот день я всегда хочу последовать за призраком моей мамы в бездну. Всегда.

Но не в этом году.

Впервые в жизни я подумал своим гениальным умом: почему я должен умирать только для того, чтобы че-то там у нее спросить?

Мама бросила меня сразу после того, как без умолку жаловалась, что отец бросил нас. В конце концов, именно он остался рядом, а она предпочла меня бросить.

Так почему же столько лет спустя мне это причиняет такую боль?

То есть, да, она не хотела умирать. И да, это было ее решение, но самоубийство — сложная штуковина. Например: я не хотел умирать на ее годовщину, но мог.

В любом случае, все это к тому, что я ее не виню. Просто скучаю по ней и хочу знать, почему она меня бросила.

Вчера я впервые подумал, что, возможно, должен попытаться залечить эту рану.

И нет, эти мысли появились уж точноне из-за одного одетого в кожанку парня, который вытащил меня из клыков смерти.

— А как же Осборн?

Я поднимаю голову к Кейну, и в груди раздается это нелепоетук, тук, тук, от которого мне срочно нужны таблетки. Я уже с десяток закинул, еще одна же погоды не сделает?

— А что с ним? — беспечно спрашиваю я.

— Он был там, — говорит Джуд. — В кампусе даже ходят слухи, что он устроил этот взрыв и чуть не убил тебя. Некоторые говорят, что он смотрел на все это шоу с попкорном.

— Ты где-нибудь видел попкорн, здоровяк? Иначе я реально разозлюсь, что пропустил такое.

— Дело в другом, — произносит Кейн. — Откуда он узнал, что ты можешь быть в опасности, а затем написал мне?

Я наклоняю голову в его сторону. Значит, он переписывался с Кейном, пока меня кинул в чс?

Какованаглость.

— Почему у вас есть номера друг друга? — спрашиваю я.

— У меня его номера нет. Но по какой-то причине мой есть у него. И не переводи тему, Прес. Почему Осборн был там?

Я пожимаю плечами.

— Спроси его сам. Не думаю, что это так сложно, раз вы с нимлучшие друзья.

Экстрадоза обиды. Да, таков уж я.

— Он пытался взорвать твою машину, пока ты был в ней? — Джуд выпрямляется. — Потому что мне плевать, что говорят наши отцы или что он Осборн. Я выслежу его и убью.

— Сучка, умоляю тебя, — я притворно зеваю. — Думаешь, такое ничтожество, как Осборн, можетмне навредить? Я прям обижен, реально. Это, типа, как история про Давида и Гориллу.

— Голиафа, — с невозмутимым видом поправляет меня Джуд.

— Они оба большие. Заткнись.

Глаза Кейна слегка сужаются.

— Хочешь сказать, что Осборн простослучайно проезжал мимо?

— Откуда мне знать? Я проводил лучшее время в своей жизни под кайфом, — я снова изучаю его, потому что, да, меня все еще бесит, что Маркус связывался с ним. Он же не думает и его соблазнить, да? Иначе я закопаю его живьем.

— Что он тебе написал?

— Что-то вроде: «Ты хоть представляешь, что Армстронг делает сейчас на вершине гребаного утеса еще и под кайфом?». Учитывая, что в то время я был за пределами штата, естественно, я понятия не имел.

— Гонялся за Дениз.

— Далией. И да, я был далеко, поэтому позвонил Джуду, как только выехал.

— Раздуваете вулкан из мухи.

— Из мухи слона, — говорит Джуд.

— А я хотел сказать наоборот. Будь в теме, здоровяк.

— Я все еще не понимаю этой неувязицы с Осборном, — хмурится Кейн. — В этом просто нет никакого смысла.

Я тоже.

Как, черт возьми, он так быстро раскопал номер Кейна, а затем все равно приехал сам?

Я думал, он меня ненавидит.

Или покончил со мной, или что бы там, блять, ни было.

А до этого он уж точно заблокировал меня ко всем чертям.

Все из-за мотоцикла что ли? Мое богатство ослепило его как и всех.

И все же…

Даже думая об этом, я в это не верю. Не всерьез.

Хотел бы я, чтобы он был поверхностным — тогда с ним было бы проще разобраться.

— Потому чтоэтот идиот … — Джуд сжимает мое плечо. — …решил сжечь мотоцикл Осборна. Говорил же тебе, он не будет сидеть сложа руки. Он не из таких.

— Откуда тебе знать, из каких он? — я явно напрашиваюсь, потому что с ошеломляющим недоумением понял, что почти ничего не знаю о Маркусе.

Человек, которому я позволил трогать себя самыми непристойными из возможных способов и которого импульсивно поцеловал — нет, мыне будем это обсуждать, я был под кайфом, и это не считается, — является для меня полной загадкой.

Да, конечно. Он незаконнорожденный наследник Осборнов. Его воспитывала мать-одиночка, которая работает старшей медсестрой в больнице Стантонвилля. Он изучает машиностроение в этой дыре УСР и играет в хоккей почти так же долго, как и мы. В прошлом году он заслужил должность капитана «Волков», и стал звездой студенческой лиги и этого богом забытого гетто.

О, а еще он механик. Странно — но не удивительно. Он хорошо работает руками.

Не то чтобы ядумал о его руках.

Но в любом случае, вся эта информация пиздец какая образная и была получена в результате простой проверки его биографии с помощью Хейза. И да, я его пробивал. Возможно, даже попросил Хейза накопать на него всякие подробности.

Не осуждайте. Нужно быть наготове или типа того, как всегда говорит Кейн.

Короче, мне нужно больше информации о парне, который морочит мне голову.

— Ты видел его на льду? — говорит Джуд. — Это не про него.

Я хмурюсь.

— Не про него? Он такой же чопорный, как этот скучный Кейн.

— Нет, — произносит Кейн. — Мягко говоря, он более враждебен. Ты не смотришь повторы игр «Волков», так что мог этого не заметить, но если кто-то перейдет ему дорогу, он так или иначе получит по заслугам до конца игры. Он похож на Джуда. Но не отвечает сразу же, чтобы не получить штраф. Он терпелив и расчетлив, дает ярости сначала закипеть, а затем наносит ответный удар в самый подходящий момент.

— А еще он чрезвычайно жесток, — говорит Джуд. — Некоторые игроки, которые к нему лезли, в итоге получали серьезные травмы.

— Серьезные травмы — и это ты мне говоришь? — я таращусь на него. — Кто ты такой и что ты сделал с моим лучшим другом? Покажись, самозванец!

— Джуд прав. Осборн по-настоящему жесток. Просто ты не видишь это во всех кровавых подробностях, как Джуд, поскольку он не импульсивен. Его удары суровее, потому что они преднамеренные, — Кейн вздыхает. — Расчетливая жестокость опаснее импульсивной.

Расчетливая жестокость, да?

Как когда он решил поиграться со мной?

Слушайте, в годы соперничества между нами всегда была эта невидимая нить, и я не был до конца уверен, что это такое. И хотя он нацеливался на меня так, будто у него есть ко мне личная вендетта, я думал, что это обычный хоккейный азарт, понимаете?

Но, может, и нет?

Гиперфиксация Маркуса на мне началась после той игры, где я обозвал его мать. Видимо, это его и спровоцировало — а я-то думал, что я самая мелочная мелочь из всех мелочных, — так что, возможно, обиды он не отпустил и после того, как впечатал меня в борт так, что я летел до самого воскресенья.

Или выиграл в той игре.

Или выставил меня чертовым дураком.

Может, все это время для него это была игра. Да и я в принципе, ну, тоже иначе к этому не отношусь, да же?

Моя хватка вокруг клюшки сжимается, пока всевозможные мысли переполняют мозг, а помехи в голове усиливаются.

— Короче, — произносит Джуд. — Прекрати просто так провоцировать Осборна, Престон.

— Я его не боюсь, — я щелкаю пальцами. — Все должно быть наоборот. Я могу убить его во сне.

— Можешь, но твой отец от такой перспективы в восторге не будет, — замечает Кейн. — Теперь он, по сути, один из нас, хотя почему-то неофициально.

Я прищуриваюсь.

— По какой причине?

— Понятия не имею, — пожимает плечами Кейн. — Его отец, похоже, не торопится его возвращать.

— На днях я слышал, как Джулиан разговаривал с отцом, — говорит Джуд. — И, видимо, Эндрю сказал Маркусу, что у него есть время до окончания учебы, а потом ему нужно присоединиться к семье. Кажется, Маркус с этим не согласен, но у него есть слабость, которую можно в любой момент использовать против него.

Я оживляюсь.

— Какая?

— Его мама. Он считает ее своей единственной семьей, — Джуд прищуривается. — И даже не думай об этом, Прес.

— Я ни о чем не думаю!

— Хочешь сказать, ты не попытаешься переспать с ней, как сделал это с лучшей подругой своей мачехи, только ради того, чтобы его взбесить?

Нет, возможно, я бы так и сделал несколько месяцев назад, но у моего члена, кажется, развилась хроническая болезнь под названием Маркус.

— Эй, то было другое, — я ударяю Джуда кулаком в грудь. — С этой телкой как раз и разговаривала по телефону любовница Сатаны, когда я был ребенком. Она смеялась и злорадствовала, что держит меня на коротком поводке, и говорила, что я раздражающе прилипчивый. Мне нужно было свести счеты, а ты меня знаешь. Я взимаю свои долги.

— Ценой того, чтобы громила твоего отца избил тебя практически до полусмерти? — спрашивает Кейн.

Я пожимаю плечами.

— Это стоило того ужаса и отвращения на лице любовницы Сатаны.

— С Осборном это того не стоит, — говорит Джуд.

— Расслабься. Ты ведешь себя как императрица драмы.

— Королева драмы, Прес.

— Я повысил твой статус. Не за что.

Он качает головой, но перестает ворчать, и мы заканчиваем отработку нескольких упражнений. Затем едем домой, к Джуду, конечно же. По крайней мере, мы вдвоем — Кейн кинул нас, чтобы поехать к своей девушке.

Джуд следит за тем, чтобы я выпил таблетки от бессонницы, потому что я действительно не могу без них засыпать. Ни разу с самого детства.

Потому что когда-то я всю ночь не спал, ерзая в постели, неконтролируемо дрожа, пока ужас сдавливал мне горло в темноте.

Единственная передышка исходила от светящихся звезд, которые смотрели на меня сверху вниз, пока я ждал.

И ждал.

И еще ждал.

Минуты казались часами, а часы — днями, пока я лежал, прислушиваясь, не раздастся ли этот ни с чем не сравнимый скрип двери.

Приглушенные шаги.

Глубокие, резкие вдохи.

Теперь, когда смотрю в темный потолок после того, как Джуд закончил быть моей сиделкой на ночь, я все еще жду, что дверь откроется.

Что этот скрип прорежет мой конченный мозг и вызовет бунт эпических масштабов.

Неважно, что я сплю только с полностью запертой дверью и что я дал ключ только трем людям на случай чрезвычайной ситуации: Джуду, Кейну и отцу.

Если не они, то я лучше сдохну.

Заперта она или нет, мне все равно снятся кошмары о том, как дверь в мою детскую со скрипом открывается и монстр поднимает свою голову.

Он пугает даже моих друзей в темноте, — маленькие звездочки, которые начали разговаривать со мной, потому что им было меня жаль.

Я ненавижу ночь.

Ненавижу лежать в постели в ожидании сна.

Не уверен, как можно ненавидеть что-то настолько естественное.

Я всегда чувствую, что вот-вот выпрыгну из собственной кожи от дискомфорта. Не имеет значения, на каком матрасе премиум-класса или шелковых простынях я лежу. Какие благовония или диффузоры Джуд религиозно скупает и ставит в моей комнате. Он вечно ведется на пропаганду о какой-нибудь херне, которая «научно» помогает уснуть — сейчас у моей кровати испаряет лавандовый диффузор.

Это всегда худшая часть моего дня.

Я лучше позволю Ленину избить себя до полусмерти, чем это.

Боль лучше, чем беспомощность.

Но боль, к сожалению, не бесконечна.

Мой телефон вибрирует на тумбочке, возвращая меня в настоящее.

Я поворачиваюсь на бок и проверяю его. Та самая хроническая болезнь, от которой мне нужно найти лекарство, сжимает мне грудь, когда я читаю сообщение.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Снова будем игнорировать друг друга?

Я смеюсь. Да, возможно, я не отвечал на его сообщения с той ночи. И что? Вообще-то, это он меня заблокировал и строил из себя недотрогу.

Поэтому и должен был поплатиться.

А еще я понятия не имею, что теперь делать с этим паразитом.

Особенно после его сообщений в ту ночь.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Ты в порядке?

Джуд забрал тебя, и ты на удивление не сопротивлялся, пока он носился вокруг тебя, так что рискну предположить, что у тебя все прекрасно.

Увидимся перед следующей игрой. Нам нужно поговорить.

Намне о чем разговаривать. Пшик. Ничего.

Мы не друзья. В лучшем случае можем быть партнерами для секса, и емунужно это принять.

Мой телефон снова вибрирует.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Если не ответишь, я буду считать, что ты ведешь себя как робкая девственница после того, как так жадно поцеловал меня на том утесе.

Я НЕ жадно тебя целовал.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Уверен? А то выглядел так, словно был готов выпрыгнуть из собственной кожи. Такую страсть трудно подделать.

Могу дать тебя контактик психотерапевта, чтобы он разобрался с твоим патологическим уровнем бреда.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Или можешь просто признать, что тебе понравилось целовать меня.

Бывало и получше.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

С кем?

Не твое дело.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Черта с два ты посмеешь нести эту чушь, что это не мое дело, после того как сказал, что кто-то другой целуется лучше меня, Престон. Спрошу еще раз. Кто это был?

Действительно хочешь знать?

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Да.

Ох, что ж делать, что ж делать… Ну, а я решил, что тебе об этом знать необязательно.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Престон.

Да, Маркус?

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Говори, иначе будут последствия.

О нет, мне начать дрожать от страха сейчас или записать это в список дел на потом?

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

В следующий раз, когда увижу тебя, сделаю твою задницу настолько красной, а член — твердым, что ты будешь умолять меня кончить, а я тебе не позволю.

Смело с твоей стороны предполагать, что следующая наша встреча состоится. Тебе придется умолять меня об этом в течение трех рабочих дней.

ГОЛОВНАЯ БОЛЬ

Мы опять играем в эту игру? Хочешь, чтобы я тебя снова в чс кинул?

Даю тебе три секунды, Престон. И как только я снова тебя заблокирую, пути назад уже не будет.

Пошел ты.

На следующий день я еду в Стантонвилль.

Секундочку! Да, игры завтра нет, и мне нет необходимости видеться с этим ублюдком Маркусом, но ядолжен был.

Потому что онпосмел отправить подаренный мною мотоцикл обратно.

Рано утром Хейз сказал, что его доставили в особняк Армстронгов, из-за чего отец, как обычно, нахмурился и спросил Хейза, увлекаюсь ли я теперь мотоциклами.

Ни хрена подобного. Но после занятий я погнал на этом байке в самый Стантонвилль из-за одного мудака.

Я паркуюсь за углом, скрывшись за изрисованной граффити стеной напротив мастерской, где он работает.

Новый для меня опыт, поскольку я никогда в реальной жизни не видел механиков. Что? Не я латаю свои тачки.

Маркус в мастерской совершенно один, наполовину погребенный под каким-то дерьмовым седаном, в то время как рядом стоит длинноногая брюнетка в узких джинсах и говорит что-то, чего я не слышу из-за проносящихся по улице машин.

Вскоре он выскальзывает из-под тачки — которую давно пора сдать в утиль — и вскакивает на ноги.

Мои мысли как бы спотыкаются сами о себя и умирают.

Потому что, что за чертовщина на немнадета?

Нет, глаза у меня на месте, но как, черт возьми, такая простая вещь можеттак выглядеть?

На Маркусе этот темно-синий комбинезон механика, вот только верхняя его часть болтается вокруг его талии, а на груди черная майка без рукавов, которая плотно облегает твердые, рельефные кубики его пресса.

Его плечи кажутся шире, а руки измазаны машинным маслом, и это должно выглядеть неряшливо, но почему-то лишь делает его похожим на каменную статую.

Которую разукрасили для фотосессии или типа того.

Мазок скользит по его предплечью, еще один на челюсти, как будто их специально так нанесли.

Он медленно, нарочито вытирает руки тряпкой, его предплечья напрягаются при каждом движении. Мышцы перекатываются под кожей так, словно прекрасно осознают, что я на них пялюсь.

Нет. Я уже буквальнотаращусь, полностью захваченный этой сценой без моего на то согласия.

Мягкое свечение послеполуденного солнца падает на него под углом, цепляясь за резкую линию скулы и шрам, пересекающий его правую бровь. Который, по идеи, должен запятнать его внешность, но вместо этого заостряет ее во что-то незаконно привлекательное.

Его серые глаза на секунду взмывают вверх, отражая свет, словно грозовые тучи, сгущающиеся вдалеке.

Кое-кто прерывает мой сеанс всеобъемлющего сталкеринга.

Брюнетка.

Я абсолютно о ней забыл, но теперь она стоит перед ним, наполовину загораживая мне обзор.

Она прислоняется к своей машине, накручивая волосы на палец и одаривая его улыбкой «я свободна». А Маркус — который находится на грани кастрации — подходит к ней ближе, слушает, а затем сверкает ей своей гребаной ухмылкой.

Он стирает пятно масла с задней стороны шеи, и ее глаза расширяются так, будто она только что открыла для себя новую религию.

Мой живот скручивает, словно кто-то залез внутрь и взорвал петарду.

Смешно.

Иррационально.

Я не должен подобного испытывать.

Мне даже ненравится Маркус Осборн.

Так что его флирт со случайной владелицей дерьмового седана не должен вызывать во мне таких ощущений.

Какими быони ни были.

И я определенно не должен чувствовать непреодолимое желание перебежать улицу, спровадить ее куда подальше и велеть ему перестать так выглядеть.

Так улыбаться.

Таксуществовать.

Она смеется над его словами, и эта петарда, затаившаяся в моем животе, словно монстр, снова взрывается — на этот раз громче, настолько резко, что мне приходится на мгновение закрыть глаза.

А когда открываю их снова, то уже вышагиваю по направлению к ним.

Нет, я не ревную мужчину, которого абсолютно не хочу, который мне не нужен или которого я даже не знаю, к какой-то случайной девчонке.

Просто пришел, чтобы наказать его.

И должен устранить любое препятствие, которое стоит на моем пути.

Глава 20

Маркус

Последний человек, которого я ожидал увидеть поблизости от мастерской, сейчас решительно направляется ко мне.

Дженна что-то говорит, но слова пролетают мимо моих ушей — я полностью отвлечен этой угрозой, шагающей сюда так, словно он здесь хозяин.

Первое, что я замечаю — Престон выглядит хорошо. Ну, насколько это вообще возможно, учитывая его явное напряжение.

Вероятно, он в ярости.

По светлой коже его шеи ползет красное пятно, слегка окрашивая уши.

Он злится. Отлично.

По крайней мере, он не похож на бледную тень самого себя, как когда я нашел его на вершине того утеса. Обдолбанный, дезориентированный, сломленный.

Уж лучше видеть, как он пышет своим привычным высокомерием и злостью, чем тонет в море боли.

Не то чтобы меня должно заботить его настроение, но, судя по всему, это так — сколько бы я ни пытался это отрицать. На данном этапе это проблема, с которой мне нужно разобраться.

Престон — проблема эпических масштабов.

Он влезает в мои мысли без моего на то согласия. Постоянно.

Как, блять, неизлечимая хроническая болезнь.

Когда он уверенным шагом заходит в мастерскую, трудно не заметить, насколько он здесь чужой.

На нем дорогие джинсы, светлый свитер и кашемировое пальто верблюжьего цвета до колен, которое могло испачкаться от одного только воздуха в мастерской.

Да даже от воздуха в этом городе.

Он должен выглядеть здесь как бельмо на глазу, но он просто… величественен. Элегантен без малейших усилий, красив до ослепления.

Некоторые прохожие на улице поглядывают в его сторону, скорее всего, сами того не осознавая. Настолько он неотразим.

Небрежные золотистые волосы, уложенные набок, пытливые зеленые глаза, четкая линия челюсти и чистая мужская энергия, которую он излучает, притягивают внимание сами собой.

Я всегда считал красоту Престона завораживающей. Еще с тех пор, как он болтал ногами, сидя на той ветке в саду отца.

Прошло пятнадцать лет, но по мере того как он приближается ко мне, я по-прежнему думаю, что он самый красивый человек, когда-либо ходивший по земле.

Принцы фей — это не просто плод воображения; они существуют, и Престон — олицетворение этих мифических существ.

Сейчас он стал более мужественным и жестоким, но все еще выглядит неземным, обладая физическим совершенством. Высокий, но не гигант, мускулистый, но не перекачанный, красивый, но не смазливый. Кажется доступным, но на самом деле упрямый, бездушный и садист.

Иногда, — как сейчас, — мне кажется, что он ненастоящий. Прямо как когда я принял его за фею. Словно он должен был принадлежать другой Вселенной, но каким-то образом проскользнул сквозь щели и оказался здесь.

Прямо передо мной.

Как мое невысказанное желание на день рождения.

Я ловлю себя на мысли о том, чтобы ослепить каждого, кто на него смотрит, выцарапать им глаза и проломить головы.

Возможно, это чересчур. Но я уже на той точке невозврата, где предпочитаю полностью принять эту проблему.

Все равно нет никакого смысла бороться с этим притяжением к Престону, так что с тем же успехом я могу погрузиться в него с головой и слепить ровно то, что хочу.

Я перевожу взгляд с него на Дженну, делая вид, будто вычеркиваю его из реальности, хотя это невозможно, когда его присутствие заполняет все вокруг.

— Теперь должно быть все в порядке, — говорю я. — Если снова услышишь этот шум, пригоняй машину обратно, и я гляну, не нужно ли поменять ступичный подшипник.

Боковым зрением я вижу, как мрачнеет лицо Престона.

Дженна, однако, кажется, ничего не замечает, накручивая прядь волос на палец.

— Можешь еще раз прямо сейчас его проверить, если хочешь. У меня полно свободного времени.

— Не хочет, — Престон плавно, смею заметить, встает рядом со мной и останавливается на шаг впереди, слегка заслоняя меня плечом. — Он сказал, что с твоей машиной все в порядке. Проваливай давай.

— Прости, что? — Дженна таращится на него, выпрямившись. — А ты еще кто такой?

Он улыбается, и на его щеках появляются ямочки, хотя выражение лица у него настолько фальшивое, что это даже театрально.

— Следующий клиент.

Она оглядывается по сторонам и начинает злиться.

— Что-то я не вижу твоей машины.

— У меня мотоцикл. Стоит через дорогу, — он кивает подбородком в ту сторону.

Так вот почему он здесь — пригнал обратно мотоцикл, который я ему вернул.

Типичный Престон. В его стиле закатить истерику из-за того, что я не принял подаренную им игрушку.

— Он вроде новый, — Дженна переводит взгляд с мотоцикла на него. — Зачем тебе механик?

— Твоя машина вроде тоже ничего. А тебе зачем?

Я подавляю улыбку, потому что сейчас его мелочность просто плещет волнами. Не думаю, что он сам это осознает, но то, что Престон решил встать передо мной и заслонить, словно какой-то зверь, мечущий свою территорию — вовсене совпадение.

Это значит, что он тоже не в силах сопротивляться этому странному притяжению, возникшему между нами.

Но самое главное — это значит, что он почти такой же собственник, как и я.

Почти.

— Не понимаю, какое тебе дело, — она упирает руку в бок. — Маркус занят сейчас мной, так что вставай и жди своей очереди.

— Занят? — переспрашивает он, наклоняя голову в мою сторону, и в его взгляде проскальзывает маниакальная нотка. — Так вот что здесь происходит?

Я пожимаю плечом, небрежно вытирая руку тряпкой.

— Как видишь.

Его глаза вспыхивают пугающим цветом, пальцы сжимаются, но, когда он уже готов дернуться вперед, я перехватываю его запястье и один раз качаю головой.

Последнее, что мне нужно — чтобы это ходячее бедствие прикончило моего клиента в мастерской. Тейлор меня убьет. К тому же Дженне незачем становиться сопутствующим ущербом во время импульсивных приступов собственнической агрессии Престона.

— Ты разве не собирался уходить? — говорит она. — Жди своей очереди на улице, как и все.

— Вообще-то я соврал, — улыбка Престона становится откровенно зловещей. — Я не клиент. Я хозяин Маркуса.

— Хозяин? — недоверчиво переспрашивает она, пока я смотрю на него прищуренными глазами, постукивая большим пальцем по среднему.

Он склоняет голову набок.

— Я как-то не так выразился?

— Нельзя быть чьим-то хозяином, — фыркает она, краснея.

— Не в моем случае, — он вырывает запястье из моей хватки и хватает меня за затылок, крепко сжимая пальцы на коже. — Маркусмой.

Мои губы приоткрываются.

Престон реально только что сказал, что я его?

На людях?

Перед совершенно незнакомым человеком?

— А поскольку он принадлежит мне, тебе стоиточень, серьезно, всесторонне итщательно подумать, прежде чем снова пытаться с ним флиртовать. В этот раз я, возможно, закрою на это глаза, но второго шанса не будет. Я ясно выразился?

Лицо Дженны бледнеет.

Дело даже не в его словах, а в том, как он их произнес — бесчувственным, мертвым тоном. Его черты лица исказило глубоко маниакальное выражение, источающее жажду крови, способную отпугнуть кого угодно.

Кроме меня, разумеется, потому что я сдерживаю улыбку.

Дженна бормочет что-то о том, что пришлет оплату позже, а затем практически сбегает. Шины ее машины визжат, когда она срывается с места.

— Давай, беги, — бормочет он. — Чтобы я больше не видел здесь твоей рожи.

— Будешь следить за мной, чтобы быть уверенным, что она не вернется? — спрашиваю я.

Престон моргает, его жажда крови стремительно исчезает, но только не злость. Нет. Она плещется из него, как лава, когда он сильнее сжимает пальцы на моем затылке.

— Ты, — он прищуривается. — Как тыпосмел вернуть мне мотоцикл, а потом устраивать этот спектакль?

— Я вернул его, потому что между нами ничего нет, и я не стану принимать от тебя подачек. А насчет спектакля — понятия не имею, о чем ты. Я просто работал.

— Ни хрена тыне работал. Ты только что вился вокруг этой мисс Выбери-Меня.

— И что?

Его губы приоткрываются, прежде чем он снова их поджимает; его глаза краснеют, когда он перемещает руку с моего затылка на горло и толкает меня назад.

Я впечатываюсь в стену, а он хлопает ладонью над моей головой, запирая меня в ловушку. Сверлит тяжелым, обжигающим взглядом, его губа приподнимается в тихом оскале.

— Что ты, блять, только что сказал?

— Что? Проблемы со слухом, мой принц?

— Думаешь, можешь вертеть задницей и флиртовать, как дешевая шлюха, параллельно путаясь со мной, Маркус?

— Не вижу причин, почему не могу. Насколько я помню, мы друг другу ничего не обещали, да и не можем.

— С какого это хрена не можем?

— Потому что у тебя привычка игнорировать меня и пропадать, когда вздумается, а я не собираюсь хранить верность кому-то подобному.

Он вторгается в мое личное пространство, — настолько близко, что я чувствую его дыхание. И оно… опьяняет. Эта близость, то, как от него пахнет чертовым кедром и проклятием.

Я могу вдыхать его аромат часами.

Днями.

Месяцами.

Блять. Эта проблема продолжает разрастаться, как я даже представить себе не мог, полностью застигая меня врасплох.

Это опасно.

— Думаешь, я хочу, чтобы мы хранили друг другу верность? — его голос опускается до хриплого, угрожающего тона. — Знай свое гребаное место.

— Я-то свое место знаю, а ты? — я хватаю его за волосы и запрокидываю голову назад так, чтобы смотреть на него сверху вниз. — Ты не имеешь права заявляться ко мне на работу без предупреждения, устраивать тут свои собственнические игры, называть меня своим, а потом делать вид, будто ничего не произошло. Можешь считать, что превосходство на твоей стороне, потому что ты при деньгах и за тобой стоят тайная организация и твой папочка, но только не со мной. Не выйдет.

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно. Я таких, как ты, на завтрак ем.

— Таких, как я? — в его глазах вспыхивает огонь, когда он сильнее сжимает пальцы на моем горле. — Смеешь сравнивать меня с другими?

— Точно так же, как тыпосмел сравнить наш поцелуй с другими, — я тяну его за волосы. — Не очень-то приятно оказываться на другой стороне, да?

— Ты, блять…

— Тш-ш, — я прикладываю палец к его губам, а затем, удерживая за волосы, впечатываю его в себя.

И блять.

Черт побери.

Ощущение его тела, целиком прижатого ко мне, пускает по моим венам волну удовольствия. Оно настолько всепоглощающее, что я на мгновение закрываю глаза, чтобы насладиться им.

Когда я снова их открываю, Престон смотрит на меня с приоткрытыми губами, его хватка на моем горле ослабевает, и я не могу сдержать ухмылку, приподнимающую уголок моего рта.

— Кажется, ты скучал по мне, малыш.

— В твоих мечтах.

— Мне не нужны мечты, когда… — я трусь своим членом о его растущий стояк. — Твой член так мне рад. М-м-м, ты так быстро твердеешь.

— Заткни…

Его слова обрываются, когда я рывком тяну его в сторону, а затем заталкиваю в маленькую кладовку, которая заодно служит раздевалкой.

Несколько швабр и чистящих средств падают на пол, когда мы заполняем собой пространство. Здесь тесновато, особенно для двух высоких, крупных хоккеистов.

Но эторовно то, что мне нужно.

Я впечатываю Престона грудью в дверь, и она едва не слетает с петель, когда я пристраиваюсь сзади и шепчу ему на ухо:

— Руки на дверь, задницу кверху.

Его губы дрожат, и я жду, что он начнет сопротивляться, ведь прошло уже немало времени, но он медленно скользит ладонями вверх и нагибается вперед, выпячивая задницу.

Из моего горла вырывается хриплый звук.

— Иногда ты бываешь таким послушным мальчиком.

Я помогаю ему снять пальто и швыряю его на скамейку где-то позади себя.

Престон возвращается в ту же позу, наблюдая за мной с выражением завороженного ожидания.

С тем самым, которое появляется у него на лице, когда он знает, что наши тела вот-вот столкнутся в чем-то пугающе чувственном.

Словно у него, как и у меня, была ломка.

Словно он, как и я, не мог даже смотреть на других, не говоря уже о том, чтобы трахать их.

Сколько бы я к нему ни притрагивался, острые ощущения никогда не притупляются. Скорее уж соблазн только удваивается, и я чувствую себя так, будто подлетаю слишком близко к солнцу. Могу обжечься, но это будет чертовски приятно.

— Что ты делаешь? — спрашивает он, его голос звучит более хрипло, а глаза шире распахиваются.

— А сам как думаешь? — я тянусь вперед и расстегиваю его джинсы, затем стягиваю их вместе с боксерами, пока они не падают ему на щиколотки.

Мой член пульсирует при виде его задницы — такой гладкой, упругой и, к огромному сожалению, не покрытой моими отметинами.

Перспектива добавить их пускает по моему позвоночнику разряд болезненного предвкушения.

Был ли я когда-нибудь настолько возбужден перед сексом? Нет, ни разу.

В Престоне Армстронге есть что-то такое, что вытаскивает наружу моего внутреннего монстра.

Я поглаживаю его задницу круговыми движениями, наклоняясь ближе и шепча так, что мое дыхание касается его уха:

— М-м-м. Я скучал по этому.

Он ерзает.

Шлепок.

Из него вырывается резкий стон.

— Бля-я-ять.

— Кажется, ты соскучился по этим ладоням, малыш.

Шлепок.

Он низко стонет и вот так просто расслабляется под моей хваткой, становясь податливым и позволяя мне творить все, что, блять, моей душе угодно.

Престон всегда поначалу сопротивляется, но затем мое тело находит общий язык с его, и он подчиняется.

Мой голос становится тише, настолько, что заставляет его вздрогнуть.

— Тебе приятно?

Шлепок.

Голова Престона падает вперед, ударяясь о дверь, когда он издает сдавленный рык, сжимая пальцы на поверхности двери.

— Я спросил, приятно ли тебе. Отвечай.

— Да…

— Насколько?

— Просто… приятно.

Я поглаживаю его задницу, любуясь, как на коже проступают отпечатки моих ладоней.

— Тебе так идут мои отметины, малыш, ты же знаешь?

Я шлепаю его четыре раза подряд, и он издает бессвязные звуки, пока его член встает по стойке смирно.

— Да, блять… пожалуйста…

— Твоя сперма стекает на пол, — я обхватываю рукой его член, грубо сжимая. — Какой, блять, бардак.

— Мхм… да, блять, просто…

— Просто? — я шлепаю его по ягодице.

— Ун-гх…

— Нет такого слова. Ты должен сказать мне, чего хочешь.

— П-подрочи мне. Я хочу кончить.

Мои губы изгибаются от удовольствия. Мне нравится, что теперь он не стесняется просить о том, чего хочет. По крайней мере, не пытается делать вид, будто эти встречи ничего не значат.

— Вот так? — я отвешиваю ему шлепок, одновременно потянув за член, и он дергается вверх, вставая на цыпочки.

— Да, да, вот так. Я уже близко…

— Да?

— Да… кончаю… блять, почему ты остановился?

Я кусаю его за ушную раковину.

— Я же говорил тебе, — в следующий раз, когда увижу тебя, сделаю твою задницу красной, а член — твердым, но кончить не дам.

— Ты гребаный ублюдок… — хрипит он и тянется рукой к своему члену, но я удерживаю его мертвой хваткой, прижимая большой палец к головке.

— Даже не пытайся. Я могу сделать еще больнее.

— Пошел ты.

— Не сегодня.

Я стягиваю рабочий комбинезон, обнажая боксеры, и трусь возбужденным членом о его покрасневшие ягодицы.

Он хрипло стонет, а я издаю тихое мычание. Даже сквозь ткань белья я чувствую пьянящий жар, исходящий от его кожи.

И пьянею от этого ощущения.

Отнего.

Я мог бы торчать здесь вечность, просто трахая его через одежду до потери пульса.

— Хочешь кончить, малыш? Твой член бешено пульсирует у меня в руке.

— Если скажу «да», ты просто ответишь «нет».

— Верно, — я улыбаюсь, облизывая маленькую татуировку Инь и ян. — Но мы можем это исправить.

— Как?

Мой голос опускается на октаву.

— Скажи, с кем поцелуи были лучше, чем со мной.

— Я сказал это просто чтобы тебя взбесить, — он трется задницей о мой член и стонет. Скорее всего, делает это неосознанно, потому что привык, что я растягиваю его пальцами, пока дрочу ему.

— Вот как?

— Да…

— И у тебя это получилось, — я несколько раз провожу ладонью по его члену.

— А-ах, блять… да…

— Нет, — я снова сжимаю его, как раз в тот момент, когда чувствую, как он вздрагивает.

— Какого черта ты остановился?

— Потому что тебе нельзя кончать.

— Но я же ответил на твой вопрос.

— Неважно. Ты не можешь остаться без наказания.

Он скулит, пытаясь вырваться, но я держу его железной хваткой. Затем шлепаю по бедру и ягодице, от чего он дергается и издает эти вызывающие зависимость стоны.

— Ты весь течешь, малыш. Боль тебя возбуждает, да?

— Ун-гх… дай мне кончить… — он насаживается задницей прямо на мой член. — Я разрешу тебе кончить мне на задницу.

— М-м-м. Заманчиво.

— Ты сам знаешь, что хочешь этого, — он поворачивает голову в мою сторону, и, блять, его залитое похотью лицо выглядит божественно — таким настоящим и обнаженным. Наверное, это самая искренняя его сторона из всех, что я когда-либо видел.

Ия тому причина.

Этоя сотворил такое с Престоном Армстронгом.

— Разве? — протягиваю я.

— У тебя тоже была ломка. Твой член, к-кажется… м-м-мф… возбужден больше обычного.

Ну конечно, мелкий засранец это заметил. Даже страшно подумать, каким твердым становился мой член от одной только мысли о нем в течение последних нескольких недель. Теперь, когда неповторимый оригинал у меня в руках, я готов взорваться.

Я вытаскиваю свой ноющий член и несколько раз провожу по нему рукой.

— Примешь мою сперму на эту красную задницу, малыш?

— Да…

— Разрешишь мне разрисовать тебя своей спермой?

Он тяжело сглатывает, но кивает.

— Просто дай мне кончить…

Его слова обрываются, когда я сжимаю крепче его длину, надежно удерживая на месте, пока грубо надрачиваю себе.

Престон склоняет голову набок, наблюдая за мной с приоткрытыми влажными губами, а его глаза сияют, как мистический лес. И под его взглядом мой член наливается еще сильнее, красуясь, словно гребаный павлин.

Этого мало.

К черту.

Я отпускаю свой член и трусь им о его задницу, поперек оставленных мной багровых рубцов.

Стон Престона смешивается с моим хриплым рычанием. Блять, такое чувство, будто я зверь, спаривающийся с другим зверем, не в силах насытиться.

Мневсегда мало, когда Престон в моих руках.

Я грубо хватаю его за покрасневшую ягодицу и пару раз плюю на головку своего члена. Фиолетовые вены пульсируют в тусклом свете, когда я толкаюсь в его тугую дырочку.

— Ч-что ты делаешь? — он выгибается назад с ошарашенным выражением лица, но его губы приоткрываются, а свет в глазах разгорается ярче. — Даже не вздумай трахать меня, Маркус.

— Не буду.

— Но ты…

— Я сказал, что не буду. Первый раз ты примешь мой член уж точно не в автомастерской, — я толкаюсь бедрами, впечатывая член в его податливый вход. — М-м-м. Твоя маленькая дырочка сжимается, малыш. Кажется, она хочет, чтобы ее заполнили.

— Ун-гх… блять…

— В прошлый раз ты принял целых три моих пальца, так что она определенно соскучилась по мне.

— Заткнись.

— Мой член толще и больше моих пальцев, — толчок. — Но, думаю, ты сможешь принять меня, какочень хороший мальчик, — толчок. — Ты же сожмешься вокруг моего члена и сделаешь мне приятно, да? Заставишь кончить за считанные секунды, когда я буду глубоко в тебе.

— Мф-ф… блять… — его пальцы царапают дверь, а задница приподнимается еще выше.

— Видишь? Твое тело уже умоляет о моем члене, — я толкаюсь сильнее — раз, два, а на третий раз он вбирает в себя самый кончик моей головки.

Он замирает, его тело неуправляемо дрожит, а член заливает мне руку спермой.

— Ох, малыш. Твоя жадная дырочка требует, чтобы мой член вошел в ней. Хочет, чтобы я жестко трахнул тебя прямо здесь и сейчас. Как чертово животное.

Он сильно прикусывает нижнюю губу, но я отпускаю его задницу, просовываю пальцы ему между губ и оттягиваю челюсть вниз, зажимая зубы пальцами.

— Я же говорил не делать этого. Пойдет кровь.

— С-сделай что-нибудь, — шепчет он мне в пальцы, и это заикание меня просто убивает.

Престон — это стихийное бедствие. Мудак до мозга костей. Но когда я прикасаюсь к нему вот так, он всего лишь мой Прекрасный Принц с мазохистскими наклонностями.

Я убираю пальцы из его рта и снова сжимаю ягодицу.

— Что-нибудь?

— Горит, — говорит он тише. — Войди до конца или вытащи.

— Чего именно ты хочешь? — я облизываю татуировку за его ухом, пощипывая кожу зубами и издавая хриплый звук. — Чтобы я вошел или вытащил?

Мне стоит всей силы воли оставаться на месте. Мой член ноет от желания вколачивать его в дверь, выместить весь гнев на его теле.

Но я правду не хочу трахать его в первый раз в подсобке автомастерской. Это ему совершенно не подходит.

Однако если он правильно меня попросит, не думаю, что смогу сдержаться.

Я держусь из последних крупиц своего терпения. Все мои мышцы напряжены, бедра сводит от усилий оставаться неподвижными.

Я лижу его ушную раковину, и он вздрагивает.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал, Престон?

— Мне плевать, — говорит он мертвым, безэмоциональным голосом.

— В таком случае, — я вытаскиваю член, хотя все мое тело протестует, а на головке поблескивает предэякулят.

Глаза Престона расширяются, и мне кажется, что я вижу в них вспышку разочарования, но она исчезает слишком быстро. Возможно, мне просто показалось.

Я делаю несколько резких движений рукой. Много времени мне не требуется. Я был на грани того, чтобы кончить, с того самого момента, как вошел в его тугую задницу.

Мои яйца подтягиваются, и я издаю стон.

— Прими мою сперму, как хороший мальчик.

Он рвано выдыхает, а в следующую секунду я изливаюсь прямо на его задницу, расписывая красную кожу своей спермой.

Престон шипит, затем глухо мычит, потому что я все еще держу его член в руке, а он сейчас слишком чувствительный и находится на самом краю.

— Д-дай мне кончить.

— Нет.

— Ты уже кончил мне на задницу, ублюдок.

— Твое предложение, не мое, — я один раз двигаю по его члену ладонью и останавливаюсь. — И это твое наказание за то, что игнорировал меня.

— Ох… блять…

Вверх. Пауза.

— Будь со мной, малыш. Мы только начали. Я могу дрочить тебя часами.

— Ун-гх… блять.

Вниз. Пауза.

Его звуки разочарования и возбуждения — музыка для моих ушей.

Он шумно, протяжно выдыхает.

— Чего ты хочешь, Маркус?

— Отношений.

— Ты же сам говорил, что не хочешь этого!

— В таком виде, как сейчас — нет, — вверх. — Но если ты согласишься быть более сговорчивым, то да.

— Ч-что значит более сговорчи… блять!

— Не игнорировать и не пропадать, — вниз. — Нормально общаться, — вверх. — Регулярно встречаться, — вниз. — Не использовать меня только ради секса, а потом исчезать. Я тебе не резиновая кукла.

— Звучит как отношения.

Я ухмыляюсь и останавливаюсь.

— Если ты этого хочешь, я готов это обсудить.

— Нет… блять… я хочу кончить…

— Это «да» на мои условия?

— Да…

— Повтори.

— Я сказал «да», мудак! Просто дай мне… к-кончить.

— Хм, — вверх. — Это значит, что я больше не должен видеть, как всякие девицы на тебя вешаются, малыш.

— Это я должен такое говорить.

Я посмеиваюсь.

— Больше такого не повторится.

— Хорошо, иначе я убью и их, и тебя…

— Какой бардак.

— Мх-м… а теперь дай мне кончить, я так близко…

Я отпускаю его и отстраняюсь, а он дергается вверх.

— Какого хера ты остановился? Я же сказал «да»!

— Это не связанные вещи. Наказание есть наказание. А отношения — это другое, — я отхожу в сторону. — Одевайся. Будем отмечать.

— Отмечать что?

Я лижу татуировку за его ухом и шепчу тихим, низком голосом:

— Тот факт, что теперь ты — мой, мой принц.

Глава 21

Престон

В представлении Маркуса «отмечать» — это катать меня на мотоцикле и гнать как сумасшедший.

И это реально, блять, опьяняет!

Я и не думал, что байк может давать такое удивительное чувство свободы. Да, Джуд однажды мне об этом уже говорил, да и я сам как-то гонял, но тогда ощущения были совершенно другие.

И нет, это не значит, что кататься с Маркусом вызывает во мне какие-тоособенные чувства.

Ладно, возможно, то, что я всю дорогу прижимался к нему и чувствовал, как под моими пальцами сокращаются его твердые мышцы, немного добавило мне удовольствия.

Слушайте, я сейчас даже пытаться не буду анализировать это. Меня довели до грани оргазма, чуть ли не до потери пульса — хотя мне казалось, что подобное мне не понравится, но вотсюрприз: моим новообретенным сексуальным предпочтениям это определенно зашло.

То, что я прижимался к нему всем телом во время езды, помогло унять эту ноющую боль, но в то же время лишь усилило ее.

Мотоцикл останавливается в районе, где работает всего пара уличных фонарей, а мои руки все еще крепко обнимают его за талию.

Ноги прижаты к его крупным бедрам, грудь — к его мускулистой широкой спине, а главное — с каждым вдохом я вдыхаю его запах. И пахнет он божественно. Это не аромат одеколона или геля для душа, аего собственный. То, как его естественный запах смешивается с ароматом кожи и древесным лосьоном после бритья, дурманит мне голову.

Это вообще, к слову, должно быть незаконно. На меня обычно никакие запахи так не действуют. Ладно, есть парочка, но обычно это какие-нибудь странные сочетания, типа мяты и табака.

Но мужской запах в целом раньше был для меня просто белым шумом. Но только не сейчас, судя по всему, потому что я продолжаю обнюхивать Маркуса так, будто он сделан из наркотиков.

Вообще-то, он больше напоминает те аромадиффузоры Джуда — которые помогают заснуть.

— Приехали, — он спрыгивает с мотоцикла, заставляя меня разжать руки.

Я стискиваю зубы от нахлынувшей волны разочарования. Это происходит уже второй раз за сегодня.

Разочарование.

Первый раз был, когда он вытащил член из моей задницы вместо того, чтобы трахнуть меня — серьезно, с каких это пор этот ублюдок решает не использовать меня для своих больных развлечений?

И какого хрена я на какую-то долю секунды чуть не ляпнул «трахни меня»?

Меня? Чтобы меня трахал мужик?

Использовал?

Это просто богохульство какое-то.

Не то чтобы раньше он этого не делал, но сейчас речь о другом. Отсасывать мне, дрочить и тереться своим члена о мой — не то же самое, что проникновение.

Я просто не могу позволить этому случиться. Как и минет с моей стороны — это моя красная черта.

И все же в тот момент, когда головка его члена растягивала меня, я всерьез об этом задумался.

Я должен был так-то порадоваться, что он не стал заходить дальше, но внутри пронеслось совсем другое чувство.

Сокрушительное разочарование.

Вколите мне кто-нибудь успокоительное.

Я спрыгиваю с мотоцикла и снимаю шлем, пока он открывает гараж, а мой взгляд бегает по сторонам. Райончик дерьмовый, как и ожидалось от Стантонвилля, но сам дом выглядит чистым. Небольшой, но, думаю, приличный по меркам здешних мест.

В воздухе витает смесь ароматов разной еды, и мой живот громко урчит.

Маркус ухмыляется, выражение его лица кажется более мягким и удивительно приветливым, когда он берется за руль мотоцикла и начинает закатывать его внутрь.

— Дай мне секунду, и я тебя покормлю, — говорит он, исчезая в гараже.

— Не за чем, — я прислоняюсь к стене, скрестив руки и ноги, и именно тогда кое-что замечаю. — У тебя есть еще один мотоцикл?

Он прослеживает мой взгляд до этого похожего на монстра мотоцикла, стоящего в углу в полуразобранном виде.

Сначала я думал купить ему именно эту модель, но спросил мнение Джуда, притворившись, что интересуюсь байками, и тот лишь обосрал ее. Сказал, что это бездушная машина и для езды она не подходит. И посоветовал тот мотоцикл, который я в итоге купил, сказав, что настоящих гонщиков, ценящих отличное мастерство и механику, скорее привлечет подобная модель.

Да, я реально пытался в этом разобраться.

— Подачка от одного богача вроде тебя, которую он еще и забирать отказался, так что я решил кое-какие детали продать, а остальные пущу на прокачку этой малышки, — он гладит мотоцикл, который я ему подарил. — Теперь я могу должным образом принять твой подарок, обещаю хорошо о нем заботиться.

Я прищуриваюсь.

— Какой еще богач?

Он склоняет голову набок, выпрямившись во весь рост, и я снова оказываюсь застигнутым врасплох тем, насколько… сногсшибательно он выглядит.

Разве парни вообще могут выглядеть так? Только девушки бывают красивыми, а мужчины просто… нет.

Или, по крайней мере, так думал я все это время.

Однако, глядя на Маркуса в его застегнутой кожаной куртке, темных джинсах и поношенных ботинках, я не могу отрицать, насколько аппетитно он выглядит.

Словно что-то съедобное, во что можно вонзиться зубами и целиком сожрать.

— А почему ты спрашиваешь? — протягивает он с ноткой веселья.

Я снова вспоминаю, что какой-то другой богач тоже пытается купить его за деньги, и мои губы сжимаются в тонкую линию.

— Ты очевидно принял его подачку и не стал от нее избавляться. Значит, ты и с ним решил замутить?

Он серьезно кивает:

— Он предлагал мне что-то подобное, да, было дело.

— Что?

— Но его желание не взаимно.

— Вижу, вокруг тебя до хрена всяких богачей, добивающихся твоего внимания.

— Факт…

— Он богаче меня?

Этот мудак кивает:

— Думаю, да.

— Кто он, блять, такой?

— Ревнуешь?

— Отстаиваю свою территорию. Не люблю конкурентов.

— Не думаю, что мой отец может составить тебе конкуренцию. По крайней мере, не в этом плане.

— Твой… отец?

— Да, — он шагает ко мне, и я выпрямляюсь, мой позвоночник натягивается как струна, когда он обнимает меня рукой за талию. — А мотоцикл я готов принять только от тебя, малыш.

В горле пересыхает, когда его близость накрывает меня с головой, но прежде чем это ощущение успевает пробраться под ребра и вызвать несвойственное мне поведение, я отталкиваю его и делаю шаг назад.

— Не трогай меня, если мы на улице.

Он склоняет голову, в его глазах проносится мрачная вспышка.

— С чего это?

— Потому что я не гей.

Он смеется, безумно и отвязно.

— Ты кончал мне на руки, член и язык больше раз, чем я смогу сосчитать. Согласился быть только моим, и все равноотрицаешь, что ты гей? Боюсь, твой шкафчик с секретиками уже стал прозрачным.

— Яне гей, — я хватаю его за воротник, мой голос срывается от напряжения. — Не для тебя, и уж точноне на глазах у всех. Здесь мы чужие, а то, что происходит между нами, — просто секс.

Его взгляд мрачнеет.

— Просто секс?

— Именно. Не будь как те прилипчивые идиоты, у которых после бессмысленного траха просыпаются чувства и которые путают похоть с симпатией, Маркус. Если начнешь требовать от меня каких-то розовых соплей и эмоциональных глупостей, все кончено. Мы, блять, друг друга поняли?

— Кристально.

Мне не нравится его резкий тон. А еще не нравится, как легко я сейчас завелся, закатив чертову истерику, словно малолетний ребенок.

Но с другой стороны, ему стоит понять, когда давить на меня больше не стоит.

— Долго еще будешь держать меня? — невозмутимо спрашивает он. — Думал, в общественных местах это табу.

Я резким движением отпускаю его, и он отходит, а затем закрывает гараж, пока я как-то неловко стою в стороне, потому что Маркус молчит.

Обычно именно он всегда заводит разговор, поэтому такое нарочитое молчание давит мне на нервы.

Закончив, он ведет меня через дверь, которая открывается на кухню. Помещение маленькое, и вдвоем мы мгновенно заполняем все пространство, но я все равно осматриваю аккуратно расставленные сковородки, цветовую гамму в землистых тонах и баночки со специями с четкими надписями.

Здесь стоит круглый стол всего с двумя стульями, на которых лежат оливково-зеленые подушки.

Маркус снимает куртку и кладет ее на один из стульев, затем моет руки — даже не глядя на меня

— Я по-быстрому сварганю что-нибудь поесть. Можешь пока посмотреть телик, если хочешь. Возьми себе что-нибудь выпить из холодильника.

Мне нужно уходить.

После нашего разговора в гараже атмосфера вокруг раздражающе изменилась, и если ничего не изменится, лучше мне сваливать отсюда.

Но с другой стороны, я наконец-то у него дома, и другого такого шанса пошпионить и раскусить его у меня может больше не появиться.

Я останавливаюсь у двери.

— Твоя мама скоро вернется?

— Нет, она работает в ночную смену, — его стальной взгляд встречается с моим. — Никто тебя не увидит, если тебя это беспокоит.

Я поджимаю губы.

— Прекрати эту пассивную агрессию.

— Какую агрессию? — он склоняет голову набок. — Просто констатирую факты, которые ты сам и перечислил.

Я хочу что-то ответить, но решаю промолчать. Сейчас это только сделает хуже.

Ворча себе под нос, я направляюсь прямиком к двери и выхожу в гостиную.

И хотя Стантонвилль — та еще дыра, сам дом… совершенно на нее не похож.

Он небольшой, конечно, но каждый угол выглядит так, будто кто-то действительно настолько любит это место, что поддерживает в нем уют. Повсюду стоят комнатные растения и горит теплый свет вместо того мерцающего люминесцентного убожества, которым, кажется, освещается весь остальной город.

В центре расположен диван, который кажется слишком мягким для такого городка, а переброшенный через подлокотник плед явно принадлежит его матери. Маркус бывает разным, но уютным его точно не назовешь.

Стены увешаны фотографиями в рамках, и поскольку я здесь именно для того, чтобы сунуть свой нос куда не следует, я иду прямо к ним.

У нас дома нет семейных фотографий. Точнее, нет, есть, если считать моих покойных предков, сурово взирающих на меня сверху вниз. Или традицию делать бездушное семейное фото каждый год только ради того, чтобы повесить его в кабинете отца.

Сейчас я терпимо к ним отношусь только потому, что Майли их обожает, особенно если я сажаю ее к себе на плечи — что очень не нравится любовнице Сатаны, так что я делаю это просто чтобы ее побесить.

Как бы то ни было, здешние семейные фото куда теплее, — на них сплошь Маркус и его мать, Джун. Почти на всех фотографиях они вместе. На каких-то он один. В подростковом возрасте с клюшкой больше его самого в одной руке, а в другой — с кубком. В возрасте не старше десяти лет, с выбитым зубом и разбитой коленкой.

На этих снимках он… почти не улыбается. Однако когда рядом его мама, улыбается он куда искреннее.

Но от одной фотографии я замираю.

Маркус, Джун и Эндрю стоят в снегу под заснеженным деревом. Маркус совсем крошечный, закутанный в дутую красную куртку, с румяными щеками, на вид ему не больше шести или семи лет. Эндрю стоит позади него, положив руку ему на плечо, с непроницаемым выражением лица. Джун широко улыбается, держа Маркуса за руку в перчатке и глядя прямо в камеру.

Я беру фото в руки, даже не задумавшись. В его лице есть что-то… знакомое.

Где-то под ребрами возникает тянущее чувство, похожее на дежавю, которое никак не может сформироваться в полноценное воспоминание. Которое я должен был помнить.

Я ставлю рамку обратно, словно меня ударило током.

Странно.

Ступеньки скрипят под моими ногами, когда я поднимаюсь наверх. Они узкие, чистые, застеленные темно-оранжевой ковровой дорожкой. Дверь в его спальню оказалась в конце коридора. Открыв ее, я попадаю в комнату, которая настолько… в стиле Маркуса.

Здесь все лежит по своим местам. Не как у педанта — просто с умом. Инструменты на полке. Книги сложены ровными стопками. Несколько хоккейных трофеев пылятся на комоде, который слишком мал для них.

Их, к слову, немало. И я имею в виду реальнодо хрена. Штук пять наград «Самый ценный игрок». Награда «Самый прогрессирующий игрок». Таблички лучшего бомбардира — серьезно, лучший бомбардир? Ставлю на то, что это фальшивка. Турнирные медали. Награда тренера — без сомнений, эту он получил через взятку. Коллекция шайб. Награда за спортивное поведение. Да за какие такие, блять, заслуги он получил такую награду? Он же очевидно тот еще злопамятный ублюдок.

Порой он ведет себя настолько беспечно, что я почти ведусь на это, но потом он показывает свое истинное лицо как законченный садист.

Мудак.

Я сажусь на его кровать, и матрас прогибается под моим весом.

Здесь все пахнет им. Простыни, подушка. Чистым древесным мылом и чем-то металлическим и теплым, — от чего в моей груди не должно твориться что-то странное.

Комната дышит тем тихим, обжитым теплом, которого у меня никогда не было ни в одном из моих домов, — боже, откуда у меня эта смехотворная сентиментальность?

У меня реально никогда не было настоящего дома.

Когда мои родители были в браке, меня сильно изводили их ссоры, но я мог назвать это место своим домом. Потому что по крайней мере тогда меня окружали оба родителя, которые души во мне не чаяли каждый по-своему. Но вот дом мамы был как сущий ад на земле. А потом я вернулся домой к отцу.

После чего все уже никогда не было прежним. Никогда.

В последнее время я зависаю в квартире у Джуда, но мы оба знаем, что это временное и едва обжитое жилье. Мы проводим больше времени за его пределами, чем в нем.

И там нет ничего… подобного. Чем быэто ни было.

В каждом уголке дома Маркуса живет любовь и тепло, которых я никогда не испытывал. Несмотря на облупившиеся углы и царапины, здесь повсюду видны следы счастливо проведенного детства — вроде стены, где Джун отмечала рост Маркуса рядом с его возрастом и рисовала бесчисленные сердечки.

Моя мама никогда бы подобного не сделала. Нет, она меня любила, наверное, даже больше, чем отец. Но ее привязанность ко мне колебалась в зависимости от настроения.

В один день мы могли ходить по магазинам, наряжаться в разные образы и петь на весь дом, а на следующий — она беспробудно пила, ворчала и без умолку ныла.

Ныла, ныла и, блять, ныла.

Интересно, Джун тоже причитала на Эндрю?

Надеюсь. Потому что я и без того стал ненавидеть этого ублюдка Маркуса еще сильнее, как переступил порог его дома и увидел, в каких привилегированных условиях он рос.

Конечно, я, может, и богаче, но у него есть нечто куда более ценное, чем деньги.

Родитель, который защищал его, когда ему нужна была эта защита.

Я заваливаюсь набок на матрас, глядя на письменный стол Маркуса перед собой.

Это… странно.

Меня не должно здесь быть, — в доме Маркуса, в его постели. Но я лишь глубоко вдыхаю его запах и ненадолго прикрываю глаза.

Всего на секунду.

Совсем немножко.

Темнота.

Все такое… темное.

Даже звезды, которые раньше сопровождали меня, исчезли, их неоновый свет погас в черном тумане, который засасывает меня на дно.

Плотная волна дыма обдирает мне горло, и желудок сжимается в ответ, готовый вывернуть мое нутро прямо на пол.

Но я не могу пошевелиться.

Мое тело словно сделано из тяжелого цемента, который продолжает тянуть меня вниз.

Я открываю рот, чтобы закричать, но не издаю ни звука.

Лишь тишина.

И темнота.

Ее так много. Слои за слоями кромешного мрака забиваются мне в глотку, невидимые руки душат меня.

Я не могу дышать.

Со стороны двери доносится скрип. Этот пугающий писк тихий, но он дробит мои кости.

Бешеный стук «тум-тум-тум» прорывается сквозь тишину. Он слишком быстрый, слишком громкий, и я пытаюсь закрыть уши руками.

Нет. Он доносится не снаружи.

Он исходит из моей грудной клетки.

Отчаянная барабанная дробь в ребра усиливается с каждым выдохом, оседающим паром в воздухе.

Нет.

Я пытаюсь бороться с темнотой, вырваться, но залитый в мое тело цемент намертво приковывает меня к месту. Я вижу собственные конечности, но моя кожа натянулась и находится где-то далеко, паря в пустоте.

Руки и ноги мне не принадлежат.

Я сам себе не принадлежу.

Темнота начинает шевелиться, превращаясь в удушающее присутствие — тяжелую бархатную штору, наброшенную мне на лицо. Ее тяжесть перекрывает дыхание, к горлу резко подкатывает тошнота, но меня не тошнит.

Яне могу.

«Тум-тум-тум» ускоряется, превращаясь в хаотичный ритм паники. В ушах больше не бьется мое сердце. Это звук молотка, вбивающего гвоздь в мягкое дерево. Звук, скребущий изнутри моего черепа.

Скрежет.

Мамочка.

Папочка.

Помогите.

Я не могу дышать.

Пожалуйста, помогите мне дышать.

Я не могу… дышать.

Я кричу, но из горла вырывается лишь тихий, жуткий хрип.

Звезды медленно возвращаются на потолок, разгораясь ярче, и я вижу, как они свешиваются ко мне.

— Заберите меня с собой, — шепчу я мысленно. — Я хочу уйти с вами.

Я взлетаю выше, к звездам, наблюдая за происходящим сверху, пока маленькое тело — бесполезная оболочка, которую я оставил позади, — едва заметно содрогается. Ужас горячим комком сворачивается в той полости, где должно быть мое сердце, но он ощущается где-то далеко, приглушенный темнотой.

— Все в порядке. Это происходит не с тобой, — шепчут звезды голосами, похожими на мой, только более холодными, нечеловеческими. — Ты лишь наблюдатель. Ты в безопасности.

Я закрываю глаза в темноте, — свои настоящие глаза, что существуют вне лежащего на кровати тела, — и жду, когда апатия поглотит остатки страха.

На мгновение я становлюсь призраком, привязанным к трупу, в ожидании, когда эта нить наконец оборвется.

Но она не обрывается.

А мальчик, похожий на меня, бьется в конвульсиях. Борется, пытаясь сделать вдох.

— Заткнись, — бормочу я. — Заткнись нахрен. Перестань бороться. Если будешь сопротивляться, станет только больнее.

Его большие зеленые глаза, которые я еще не убил, смотрят на меня снизу вверх, наполняясь слезами.

— Помоги мне, — говорит он тихим, затравленным хрипом. — Скажи маме и папе, чтобы они помогли мне.

— Никто тебе не поможет. Просто лежи смирно и терпи.

— Мама поможет мне.

— Мама бросила тебя, потому что ты не мог, блять, заткнуться и терпеть. Она покончила с собой из-за тебя!

— Не-е-ет.

— Да. Это все твоя вина, ты, бесполезный идиот.

— А к-как же папа?

— Ему на тебя плевать. Ты никому не нужен, ничтожество. Никому.

Слеза скатывается по его щеке, и он перестает сопротивляться, перестает двигаться, когда окутанная черным фигура нависает над ним.

— А как жеты? — шепчет мальчик, пока черный дым почти полностью поглощает его. — Ты не можешь нас спасти?

В тишине раздается громкий скрип, и я вскакиваю, хватая черную фигуру за горло.

— Сдохни! — кричу я. — Сдохни, блять!

Она извивается подо мной, но сегодня я избавлюсь от нее раз и навсегда. Больше никогда не будет темноты, никаких кошмаров, никакого гребаного белого шума…

— П-Престон, это я… — рука хлопает меня по плечу, и я вздрагиваю, когда до меня доходит знакомый голос.

Мои конечности обмякают, когда мир вокруг меня проясняется.

Вместо своей комнаты в доме мамы я оказываюсь в небольшой спальне с серыми простынями. Вместо того чтобы лежать, я сижу верхом на Маркусе, обхватив обеими руками его горло.

Его лицо покраснело, на шее вздулись вены от того, с какой силой я его душил.

Я отпускаю его, мои руки дрожат, и отшатываюсь назад так быстро, что едва не падаю на спину. Маркус перехватывает мою руку и рывком тянет на себя, прежде чем я успеваю удариться головой о пол.

— Отпусти меня! — я отбиваю его руку, пока по моей коже бегут мурашки.

И не от его прикосновения, а от своего собственного.

Мои руки покрыты черными пятнами от той темной фигуры из кошмара.

Маркус их не видит, но я вижу. Они липкие и пахнут удушливым ароматом табака вперемешку с мятой.

И я не хочу касаться Маркуса этой грязью.

Я отползаю в угол, пока моя спина не вжимается в стену, а затем подтягиваю колени к груди.

Вдох.

Выдох.

— Дыши, — говорю я себе. — Просто, блять, дыши.

Перестань быть блядской тряпкой.

Маркус сидит на краю кровати, внимательно наблюдая за мной

— Тебе что-нибудь нужно?

— Какого хрена я здесь делаю? — я смотрю на него так, словно оказался в параллельной вселенной.

Когда я вообще приехал к Маркусу? Я же был в доме мамы.

Мой воспаленный мозг прогоняет по кругу всевозможные образы, но объяснения этому все равно не находит.

Я чуть его не убил.

— Ты заснул пару часов назад, — говорит Маркус спокойным, ровным голосом. — Я зашел забрать кое-какую одежду и увидел, что тебе явно снится кошмар, поэтому попытался тебя разбудить.

Мои губы приоткрываются, когда в память хлынули воспоминания.

Я заснул в комнате Маркуса.

Я, человек, которыйникогда не спит в незнакомых местах, даже в доме Кейна, заснул здесь? И маниакально не проверил все замки, как делаю обычно.

Как…?

В этом нет никакого смысла.

— Больше так не делай, — шепчу я, отпускаю колени и заставляю себя сесть ровнее.

— Не делать чего?

— Не буди меня. В следующий раз я реально могу тебя убить, — я киваю подбородком на красные следы пальцев на его шее и морщусь.

Он склоняет голову набок, и я замечаю, как его большой палец перестает постукивать по среднему.

— Думаешь, меня это испугает?

— Да, когда ты будешь мертв.

— Ты не сможешь меня убить, Престон.

— Я мог сделать это только что.

— Нет. Я бы отбился. И не сделал этого только потому, что решил, что лучше прибегнуть к более мягкому подходу.

Я прищуриваюсь.

— Почему?

— Предполагаю, тебе не нравится, когда тебя ограничивают или трогают, потому что ты начал проявлять агрессию, когда я попытался перехватить твои руки. Так что я подумал, что отвечать на твою агрессию силой — только сделать хуже.

Мои губы приоткрываются. Как он вообще… так быстро это понял?

— Но я же душил тебя, — шепчу я.

Его губы изгибаются в игривой ухмылке.

— Не в первый раз. Я уже привык, что ты ходячая катастрофа.

Я ошарашенно смотрю на него, сглотнув так громко, что звук эхом раздался по комнате.

И тут до меня доходит. Я категорическине могу понять этого человека.

Вообще.

На его месте я бы избавился от себя еще целуювечность назад. И все же, даже видя меня на самом дне, в мой самый постыдный момент, он все еще здесь.

Более того, он даже кажется… очарованным. Влюбленным.

И этот взгляд до усрачки меня пугает.

Потому что, кажется, я могу к нему привыкнуть.

Глава 22

Маркус

— Престон?

Тишина.

Я снова стучу в дверь ванной, и мои мышцы напрягаются все сильнее с каждой секундой.

Он сказал, что хочет по-быстрому принять душ, но прошло уже больше получаса, а его все нет.

Приглушенный шум льющейся воды заполняет уши, но сам он не отвечает.

Возможно, мне не стоило отпускать его в душ одного после того кошмара. Хотя не уверен, что смог бы ему помешать.

Он выглядел взвинченным. Глаза стеклянные, спина напряжена, когда он вялыми движениями брел в сторону ванной.

— Я захожу.

Я поворачиваю ручку и радуюсь, что он не запер дверь. Хотя, так или иначе, я бы просто ее вышиб.

Воздух в ванной спертый, насыщенный паром и металлическим запахом проточной воды, — настолько горячей, что зеркало запотело, а плитка покрылась испариной.

Мои босые ноги ступают по влажному полу, мгновенно намокая, а спортивные штаны и футболка прилипают к телу от избыточной влажности. Вода в душе все еще шумит бурлящим каскадом за полупрозрачной занавеской, но Престона там нет.

Нет.

Вместо этого он стоит перед зеркалом, наполовину протертым как раз в месте, где отражается его лицо. Белое полотенце небрежно повязано вокруг его бедер, но остальное тело влажное, поблескивающее под ярким светом лампы над раковиной. Слой крошечных, идеально сформированных капелек воды цепляется за рельефные контуры его груди и пресса.

Покрывают татуировку змеи, которая прямо сейчас выглядит невероятно живой. Буйство черно-серых чешуек, которые едва не выползают из-под кожи, влажно мерцая при каждом движении, а ее толстое туловище обвивает весь его правый бок, словно живая, смертоносная лента.

Словно душит его насмерть.

Я медленно приближаюсь к нему, но он не шевелится.

Не издает ни звука.

Просто стоит, как статуя, высеченная изо льда. Его кожа призрачно-бледная, а губы резко, пугающе синеют на фоне этой белизны. Влажные пряди светлых волос прилипли ко лбу. Его глаза, обычно наполненные неугомонным огнем, совершенно мертвы и безучастно смотрят мимо собственного отражения, расфокусированные и пустые.

Он пугающе отстраненный, оказавшись в плену у призрака, которого видит в зеркале.

Мой взгляд опускается к его груди, к расколу, и что-то во мне меняется. Мне никогда не нравилась эта татуировка, я всегда считал ее отталкивающей, но теперь, кажется, понимаю почему.

Это физическое воплощение чего-то глубокого, что раскалывается внутри него.

Чего именно — не знаю. Но выясню.

Первобытное и неистовое чувство пронзает мои кости. Необъяснимая, раздирающая душу, глубинная потребность защитить это хрупкое создание от того, что живет внутри его самого.

И я не должен этого хотеть. Мне должно быть абсолютно плевать на Престона.

Я всегда был целеустремленным человеком. Нелогичным чувствам нет места в моем образе действий. Я привык все планировать, а значит, у каждого моего решения и шага есть просчитанный результат. И этот результат должен приносить пользу либо мне, либо моей маме — на всех остальных мне все равно.

И все же, глядя на бесчувственное лицо Престона, я принимаю решение защитить его.

Даже от самого себя, если понадобится.

И это не приносит мне никакой выгоды. Вообще.

Забудьте о том, чтобы использовать его, дабы подобраться ближе к внутренним делам четырех семей-основателей. Вообще о том, чтобы его использовать.

Не уверен, когда именно эта цель постепенно исчезла, но теперь мне на нее плевать.

Я слишком близко к нему подобрался — использовать его больше не вариант.

Он не из тех, кого используют, он из тех, кого защищают.

И понятия не имею, что это значит. Я никогда не хотел защищать никого, кроме мамы, и это логично, потому что она моя мать, которая вырастила и защищала меня.

Престон же не сделал для меня ничего, кроме как регулярно меня бесил.

Дело в чувстве завоевания? В необходимости заставить этого дикого мустанга полностью мне подчиниться?

Какова бы ни была причина, я уже стою перед ним и заслоняю зеркало.

А он теперь просто смотрит сквозь меня.

Его зеленые глаза сейчас кажутся мутными, едва живыми, словно у него украли весь свет.

— Ты меня слышишь? — спрашиваю я четким, твердым голосом.

Он не шевелится, просто продолжает смотреть вперед, пока капля воды падает с его волос и стекает по лицу, словно слеза.

— Престон, — я медленно накрываю ладонью его щеку и нежно поглаживаю кожу большим пальцем. — Малыш, посмотри на меня.

Никакой реакции.

Лишь долгое, гнетущее молчание.

Я делаю шаг ближе, пока моя грудь полностью не прижимается к его, и его ровное, медленное сердцебиение сталкивается с моим.

Мои легкие наполняются его ароматом за секунду.

От него пахнет мной — чистым мылом и ноткой кедра. И я придвигаюсь еще ближе, обвивая рукой его гибкую талию, сливаясь своим телом с его.

— Давай же, мой принц, — я провожу большим пальцем по его щеке. — Не отталкивай меня. Ты же знаешь, я плохо на это реагирую.

Я приподнимаю его подбородок указательным пальцем и касаюсь своими губами его холодных губ.

— Впусти меня.

Он вздрагивает в моей хватке, но в остальном не шевелится, поэтому я повторяю это движение, несколько раз поглаживая его губы своими. Затем высовываю язык, проводя дорожку по его дрожащему рту.

— Малыш… ответь на поцелуй, как в ту ночь.

Я покусываю его нижнюю губу, и он приоткрывает рот, как послушный мальчик. Проталкиваю язык внутрь, встречаясь с его плотью, сначала легко поглаживая, затем пожирая ее.

Из него вырывается стон, похожий на звук, который был похоронен на дне колодца и наконец-то вырвался наружу. Он упирается обеими ладонями мне в поясницу, его пальцы сжимают мою футболку, впиваясь в кожу, пока он моргает.

Его глаза расширяются, когда встречаются с моими, этот неземной зеленый цвет становится ярче, словно в его вены впрыснули вспышку жизни.

Он выглядит дезориентированным, немного озадаченным, как и раньше, когда очнулся и, казалось, забыл, где находится.

Но что-то происходит — от чего я сильнее сжимаю его талию, глубоко вонзая пальцы в его бедро.

Престон закрывает глаза и целует меня.

Точно так же, как на вершине того утеса, он углубляет поцелуй, а я крепче хватаю его за челюсть, наклоняя голову для лучшего угла.

Он стонет мне в рот, пока наши языки ласкают друг друга, яростно сплетаясь, но медленно, так медленно, что мой пульс взлетает до небес.

Все мое тело настроено на него: на его дыхание, прикосновения, на то, как он едва заметно дрожит в моих руках, словно только что воскрес.

— Ты такой вкусный, — ворчит он мне в губы. — Почему ты такой вкусный, Маркус?

Я покусываю его нижнюю губу, все еще удерживая его челюсть в ладонях.

— А ты не хочешь, чтобы я был вкусным?

Он один раз качает головой, даже когда крадет еще один поцелуй, оставляя легкий чмок в уголке моего рта. Это один из немногих случаев, когда он так делает — берет что-то сам, вместо того чтобы просто плыть по течению.

Его взгляд тяжелеет, а губы приоткрываются, поблескивая от слюны и окружающего нас пара.

— Нет? — спрашиваю я, облизывая губы, и его взгляд мгновенно фокусируется на них, а ноздри раздуваются.

— Нет. Я не хочу, чтобы ты был вкусным или чтобы с тобой было такхорошо, — он судорожно выдыхает мне в губы. — Это морочит мне голову.

— Отлично. Потому что на меня ты влияешь так же.

— Чепуха. Тебе уже нравятся парни, они тебя привлекают, но это… — его подбородок дрожит, а глаза наполняются таким глубоким ужасом, что это полосует меня по груди. — Этоне я. Яотказываюсь испытывать влечение к парню.

— Но это так, Престон. Твой член уже устраивает мне стоячие овации под этим полотенцем всего лишь после обыкновенного поцелуя. Тыхочешь меня, да настолько, что изо всех сил пытаешься с этим бороться. Если бы ты меня не хотел или испытывал ко мне хоть малейшее отвращение, такой гордый и язвительный человек, как ты, ни за что бы не позволил мнетак к себе притрагиваться, — я сильнее вжимаю пальцы в его челюсть. — Твоя внутренняя гомофобия начинает меня пиздец как бесить и раздражать. Я уже согласился держать все в тайне ради тебя, но не собираюсь терпеть твои приступы отрицания каждый раз, когда мы целуемся и тебе это нравится, усек?

Кажется, мне мерещится вспышка боли в его радужках, но она быстро исчезает. Его губы сжимаются, ямочки прорезают щеки, когда он отталкивает меня.

— Не разговаривай со мной в таком тоне.

Я склоняю голову набок

— В каком таком тоне?

— Как будто ты меня поучаешь.

— Ничего подобного. Всего лишь выстраиваю свои границы, как и ты несколько часов назад, — я скрещиваю руки на груди, выпрямляясь. — Если ты требуешь, чтобы я снова забился ради тебя в чулан, жил на задворках и в тени, словно делаю что-то плохое, то я имею полное гребаное право требовать, чтобы ты разобрался со своим отрицанием. Я не прошу тебя вешать ярлыки или совершать каминг-аут, если тебе от этого некомфортно, но я не стану терпеть твои закидоны только потому, что хочу тебя трахнуть, Престон.

Какое-то время он стоит неподвижно, покусывая уголок губы, затем отпускает его и со шумом выдыхает.

— Мы не можем показывать свои отношения на людях, иначе «Венкор» меня убьет.

— Отец уже рассказал мне про всю эту чушь.

— Тогда ты знаешь, что геев в организации наказывают смертью. Это не сулит ничего хорошего нам обоим, если ты когда-нибудь планируешь стать ее членом.

— С чего ты взял, что я туда полезу?

— Джуд сказал, что твой отец дал тебе время до конца года, чтобы перейти на его сторону, разве нет?

Я прищуриваюсь. Откуда Джуд это знает? Но, с другой стороны, это и не важно.

— Мой отец может говорить все, что угодно. Но это не значит, что я буду выполнять его приказы.

Он хмурится, сводя брови, отчего еще одна капля воды скатывается по его щеке.

— Ты от этого только пострадаешь.

Я подавляю улыбку.

— Звучит так, будто ты за меня переживаешь.

Он усмехается и всплескивает рукой.

— Мечтай. Просто не хочу получить психологическую травму от вида твоей крови.

— Как скажешь.

— Ясерьезно. В любом случае, я уж точно не хочу подыхать от руки собственного отца, — он пожимает плечами. — Вот почему мы не можем встречаться открыто.

— Хорошо, но это не объясняет твое поведение, когда мы остаемся наедине.

Ему становится явно не по себе, он потирает шею ладонью и прикусывает уголок губы.

— Для меня все это в новинку, и я к такому не привык.

— Хочешь сказать, со временем станет лучше?

— Наверное, — он опускает руку, а затем направляется прямиком к двери, прежде чем я успеваю его остановить.

Я со вздохом провожу рукой по лицу.

Престон Армстронг — самый сложный, блять, случай, с которым мне когда-либо приходилось иметь дело.

И вопреки самому себе я просто продолжаю спускать ему все с рук.

У меня есть четкие границы, но стоит ему посмотреть на меня с этой уязвимостью в глазах, как все мои возражения тут же испаряются.

Выключив воду, я иду за ним в свою комнату и вижу, как он натягивает свитер; джинсы он уже надел.

Кашемировая ткань облегает его мышцы, словно карта, на которой я до безумия хочу потеряться, облизать каждый сантиметр, отметить каждый изгиб.

Он вытирает волосы полотенцем, одновременно проверяя телефон, а затем начинает что-то печатать со сверхзвуковой скоростью.

А я наблюдаю за каждым его движением, — как расслабляется его лицо, как приподнимаются уголки губ вместе с ямочками.

По крайней мере, сейчас он больше похож на самого себя, а не на того призрака в ванной.

Я прислоняюсь к дверному проему, скрестив руки на груди.

— Кому пишешь?

— Джуду, — отвечает он, не глядя на меня, пока легкая улыбка трогает его губы.

Опять Джуд.

Вечно этот Джуд вьется вокруг него, как ебучая назойливая муха.

— Зачем ты пишешь Джуду в два часа ночи?

— А не могу? Мы живем вместе, — он все еще сосредоточен на телефоне, совершенно не замечая, какой пожар разожгли его слова.

Конечно, я знаю, что они живут вместе — что мне, к слову, всегда не нравилось, — но впервые я ненавижу этот факт с такой силой, что просто сгораю от этой ненависти.

Я шагаю к нему, выхватываю телефон из руки и держу так, чтобы он не смог до него дотянуться.

Престон свирепо смотрит на меня.

— Что ты, блять, делаешь? Верни мне телефон.

— Сначала поешь.

— Что?

— Ты не ужинал.

Его губы приоткрываются, но он прочищает горло.

— Все нормально, я перекушу, когда буду у Джуда.

— Я уже все приготовил, — я стараюсь сохранять спокойствие, но мой голос становится ниже, выдавая мое крайнее раздражение из-за этого гребаногоДжуда. — Поешь перед уходом.

Я сую его телефон к себе в карман и иду на кухню, не дожидаясь его.

Он шагает следом, ворча себе под нос, что на самом деле не так уж и голоден.

Престон садится за кухонный стол, осматривая помещение, пока я достаю заготовки, которые сделал ранее.

Здесь он выглядит совсем иначе. Казалось бы, да, он явно не вписывается в подобное место, но дело не в этом.

Просто сейчас в нем есть что-то беззащитное.

Его влажные волосы небрежными прядями спадают на лоб, некоторые лезут в глаза. Уверен, это раздражает, но он их не убирает.

Выпрямляется, вытягивая шею, чтобы посмотреть на меня.

— Дома всегда готовишь ты?

— В основном. Готовлю ужин, чтобы мама могла разогреть его на обед.

— Твоя мама все время работает в ночные смены?

— Чаще всего да, — я выкладываю начинку на тортилью. — Когда я был младше, она выбирала ночные смены, потому что за них хорошо платили и днем она могла проводить время со мной, но теперь это просто вошло в привычку.

— А с кем… — он прочищает горло, когда его голос становится хриплым. — С кем ты оставался по ночам?

— С миссис Родригес, нашей соседкой. Раньше она была директором моей начальной школы, — я улыбаюсь, когда в воздухе раздается шипение тортильи на сковороде. — А еще она научила меня правильно готовить блюда мексиканской кухни.

— И не было никаких проблем?

— С готовкой-то? Вполне. Главное подобрать правильные специи.

— Нет, я про то, что ты оставался на ночь с посторонним человеком.

— Миссис Родригес мне уже как родная. Она лучшая подруга мамы и относится ко мне как к собственному сыну, — я переворачиваю тортилью одной рукой, а он смотрит на меня как голодный кот, едва ли не пуская слюни.

Я подавляю улыбку.

— С чего бы это? — он встречается со мной взглядом. — Ты же ей не сын.

— Ну, есть такое маленькое понятие, которое богатым людям вроде тебя не понять: здесь мы стоим друг за друга горой.

— До или после того, как торгуете наркотой и людьми, а в итоге оказываетесь за решеткой?

— Вы тоже торгуете наркотой и людьми. Просто у вас хватает денег и власти, чтобы убегать от ответственности.

— Мы? — он прищуривается. — Ты же говорил, что тоже один из нас, не забыл?

— Нет. Я не рос в вашем прогнившем мире.

Он вздрагивает, и я замираю, а затем ставлю перед ним тарелку с куриной кесадильей.

Престон пытается отвлечься, хватая кесадилью и откусывая кусок, но я успел это заметить.

Как он вздрогнул.

Почему?

Я что-то не то сказал или сделал? Не думаю, что как-то резко к нему подошел. Да же…?

У меня в самом деле мурашки бегут по коже, когда я вижу, как вздрагивает тот, кто всегда так безапелляционно остается самим собой.

Что, блять, с тобой случилось, мой принц фей?

Я приношу сальсу и стакан воды, затем сажусь напротив него.

Престон издает какой-то звук, проглатывая еду, затем замирает и пристально смотрит на меня.

— Этоне ты готовил.

— Только что прямо у тебя на глазах. А что? Невкусно?

— Она идеально хрустящая, с плавящимся сыром и невероятно вкусная, — он хмурится. — Какого черта ты еще и готовишь хорошо вдобавокко всему прочему?

Широкая ухмылка трогает мои губы.

— Ко всему прочему?

— Заткнись, — говорит он, проглотив еще один кусок. — Это правда потрясающе. У Кейна появился серьезный конкурент.

— У Кейна?

— Обычно для нас с Джудом готовит он.

— Хм, — сначала Джуд, а теперь еще и Кейн.

Интересно, есть ли способ избавиться от них так, чтобы Престон об этом не узнал?

— Бля, серьезно, это как фуд-порно, — он глотает кусок за куском, почти облизав тарелку за рекордное время.

— Не совсем. Фуд-порно — это когда я трахаю тебя, пока ты ешь, — я провожу стопой по его голени под столом. — Что, кстати, можно устроить. С едой или без.

Его кадык подергивается, но ногу он не убирает.

— С чего ты взял, что я позволю тебе меня трахнуть?

— Позволишь… когда-нибудь.

— Мечты, мечты.

— Сомневаюсь. Ты сам меня об этом попросишь.

Его губы кривятся, обнажая ямочки, пока он пережевывает еду.

— Ждать придется долго. Мой мозг отвергает саму мысль о том, чтобы меня трахал мужик, даже если мое тело… ну, тызнаешь.

— Хочет этого?

Он пожимает плечами, но молчит.

— Ты бы предпочел сам меня трахнуть? — слова вылетают раньше, чем я успеваю о них подумать.

Его они тоже застают врасплох, потому что он кашляет, и я протягиваю ему стакан воды. Выпив половину залпом, он сглатывает.

— Я думал, ты исключительно актив.

— Да, но с тобой готов поэкспериментировать. Наверное. Я не уверен.

— Серьезно?

— Ради тебя — да.

— Вау. Ты настолько отчаянно хочешь меня трахнуть?

— Да. Сейчас это уже просто смешно.

Его губы приоткрываются, поблескивая от воды.

— Ну… можешь забыть об этом.

— О чем?

— Что я буду тебя трахать. Я… не хочу.

— Нет?

— Нет. Да, я связываю людей, когда трахаю их, но с тобой я этого делать не хочу. Кажется, мне больше нравится… отключаться и ни о чем не думать во время секса.

— Как постельная принцесса?

Он прищуривается.

— Какие-то проблемы?

— Вовсе нет, — я поглаживаю его икру тыльной стороной стопы. — Мне нравится, когда ты позволяешь мне касаться тебя так, как я хочу. У тебя самое эротичное выражение лица, когда я зажимаю тебя у ближайших поверхностей.

Его взгляд встречается с моим. Он опускает глаза на тарелку, но я успеваю заметить легкое смущение в его глазах.

Боже, он такой милый.

Он откусывает еще кусочек, медленно прожевывая его, словно смакуя каждую крошку.

— Я никогда не ел домашнюю кесадилью.

— А как жеКейн?

— Он больше по пасте, супам и всякой кантонской кухне, которой научился у крутого шефа. А я предпочитаю вот такую сытную, ароматную и острую еду.

— Значит, ты по адресу.

— Будешь для меня готовить?

— В любое время.

Он поднимает на меня взгляд и усмехается, ямочки глубоко врезаются в его щеки, и что-то в моей груди разбивается, смещаясь так резко, что мне становится трудно дышать.

Блять, он прекрасен.

Как он может выглядеть еще красивее?

Дело в его улыбке, точно. Она искренняя и спокойная, озаряющая все его лицо.

— Значит, ты обычно не готовишь? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— У нас на это есть повара.

— У Кейна они тоже есть.

— Да, но ему нравится готовить самому, поэтому он и решил этому обучиться, — он пожимает плечами. — А я вот так и не смог. Мама с папой тоже никогда не готовили, так что пример брать было не с кого.

— Моя мама пыталась, но получалось у нее так себе.

— Серьезно?

— Да. Она втайне рада, что теперь готовлю я.

Он смеется, и я снова оказываюсь в заложниках яркого сияния его лица; а его глаза выглядят действительно живыми.

На какой-то миг он становится похож на беззаботного мальчишку — разительный контраст с его призраком в ванне.

— Ее здесь нет, вот ты и заливаешь мне про нее всякий бред, — он игриво пинает свободной ногой мою стопу, лежащую поверх его ноги.

— Она бы с радостью все подтвердила, будь она здесь.

— Ага, — он откусывает еще кусок, затем замолкает. — А твой отец?

— А что с ним?

— Ну, он часто сюда приезжает? — он смотрит на меня снизу вверх с каким-то предвкушением. — Может, готовит?

— Отец? Готовит? Я даже представить его не могу без делового костюма, не говоря уже о кухне.

— Да, мой такой же. Слишком помешан на бизнесе, чтобы заниматься чем-то настолько обычным. У меня, кстати, была теория, я поделился ею с Хейзом, но она его не впечатлила.

— Кто такой Хейз?

— Мой приспешник. Секретарь отца и что-то вроде управляющего домом. Он всю жизнь разгребает за мной дерьмо, даже поседел из-за этого, упс. В общем, я сказал Хейзу, что, когда отец умрет, внутри него найдут робота.

Он улыбается, но натянуто.

Я убираю ногу, затем подаюсь вперед и опираюсь подбородком на сложенные домиком пальцы.

— Он правда убьет тебя, если узнает, что ты гей?

Престон смотрит на пустую тарелку потерянным взглядом, и я уже думаю, что он снова превратится в того зомби из ванной, но лишь шепчет:

— Возможно. На самом деле не ему решать. Если остальные проголосуют за мою смерть, они так или иначе найдут способ меня прикончить, но… не смерть меня пугает.

— А что?

— То, что на курок нажмет отец, — его губы дрожат, прежде чем он снова их сжимает. — Я лучше сам себя убью, чем буду смотреть, как это делает он. Я и так уже достаточно его разочаровал.

— Чем именно?

Он поднимает голову и моргает раз, другой, а затем вонзает зубы в нижнюю губу, словно только что осознав, с кем разговаривает.

— Неважно, — бормочет он, молча доедая остатки кесадильи.

Пока он ест, я наблюдаю за ним.

Этот с виду идеально-неидеальный принц со сломанной душой никогда не ел домашней еды — несмотря на элитных шеф-поваров, — считает, что его мама каким-то образом погибла из-за него, и имеет серьезные нерешенные проблемы с отцом.

И мне стоит огромных усилий не сожрать его целиком. Разобрать на крошечные кусочки, а затем собрать заново.

Когда он проглатывает последний кусок, меня сильно отвлекает пятнышко соуса в нижнем уголке его губ.

— Можно добавки? — спрашивает он, но я уже наполовину встал, протягивая к нему руку.

Его глаза расширяются, приобретая блестящий, выжидающий зеленый оттенок.

— Что ты…

Я хватаю его за челюсть и подаюсь вперед, накрывая его губы своими, затем засасываю нижнюю губу, слизывая соус, пока мои яйца гудят от напряжения.

Всего лишь легкий поцелуй, и я уже готов сгореть дотла.

Когда я отстраняюсь, Престон смотрит на меня с дрожащими, поблескивающими губами.

И я с пугающей ясностью понимаю, что мне, скорее всего, никогда не будет его достаточно.

Может, мне просто поймать его, чтобы он никогда не смог от меня сбежать?

Глава 23

Престон

— Смотри, Пресси! У меня есть крылья!

Я начинаю смеяться, потому что у Майлидействительно есть крылья — неоново-розовые, как и ее коньки, — и ободок с усиками, торчащий из ее блестящих кудряшек.

Она заставила меня купить ей эту штуковину по дороге на каток, или, скорее, потребовала, потому что она — избалованная маленькая засранка, которая знает, что может добиться от меня чего угодно, если миленько надует губки.

Сегодня воскресенье, и ледовая арена на окраине города забита людьми всех возрастов. И, конечно же, Майли захотела именно сюда. Ее жизнь и так переполнена людьми — няни, учителя — но она обожает ходить в места, где есть просто обычные люди.

— Когда я вырасту, то буду такой же крутой, как и ты, Пресси! — заявила она сегодня во время нуднейшего завтрака, который мне пришлось вытерпеть в кругу нашей многочисленной родни.

Скажем так, я вроде как под домашним арестом.

Ладно, не вроде. Яреально под арестом. Отец повсюду приставляет ко мне Ленина. Даже сейчас он ждет меня снаружи.

Причина абсолютно идиотская. Но отца об этом лучше не спрашивайте. Он-то считает, что все серьезнее некуда. В общем, я пару дней не принимал таблетки после того, как полторы недели назад провел ночь у Маркуса.

Сам не знаю почему. Может, потому что мне хотелось почувствовать себя нормальным. Таблетки порой притупляют мои чувства, запирая меня в каком-то вакууме, куда эмоции толком не попадают.

И хотя раньше меня это устраивало — я использовал юмор и насилие, чтобы компенсировать эту скованность, — в последнее время мне этого недостаточно.

Я эгоистично захотел прочувствовать все во всех подробностях.

Что ж, походу, неправильное это было решение. Моя башка ушла в отрыв и решила: «А давайте все здесь расхерачим!».

Я, естественно, не отказал себе в этом удовольствии и присоединился к бойцам «Венкора» в смертельном приключении за пределами нашей территории в одном из клубов Нью-Йорка.

И, возможно, немного переборщил — изрезал тех ублюдков в фарш.

Ну ичто? Ничего такого ужасного не произошло.

Но, оказывается, нет, потому что это навело немало шума, и «Венкору» пришлось задействовать кучу ресурсов, чтобы все замять.

Я понял, что облажался, когда Ленин и его любимая подружка, водитель отца Нелли, приехали забирать меня из аэропорта. Стало только хуже, когда отец, увидев меня, лишь нахмурился. Он не стал меня отчитывать или смотреть с разочарованием. Зато бабушка и любовница Сатаны посмотрели именно так. Да и дедушка тоже.

Но потом до меня дошло, что отец не стал особо утруждаться, потому что поручил это Ленину, который выбил из меня все дерьмо, а затем сообщил, что я под домашним арестом.

В смысле, я могу ходить в универ и на тренировки, могу тусить после пар, но Ленин всегда будет рядом — собирается контролировать меня и следить, чтобы я возвращался в поместье Армстронгов.

— Твой отец уже почти плюнул на тебя, — сказал в тот день Ленин, пока я харкал кровью на пол.

Я выпрямился и улыбнулся, как обычно.

— Боже, я думал, это давно уже случилось.

— Ты прекрасно знаешь, что нет. И если продолжишь вытворять черт-те что, забывать пить таблетки и искушать судьбу, он в конечном итоге устанет от тебя и просто даст тебе сдохнуть.

— Плевать, — прошептал я, но все равно сидел дома как послушная сучка, и у меня дергался глаз каждый раз, когда Лилит включала свою пассивную агрессию или бабушка называла меня ничтожеством.

А отец молчит. И, кстати, постоянно хмурится, когда я возвращаюсь домой, будто не ждал меня там увидеть. Хотя сам же, блять, отдал такой приказ.

Но настоящая проблема домашнего ареста в другом — у меня началась ломка.

Из-за Маркуса.

Я виделся с ним на днях, вечером перед пятничной игрой, но лишь мельком, потому что Джуд решил присоединиться к моей ночной тренировке и обломал весь кайф.

Пришлось тайно выводить Маркуса через черный ход — он лишь нахмурился и ушел.

Это было три дня назад. С тех пор я его не видел.

И, кажется, он злится. Без понятия почему.

Ладно, есть у меня одна мелкая догадка.

В тот день, как только вошел в раздевалку, он меня поцеловал.

И я сейчас говорю не о легком чмоке или касании губ; он скорее сожрал мое лицо — его пальцы крепко вцепились мне в волосы, а язык сплелся с моим, чуть ли не трахая меня в горло.

Я обезумел и потерял ориентацию, совсем как в тот раз, когда он ни с того ни с сего поцеловал меня на своей кухне.

И в ванной.

Единственная разница была в том, что в раздевалке, когда его пальцы впились в мою кожу, а губы накрыли мои, это было пугающе интенсивно.

Мне это не понравилось — или, скорее, не понравилось то, что я при этом почувствовал.

Это было слишком неожиданно, и я не знал, как с этим справиться.

Часть меня возбудилась и готова была выпрыгнуть из штанов, желая большего.

Но потом он попытался задрать мою футболку, и я оттолкнул его.

Возможно, грубовато, но, блять, он дотронулся до синяков на моем бедре после уроков манер от Ленина, а это чертовски больно. Но на самом деле я отреагировал так агрессивно, потому что другая моя сторона — та мелкая сучка, что таится внутри меня, — дрожала от одной только мысли, что он увидит это творение авторства Ленина.

— Что с тобой опять не так? — тихо спросил он, и его рассеченная бровь выглядела немного зловеще над суровыми глазами. — Опять стадия отрицания?

— Просто… не трогай меня сегодня.

Его глаза потемнели, хотя голос звучал спокойно.

— У тебя эти дни, что ли?

Я врезал ему, чего делать не стоило, но он вел себя как мудак.

— Пошел ты.

И тут Джуд, — этотговнюк, — выбрал именно этот момент, чтобы войти.

— Прес? Ты здесь?

Я вытолкал Маркуса, — благо, он еще не успел переодеться, лишь окинул меня загадочным взглядом и ушел.

А затем принялся игнорировать меня в течение двух дней. Какованаглость.

Мне пришлось напиться, прежде чем написать ему.

Я не хотел тебя бить, но ты вел себя как урод.

ХОДЯЧИЙ КРАСНЫЙ ФЛАГ (Х.К.Ф.)

Это ты так извиняешься?

Кто вообще говорил про извинения? Я просто к слову.

ХОДЯЧИЙ КРАСНЫЙ ФЛАГ (Х.К.Ф.)

Рад, что ты выговорился.

Не моя випа, что приперся Джуд.

ХОДЯЧИЙ КРАСНЫЙ ФЛАГ (Х.К.Ф.)

Как скажешь.

Не моя!

ХОДЯЧИЙ КРАСНЫЙ ФЛАГ (Х.К.Ф.)

Ок.

Ты злишься?

ХОДЯЧИЙ КРАСНЫЙ ФЛАГ (Х.К.Ф.)

С чего ты взял?

Очень смешно.

ХОДЯЧИЙ КРАСНЫЙ ФЛАГ (Х.К.Ф.)

Я не шучу.

Не злись.

ХОДЯЧИЙ КРАСНЫЙ ФЛАГ (Х.К.Ф.)

Почему?

Мне это не нравится.

ХОДЯЧИЙ КРАСНЫЙ ФЛАГ (Х.К.Ф.)

Тебе не нравится, когда я на тебя злюсь?

Да.

ХОДЯЧИЙ КРАСНЫЙ ФЛАГ (Х.К.Ф.)

Тогда не зли меня. Порой у тебя это получается без единых усилий.

Да, знаю. Сам не пойму, как у меня это выходит, но, судя по всему, Маркус в последнее время часто на меня злится. Сначала в его ванной, теперь в раздевалке.

И я реально ломаю голову, пытаясь понять, что такого сделал.

Мне больше нравилось, когда он просто заставлял меня кончать, и нам не нужно было разговаривать. А теперь не знаю, что ему ответить.

Он в курсе, что я под домашним арестом, поэтому не стал давить, но мне не нравится, что он держит дистанцию между нами.

Ему, что, значит, плевать?

Вдруг он найдет кого-то еще? Не советую ему испытывать мой вспыльчивый характер.

От одной мысли о Маркусе с кем-то другим все мои демоны рвутся наружу.

— Поймай меня, если сможешь, Пресси! — голос Майли отвлекает меня, пока она лавирует среди людей, взмахивая своими крылышками.

Она гоняет как безбашенная мелкая засранка, зигзагами проносясь между другими катающимися.

— Мими, притормози! — я еду в ее сторону, а она хихикает и только набирает скорость.

Внезапно она врезается в ноги какого-то высокого парня.

Колющее ощущение, которое в последнее время стало моим постоянным спутником, расползается по спине и вливается в кровь, растекаясь словно лава.

Либо вдобавок ко всем остальным конченным симптомам, которые выдумал мой мозг, у меня начались галлюцинации, либо я смотрю на Маркуса.

Я моргаю, а он все еще передо мной.

Значит, он настоящий? Надеюсь. Мне совсем не хочется разбираться еще и с галюнами вдобавок ко всему.

А может, он мне снится.

Он выглядит чуть мягче обычного, одет в джинсы, которые подчеркивают его чертовски длинные, мускулистые ноги. Плотный темно-синий свитер натягивается на его широких плечах, облегая тело как вторая кожа.

А его волосы… что он, блять, сделал со своими волосами? Они все такие же непослушные, как обычно, но теперь разделены косым пробором. Несколько небрежных прядей падают по обе стороны его лба, из-за чего он выглядит как ходячая порнография на льду.

Он еще и возвышается почти над всеми присутствующими, так что не заметить этого ублюдка просто невозможно.

Его взгляд устремлен исключительно на меня — эти стальные глаза непроницаемы, словно ненастный день, который продолжает ворчать где-то вдалеке, но он не приближается.

— Простите, — шепчет Майли, глядя на него снизу вверх, и ее глаза расширяются.

Знакомое чувство, Проблема.

— Ничего страшного, — он улыбается ей, приседая на корточки и протягивая руку. — Я Маркус. А тебя как зовут?

Она поглядывает на меня, но, заметив, что я слишком сосредоточено разглядываю Маркуса, пожимает ему руку.

— Майли. А это мой брат Престон. Он очень крутой и знаменитый. Вы с ним можете стать друзьями.

— Друзьями, — протяжно повторяет он, переведя взгляд на меня. Его глаза все такие же непроницаемые, их темно-серый цвет такой же мрачный, как этот гребаный белый шум у меня в голове.

— Ага! — Майли дергает меня за руку. — Вы же станете друзьями, Пресси, да? Правда?

Его губы подрагивают из-за сдерживаемой улыбки, прежде чем он театрально вздыхает.

— Не думаю, что мы с твоим братом сможем быть друзьями.

Майли хмурится.

— Почему?

Он улыбается мне, но его улыбка темная и почти… какая? Будто он затаил на меня обиду?

Все должно быть ровно наоборот.

Я, вообще-то, извинился. Насколько еще этот псих рассчитывает меня унизить? Он вообще в курсе, кто я такой?

— Я пытался, Майли, — говорит он моей сестре. — Не вышло.

Она взмахивает рукой.

— Тогда попробуй еще раз! Пресси очень хороший.

— Правда? — он выпрямляется, пока я притягиваю Майли к себе. — Ты хороший, Престон?

— О чем ты вообще? Я самый приятный человек из всех, кого ты когда-либо встречал, — я подхватываю сестру одной рукой, усаживая ее на бедро. — Не так ли, Мими?

— Очень хороший! — она целует меня в щеку. — И очень крутой.

— Хм, — Маркус подкатывает к нам, останавливаясь настолько близко, что на меня обрушился его запах — такой одуряюще мощный, что проникает прямо в мои изголодавшиеся легкие.

— Интересно, почему же тогда он не так добр ко мне, Майли?

— Прекрати, — произношу я одними губами, но он лишь смотрит на мою сестру, которая надувает губки.

— Почему ты плохо себя ведешь с Маркусом, Пресси?

— Я нормально себя веду — просто он этого не ценит, — я натягиваю фальшивую улыбку. — То, что я провожу с ним время, уже привилегия. Пусть скажет спасибо хотя бы за это, Мими.

— Но с друзьями так не поступают, — она начинает ерзать, поэтому я опускаю ее на лед, и она упирает руки в бока с невероятным гонором. — Не будь злюкой только потому, что ты крутой.

Эта мелкая засранка переметнулась на чужую сторону быстрее, чем двойные агенты времен Холодной войны.

— Вот именно! — Маркус притворно надувает губы, и теперь я пялюсь на его чертов рот как сексуально озабоченный маньяк.

В смысле, я он и есть, но все же.

— Прости, что Пресси такая злюка, — говорит моя сестра Маркусу. — Я могу быть твоим другом.

— Мими!

Она выставляет руку вперед.

— Ты наказан. Не разговаривай со мной.

Маркус подавляет улыбку.

— Ты умеешь кататься? — спрашивает она.

— Немного, — отвечает он, как самый скромный ублюдок, коим он точно не является.

— Я могу научить тебя паре движений! — она отъезжает, а затем кружится. — Вот так.

— Не думаю, что я настолько изящен, как ты, Майли.

— Ничего страшного, ты научишься. Давай, поехали за мной.

Маркус направляется к ней, но я преграждаю ему путь, вставая настолько близко, что наши коньки соприкасаются. На мгновение вся суета и шум просто исчезают.

Чтоб меня. Обычно я не забываюсь, когда нахожусь рядом со своими партнером по сексу.

А Маркуса вообще так можно сейчас назвать?

Никаким сексом в последнее время и не пахнет, и тем не менее я чувствую, будто эта похоть сжигает меня заживо посреди льда.

Может, все дело в накопившейся сексуальной неудовлетворенности.

Точно.

Такой неизлечимый гиперсексуал, как я, обычно так долго не воздерживается от секса.

— Что ты здесь забыл? — тихим голосом шепчу я.

— Катаюсь, как и ты.

— Хочешь, чтобы я поверил, будто это совпадение, что мы оказались здесь в одно и то же время?

Он пожимает плечами, но ничего не отвечает.

— Ты что, следил за мной, Маркус?

— Понятия не имею, о чем ты.

Мои губы изгибаются в оскале, но я пытаюсь сдерживаться, потому что отказываюсь позволять ему брать надо мной верх, как и во все предыдущие разы.

Он цепляет указательным пальцем мой свитер, его глаза темнеют:

— Что это на тебенадето?

Я хмурюсь, оглядывая свой свитер в зелено-голубую полоску.

— Одежда.

— Денег не хватило на одежду без дырок? — он протягивает руку и скользит ладонью по моей обнаженной ключице сквозь широкий воротник.

Мою кожу снова покалывает, его прикосновение разжигает это знакомое чувство похоти и раскрепощения. Яростное ощущение растекается по позвоночнику и простреливает прямо в пульсирующие яйца.

Воспоминания о шлепках, его руке и толчках вливаются в голову словно лава, испепеляя меня изнутри. Я хочу… нет, мне это снованеобходимо.

— Это называется оверсайз, — ворчу я, стараясь звучать раздраженно, а не смущающе возбужденно.

— Это называется слишком много голой кожи.

— Моя ключица — не гребаное декольте.

— Она намного хуже, — от хриплого тембра его голоса в сочетании с вроде бы изучающим, но твердым прикосновением мой член наливается кровью. — Ты, походу, ни черта не понимаешь, насколько естественно эротично ты сейчас выглядишь.

Его большой палец надавливает на основание моей шеи, где она переходит в ключицу, и я сглатываю прямо под его пальцем, пока в ушах стоит звон.

Вспышка чего-то интимного, первобытного и колющего затуманивает его глаза, когда он смотрит на меня сверху вниз, а его голос понижается до хриплого шепота:

— Мне не нравится, когда другие смотрят на то, что принадлежит мне, Престон. То, что мое, предназначено только для моих глаз, ты понял?

— Ведешь себя так, будто я голым сюда пришел, — шепчу я. — Это всего лишь гребаная ключица.

Он лишь раз качает головой.

— Этовсего лишь ты.

В груди снова происходит эта глупая, необъяснимая херня — какое-то бессмысленное движение, от которого становится трудно дышать.

— Э-эй! — Майли подкатывает к нам. — Чего вы так долго?

Весь окружающий шум возвращается обратно, — резкий и режущий слух. Скверный скрежет коньков о лед, смех и бесконечная болтовня.

Ясовершенно забыл обо всех окружающих нас людях, пока этот мудак затягивал меня в свою паутину безумия.

Я отталкиваю его, и его рука соскальзывает с моей шеи, оставляя за собой горячий след.

— Я же говорил, что на людях мы не знакомы. Проваливай.

Его глаза чуть прищуриваются, но затем он улыбается Майли, которая останавливается рядом с нами, а после бросает взгляд на меня.

— Кто сказал, что я здесь из-за тебя?

— Пойдем, я тебя научу, — моя сестра кружится с пафосом, который больше ее крошечного тельца. — У меня не так много времени.

Маркус бросает на меня беглый взгляд, а затем хватает ее протянутую руку.

— Прости, что заставил ждать, принцесса. Веди.

Она расплывается в улыбке и тащит его в центр катка, пока крылышки порхают у нее за спиной.

Этот кусок дерьма реально собирается меня игнорировать и притворяться, что пришел ради Майли? Он же явно замной следил.

Я стою на месте, скрестив руки на груди, и да, он полностью поглощен той чушью, которую она ему несет — отзеркаливает ее движения и все такое.

С каких это пор у него вообще хватает терпения на детей? Да, я люблю Майли, но она моя сестра, так что это само собой разумеющееся. А вот другие дети должны держаться от меня подальше.

Но она не сестра Маркуса, и у него нет никакой необходимости ей потакать. У него явно плохо с эмпатией, и порой его терпение вообще на нуле. В последнее время его, судя по всему, бесит буквально все, что я делаю или говорю.

И тем не менее сейчас он терпит постоянную болтовню Майли, будто она соревнуется в том, сколько слов способна выпалить на одном дыхании.

Я хмурюсь, когда он мягко улыбается ей, и эта хроническая боль в груди врезается еще глубже. Какого хера?

Будто я… ревную к собственной сестре, потому что он улыбнулся ей так, как никогда не улыбается мне.

Да ну на хер это дерьмо.

Какая-то чушь собачья.

— Престон?

Я поворачиваюсь на этот до боли знакомый, раздражающий голос. И это не кто иная, как Дав — простите, Дафна.

Ну, та самая, с которой встречается Кейн и, судя по всему, расставаться в ближайшее время не собирается.

В общем, она выбрала самое худшее время, чтобы показать свое смазливое личико, потому что я не хочу видеть ее здесь, пока тут Маркус.

Вообще.

И на ней это миленькое кремовое вязаное платьице с сексуальными чулками.

Надо бы позвонить Кейну, чтобы он приехал и забрал свою девчонку как можно скорее.

— Ты кто вообще такая? — говорю я своим привычным похуистичным тоном, нарочно вставая так, чтобы заслонить ей вид на Маркуса, танцующего с моей сестрой на льду.

— Очень смешно. Ха. Ха, — передразнивает она, а затем хмурится. — Что ты здесь делаешь?

— Катаюсь, на случай если у тебя проблемы со зрением. Еще вопросы есть, «Dropbox13»?

— Я Далия! И «Dropbox» — это даже не имя.

— Оно самое. Я понизил тебя в должности, — я делаю жест рукой. — А теперь брысь отсюда, «DoorDash14». Иди залезь на Кейна или чем вы там, детишки, обычно занимаетесь.

— У нас здесь свидание.

Двойной пиздец.

Мне нужно хватать Проблему и сваливать отсюда к чертовой матери, пока не объявился Кейн, иначе у него появится куча вопросов, на которые у меня не будет ответов.

И которые я не хочу слышать, обдумывать или, блять, переваривать.

Но как мне забрать Майли так, чтобы сестра не разболтала обо всем на свете, а эта Дракула не увидела Маркуса, которого просто невозможно не заметить?

— Не могла выбрать другое место, чтобы практиковать свою нишевую религию по укрощению Девенпорта? — спрашиваю я. — И вообще, где Ви? Твоя сестра нравится мне куда больше.

— Что ж, спасибо за оказанное доверие, — фыркает она. — Ви не любит кататься,

— Отстой.

Вайолет, сводная сестра Герцогини и Спящая Красавица, которую преследовал Джуд, — одно из лучших явлений в моей жизни за последнее время. Она теплая и милая, и рядом с ней я чувствую родственное тепло.

И, разумеется, она не встречалась с Маркусом. В отличие от своей сестры.

Я заглядываю себе за спину, но Маркуса и Майли там уже нет.

Кожу покалывает, в ушах нарастает белый шум, а горло сжимает паника.

Нет.

Майли… нет.

Я отвернулся всего на секунду, ее просто не могли никуда увести.

А что, если да? Что, если кто-то причинит ей боль, и вся гребаная история моей жизни повторится снова? Что, если…

— Пресси! — маленькое тельце врезается в мою ногу, и она обхватывает крошечными пальчиками мое колено. — Посмотри на мои новые движения!

Облегчение прорывается сквозь сжатое горло, и, думаю, Маркус замечает мое перепуганное выражение лица, останавливаясь напротив и внимательно изучая меня своим пытливым взглядом.

Но затем быстро переводит взгляд вправо и улыбается.

— Привет, Далия.

Ее бровь хмурится.

— Аты что здесь делаешь?

— Катаюсь, — он оглядывается по сторонам. — Разве не этим здесь занимаются?

— Да, но обычно ты по таким местам не ходишь.

— Теперь хожу, — говорит он, украдкой взглянув на меня, и я тяжело сглатываю.

— Ты такая красивая! — говорит Майли. — Ты подруга Пресси?

— Не понижай меня в статусе, Мими, яне друг Дарси, — бормочу я.

— ЯДалия, — она свирепо смотрит на меня, а Маркус подавляет улыбку. Этот хер получает от происходящего слишком много удовольствия.

Дана улыбается, опустившись на уровень глаз Майли.

— Спасибо. Ты и сама очень красивая. Мне очень нравятся твои крылышки.

— Я принцесса! — она подъезжает к ней и кружится. — Меня зовут Майли.

— Приятно познакомиться, Майли. Я Далия.

— Как цветочек?

— Именно.

— Уходи, — произношу я одними губами, пока Маркус продолжает пялиться на меня на протяжении всего их разговора, просверливая своим загадочным взглядом дыры в моем теле.

Будто он… может меня прочитать.

Чушь собачья. Никто на такое не способен. Даже мой собственный мозг или доктор Дюре, которая наблюдает меня почти всю мою жизнь, на такое не способны.

— Ты здесь одна, Далия? — спрашивает он, когда она встает.

— Нет, встречаюсь с Кейном.

— А я-то думал, мы сможем разжечь былую искру, — он хватается за грудь, притворяясь, будто получил удар в самое сердце.

Этому ублюдочному куску дерьма жить надоело?

Наверное, я мечу из глаз лазеры, потому что Дельта тяжело сглатывает и даже немного пятиться назад.

Отлично. Хоть кто-то здесь меня боится.

Она откашливается.

— О чем ты вообще? Никакой искры между нами не было.

— Нет? — он постукивает указательным пальцем по подбородку. — Я почти уверен, что нам было очень весело.

— Мы встречались-то всего недели две.

— Двух недель вполне достаточно, — бросает он так небрежно, что я готов впечатать кулак в его лицо.

Как он смеет так говорить о своей чертовой бывшей примне?

Хмурый взгляд Дестини с каждой секундой становится все мрачнее.

— Достаточно для чего?

— Чтобы стереть человека в порошок, — я натягиваю угрожающую улыбку. — Вообще-то, и двух дней хватит.

Губы Маркуса изгибаются в этой его жестокой ухмылке.

— Это ты про меня?

— Тебя я бы, блять, похоронил заживо.

— Да неужели?

— Эй, — примирительно говорит Даника, а затем шепчет: — Здесь вообще-то ребенок. Можете отложить свою тестостероновую битву на потом?

— Никакого «потом» не будет, — Маркус взъерошивает волосы Майли. — Еще увидимся, принцесса.

Она вся светится.

— Увидимся! В следующий раз я еще чему-нибудь тебя научу!

Он еще раз ей улыбается, затем разворачивается и уезжает.

Его плечи кажутся шире обычного, когда он скользит прочь, растворяясь среди толпы. И не оглядывается — ни разу.

И я понятия не имею, почему продолжаю смотреть ему вслед, ожидая, что он оглянется.

Надеясь, что оглянется.

— Что ж, это было странно, — говорит Дарья, но я едва ее слышу, потому что все мое внимание приковано к Маркусу.

Его крупная фигура исчезает в толпе слишком быстро.

И что я, черт возьми, такого сказал?

Угрожал ему, шепчет голос в моей голове.

Но я делаю так постоянно. Какого хера? С каких это пор он стал такой неженкой?

— Эй, Пресси, — Майли дергает меня за джинсы.

— А? — я смотрю на нее сверху вниз, все еще витая в облаках.

— Можно мне выйти за него замуж?

— Черта с два, — рычу я, пока Деми взрывается смехом.

Да-да, смейся сколько влезет. Моя жизнь, судя по всему, сплошной анекдот.

Парень, от которого я никак не могу держаться подальше, морочит мне голову, а моя семилетняя сестра, походу, собралась выйти за этого ублюдка замуж.

Убейте меня.

Глава 24

Маркус

Я машу на прощание остальной команде на парковке у арены.

Завтра у нас важная игра, и, хотя сегодня утром мы много тренировались, вечером мне все равно захотелось провести еще одну легкую тренировку.

Мне нужно, чтобы к игре они были в отличной форме, и я не потерплю никаких ошибок. Мы смогли вырваться в лидеры, сравнявшись по очкам с «Гадюками», и я не позволю им отнять наше чемпионство.

Куртка за считанные секунду промокает под дождем, когда я сажусь на мотоцикл с перекинутой через грудь спортивной сумкой.

Нужно написать команде и убедиться, что они ночью отдыхают, а не шатаются по барам. Это, обычно, не проблема, к тому же Ричардсон, который живет в комнате в общежитии с двумя другими игроками основного состава, сказал, что проследит, чтобы они не искали сегодня себе на задницу приключений.

Но я не люблю перекладывать свои обязанности на других, так что позже сам со всеми свяжусь.

Кто-то назовет это замашками маньяка, помешанного на контроле, и, наверное, так оно и есть. Просто меня никогда не устраивали посредственность, пофигизм и незаконченные дела.

Вместо того чтобы ехать сразу домой, я решаю прокатиться.

Есть что-то особенное в том, чтобы вымокнуть под дождем, пока мотоцикл пулей несется сквозь ночь.

Знаю, некоторые мои знакомые из мотоклуба не любят ездить в дождь, но для меня это один из самых любимых моментов. Капли воды на шлеме, визг шин по лужам.

Пустота.

Наверное, именно пустота нравится мне больше всего. Значит, на дорогах меньше людей, а у меня больше времени, чтобы подумать и вдохнуть сладкий, влажный запах земли.

Вот почему другим моим друзьям-байкерам это не нравится. Многие из них просто любят рисоваться, а другие боятся поскользнуться и угадить в нелепую аварию.

Хотя называть их друзьями — громко сказано. У меня никогда не было друзей. Знакомые — да. Друзья — нет. Я лажу со всеми, в основном потому, что однажды они могут мне пригодиться. Но как только кто-то переходит мне дорогу или хотя бы немного раздражает, я выкидываю его из своей жизни в мгновение ока.

У меня нулевой процент терпимости ко всему, что меня не устраивает, и все вокруг об этом знают. Каждый в курсе, что злить меня не стоит.

Все, кроме Престона.

Он продолжает испытывать мое терпение, говоря или делая что-то, что действует мне на оставшиеся нервы.

Мало того что он отказывается меня слушаться, так он еще и постоянно проверяет, как далеко может зайти, прежде чем моя выдержка треснет.

Он угрожает мне. Отвергает. Огрызается. И все это произошло за одну-единственную встречу — на общественном катке четыре дня назад.

И да, я знал, что он туда пойдет, потому что проследил за ним через весь город, пока он ходил по магазинам со своей младшей сестрой.

Такого Престона я раньше не видел. Теплый, внимательный и улыбающийся без всякого расчета.

Он нависал над Майли как щит, постоянно сканируя взглядом окружающих, будто ждал, что кто-то попытается ее забрать.

Я не планировал показываться, но он выглядел как оставленный без присмотра соблазн. Конфета, ждущая, когда ее развернут. И когда я заметил, что несколько девушек смотрят на него с откровенным интересом, инстинкты взяли верх.

И я заявил на него свои права.

Все пошло не по плану, поскольку он был куда больше сосредоточен на том, чтобы заставить меня уйти.

И я ушел, как только услышал, что придет Кейн. Престон выглядел так, будто был на грани превращения вдругую версию себя. Когда полностью замыкается в себе, превращаясь в собственный призрак.

И я не хотел провоцировать его своим присутствием, когда появится Кейн.

Это вообще не должно было меня волновать. Никто не скажет, что я альтруист, который ставит чужие интересы выше своих.

План был такой: затащить его в угол и напомнить, кому именно он принадлежит. То, придет Кейн или нет, не должно было менять ход моих действий, но все же.

Я могу признать, что баланс сил склонился в пользу Престона.

Он нетерпелив, вульгарен и использует юмор как оружие. Не говоря уже о том, что продолжает проверять меня и провоцировать, потому что я спускаю ему это с рук.

В отличие от всех остальных, к Престону у меня отнюдь не нулевой процент терпимости. Реальный процент пугающе выше.

Но яуже почти на пределе.

И не могу продолжить спускать все это дерьмо ему с рук. Я ненастолько добрый. Никогда им не был и никогда не буду.

После катка я его игнорировал. Не потому, что он не писал мне первым — писал, — а потому что он, как обычно, уходил от темы, прибегая к своему жалкому нетерпению.

ПРЕСТОН

Майли бесконечно о тебе болтает. У меня так начнется слуховое отравление, и это только твоя вина.

Ау?

Звонили из магазина мудаков, просили заказать еще партию таких, как ты.

Если продолжишь меня игнорировать, я познакомлю тебя со своим другом — ударом тупым предметом.

Ладно. Давай притворимся, что ты не читаешь эти сообщения сразу же, как только я их отправляю. Мы оба знаем, что ты не можешь держаться от меня подальше, Маркус. Посмотрим, на сколько тебя хватит, прежде чем ты окажешься передо мной на коленях, где тебе самое место.

Этот ублюдок прекрасно знает, насколько я от него зависим. Вот почему постоянно выкидывает подобные фокусы — он прекрасно понимает, что я его не брошу.

Впрочем, я все равно могу егонаказать.

В последнее время он ужасно раздражительный. Потому что вчера после универа я следил за ним. Что? Я не мазохист, чтобы себя наказывать, а не видеть так долго его лица — та еще кара.

И, скажем так, Престон принимает это наказание именно так, как я от него и ждал — драматично.

Он устроил истерику, ныл и ругался с Джудом только из-за того, что тот принес ему не то кофе.

— Джу-у-уд! — промычал он, когда они направлялись к его машине. — Я разве заказывал латте? Блять, я уверен, что просилтройной американо. Черный. Как твоя гребаная душа.

— Тройная порция тебе не к чему, — отмахнулся от него Джуд, листая ленту в телефоне. — Одной достаточно.

— О, началось. Доктор Джуд нахватался бесячих привычек от своего братца и теперь прописывает лимиты на кофеин. Это ОДНА порция. Одна! И что мне делать с этой — этой… водой со вкусом бобов?

— Пей.

Он сделал глоток и театрально поперхнулся.

— Просто чтобы ты знал, это преступление против человечества.

— Ты драматизируешь.

— Драматизирую? Я? Это ты принес мне не тот кофе. У тебя была одна задача. Одна. Принести кофе. Не решить проблему мирового голода. Не обзавестись душой за ночь. А принести обычныйкофе.

Джуд тяжело вздохнул, будто уже привык к его нытью, и мне это почему-тоне понравилось.

— Я каждый второй день приношу тебе одно и то же. Не моя проблема, что сегодня ты вдруг решил выпить что-то другое. А продолжишь скулить, я тебя пну.

— Только попробуй, Здоровяк. Я закопаю тебя на три метра под землю.

— На два метра, идиот.

— Тебя — на три. Чтобы никто и никогда не нашел твое жалкое маленькое тельце.

Я подавил улыбку, потому что на самом деле он умеет быть самым очаровательным ворчуном, что странно, ведь обычно он еще и жизнерадостный. По крайней мере, такого пропагандистского образа он придерживается в кампусе и в хоккее.

Престон — принц, обладающий характером святого, хотя на самом деле это самый требовательный и капризный человек из всех, кого я когда-либо встречал.

Я ума не приложу, что мне сделать, чтобы заставить его слушаться меня. Потому что он прав. Меня хватает только на какое-то время, а потом начинает казаться, что я наказываю самого себя, а не его.

Я мчусь домой, пока дождь льет все сильнее, наполняя лужами дороги Стантонвилля.

Фонари в этом районе почти все разбиты, и только свет фары спасает от ночной тьмы.

Высокая темная фигура преграждает мне путь как раз в тот момент, когда я собираюсь остановиться. Я резко жму по тормозам, пока глаза привыкают к темноте.

Какого чер…?

Стоп.

Дождь падает на асфальт тонкими серебряными нитями, отражая луч фары, когда тот освещает силуэт слишком знакомого тела, — которое я выучил уже наизусть. Которое запечатлевал в памяти вопреки самому себе.

Престон.

Мои губы дрожат, и на секунду кажется, будто все вокруг в этой ночи кренится. Я глушу мотор, и внезапная тишина становится настолько острой, что я ощущаю ее дыхание под кожей, глядя на это мифическое создание, стоящее прямо по центру светового луча, промокшее до костей.

Престон выглядит неземным.

Таким красивым, далеким и… неправильнохрупким, и от этого во мне что-то обрывается.

Чувство настолько чуждое, что заставляет меня сильнее сжать руль.

Кашемировое пальто свисает с его плеч, ткань прилипла к рельефным мышцам, — с нее непрерывно капает вода. Рубашка под ним промокла насквозь, облепила грудь и стала почти прозрачной. Бледная татуировка в виде раскола на его груди поблескивает каждый раз, когда на нее попадают капли дождя. Волосы потемнели и мокрыми прядями прилипли ко лбу, а по лицу ручейками стекает вода.

Но его глаза — эти волшебные зеленые глаза — слишком ярко блестят в свете фары. В них горит напряжение, которое я не могу прочесть.

Слишком неподвижный.

Слишком тихий.

Я стягиваю шлем, вода стекает по коже моей куртки, а он не шевелится и даже не моргает. Просто стоит в луче света, будто его здесь и нет.

Будто я смотрю на человека, сотканного из дыма. Боюсь, если внезапно к нему прикоснусь, он исчезнет.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, и мой ровный голос громко разносится в тишине.

Молчание.

Ни слова.

На секунду мне кажется, что это призрак Престона. Который ускользает туда, откуда я не смогу его достать.

— Разве не здесь ты хотел меня видеть? — шепчет он тихим, срывающимся голосом.

Я медленно делаю один вдох.

— Никогда не хотел видеть тебя под этим чертовым дождем.

— Что ж. А получишь здесь.

Ветер пронизывает нас насквозь, и он дрожит так сильно, что я слышу, как стучат его зубы. У меня перехватывает горло, когда что-то горячее вспыхивает в груди.

— Как долго ты здесь стоишь, Престон?

— Не знаю.

— Не знаешь?

Он пожимает одним плечом в жесте, больше похожем на капитуляцию.

— Сначала я пошел на арену, но там была твоя команда, поэтому я решил, что лучше подожду тебя здесь.

— Ты проторчал здесь, блять, несколькочасов? — слова получаются слишком резкими. Потому что какого черта он мерзнет здесь, как безрассудный идиот? У него завтра игра, ради всего святого.

Он свирепо смотрит на меня. Эта мелкая зараза реально пялится на меня.

— Ты сам не отвечал на мои сообщения. Это твоя вина.

— Моя вина?

— Да, а значит ты должен ее загладить.

— Что?

Он шагает ближе, с его подбородка стекают капли дождя.

— Замолчи.

Его голос дрожит, но рука твердая, когда он хватает меня за лацкан куртки, сжимая холодными пальцами кожу прямо у моей ключицы.

Прежде чем я успеваю сообразить, какого черта он творит, Престон рывком притягивает меня к себе и целует.

Жестко.

Отчаянно.

Будто пришел сюда тонуть и решил утащить меня на дно вместе с собой.

Его поцелуй напряженный, шокирующий, без намека на нежность. У него вкус дождя, горечи и чего-то теплого и первобытного. Чего-то настолько первозданного, что я даже не могу подобрать этому название.

Его губы холодные, почти онемевшие, но он вторгается в мое личное пространство с какой-то надрывной тоской, от которой перехватывает дыхание. Будто он умирает и должен сделать свой последний вдох.

В том, как целуется Престон, есть что-то раскованное. Какая-то невинность, неопытность, но при этом полно глубинной энергии, будто он никогда раньше не целовался.

Или, может, никогда не целовался так.

От этой мысли я низко рычу, и по моему позвоночнику пробегает дрожь.

Я зарываюсь пальцами в его мокрые волосы, сжимая их в кулак, и запрокидываю его голову назад, чтобы протолкнуть язык глубже в его горло. Из него вырывается тихий стон, который попадает прямо в мою напряженную грудь.

Блять.

Гребаный ад.

Бля-я-ять.

Кажется, я могу целовать его так целую вечность.

Престон сильнее цепляется за мою куртку, пытаясь притянуть меня еще ближе, несмотря на то что его трясет так сильно, что он едва держится на ногах. Дождь скользит между нашими губами, его дыхание горячее на фоне холодного ночного воздуха, а от нашей кожи в местах соприкосновения идет пар.

— Маркус, — говорит он срывающимся голосом.

Я прерываю его очередным поцелуем, и он стонет мне в губы. На этот раз поцелуй получается глубже, поглощающий все, что он собирался сказать.

Будет лучше, если он помолчит. Когда говорит, меня это только бесит, а сегодня вечером мне совсем не хочется с этим разбираться.

Моя вторая рука скользит к задней части его шеи, и холодная кожа мгновенно вспыхивает жаром под моей ладонью. Я чувствую его бешеный пульс, будто его тело не может переварить происходящее между нами.

— Блять, — выдыхаю я ему в губы, касаясь своим лбом его. — Ты не можешь постоянно решать наши проблемы поцелуями.

— Но могу попытаться, — едва слышно шепчет он, касаясь своими холодными губами моих.

— Я думал, тебе не нравится меня целовать.

Его полуприкрытые глаза скользят к моим губам.

— Я мог и соврать.

— Твою мать, — глухо рычу я. — Я так-то должен на тебя злиться.

— Ты и злишься, — бормочет он, впиваясь пальцами мне в шею. — Вот почему это ощущается так… хорошо. Потому что с тобой.

Что-то внутри меня ломается.

Я называю этосложностью по имени Престон, но, возможно, из нас двоих сложный именно я.

Потому что, глядя в его мягкие глаза, я понимаю, что позволил бы этому засранцу получить все, что он, блять, захочет.

Включая мой рассудок.

— Ты хоть понимаешь, что несешь, Престон? — слова вырываются из моего горла низко, сдавленно и бесконтрольно.

Он снова касается своими губами моих — один вздох, тепло, затапливающее холодный, мокрый дождь.

— Мгм.

— О, малыш. Ты реально попал.

Престон вжимает меня в себя и шепчет:

— А, может, этоты попал.

Возможно.

И, возможно, я мчусь по темной дороге с выключенными фарами.

Но если в конце я врежусь в него, оно того стоит.

После этой ночи Престон будет полностью, категорически и неоспоримо, блять, моим.

Глава 25

Престон

Если кто-нибудь спросит меня, с какого хрена я здесь оказался, ответить я не смогу.

А вот просто такполучилось.

И это мой мозг во всем виноват, — его вините.

На пару с несуществующим рассудком.

А еще этого мудака, которому я, кажется, физически не способен сопротивляться.

Понятия не имею, как, блять, мы оказались в его комнате, потому что он целовал меня всю дорогу до нее, пожирая мое лицо; тянул за волосы, параллельно избавляясь от нашей мокрой одежды.

Мы разбросали ее по лестнице, пока он вжимал меня в стену, лаская повсюду, целуя везде, куда только могли дотянуться его губы, пока меня не начало трясти.

Но черт возьми. Я-то думал, что это я реально сексуально озабоченный — чистая правда, кстати. Видели бы вы меня, когда я убиваю. Даже Джуд говорит, что я превращаюсь в маниакального психа без тормозов. Но это просто цветочки по сравнению со стихийным бедствием по имени Маркус Осборн.

Он не простоцелует меня, он, кажется, поставил себе цель меняподчинить: его пальцы впиваются мне в челюсть или сжимают волосы, а язык не только воюет с моим, но и укрощает его.

Его руки не просто снимают с меня одежду, а обнажают меня, проникая в самую сущность моей души, готовые вытащить все мои внутренности прямо к его ногам.

И только когда он толкает меня на кровать, а мой твердый член выпрямляется по стойке смирно, я понимаю, что абсолютно голый, а он все еще в джинсах и влажной белой футболке, которая облепляет его литые мышцы.

Я приподнимаюсь на локтях, а он наблюдает за мной, расстегивая джинсы, и его тяжелое, рваное дыхание разносится в тишине, прерываемой лишь шумом проливного дождя за окном.

Его влажные темные волосы беспорядочными прядями падают на лоб, потому что я тянул за них как ненормальный и зарывался в них пальцами.

— Ты в курсе, как сейчас выглядишь? — его тихий голос пускает дрожь по моему позвоночнику, и мне приходится усилием воли оторвать взгляд от его джинсов и посмотреть ему в лицо.

— Не говори, что я выгляжу красиво, — ворчу я, чувствуя знакомый спазм в животе.

Он склоняет голову набок.

— Почему?

— Просто не хочу этого слышать, — шепчу я. — Не сейчас.

Я боюсь, что если он скажет эти слова, глядя на меня своими темными, голодными глазами, меня отбросит назад в ту самую комнату со звездами на потолке, где я не мог дышать.

От этой мысли к горлу подкатывает тошнота.

— Хм-м, — это единственный звук, который он издает, стягивая футболку и отбрасывая ее куда-то за спину.

Затем я со спертым, тяжелым дыханием наблюдаю, как он одним движением стягивает джинсы вместе с боксерами, отпихивает их ногой и встает передо мной абсолютно голым.

Уму непостижимо, как он раздевается без малейших колебаний, словно ему в жизни не приходилось ничего скрывать.

Это несправедливо.

Но еще более несправедливо то… какое у него рельефное тело. Я бесчисленное количество раз трогал Маркуса, в основном сзади, и примерно понимал, что у него рельефное и подтянутое тело.

Но чувствовать это и видеть — две совершенно разные вещи, потому что, блять, гореть мне в аду за это, но как мужчина может быть настолько… красивым?

Он, твою мать, мужик, — мысленно одергиваю себя я, пока мой мозг уже готов пускать на него слюни. У него нет абсолютно никаких мягких изгибов, сисек и так далее по списку, что обычно меня привлекает.

Мой взгляд цепляется только за твердые мышцы, кубики пресса, рельефную талию и толстые мускулистые бедра.

И я понимаю, что это, по сути, первый раз, когда я вижу его голым. До этого я видел только его задницу и член, который прямо сейчас уже твердый и направлен в мою сторону.

Однако именно от остального его тела у меня сбивается дыхание.

А именно — от татуировок.

Да, их несколько.

Цепь, часть которой я раннее уже заметил, начинается на его шее, блеск металлических чернил изгибается на груди и спускается по ребрам и прессу, четко обрываясь в паху. Прямо посреди его рельефной V-образной линии мышц цепь заканчивается стрелой, указывающей прямо на его член.

Это невероятно горячая татуировка.

Потом тату вдоль его левого бедра — ее я часто видел в раздевалке, но тоже частями.

Это изящный кинжал, глубоко вонзенный в цветущую маргаритку. И тут мне становится интересно: почему именно маргаритка?

Впрочем, неважно.

Главное то, в каком состоянии находится мой член, который дергается, как непослушный маленький засранец, с тех самых пор, как я начал пялиться на Маркуса.

Он настоящий мужчина. Мужественный, суровый и с блядскимитатуировками. Каждый сантиметр его тела — это история. И я ненавижу себя за то, что хочу узнать каждую из них.

— Закончил пялиться на меня? — низкий рокот его голоса возвращает меня к реальности и к этой мрачной ухмылке, приподнимающей уголок его великолепных губ.

— Я на тебя не пялюсь.

Он касается пальцем уголка губ.

— Советую убрать. У тебя слюнки текут, малыш.

Я тянусь рукой ко рту, уже планируя, как прикончу этого ублюдка за то, что посмел смутить меня, но пальцем ничего не чувствую. Моя рука опускается, пока я свирепо смотрю на Маркуса, а он просто смеется.

Этот звук — легкий, но глубокий, похожий на рокот в самых темных глубинах моей сломанной души.

Но полностью насладиться им у меня не получается, потому что он начинает идти ко мне, сокращая расстояние сантиметр за мучительно медленным сантиметром.

— Знаешь, что сейчас будет, мой принц?

Я молчу, не представляя, что сказать, сильно чувствуя себя не в своей тарелке, но в то же время отвлекаясь на его великолепное голое тело, пока он тянется к тумбочке.

Это ненормально.

Это просто тело. Мужское тело. Я видел их бесчисленное количество раз.

И все же ни одно из них не заставляло мой гребаный член течь настолько. Прозрачный предэякулят скатывается с головки, словно долбаная слеза.

Маркус достает тюбик из тумбочки, и в моем животе вспыхивает какое-то странное пламя.

— Не уверен, — говорю я, прищуриваясь. — Но тебе точно ни хрена не светит на той же кровати, где ты трахал других.

Хитрая ухмылка изгибает его губы.

— Я серьезно, — я начинаю подниматься. — Вообще, че-то мне стало скучно. Я пой…

Слова едва успевают слететь с моих губ, когда он толкает меня в грудь, впечатывая обратно в матрас и вышибая дух из моих сраных легких.

И, судя по всему, жесткое обращение, как с какой-то шлюхой, ужасно нравится моему члену. Эта мазохистская маленькая сучка сальтует о своей готовности, возбуждаясь до одури и указывая в сторону Маркуса.

Но поскольку он нависает надо мной, и его живот слишком далеко, желаемого трения я не получаю.

— Ты не можешь уходить и приходить, когда тебе вздумается, Престон, — его голос стал ниже, а глаза выглядят почти черными. — Так дело не пойдет.

— Я могу делать все, что, блять, захочу. И я решил, что не буду трахаться с тобой на той же кровати, где ты ебал других, — я толкаю его в грудь обеими руками. — А теперь съебись нахрен.

Он перехватывает оба моих запястья и впечатывает их в подушку над моей головой, его мышцы напрягаются и вздуваются.

— Если ревнуешь, так и скажи.

— Да кто ты, блять, такой, чтобы я тебя ревновал?

— А разве не это сейчас происходит? У тебя так встал, что твои бедра уже все мокрые от твоей же спермы. Ты хочешь этого не меньше, чем я. Но мысль о том, что ты всего лишь очередное мое завоевание, тебя бесит. Это как удар по твоей бессмысленной гордости, — его губы замирают в нескольких сантиметрах от моих, пока я не чувствую буквально вкус его слов. — Но что, если я скажу тебе, что в этой кровати никого другого не было?

— Правда?

— Правда. Я не трахаюсь в доме своей матери. Это красная черта, — он мягко целует изгиб моей шеи, затем сильно кусает за то же место, и я издаю низкий стон. — В следующий раз вместо того, чтобы закатывать истерики, — говорит он, спускаясь поцелуями по моей ключице и груди, а затем облизывая сосок. — Скажи мне прямо, что ты чувствуешь.

Его зубы сжимаются на моем твердом соске, и я глухо рычу, пока мой член дергается, как сумасшедший. Блять, я что, сейчас кончу, как малолетка, уже с первых минут?

— Ты меня понял? — его взгляд встречается с моим, а щетина на подбородке царапает мой чувствительный сосок.

— М? — мычу я, потому что, честно говоря, едва могу дышать. О какой внимательности сейчас вообще идет речь, вы че.

— Я сказал, — он покусывает мой второй сосок, затем сжимает его зубами. — Что ты будешь нормально общаться со мной, вместо того чтобы закатывать истерики.

Я дергаюсь, выгибая спину, когда вспышка боли и наслаждения заставляет мой член пульсировать еще сильнее. От его покусываний моя кожа стала настолько чувствительной, что, когда он вылизывает мой измученный сосок, я стону, как последняя шлюха.

Господи Иисусе.

Я должен остановиться и убежать далеко-далеко. И никогда больше не оглядываться.

Сменить страну. Имя. Попытаться прекратить то, что, блять, Маркус со мной делает.

Он прикусывает татуировку в центре моей груди, и кажется, будто вскрывает меня, дергая окровавленными пальцами за мои внутренности, словно за ниточки у марионетки.

Я шумно выдыхаю, когда он спускается поцелуями по моему прессу, который тут же напрягается и сжимается. В животе все скручивает, а мокрый след его слюны покрывается мурашками.

— Ответь, мой принц, — он слишком близко останавливается к багровой головке моего члена, отпускает мои запястья, хватает за бедро, и вжимает палец в голову змеи, словно пытаясь ее раздавить.

— Ладно, — говорю я, не совсем понимая, на что соглашаюсь, потому что его порочный рот чертовски близко, а мне нужно его влажное тепло.

— Какой хороший мальчик, — мурлычет он, укладывая меня поудобнее. Да, именно укладывает, потому что я сам просто лежу на месте. Не знаю, что должен делать, поэтому просто позволяю ему руководить мною.

Я прикусываю нижнюю губу, когда понимаю, что я… что? Доверяю ему свое тело?

Ответ приходит сам собой, когда он раздвигает мои ноги, устраиваясь между ними и выдавливая смазку на ладонь.

Да. Определенно доверяю.

— Позволь мне сделать эту дырочку невероятно мокрой, — он вталкивает в меня два пальца, обхватив мой член ладонью и посасывая головку.

Я запрокидываю голову, издавая глухой стон.

— Блять… да… еще…

Моя задница сжимается вокруг его пальцев, принимая его, как и во все предыдущие разы. Мое тело поддается, растворяясь в этом ощущении с такой легкостью, что это даже оскорбительно.

Он выпускает меня изо рта.

— Тебе нравится, когда мои губы обхватывают твой толстый член, малыш?

Я сглатываю, потому что, какого хрена он вообще разговаривает со мной в такой манере? Этот его грязный рот сведет меня с ума.

Маркус сгибает пальцы внутри меня, и по телу прокатываются вспышки боли, но моему, судя по всему, блядскому по своей натуре члену это, естественно, нравится, потому что с головки снова начинают стекать капли спермы.

— Ответь мне, Престон, — он добавляет еще один палец, растягивая меня настолько сильно, что я стону. — Тебе нравится мой рот на твоем члене?

— Мне плевать.

— Раз так, — он толкается пальцами еще глубже. — Сочту это за знак, что отныне минеты тебе неинтересны.

Вот же ублюдок…

Мое тело начинает дрожать, когда он проталкивает пальцы глубже, от чего появляется дискомфорт. Это наказание, понимаю я, когда его темные глаза встречаются с моими. Этот мудак — самый мелочный сукин сын из всех, когда-либо существовавших.

Если не скажу ему то, что он хочет, он просто продолжит меня мучить.

И хотя мне нравится эджинг15, не думаю, что сегодня вечером у меня хватит на него терпения, — мой член уже готов взорваться.

— Мне все нравится, — шепчу я, чувствуя, как горит мое лицо. Надеюсь, я не покраснел, иначе у нас с моим тоном кожи состоится серьезный разговор.

— Блять, — низко рычит он, оставляя поцелуй на моем члене. — Повтори.

— Еще чего. Не наглей.

Он смеется, и от этого звука по моему позвоночнику бегут мурашки, а член начинает пульсировать, когда он проводит по нему языком.

— А ты, оказывается, умеешь быть таким очаровательным с твоим-то мудацким поведением.

— Эй, это кого ты сейчас назвал мудаком?

— Тебя, малыш. Ты самый невыносимый, непреодолимо притягательный мудак, которого я когда-либо встречал.

Прежде чем я успеваю обматерить его, он полностью заглатывает меня до задней стенки своего горла.

— Бля-я-ять… — выдыхаю я, закатывая глаза. — Твою мать… М-м-м…

Двойная стимуляциями его пальцами и ртом вызывает незнакомую дрожь по позвоночнику. Я сейчас кончу и испачкаю его с ног до головы своей сраной спермой.

Но он отстраняется прежде, чем я успеваю это сделать.

— Почему…? — стону я наполовину от разочарования, наполовину от избыточного возбуждения.

— Ты кончишь только, когда мой член будет глубоко в твоей заднице, малыш, — он вынимает пальцы, и я тяжело сглатываю, глядя, как он обильно выдавливает смазку на свой член, а затем один раз проводит рукой по всей длине. — Ты хоть представляешь, как сильно я мечтал тебя трахнуть?

Мое сердце подскакивает в груди, когда его холодная, мокрая рука раздвигает мои бедра.

— Вот так. Раздвинь ноги пошире.

— Подожди… — я приподнимаюсь, упираясь рукой в центр его мускулистой груди — хотя «рукой» — это громко сказано, так как его теплой кожи касаются лишь кончики моих пальцев.

Я боюсь, что если прижмусь ладонью полностью, он почувствует, как сильно меня трясет.

Он замирает, его член тычется в мою задницу, почти проскальзывая внутрь, а сперма пачкает простыни.

Маркус явно напряжен, но все же не двигается.

— Хочешь, чтобы я остановился?

Мои губы дрожат, и я плотно их сжимаю.

— Скажи это вслух, Престон, — его голос звучит твердо. — Скажи мне остановиться или используй стоп-слово.

— Я просто… — замолкаю я, потому что нет, яне хочу, чтобы он останавливался, но эти слова застревают в горле.

Первобытное чувство переполняет меня изнутри, и я боюсь, что, если сейчас отвечу на его вопрос, собственный голос меня выдаст.

— Что? — он звучит немного нетерпеливо, член пульсирует, а головка растягивает мой вход. — Ты просточто, Престон? Твой член твердый как камень, а твоя дырочка буквально готова всосать меня внутрь, так что, если не хочешь, чтобы я тебя трахал, так и скажи. Хватит этих «мне плевать», игр в недотрогу и неопределенности. Скажи, что ты этогоне хочешь.

— Дело не в этом. Я… никогда… — я замолкаю, потому что мой голос слишком сдавленный, и чувствую себя настолько не в своей тарелке, настолько не собой, что мне хочется себя прикончить.

Увидев выражение моего лица, Маркус шумно выдыхает, но его плечи все еще немного напряжены.

— Раньше этого не делал? Это ты пытаешься сказать?

Я киваю, и он с шумом выпускает воздух. Будто сам на взводе. В его глазах появляется мрачный блеск. Ощущение… словно он одержим.

— Относись к этому как к обычному сексу. Ты же постоянно с кем-то трахаешься, разве нет?

— Но не с мужчинами. Не… так. Яне гей. Яне могу быть… — я ненавижу то, каким уязвимым звучит мой голос, каким слабым, потерянным и как у полного идиота.

— Эй… — он целует меня в щеку, и я понимаю, что по ней скатилась слеза, а его губы только что слизали ее.

Кто-нибудь, прикончите меня. Прямо сейчас, и, блять, спасибо огромное.

Откуда, черт возьми, вообще взялась слеза?

— Думаешь, я сделаю тебе больно? — шепчет он у самого моего лица, и нежность в его голосе разбивает меня вдребезги сантиметр за сантиметром.

— Нет, мне нравится боль, — тихо отвечаю я. — Можешь т-трахнуть меня сзади?

— Почему?

— Не хочу, чтобы ты видел меня таким.

— А я — хочу, — он толкается бедрами, и моя дырочка инстинктивно сжимается.

— Почему?

— Потому что этоты, малыш, — он целует мои глаза, нос, губы, а головка его члена полностью проскальзывает внутрь.

Я еще мог выдержать обычное давление, но то, как быстро я расслабился и впустил его, почти уничтожает меня.

Блять, он точно наложил на меня какое-то заклятие.

Он что, колдун?

— Вот так, хоро-о-оший мальчик, — низко хрипит он, и эти томные слова ласкают мою кожу. — Расслабься.

Он толкается бедрами, погружаясь на несколько сантиметров глубже, и замирает.

Капля пота падает мне на щеку, словно слеза, пока он пытается сдерживать себя, упираясь руками по обе стороны от моего лица.

Чтобы меня не раздавить?

Господи, он еще и придавил собой мой член, и я чуть не кончил от одного только трения об его живот.

— Блять, ты такой узкий, малыш, — он двигается глубже еще на пару сантиметров, а голос звучит придыханно. — Такой горячий и чертовски узкий.

Жжет. Адски жжет от каждого его движения. У Маркуса реально огромный член, серьезно вам говорю, это какие-то нечеловеческие размеры уже. Его три пальца в моей заднице по сравнению с этим теперь кажутся не больше детской забавы.

Но мне это нравится. Вспышки боли, жжение, то, как он изо всех сил пытается сдерживать себя.

— Расслабься, — он оттягивает зубами мою нижнюю губу. — Иначе ты мне так член оторвешь.

— Как… — сглатываю я. — Как мне расслабиться?

— Ох, блять, малыш. Просто… отдайся моменту и впусти меня, хорошо? — он снова толкается еще на несколько сантиметров. — Вот так, м-м-м, хоро-о-оший мальчик.

От его слов похвалы по коже бегут мурашки, а мой член начинает пульсировать.

— Почему… почему ты постоянно меня так называешь?

— Как?

— Хорошим мальчиком. Я вообще-то на несколько месяцев старше тебя.

— Тебе не нравится?

— Нет, мне н-нравится.

— Да?

— Эм… люблю, когда меня хвалят, — я тяжело сглатываю. — Войди в меня полностью.

— Нет. Будет больно.

— Но я этого хочу, — теперь моя очередь кусать его за губу, зарываясь пальцами в его волосы. — Слушайся меня. Сделай мне больно.

— Господи Иисусе, — он резко толкается бедрами и погружается в меня так глубоко, что я издаю сдавленный стон.

Срань господня.

Пока боль вспыхивает в заднице и пояснице, меня охватывает прилив незнакомого наслаждения.

Кажется, я даже немного кончил.

— Блять, малыш, твоя сперма капает прямо мне на живот. М-м-м, — он тянет меня за волосы. — Тебе нравится ощущать мой член внутри себя?

— Да…

— Да?

— Это… — я касаюсь ладонью его щеки, и плевать, что моя рука дрожит. — Это приятно.

— Блять, — тихо шепчет он. — Сейчас я трахну тебя, малыш. Не могу больше сдерживаться.

— Х-хорошо.

— Черт возьми, — стонет он, начиная двигаться, не сводя с меня глаз ни на секунду, словно ему необходимо постоянно меня видеть.

Словно, не смотри он мне в глаза, то не сможет сделать и вдоха.

Это знакомое чувство наполненности снова накрывает меня с каждым его неглубоким толчком.

— Твоя дырочка так хорошо растягивается для меня, малыш, — он целует кончик моего носа. — Ты принимаешь мой член как очень хороший мальчик.

Я стону, дрожа от возбуждения. Меня снова накрывает ощущение, будто я тону, но на этот раз погружаюсь внего, вместо бесконечной бездны.

Его толчки становятся резче, глубже, и мне становится трудно дышать, потому что он не дает мне передохнуть между поцелуями, касаясь своими губами всего моего лица и шеи. Его рот замирает на пульсирующей вене, затем касается подбородка.

Словно ему все мало.

— Твоя узкая дырочка такая скользкая и мокрая, — низкий, первобытный рык вырывается из его горла. — Ты растягиваешься для моего члена, да, малыш?

— Он… слишком… большой… — выдыхаю я. — Я, блять, не понимаю, как ты во мне поместился.

Он хмыкает, и этот звук прерывается на вдохе, потому что он, как и я, настолько поглощен процессом, что едва может говорить.

— Я всегда найду путь внутрь тебя или к тебе, мой принц, — его голос начал звучать как-то странно, когда он толкнулся еще глубже. — Чего бы мне это ни стоило, — толчок. — Даже когда у меня тебя не было, ты все равно был моим все это время. — толчок. — Даже когда я тебя не касался, — толчок. — Даже когда невладел тобой.

— Блять… М-м-м… вот здесь… — стону я, обхватывая руками его спину и притягивая ближе, пока от трения из моего пульсирующего члена не начинает вытекать сперма.

— Здесь? — он входит еще глубже, попадая прямо в ту самую точку.

— Блять… — мои глаза закатываются. — Еще… п-пожалуйста.

— Какая ненасытная маленькая шлюшка, — рычит он, и начинает жестче меня трахать, толкаясь и вжимая член прямо в мою простату.

— Твою… мать… — вскрикиваю я, когда все мое тело сдается под его натиском.

— Ты можешь быть таким ненасытным только для меня, малыш, это понятно?

Я толкаю его в грудь, мой член уже на пределе.

— Думаешь, я когда-нибудь позволю кому-то еще увидеть меня таким, мудак?

— Только попробуй, — толчок. Толчок. Толчок. — Или я перережу им глотку прямо на твоих глазах.

Из меня вырывается смешок пополам с нуждающимся стоном.

— И это должно меня пугать?

Он улыбается, но сам дрожит от возбуждения.

— Конечно, нет. Держу пари, ты бы и убийство воспринял как флирт, соверши я его ради тебя.

Мой мозг начинает вырисовывать этот образ перед глазами — весь покрытый кровью Маркус с серьезным выражением лица держит нож, а его глаза говорят вместо слов…

— Ради тебя.

Радименя.

Это совершенно нелепо, но эта фантазия в сочетании с его безжалостными толчками отправляет меня за грань.

— Кончаю… Бля-я-ять… Маркус…

— Да, малыш?

— Жестче… еще…

Он толкается глубже, спускаясь поцелуями по моему горлу, а затем шепчет прямо напротив кожи:

— Покажи мне, как сильно тебе нравится ощущать мой член в своей заднице.

Он сжимает мое горло, слегка придушивая как раз в тот момент, когда мой член взрывается, пачкая спермой абсолютно все вокруг.

Не знаю, что на меня нашло — хотя нет, знаю. Я только что кончил так, как никогда в жизни, и все потому, что меня трахал Маркус.

Он обессиленно падает сверху, потому что я, оказывается, так сильно в него вцепился, что он потерял равновесие.

— Черт возьми, малыш, — голова Маркуса уткнулась мне в шею, и рокот его голоса отдается прямо в моих опустошенных яйцах, когда он хрипит: — Почему ты, блять, вызываешь такое привыкание?

Я?

Сдавленный звук вырывается из его груди, застревая на выходе.

— Я хочу заполнить твою дырочку своей спермой, и ты примешь ее… хорошо?

— Да… приму.

— Блять!

Волна тепла заполняет меня изнутри, когда Маркус трясется надо мной, вколачиваясь еще несколькими толчками своим огромным членом.

Во мне сперма.

Мужская сперма.

Сперма Маркуса.

Ощущение само по себе приятное, просто странное, и наконец возвращает меня в реальность.

Я позволил Маркусу меня трахнуть.

Когда он поднимает голову, с трудом переведя дыхание, его лицо выглядит настолько, блять, невероятно, что меня осеняет пугающее понимание.

Вопреки его словам, это былне просто секс.

Сейчас я чувствую желания выскочить из собственной кожи. Боюсь, больше никогда не смогу испытать подобного. И не прихожу в ужас от этого звука, который так стремиться всегда поглотить меня целиком.

Скрежет.

Низкий рык срывается с его губ, когда он захватывает мой рот в свирепом поцелуе. Я чувствую его сперму в своей заднице, и думаю, что совершил огромную ошибку.

У меня только что был лучший секс в моей жизни, но счастья я от этого не испытываю.

Или, точнее сказать, это счастье омрачило что-то гораздо более зловещее.

Черные щупальца извиваются в моем горле, сдавленные от ослепляющего ужаса, который раскалывает мой разум. Я рассыпаюсь изнутри на части, кусочек за кусочком, и мне страшно.

Нет, яв ужасе от того, что он наконец увидит разбитого настоящего меня, проступающего сквозь трещины.

И тогда я больше никогда не буду ему нужен.

Глава 26

Маркус

В воздухе раздается тяжелое дыхание.

Мое и Престона.

Опьяняющий, сладкий запах секса и спермы — и особенноего самого — окутывает меня коконом теснее, чем его объятия.

А они оченькрепкие.

Он всем телом прижимается ко мне, наша влажная кожа прилипает друг к другу, пока он до боли вонзает пальцы мне в спину.

Не уверен, что он понимает, что делает, но это и не важно. Я слишком наслаждаюсь его чересчур крепкими объятиями.

Они как подарок. Престон никогда особо не проявлял инициативу прикоснуться ко мне — он по собственной воле поцеловал меня всего дважды, в один раз из которых был пьян и под кайфом.

А теперь вот это.

Поэтому, естественно, я и слова жалобного об этом не скажу, даже если мне больно и я не могу нормально дышать.

Я подстраиваюсь под ритм его бешеного сердцебиения, пока его хриплое дыхание эхом разносится в воздухе. Он издает тихий, довольный звук, похожий на вздох, и мой член дергается внутри него.

Похоже, для него вообще не существует никаких границ.

Не осуждаю. Впервые в жизни я до безумия отчаянно хочу кого-то трахнуть.

Оказаться внутри.

Присвоить себе.

За всю свою жизнь я еще никогда так сильно не старался ради какой-то дырки.

Никогда не терпел такие эмоциональные качели, истерики и отказы.

И в попытках убедить самого себя, притворяюсь, что этот секс показался мне особенным только потому, что янаконец-то покорил Престона Армстронга.

Но если следовать этой логике, то моя нездоровая зацикленность и пугающая одержимость должны были испариться прямо сейчас.

Я жду, жду и, блять, жду, параллельно вдыхая его аромат.

Но ничего.

Даже и не пахнет.

Скорее наоборот, мой член тяжелеет внутри него, требуя второго раунда. Прямо сейчас.

Из моей груди вырывается глухой стон. Да что такого, блять, в этом Престоне Армстронге, что перед ним невозможно устоять?

Он что, реально какая-то гребаная фея в человеческом обличье? В нем явно есть что-то неземное.

Его пальцы резко разжимаются, словно его поймали за чем-то запретным.

— Прости… я не хотел так крепко тебя обнимать… — его голос хриплый, немного уязвимый.

Не настолько, как когда у него по щеке скатилась слеза, но очень близко.

— Я не против, — я немного приподнимаюсь, упираясь локтями по обе стороны от его лица, чтобы не раздавить его.

Но не оставляю слишком много пространства между нами, наши животы все еще зажимают его обмякший член, а мой по-прежнему пульсирует глубоко в его тепле.

И теперь я смотрю на его роскошное лицо и припухшие, приоткрытые губы.

Если бы время можно было останавливать, я бы сделал это прямо сейчас.

Он дважды моргает.

— Ты… не против?

— А должен?

— Да. Никому не нравится, когда еготак … обнимают.

В его голосе звучит странная смесь раздражения и восхищения, и очень любопытно наблюдать, как сливаются эти две противоположные эмоции.

— Кто-то сказал тебе такое? — я заправляю прядь волос с его лба за ухо.

Я жду, что он вздрогнет, как это иногда бывает, когда я так нежно к нему прикасаюсь, но он, похоже, слишком увлечен моими словами. Поэтому я задерживаю руку на его лице, поглаживая красивую кожу костяшками пальцев.

— Мне? — повторяет он.

— Скажешь, что нет? Наверняка кто-то сказал тебе так его не обнимать. Возможно, даже ляпнули, что это бесит?

Его губы приоткрываются, прежде чем он снова плотно их сжимает.

— А разве не так?

— Вовсе нет. Так ты проявляешь свою привязанность, — я касаюсь губами его дрожащих губ раз, другой, третий, а он просто послушно принимает мои поцелуи, временами вздрагивая.

На четвертый раз я шепчу прямо в его кожу:

— Мне нравится, что ты показываешь мне эту свою сторону.

Он ерзает, и не думаю, что от дискомфорта, во всяком случае не только от него — скорее от смущения, учитывая румянец, ползущий по его шее. Моя теория подтверждается, когда он бьет меня предплечьем в центр груди.

— Заткнись.

— Не стесняйся.

— Кто тут, блять, стесняется? — он закрывает ладонью мое лицо. — Я задушу тебя твоим же высокомерием.

— Мой самый главный страх, — я смеюсь ему в ладонь, и, кажется, она начинает дрожать, прежде чем ее убирает.

— Еще бы, — он прочищает горло, прежде чем отвести взгляд. — Ты не собираешься…

— Что?

— Сам знаешь что.

— Не знаю.

— Выйти из меня, — хрипло выдает он, а его кожа заливается густым румянцем.

— Хм, — я вращаю бедрами. — Мне и здесь очень хорошо.

— Ты… — он прикусывает нижнюю губу, но я слышу тихий стон, который он пытался подавить. — Как у тебя вообще, черт возьми, так быстро снова встал?

— У тебя тоже, — я трусь животом о его твердеющий член, и на этот раз стон вырывается из него громче и отчетливее.

— Я гиперсексуален, — небрежным тоном отвечает он.

— Возможно, как и я, — нет. Я могу месяцами не заниматься сексом.

Но от одной мысли, что я не смогу прикоснуться к Престону всего пару дней, мое тело сжимается от неудовлетворенного желания.

Технически я ему не соврал. Ядействительно гиперсексуален, когда дело касается его.

Очевидно, яПрестон-сексуален.

Что-то темное и мрачное оседает в глубине его глаз, когда он шепчет:

— Почему?

— Для этого нужна причина?

— Да, — тон его голоса абсолютно мертвый, словно доносится из-под земли.

— И какая же причина у тебя? — тихо спрашиваю я.

Он пожимает плечами, но ничего не отвечает, отводя взгляд в сторону моих трофеев и откровенно прячась от меня.

Отгораживаясь.

Мне больше нравилось, когда он показывал свою уязвимость, пока я вдалбливал его в небытие. Теперь же я столкнулся с его холодной, непреклонной личностью, которая умеет лишь отталкивать меня.

— Можешь слезть? — бормочет он. — Мне нужно привести себя в порядок.

— Я сам, — я медленно выхожу из него, чувствуя, как моя сперма выскальзывает из его дырочки — ощущение до безумия эротичное.

Но не настолько, как когда его задница сжималась вокруг меня, а он тихо стонал.

Я не могу сдержать стон, когда с неохотой выпрямляюсь и встаю с кровати.

Картина, которая открывается мне, когда я замираю в изножье кровати, — чистейшая порнография.

Нет — это лучше порнографии, потому что она никогда не вызывала во мне подобных ощущений. Словно я в любую секунду выпрыгну из собственной же кожи.

Престон лежит в моей постели, его влажные золотистые волосы разметались по подушке, змея обвивает все его тело, а ноги широко разведены, пока из него тонкой струйкой вытекает моя сперма.

Мой взгляд, похоже, темнеет, потому что его глаза расширяются, и он начинает сводить ноги.

Понятия не имею, что на меня находит, но все происходит за долю секунды.

Я бросаюсь к нему, хватаю за талию и переворачиваю так быстро, что он, блять, даже не успевает сообразить, что происходит.

Затем сажусь верхом на его икры и ложусь сверху, разводя пальцами ягодицы.

— Что ты делае… м-м блять! — его слова обрываются сдавленным стоном, когда я ныряю прямо туда, слизывая сперму, все еще вытекающую из его дырочки.

— Господи… твою мать… — он извивается подо мной, и я понимаю, что он снова становится твердым, потому что продолжает тереться и толкаться бедрами в матрас.

— Не дергайся, — говорю я прямо между его ягодиц, вонзая пальцы в плоть. — Мне нужно как следует вылизать мою задницу.

— Боже… — стонет он, и звук получается глухим, потому что он обнимает подушку, уткнувшись в нее лицом.

— М-м-м, — рычу я, а затем вонзаю язык внутрь, безжалостно трахая его.

И черт возьми.

На вкус он как моя сперма и что-то настолько пьянящее, присущее только Престону, что у меня мутится рассудок.

— Маркус… блять… мне так х-хорошо…

Мой собственный член начинает снова пульсировать. То, насколько нуждающимся и возбужденным звучит его голос, кажется, и приносит мне истинное удовольствие.

Я единственный человек, которому Престон когда-либо позволит увидеть эту свою сторону — такого податливого, возбужденного и находящегося в моей полной, блять, власти.

Только я.

— Почему… блять… почему так хорошо? — хрипит он, приподнимая бедра и подставляя свою задницу ближе к моему рту. — Твой язык… ох, блять… блять!

Я издаю звук одобрения, удерживая его пальцами на месте, пока он еще ниже опускает голову.

— Не думай, — я осыпаю поцелуями его сжимающееся колечко мышц, а затем шлепаю по ягодице, от чего он шумно вздыхает. — Просто чувствуй.

Затем снова ныряю внутрь, жестко вылизывая его задницу и попутно шлепая, потому что мой принц обожает боль. Это заставляет его исступленно тереться о матрас.

— Унгх. Да, да… вот там…

— М-м-м, — стону я.

— Я… я сейчас кончу…

Шлепок.

Толчок.

Я практически трахаю его своим языком, пока моя ладонь опускается на его ягодицы, шлепая его так, как он любит.

Великолепное тело Престона прогибается под моими прикосновениями. Он извивается и стонет, скорее всего, из-за переизбытка чувств, но меня это не останавливает.

Пока он не начинает дрожать в моих руках.

— Я кончаю… боже… унгх… — все его тело замирает, краснота ползет по шее к ушам, пока он бьется в спазмах и дергает бедрами, а его задница сжимается вокруг моего языка.

Я издаю хриплый рык, разминаю его покрасневшие ягодицы, пока он обессиленно падает на кровать, все еще пряча лицо в подушку.

Когда я наконец отстраняюсь, то издаю стон от вида его спермы на простынях.

— Ты устроил такой беспорядок, малыш.

— Этоты его устроил, — бормочет он приглушенным голосом. — Неси ответственность за свои поступки.

— Признаю себя виновным, — я сажусь на край кровати и глажу его по волосам.

Из него вырывается довольный звук, и я еще некоторое время пропускаю его пряди сквозь пальцы.

— Даже не посмотришь на меня?

— Уйди, — ворчит он, как очаровательный засранец, все еще тяжело дыша.

Я лезу в ящик тумбочки и достаю конфету. И хотя разворачиваю ее прямо рядом с ним, он даже не поднимает головы.

— Вполне нормально получать удовольствие, когда тебе вылизывают задницу, — я хватаю его волосы в кулак. — Мне вот безумно понравилось ее пожирать.

— Заткнись, или я заставлю тебя замолчать.

— Заставь.

Он поднимает голову, но прежде чем успевает что-либо сказать, я закидываю конфету в рот и впиваюсь в его губы.

Глаза Престона расширяются, когда я проталкиваю леденец ему на язык, а затем немного играюсь с ним, пока вкус его тела и моей спермы не смешивается с ароматом манго.

От этого вкуса у меня кружится голова, и его это определенно застает врасплох, потому что он замирает на месте. А я, блять, иду до конца.

Прижимаю леденец к его языку, немного массируя, и заставляю проглотить все без остатка.

Когда отстраняюсь, оставляя леденец у него во рту, его шея заливается густой краской.

И какую бы истерику он ни собирался устроить, теперь это уже неважно, пока он рассасывает леденец. Сейчас он выглядит настолько настоящим и искренним, что мне хочется снова его трахнуть.

Но сдержусь. Ему, наверняка, больно, и я категорически не могу сойти с ума после первого же секса.

Первый — осеняет меня, словно автомобильная авария.

Я первый парень Престона.

И последний.

Буду егопоследним, блять, всем.

Подобная мысль по-хорошему должна меня шокировать, но пока я смотрю, как он рассасывает леденец, все еще лежа на животе, словно гребаная эротическая мраморная статуя, о подобных чувствах и речи не идет. Вообще.

Скорее наоборот — меня раздражает, что до меня он трахался с кем-то еще. Что многие видели его потрясающее обнаженное тело.

— Серьезно, зачем леденец? — спрашивает он, сдвигая его в угол рта, пока тот не выпирает шариком за щекой.

— Секрет.

Он прищуривается.

— Ни у кого смелости не хватает хранить от меня секреты.

— Счастлив быть твоим первым во всем, малыш. Например, сегодня ты первый раз зани…

— Закончишь это предложение, и я тебе врежу.

Я склоняю голову набок.

— Откуда у тебя такой иррациональный страх перед сменой ориентации?

— Это не страх. Просто яне гей.

— И как тогда ты назовешь то, что только что произошло?

— Секс. Которым занимаются все в мире. Это ничего не значит.

Мои челюсти сжимаются, и монстр, таящийся внутри меня, поднимает голову, пока я натягиваю мрачную улыбку.

— То, что ты впервые занялся сексом с парнем, не может «ничего не значить». Ты и твоя бредовая внутренняя гомофобия сопротивлялись этому руками и ногами, но та твоя сторона, которая хотела меня, в итоге победила. Ты принял мой член в свою задницу и кончил от одного лишь моего языка в твоей дырке. Это точноне «ничего не значит».

— Если я говорю, что это ничего не значит, значит, это, блять, ничего не значит, — он разгрызает леденец зубами, и этот звук разносится в воздухе, словно выстрел. — Я ясно выразился?

Его взгляд становится жестче.

Нет. В нем есть эта твердость, с которой он смотрит при любом намеке на конфликт, но сейчас это маска, скрывающая что-то более глубокое и пиздец какое болезненное. Вернулось то самое чувство ужаса, которое ранее его уже охватывало, но вместо того чтобы плакать, он начинает защищаться.

Позволяет агрессии взять верх.

Его взгляд мечется по сторонам, а тело слишком напряжено, словно вот-вот расколется на мелкие кусочки прямо у меня на глазах.

Я резко встаю, иду в ванную и закрываю за собой дверь.

Накрываю лицо ладонью, заставляя себя глубоко дышать.

Вдох.

Выдох.

Дыши.

Мне нужно, блять, успокоиться и попытаться не сорваться. Я могу заставить его столкнуться лицом к лицу со всем, от чего он так бежит; могу заставить даже разрыдаться, если захочу.

Если просто дам волю своей пассивной агрессии и умению читать людей, он будет реветь у моих ног уже через десять минут.

Но печальная реальность такова — я не стану с ним этого делать.

Не хочу причинять ему боль, и уж точно не хочу настолько на него давить, что он в итоге сбежит и никогда больше не вернется.

Из спальни доносится шум, и, вероятно, именно это он сейчас и делает — сбегает. Несмотря на то, что я четко сказал ему не относиться ко мне как к какой-то подстилке на один раз.

И та жестокость, с которой я так хорошо знаком, медленно поднимает свою голову, требуя, чтобы я наказал Престона. Привязал его, блять, к своей кровати, если будет нужно.

Вместо этого я иду в душ и включаю холодную воду. Если пойду за ним в таком состоянии, то просто сорвусь, а настоящий я — это токсичный, мстительный мудак.

Тот, кого я не хочу спускать на Престона прямо сейчас.

Я стою под водой целую вечность, пока мои конечности не становятся холодными и синими.

Когда я выхожу из ванной с полотенцем на бедрах, Престона, как и ожидалось, уже нет.

В комнате пахнет им, и я все еще чувствую его вкус на языке, но его здесь нет.

Я провожу рукой по волосам, тихо ругаясь сквозь зубы.

Мудак.

Гребаный, блять…

Я шумно выдыхаю, пытаясь сохранять спокойствие. С какого хрена меня вообще это так сильно задевает?

Это был просто секс, верно?

Вот только херня все это. Иначе я бы не чувствовал себя так, будто меня бросили или использовали как фаллоимитатор.

Я достаю телефон из джинсов, которые совершенно точно бросил на пол, но теперь они аккуратно сложены и лежат на стуле вместе с моей рубашкой и боксерами.

На кой черт он это сделал?

Если уж собирается притворяться, что ему плевать, то должен идти до конца и быть тем еще мудаком, каким он на самом деле и является.

Мои пальцы замирают, когда я вижу от него целую череду сообщений. Большинство из них были отправлены в течение вечера, начиная с того момента, как я ехал на арену.

ПРЕСТОН

Ладно, ты победил. Я написал первым. Не игнорируй меня.

Я четко сказал тебе НЕ игнорировать меня, Маркус. Ты же знаешь, как легко меня довести до убийства.

Это была не угроза, если что. Ты поэтому злишься? Потому что я угрожал тебе?

Отлично. Пропишусь тогда у тебя в личке. Мое новое любимое место.

Это был сарказм.

На какое-то время он затих, а примерно через час отправил новые сообщения.

ПРЕСТОН

Ты серьезно на тренировке с Дикки и своей командой? Ты должен тренироваться со мной.

Да, я стою снаружи вашей дерьмовой арены. Выходи давай.

Я прикончу всю твою команду, Маркус. Ты знаешь, что я не вру.

Нет, стоп. Ты тогда еще больше, наверное, будешь на меня злиться. К черту это дерьмо.

Ладно. Поеду к тебе. Но тебе лучше прямо сейчас уже сесть на свой байк и выехать домой, не заставляй меня торчать в этом опасном районе.

Потом снова тишина, а затем он прислал еще одно сообщение примерно в то время, когда я ехал домой.

ПРЕСТОН

Если перестанешь злиться, я разрешу тебе делать со мной все, что захочешь.

А затем я вижу сообщение, которое он прислал только что.

ПРЕСТОН

Лучше нам остаться никем, Маркус. Поверь, ты никогда не захочешь быть чем-то большим с таким, как я.

Глава 27

Маркус

— Что думаешь?

Звучит ровный голос сестры на другом конце провода, пока я останавливаю мотоцикл в самом сердце ее города.

А если точнее, возле парковки клуба, куда «Гадюки» сбегаются после каждой игры.

Я глушу мотор.

— Будто тебе интересно мое мнение.

— Именно.

— Бред, — я слезаю с байка. — Сейчас ты, по сути, просто поставила меня перед фактом, что отец, скорее всего, вышвырнет тебя из компании на сегодняшнем заседании совета директоров, и тебе нужно, чтобы я забрал свою часть акций и помог тебе остаться на вершине пищевой цепи. Я что-то не вижу здесь пункта о том, что тебя волнует мое мнение, так что кончай ломать комедию.

— И? — ее голос становится тверже. — Ты согласен или нет?

Я смеюсь.

— Эй, Серена. Тебе кто-то когда-нибудь говорил, что нужно быть вежливее, когда просишь кого-то об одолжении?

— Только в том случае, когда у тебя есть выбор. Я могу похитить Джун и…

— Закончишь это предложение, и я встану на сторону отца просто ради того, чтобы тебя уничтожить, — мой тон под стать ее голосу. — И не рекомендую тебе наживать врага в моем лице. Поверь мне.

— Думаешь, я когда-то начнутебя бояться? — она издает смешок. — Трое потенциальных наследников Осборнов уже мертвы. И ты можешь в два счета присоединиться к своим братьям, если не будешь осторожен, Маркус. Это тебе не стоит наживать такого врага какя, а не наоборот. Я дам тебе время все обдумать. И очень жду тот ответ, который так хочу услышать.

Она вешает трубку, а я шумно выдыхаю, после чего несколько раз ударяю кулаком по фонарному столбу, пока костяшки не начинают синеть и кровоточить. Затем иду между припаркованными машинами, обдумывая все возможные варианты.

Сейчас мне нужно придумать, как разобраться с ней и защитить маму, не вызывая у сестры подозрений.

Единственное решение, — это отец, а яправда, искренне не хочу ни о чем его просить.

Но с другой стороны, Серена — его проблема. Между ними уже давно идет борьба за власть, и мне нужно быть осторожнее, если не хочу стать сопутствующим ущербом, как мои братья.

Ход моих мыслей обрывается, и я замираю на месте при виде сцены, разворачивающейся прямо посреди тускло освещенной парковки.

Я пришел сюда с одной миссией — забрать Престона.

Вытащить его силой, если понадобится.

Прошло около недели с тех пор, как он сбежал из моего дома, и я решил, что пришло время его проучить. На следующий день он написал мне с вопросом, встретимся ли мы, и я отправил в ответ лаконичное «Нет».

На что он ответил что-то вроде: «Не особо-то я и хотел тебя видеть. Скатертью дорожка».

Затем вчера, за день до сегодняшней игры, он прислал сообщение.

ПРЕСТОН

Закончил быть мелочным?

Я думал, в условия нашей сделки входили регулярные встречи.

Ты же знаешь, что я гиперсексуален, Маркус. Если не трахаюсь с тобой, то найду кого другого.

Сделаешь это — и между нами все кончено.

ПРЕСТОН

Это ты меня игнорируешь!

Это ты сбежал.

ПРЕСТОН

Я просто пошел домой.

Ты именно сбежал. Выкинешь что-то подобное еще раз — и между нами точно все кончено.

ПРЕСТОН

Отлично, тогда не будем встречаться. Если завтра я дерьмово сыграю, это будет твоя вина.

Судя по всему, он написал это потому, что уже решил придерживаться своего первоначального плана — найти кого-то другого.

И сейчас он стоит под тусклым светом, выглядя сногсшибательно в джинсах и куртке «Гадюк», а его непослушные волосы падают на лоб.

А рядом с ним девушка.

Да, гребанаядевушка, одетая в маленькое черное платье — короткое и соблазнительное. У нее миловидное лицо, а медные волосы волнами спадают до середины спины.

И именно с девушкой такого типажа в моем представлении встречался бы Престон.

Это моя замена?

Я пробираюсь между машинами, останавливаясь настолько близко, чтобы слышать их разговор, но при этом не попасться.

— Спасибо. За воду и за то, что пошел со мной, — говорит она, и ее пальцы дрожат, держа бутылку.

Даже ее голос звучит нежно, и это меня бесит. Престон натурал, илибыл им — скорее, даже бисексуал, — но факт остается фактом — он спал только с женщинами.

Возможно, для него это вариант по умолчанию, а учитывая его категорический отказ признать себя геем, он никогда не начнет отношения с другим парнем, отсюда и этадевчонка.

Он может перепробовать тысячи девушек, ноникогда не забудет то, что происходит между нами.

— Обращайся, — он взъерошивает ее волосы. Какого хрена он вообще трогает ее волосы? — Я большой и страшный серый волк, которого все боятся. У-у-у. Держись подальше, если у тебя нет желания сдохнуть или сломать пару лицевых костей.

Она смотрит на него с каким-то восхищением, а я в считанных секундах от того, чтобы вырвать ее глазные яблоки из глазниц.

— Вы все тут такие жестокие?

— Почти? Но я все равно самый красивый.

Она улыбается, и он ухмыляется ей в ответ.

— Вот так. Наконец-то ты улыбнулась.

Теперь ее лицо светится еще больше.

С какого хрена он хотел заставитьее улыбаться?

Я постукиваю большим пальцем по среднему, обдумывая все варианты, как избавиться от этой помехи, но тут Престон снова вовсю демонстрирует свои ямочки на щеках этой гребанойрыжей.

Он даже мне так не улыбается.

— Что думаешь о моей сегодняшней игре? — спрашивает он.

— Ты был великолепен.

— Больше экспрессии, Ви. Знаю, ты пришла посмотреть только на Джуда, но удели побольше внимания и моей божественной энергии на льду.

Ви. Он называет ее Ви.

Вероника? Ванесса? Неважно — это имя все равно будет уродливо смотреться на ее гребаном надгробии.

— Или ты из тех девушек, кто не замечает никого, кроме своего парня? — спрашивает он.

— Джуд не мой парень.

— О? Тогда кто?

— Честно говоря, не знаю.

— Хочешь, спрошу его от твоего имени? А заодно попрошу отвалить?

— Тебе не обязательно…

— Чтоб меня. Он настолько сильно тебе нравится?

— Н-нет.

Значит, она девушка Джуда.

В таком случае какого хрена он сейчас толкает ее своим плечом?

— Так вот почему ты сегодня такая красивая? Потому что он тебе совсем не нравится, и ты пришла на игру и в клуб не ради него?

Красивая. Он назвал ее красивой.

Нет, что вы, я вовсе не мелочный, вообще, номеня он никогда не называл красивым.

— Просто… — она толкает его в руку. — Перестань меня дразнить.

Он смеется, и это пламя внутри меня разгорается с новой силой.

Убить ее. Навсегда устранить эту проблему из его жизни.

— Понятия не имею, что ты в нем нашла, — рассуждает он. — Он толком даже не умеет общаться с девушками. И настолько замкнут в себе, что этим порочит мое имя.

— Ты также общался с его предыдущими девушками?

— Какими еще девушками? У него их сроду не было. Не пойми меня неправильно, он мой лучший друг, но реально похож на грубияна. Если будет тебя обижать, скажи мне.

— И что ты сделаешь? Врежешь ему вместо меня?

— Черт возьми, да. В ответ он, конечно, врежет мне в десять раз сильнее, но это я как-нибудь переживу. Твоя прекрасная улыбка того стоит.

Все. С меня хватит.

Я выхожу из своего укрытия, изо всех сил стараясь сохранить самообладание, и произношу тихим голосом:

— Чего там стоит ее прекрасная улыбка?

Девушка замирает, но Престон… Престон делает ровно противоположное.

Улыбка, которую он дарил кому-то кроме меня, исчезает, и он скалится.

Мои губы изгибаются в ухмылке, пока я оценивающе изучаю этуВи. Как лучше всего заставить ее исчезнуть? Желательно сию же секунду.

— Давай, — я смотрю на нее бесстрастным взглядом. — Покажи мне свою прекрасную улыбку, чтобы я решил, стоит ли она того.

— Какого хрена ты здесь делаешь? — рычит Престон, теряя самоконтроль крупица за гребаной крупицей.

— Ауч. Откуда столько грубости? — я склоняю голову в его сторону. — Пришел отпраздновать твою победу. Разве не заботливо с моей стороны?

— Ты… — Престон осекается, а затем натягивает настолько фальшивую улыбку, что меня это бесит. — Не вовремя. Как видишь, я занят Ви.

— Ви, — я медленно поворачиваю голову в ее сторону. — Ты не против улыбнуться мне? Хочу понять, сдохнет ли Армстронг этой чудесной ночью.

— Оставь ее в покое, — кулак Престона врезается мне в грудь. — А вот ты, похоже, хочешь сегодня сдохнуть, Осборн.

Как раз когда он собирался убрать руку, я накрываю ее своей ладонью, наслаждаясь легкой дрожью, пробегающей по его коже.

— Боже ты мой. Злишься, мой принц?

Престон отталкивает меня и обнимает девушку за плечи, натянув ухмылку на губы.

— Пойдем внутрь, Ви. Какая-то муха отравляет воздух вокруг своим постоянным жужжанием.

— Я еще не закончил. И вот это нужно убрать, — я сдергиваю руку Престона с ее плеча и выкручиваю в противоположную сторону.

Престон вырывается и ударяет меня ногой в живот.

— Сукин, ты, сын! Никогда с первого раза до тебя не доходит, когда нужно, блять, отвалить, — Престон пинает меня снова и снова, но, эй, я заставил его потерять контрольна глазах у кого-то.

На глазах у не-моей-замены.

Из меня вырывается смех, пока он продолжает меня бить.

Срывается ради меня.

Затем он внезапно шумно выдыхает.

— Ты получил свои пять минут внимания. А теперь брысь отсюда и хватит нам мешать.

Черта с два я это сделаю.

Я уже готов свернуть ей шею прямо у него на глазах, когда рядом с нами останавливается мотоцикл.

Каллахан.

Он глушит мотор, слезает с байка и снимает шлем.

Бросает пылающий взгляд наВи, затем по-собственнически обвивает рукой ее талию и переключает внимание на меня.

— Что здесь происходит?

Значит, Джуд все-таки ее парень.

Мне все равно не нравится, что Престон был так близко к ней.

Но я ухмыляюсь.

— Просто дружеская встреча.

— В твоем присутствии нет ничего дружеского, Осборн, — говорит Джуд.

— Верно, — я постукиваю пальцем по губе. — Ви — твоя девушка, Каллахан?

— Ее зовут Вайолет, и да, она моя девушка. Какие-то проблемы? — Джуд выпрямляется, выглядя так, будто обезглавит меня, если я сделаю хоть шаг в ее сторону.

— Совершенно никаких, — я указываю большим пальцем на Престона. — А вот у Армстронга могут быть, учитывая, как он с ней флиртовал. Присматривай за ней как следует, ладно? Не хотелось бы, чтобы с ней произошел какой-нибудь нелепый несчастный случай.

Джуд делает шаг вперед, его лицо напрягается, но Престон обхватывает мое горло рукой сзади, перекрывая мне кислород.

— Не обращай на нас внимания, здоровяк, — рычит он. — Я быстро выбью из этого урода всю дурь.

— Вопрос. Зачем ты меня душишь? — выдавливаю я, похлопывая его по руке. — Это какая-то форма парафилии16?

— Просто попроси кого-нибудь, чтобы вышвырнули его из города, — говорит Джуд Престону. — И не убивай его.

— Это еще почему? — Престон сверлит меня взглядом, его глаза слишком живые и зеленые даже при тусклом освещении. — Он же явно жаждет встретиться со своим создателем.

— Если будешь моим мрачным жнецом, то я не против.

— Гребаный извращенец, — Престон отталкивает меня. — Твое лицо даже не вызывает у меня желания убивать. Какая мерзость.

Джуд прищуривается, глядя на меня, затем переводит взгляд на Престона.

— Позови кого-нибудь. Не делай ничего сам.

Затем Джуд тянетВи к своему мотоциклу и уезжает вместе с ней.

Я машу им вслед, разгибая по одному пальцу за раз.

— Что это, блять, сейчас было? — ворчит Престон, осматриваясь по сторонам, прежде чем встать лицом ко мне.

— Я сказал Каллахану следить за своей девушкой, если он не хочет, чтобы она… — я говорю прямо возле его лица. — Пуф. Исчезла.

— Ты совсем, блять, из ума выжил?

— Судя по всему, из ума здесь выжил толькоты, — я хватаю его за волосы. — Думаешь, сможешь менязаменить, Престон?

— Отпусти меня, — тихо говорит он, снова оглядываясь, когда вдалеке ревет мотор машины.

— Почему? Потому что все увидят тебя со мной? У Джуда, кажется, ты уже под подозрением. Он начнет задавать вопросы, и тебе останется только нагло врать, что между наминичего нет, — я касаюсь губами его губ, и по его телу пробегает дрожь. — Только вот этонеправда.

— Прекрати.

— Боишься, что кто-то из твоих товарищей по команде увидит, как ты целуешься со своим заклятым врагом? А как насчет того, что я нагну тебя прямо здесь и трахну, Престон? Заставлю кричать, как дешевую шлюху, пока ты будешь скакать на моем члене.

Он заносит кулак, чтобы ударить меня, но останавливается; в его глазах проносится болезненное выражение, и он опускает руку.

— Я тебе проститут что ли? Так ты меня видишь?

— Как мне кажется, у нас все как раз наоборот, учитывая, что именно ты постоянно сбегаешь.

— Я не … — он замолкает, его губы дрожат, прежде чем он сжимает их в тонкую линию.

— Что?

— Я не это имел в виду.

— Ноименно так и происходит, Престон, — я отталкиваю его. — И если ты продолжишь в том же духе, мне будет плевать, что я потерял от тебя голову. Ябуду относиться к тебе также. Я контролирую свой гнев, но не смогу делать это вечно, если продолжу чувствовать, что ты меня используешь.

Он нервно проводит рукой по волосам, его взгляд становится почти стеклянным.

— Я не использую тебя, Маркус. Честно.

— Докажи.

— Доказать… как?

— Поехали со мной.

— Сейчас? — он медлит, затем кивает подбородком в сторону входа в клуб. — Ребята меня ждут.

— В жопу их.

— Но Кейн…

— Просто откажись и хватит искать отговорки.

Я разворачиваюсь и иду к своему байку. Садясь на него, я чувствую, как тяжелое тело устраивается позади, и странное чувство охватывает меня, когда он обвивает руками мою талию.

Крепко.

До боли.

Потому что именно так обнимает Престон.

— Куда поедем? — тихим голосом спрашивает он, и я знаю, просто знаю, что этот человек станет моей погибелью.

Глава 28

Престон

Тепло.

В доме.

В комнате.

От руки, которая уютно сжимает мою.

И… от самого мужчины, который крепко прижимает меня к себе, притягивая ближе.

Мой взгляд то и дело скользит по его большой ладони, баюкающей мою, завороженный видом выступающих вен и очерченных пальцев.

Я держусь за руки с мужчиной.

И это опьяняет.

У меня стояк с того самого момента, как я изо всех сил вцепился в него, сидя позади на мотоцикле.

И нет, я не будуэто анализировать. Или то, что прямо сейчас происходит в моем изголодавшемся теле.

Мы просто не будем об этом думать, мозг, это ясно?

Но это не значит, что я перестану чувствовать, будто меня выдирают из собственной кожи. Что перестану слышать, как громко колотится мое сердце, едва не выпрыгивая из груди.

Я боюсь, что он услышит этот оглушительный звук или почувствует мой зашкаливающий пульс. Что, если он решит, что добился от меня именно того, чего хотел? Если меня больше не надо завоевывать, не станет ли ему скучно, как и всем мужикам? Мне бы на его месте точно стало, поэтому что если…?

Но череда моих мыслей обрывается, когда он заталкивает меня в комнату, отпуская мою руку. Пока, спотыкаясь, прохожу внутрь, я отказываюсь признавать чувство потери, возникшее после исчезновения его ладони.

Маркус снимает куртку, бросая ее на стул, затем расстегивает одну манжету своей свежей белой рубашки, из-за сбитых костяшек выглядя довольно опасно.

— Раздевайся.

Я тяжело сглатываю, в основном из-за его мертвого тона, но также из-за нездорового чувства возбуждения, которое только что пронеслось сквозь меня.

— Сам не можешь? — огрызаюсь я.

— Заткнись, — он закатывает манжету рубашки до локтя методичными, выверенными движениями. — Не хочу слышать твой голос, если только это не ответ «да». Сегодня никаких игр. Я накажу тебя за этот спектакль на парковке.

Это потому, что я бил его?

Он сам заявился в клуб после того, как я четко сказал ему, что на людях мы только заклятые враги. Хотя неприятное чувство внутри подсказывает мне, что на самом деле контроль я потерял не поэтому.

Он меня проигнорировал.

После того, как трахнул, он просто начал меняигнорировать.

Это ты сбежал, позволь напомнить, — шепчет единственный здравомыслящий демон в моей голове.

Эй, демоны, кто-нибудь, заткните его. Срочно.

— Я скажу это в последний раз, — он расстегивает вторую манжету. — Раздевайся.

Я отворачиваюсь, попутно снимая куртку. Это просто секс. Кого это, блять, волнует? Уж точноне меня.

— Нет, — единственное произнесенное им слово обрушивается мне на спину, как удар хлыста. — Повернись.

Я сжимаю челюсти, но затем выдавливаю улыбку, поворачиваясь к нему лицом и стягивая футболку через голову.

Его потемневший взгляд метнулся к моей обнаженной груди, задерживаясь в самом центре.

И я ненавижу то, как сильно его внимание заставляет меня дрожать.

Я поджимаю губы.

— Теперь доволен?

Его темный взгляд впивается в мой.

— Поумерь свой пыл.

— Плохие новости, — характер идет со мной в комплекте.

— Это уж точно, — ворчит он.

— Нужно было быть предусмотрительнее, — я расстегиваю ремень, затем пуговицу на джинсах, стягивая их по ногам вниз.

Только оставшись перед ним в одних боксерах, я понимаю, что добровольно раздеваюсь для него.

Кем бы, блять, ни был этот самозванец, захвативший мое тело, его нужно изгнать. Сейчас же. Заранее спасибо.

Маркус кивает в мою сторону; он скрестил руки на груди, и кажется, что его мышцы вот-вот разорвут ткань.

— Полностью.

Я цепляю пальцем резинку боксеров, слегка оттягивая ее вниз, чтобы обнажить мышцы пресса, но не пах.

— Ты собираешься раздеваться или просто ловишь кайф от наблюдений, как раздеваются другие, словно извращенец?

— А ты ловишь кайф от того, что раздеваешься для меня, — он склоняет голову набок. — Я вижу, как с каждой секундой увеличивается твой стояк. Тебе нравится, когда я смотрю на тебя, как на маленькую шлюшку?

К моим ушам приливает жар, и я уже собирался отпустить резинку, но он лишь раз качает головой.

— Либо полностью раздевайся, либо уходи, Престон. Сегодня мы не будем играть в твои игры в недотрогу.

Вот жемудак.

— Я говорил тебе, блять, не угрожать мне, Маркус, — я все равно стягиваю боксеры, подавляя стон, когда мой набухший член вываливается наружу.

Потому чточерта с два. Я не уйду сегодня без секса. Вызывайте полицию возбуждения.

У меня на протяжении всей прошлой недели была серьезная ломка. Я винил во всем свою бурную сексуальную жизнь последних лет, но на самом деле, если бы проблема была только в сексе, я бы уже легко ее решил.

Но я был до жалкого не заинтересован ни в ком, кроме этого мудака, стоящим сейчас передо мной.

— Это была не угроза, — он делает шаг вперед, его взгляд темнеет, останавливаясь на моем члене. — Анаказание.

Я сглатываю, и этот звук повисает в густом воздухе, когда он наклоняется и поднимает мой ремень, который я бросил на пол.

Мои губы приоткрываются, когда он снова выпрямляется, медленным, методичным движением наматывая кожу на руку, все это время не сводя с меня своего пылающего взгляда.

Почему это выглядит… таксексуально?

— Встань на колени лицом к кровати, — его слова ласкают мою кожу еще до того, как доходят до моего мозга.

Вместо того чтобы накручивать себя, я отворачиваюсь и опускаюсь на колени, утыкаясь головой в его простыни.

Они пахнут им — кожей и теплом.

Такие теплые, что я не могу удержаться и делаю глубокий вдох.

— Задницу вверх, — его грубые слова проскальзывают мне под кожу и устремляются прямо к яйцам.

Блять, почему эта его сторона так заводит? Вообще, что сейчас происходит? Мной командуют и заставляют вставать на четвереньки?

Серьезно, может кто-то притащить сюда настоящего Престона?

Шлепок.

Я вздрагиваю, когда обжигающая боль взрывается на задней поверхности моих бедер. Вслед за ней по моему телу разливается жар вместе с чем-то куда более темным — возбуждением.

Почти уверен, что головка моего члена уже покрылась предэякулятом.

— Я сказал, — он просовывает руку мне под живот, приподнимая меня. — Задницу вверх, — его ладонь с силой опускается на мою ягодицу, и я ахаю, когда его голос становится хриплым. — М-м-м. Я скучал по своим отметинам на твоей коже. Они так хорошо на тебе смотрятся. Скажи-ка, Престон, сколько ударов должна вытерпеть эта безупречная кожа за твою сегодняшнюю выходку?

Мои губы дрожат, когда я сжимаю в кулаках простыни. Ремень и впрямь причиняет боль — я чувствую, как моя кожа пульсирует еще сильнее от его жара.

Но мне нравится эта боль. Как и тот факт, что он не сдерживается.

Шлепок.

Я кряхчу, когда мои ягодицы взрываются от удара, и мой член дергается, несмотря на отсутствие какой-либо другой стимуляции.

— Унгх… блять…

— Не слышу, — шлепок. — Еще раз.

— П-пять.

— Думаешь, этого хватит после того, как я смотрел, как ты с кем-то флиртуешь?

Шлепок.

Я вздрагиваю, моя задница пульсирует несмотря на боль, но не сильнее, чем мой член, который буквально уже истекает спермой.

— Это не… блять… Яне флиртовал.

— Тогда что ты делал, когда улыбался ей? — шлепок. — Ерошил ей волосы? — шлепок. — Был таким, блять, раскрепощенным? — шлепок. — Она в твоем вкусе, Престон?

— Она подруга…

— Подруга, которая в твоем вкусе? Такая мягкая, податливая и меньше тебя?

— Нет.

— Тогда кто в твоем вкусе?

— У меня нет определенного типажа, — нагло вру я. Да, у меня его не было, но теперь мой типаж начинает сильно смахивать на этого ублюдка.

— Нет?

Я вскрикиваю, когда он хватает участок покрытой синяками кожи, и искра удовольствия и боли проносится прямо сквозь меня.

— У тебя есть типаж, малыш, — шлепок. — И это я.

Теперь я превратился в текущее месиво, мой член настолько возбудился, что я кончу, если просто…

Как раз когда я собирался потереться членом о край кровати, Маркус оттягивает меня назад, схватив за ягодицу.

— Нет, тебе еще рано кончать. Если этот момент для тебя вообще сегодня наступит.

— Блять… — я поднимаю голову и смотрю на него. Он выглядит как Бог секса, склонившийся надо мной с ремнем в одной руке и моей ягодицей в другой. — Не доводи меня до грани, мудак.

Он шлепает меня по заднице, и я издаю звук, средний между сладким стоном и хрипом.

— Попроси вежливо.

— П-пожалуйста.

— Пожалуйста, что?

— Позволь мне кончить…

— Хочешь, чтобы я подрочил тебе, малыш? — он опускает руку с ремнем ниже моей талии, едва задевая им мой член.

— Да… да… блять!

— А как насчет того, чтобы я обхватил губами твой огромный член? Тебе же это нравится? Ты так сладко стонешь, когда я глубоко всасываю тебя и высасываю твою сперму досуха.

— П-пожалуйста…

— М-м-м. Ты устроил тут гребаный беспорядок, и мне надо с ним разобраться.

Он убирает руку и выпрямляется, а затем я слышу какое-то копошение.

Я вижу краем глаза, как он открывает ящик своей тумбочки и достает смазку.

Тяжело сглатываю, немного дезориентированный пульсацией в заднице и члене. Боль и удовольствие переплелись так тесно, что кажутся одним целым.

Маркус возвращается обратно на кровать, и когда я оглядываюсь назад, мои глаза расширяются.

Потому что, блять. Когда он спускает джинсы и боксеры до колен, потрясающая татуировка с маргариткой и кинжалом — не единственное, что открывается моему взору.

Там еще и его очень твердый, покрытый фиолетовыми венами член.

Он… такой твердый из-за меня?

Или, может, потому, что он выпорол меня? Вероятно, последнее, учитывая, что этот парень — дипломированный садист.

А я — мазохист, раз нахожу это сексуальным. Не его стояк — хотя и он возбуждает, — а тот факт, что у него встал, пока он причинял мне боль.

Толькомне.

Глаза Маркуса похожи на расплавленную лаву, когда он грубо произносит:

— Покажи.

— Что? — шепчу я, мой возбужденный голос не узнать в тишине.

— Как сильно ты хочешь, чтобы я заставил тебя кончить, — он выдавливает смазку себе на член и проводит ладонью по нему несколько раз, отчего у меня начинают течь слюни. — Ползи ко мне. Если сам сядешь своей задницей на мой член, я позволю тебе кончить.

Мои губы дрожат.

— Ты… больной.

Он склоняет голову набок.

— Это значит «нет»?

Я так сильно возбужден, что не могу нормально соображать. Есть вариант просто подрочить самому себе, но эффект и близко не будет таким же как от его рук.

Есть что-то особенное в его прикосновениях, отчего я, блять, готов выпрыгнуть из собственной кожи.

Мое тело немного дрожит, когда я отпускаю простыни и встаю на четвереньки, нерешительно отодвигаясь назад.

— Вот так, — его грубые слова вибрируют вдоль моего позвоночника.

Я ровно ползу назад, глядя в пол, но когда бросаю взгляд через плечо, вижу, как он наблюдает за мной такими серыми глазами, что они граничат с черным.

— Ты хоть представляешь, как сейчас выглядишь? Как мой очень хороший мальчик.

— Если посмеешь кому-нибудь об этом рассказать…

— Ш-ш-ш. Не втягивай других в то, что происходит между нами, малыш, — его слова звучат твердо. — К черту их, хорошо?

— Да. К черту их, — повторяю я, а сердце подскакивает к горлу.

Моя чувствительная, вероятно красная задница и бедра соприкасаются с его джинсами, и я стону. Чувствительную кожу покалывает из-за грубой ткани, и я кусаю внутреннюю сторону щеки.

— Блять…

— Мы еще не закончили, — он не двигается, даже не пытается. — Подними задницу.

— Унгх… Блять… М-м-м… — я издаю всевозможные звуки, скрючивая пальцы на ковре и резко подаваясь вверх, отчего моя задница трется о пуговицы его джинсов.

Господи.

Это как-то странно эротично.

— Выше. Дай мне посмотреть на мою тугую маленькую дырочку.

Я напрягаюсь, спина немного побаливает, когда я приподнимаюсь еще больше. Проклятье. Я спортсмен, и мне все равно это дается с трудом.

Наконец, моя задница утыкается в его бедра.

Шлепок.

Я стону, когда его рука опускается на мою ягодицу, затем он сжимает ее, и что-то прохладное и густое падает прямо в центр моего входа.

Смазка, понимаю я, когда из меня вырывается очередной стон.

— Теперь вставь его. Насади свою задницу на мой член, — приказывает он. — Сделай мне приятно, ладно, малыш?

— Х-хорошо, — я немного двигаюсь вперед, пока не чувствую головку его члена у своего входа.

Прикусываю уголок губы, опускаясь на него. Он совершенно не двигается, только сжимает в ладони мою ягодицу, отодвигая ее в сторону.

Мысль, что он так пристально рассматривает эту интимную часть меня, должна смущать, но я уже давно прошел эту стадию.

Блять. Как он в прошлый раз в меня вообще вошел?

— Лучшее старайся, — он низко рычит, пока его член бешено пульсирует.

— Я с-стараюсь. Просто ты слишком большой.

— Хм. Мне нравится, когда ты делаешь мне комплименты. Иди сюда… дай я тебе помогу, — шлепок.

Я издаю стон, мои мышцы расслабляются, и головка проскальзывает внутрь.

Он стонет одновременно со мной, и этот звук сводит меня с ума.

— Блять, малыш, ты такой горячий и мокрый, — из него вырывается стон. — И тугой. Такой чертовскитугой.

— Тебе нравится?

— Я в гребаномвосторге.

Глубоко вздохнув, я снова подаюсь назад, опускаясь еще на несколько сантиметров, поскуливая, как чертова шлюха. Потому что, черт возьми.

В прошлый раз я думал, что эти ощущения были случайностью, но я чертовски ошибался. Мне слишком сильно нравится ощущение растяжения от его члена.

— М-м-м… блять, малыш… ты как настоящий чемпион принимаешь мой член.

— Блять… — я опускаюсь дальше вниз, вбирая еще пару сантиметров, и мои ноги начинают дрожать.

— Господи… Ты такой молодец.

Еще немного.

— Блять… М-м-м. Мой член — единственный, который когда-либо побывает в этой тугой, маленькой дырочке.

— Очевидно… — выдыхаю я.

Он толкается бедра вперед, и я оступаюсь, но не успеваю упасть, как он обхватывает меня поперек живота и толкает к кровати. Я стою на коленях у края, обнимая матрас, пока он наваливается сзади, прижимаясь грудью в рубашке к моей спине, все еще находясь во мне.

Маркус оборачивает ремень вокруг моего горла и резко запрокидывает мою голову назад, и говорит прямо возле моего рта:

— Говори.

Мои губы приоткрываются от его близости, а новый угол проникновения позволяет ему войти еще глубже.

— Что… сказать?

— Что я единственный, кому ты позволишь себя трахать.

— Единственный.

— Блять, малыш, — он входит до самого конца, и я стону, роняя голову на матрас.

— Нет, — он дергает за ремень, заставляя меня посмотреть на него. — Смотри на меня, когда я владею тобой, малыш.

Это слишком. То, как он смотрит на меня, как прикасается ко мне, как трахает.

Все это слишком… слишком.

И я полностью растворяюсь в этом, когда он входит еще глубже, ударяясь пахом о мою задницу.

— Ох, блять… О да…

— Не отключайся, — толчок. Пауза. — Ты хоть представляешь, сколько раз я фантазировал о том, как трахаю тебя вот так?

— Ты фантазировал обо мне?

— Постоянно, — он снова толкается, набирая темп, вдалбливаясь в то самое место, от которого мой член начинает сходить с ума.

Кровать ударяется о стену от интенсивности его толчков, и я падаю за грань, которой является Маркус Осборн.

— Еще… — срывается с моих губ со стоном.

— Еще?

— Да… покажи мне, как долго ты фантазировал обо мне.

— Твою мать, — он впечатывает меня в кровать грубыми толчками. — Ты так хорошо меня принимаешь.

— П-правда?

Он лижет чувствительное место за моим ухом, затем хватает за подбородок. Когда я открываю рот, он плюет внутрь и стонет, а я пребываю в абсолютном благоговении.

Мне это даже… понравилось.

Во всяком случае, уши у меня очевидно покраснели.

— Правда… — толчок. — Ты единственный, кто удерживает меня на грани. Мне больше никто не нужен.

— Только попробуй, иначе я перережу тебе глотку и выпью всю твою кровь досух… — мои слова обрываются стоном, когда он глубже вколачивается в меня, попадая по тому самому месту снова и снова.

Он мрачно усмехается.

— Я же говорил. То, как ты становишься таким очаровательно кровожадным, меня заводит.

— Ох, блять… Я сейчас…

— Хочешь кончить?

— Да… жестче…

— Вот так? — он хватает мое лицо, проталкивая язык глубоко мне в рот, затем облизывает мои губы, пока вдалбливается, вдалбливается ивдалбливается в то самое место.

Мои глаза закатываются к затылку, когда из меня вырываются самые животные, безумные, развратные звуки.

— Да… да… прямо там… Унгх!

Маркус трахает меня жестко и безжалостно, касаясь тех мест, о существовании которых я даже и не подозревал.

Если я думал, что первый наш секс был грубым и интенсивным, то сейчас он буквально переворачивает все мои внутренности.

— Ты с-слишком глубоко.

— Тебе это нравится, малыш. Посмотри, какой беспорядок ты для меня устроил.

— Святое, блять, дерьмо… Я… кончаю…

Мое тело все дрожит, рот открыт, пока он пожирает меня, облизывая язык, обхватывая его губами и целуя меня с открытым ртом да так необузданно, что я распадаюсь на части.

В прямом и переносном смысле.

— Маркус… блять! — кричу я, когда мой член разбрызгивает сперму повсюду, а наши скользкие тела двигаются в едином ритме.

— Запомни, малыш, — я чувствую вкус его слов на своем языке. — Отныне кончать ты будешь только со мной.

— Да… да…

— Ты примешь мою сперму в эту тугую маленькую дырочку?

— М-м-м, — единственный звук, который я могу издать, когда он толкается глубже.

— Ты мой, и я могу метить тебя и кончать внутрь, да?

— Да.

— Моя любимая дырочка, — стонет он. — Никто не принимает меня так, как ты.

Мое сердце бешено колотится, хотя не должно, потому что он, скорее всего, врет. Он определенно говорил это миллиону других.

И все же… пока я смотрю на его полное похоти лицо, на яркие крапинки синего в его металлических глазах, на то, как он смотрит на меня, словно я единственный, кто сейчас существует, я предпочитаю верить в эту ложь.

Даже если только сейчас.

Я тянусь рукой назад и хватаю его за волосы.

— Наполни меня своей спермой. Разрушь меня.

— Блять, — низко стонет он, а затем грубо дергается, резким движением проходясь по бедрам. — Ох, блять… прими мой член… прими мою сперму.

Я нежно целуя его, пока он проживает свой оргазм и тепло разливается внутри меня.

— Бля-я-ять, — он прикусывает мой язык, пока я стону, а мой опустошенный член подергивается.

Черт возьми. Я только что кончил, и уже готов ко второму раунду?

Я моргаю, когда он отрывается от моих губ, и складку между его бровями углубляется вместе с хмурым взглядом.

— Чем-то в тебе… — он прикусывает мою нижнюю губу. — Я никак не могу насытиться.

Из меня вырывается стон, когда он выходит и отодвигается, но не успеваю я почувствовать пустоту, как он соскальзывает на пол позади меня.

— Ох, блять, — стону я, когда он хватает двумя руками мою чувствительную кожу.

— Не отключайся, малыш. Мы еще не закончили, — слышу я его грубый голос, пока сперма вытекает из моей задницы. — Я вылижу твою задницу, а потом трахну тебя еще раз.

Глава 29

Престон

— Останься сегодня на ночь.

Вот что сказал мне этот мелкий засранец.

И это был не приказ и не угроза, а, скорее, просьба.

И яостался. Чертов идиот.

Это была настолько ужасная идея, что я готов совершить харакири собственному мозгу.

Надо будет загуглить, как это сделать.

И раз уж на то пошло, поищу заодно, как, блять, перестать накручивать себя, потому что именно этим я сейчас и занимаюсь. Немного. Ладно, очень дажемного.

Я сегодня не пил таблетки, и, возможно, моя чересчур бурная реакция на парковке вызвана как раз этим. Маркус знатно вымотал меня безостановочным сексом, поэтому у моего мозга просто не осталось сил запустить этот знакомый ритм.

Скрежет.

Раз за разом, сначала медленно, а затем начинает ускоряться.

Потому что Маркус спит, а я — нет.

И не буду.

До этого я притворился, что уснул, после того как мы приняли душ и он так охрененно мне отсосал, что я начал нести какую-то чушь, когда кончал ему в горло.

Вообще, я прям паршиво начинаю себя чувствовать из-за этого всего, потому что он постоянно отсасывает мне так, словно это сущие пустяки, а я никогда ини за что не смогу этого сделать.

Не будь я таким эгоистичным ублюдком, я бы, в конце концов, каждый раз сам его останавливал, но моему члену слишком уж нравится рот Маркуса.

И вообще, смогу ли я в принципе когда-нибудь ему отказать?

Я смотрю на его сонное лицо. Он лежит на спине, уснув в обнимку со мной, но я отстранился, потому что от прикосновений с его кожей у меня встает.

Да, после того как я кончил как минимум пять раз за эту ночь. Засудите меня за это.

И мне даже не надо было для это выводить его из себя.

Сейчас я лежу на боку, подперев голову ладонью. Это единственная нормальная поза, в которой я могу спать на этой маленькой кровати, где мы вдвоем еле помещаемся.

Я не могу перестать разглядывать его великолепное обнаженное тело. Он надел боксеры, и простыня прикрывает его живот, но я все равно вижу замысловатые звенья цепи, спускающейся по его шее, боку и торсу.

А еще маргаритка и кинжал, чьи чернила поблескивают в мягком свете лампы на тумбочке — которую он не стал выключать по моей просьбе.

Просто сделал это без лишних вопросов и неуместных шуток. Кивнул и обнял меня сзади, а затем коснулся губами чувствительной кожи за моим ухом, прошептав:

— Я рад, что ты остался, малыш.

Так что, да, сегодня явно не самый подходящий день для моего любимого хобби — сбегать.

Особенно, когда онтак меня обнимает, так разговаривает со мной.

Надо позвонить отцу и спросить совета, как не стать слишком мягкотелым и тупым, потому что в реальности Маркус не захочет оставаться со мной.

Особенно, когда узнает, что я для него опасен.

Вот почему я не ложусь спать — чтобы случайно, блять, его не убить, когда он ненароком прикоснется ко мне во сне.

Но и бодрствовать всю ночь — тоже не самое гениальное решение, потому что я продолжаю пялиться на эту маргаритку и кинжал, что только лишний раз провоцирует белый шум в моей голове.

Где сейчас, к слову, роятся самые разные запутанные сценарии, и самая главная мысль — что Маркус стопроцентно набил эту татуировку ради какой-то девчонки.

И это не его мама. Да, в его доме полно растений и цветов, но в основном это розы, значит, его мама любит именно их. Если бы тату было для нее, то и набил бы он розу, и не стал бы делать ее в таком интимном месте — которое можно увидеть только, когда он голый.

Кто, блять, произвел такое огромное впечатление на этого бесчувственного, непреклонного и злопамятного ублюдка, что он набил эту татуировку на своем теле?

Да, это мог быть просто, типа, прикольный эскиз, который он придумал сам, но ни хрена подобного. Я спрашивал его об этой татуировке, и тогда в его глазах появилось это отвратительно ностальгическое выражение, прежде чем он спрятал его за семью замками и сказал, что это секрет.

И поставил мне гребаный ультиматум — сначала узнать значение моей татуировки. А это я унесу с собой в могилу, но, честно говоря, уже думаю просто ему соврать, чтобы выудить всю правду из него.

Потому что я спрашивал его бывшую девушку Даллас — втайне от Кейна, потому что в последнее время он уже начал что-то подозревать, а допросы с пристрастием мне совершенно неинтересны.

В любом случае я спросил у Дестинис Чайлд17, знает ли она о какой-нибудь бывшей Маркуса, которую он сильно обожал и которая любила маргаритки. Втирал ей, что хочу потом, естественно, использовать ее против него. А Дефра ответила, что никогда не стала бы подвергать какую-либо девушку такой опасности, даже если бы знала.

— Ты вообще знаешь Маркуса? — она недоверчиво посмотрела на меня. — Этот парень не способен любить.

— Это не помешало тебе с ним встречаться.

— Ошибка, от которой я в жизни не отмоюсь. Знаешь, почему я бросила его всего через две недели?

— К тебе вернулся здравый смысл?

— В том числе, а еще он пытался пустить меня по кругу со своими товарищами по команде, — ее губы скривились.

— Да ладно?

— Ага. Он сказал, типа, что ему нравится смотреть, как его партнеров по сексу жестко трахают другие.

Интересно, делился ли он той девушкой, ради которой набил эту гребаную татуировку с маргариткой.

Мои пальцы подергиваются, и я представляю себе нож в руках, — как я режу, бью и, блять, уродую эту татуировку, пока она не превратится в кровавое, грязное и неузнаваемое месиво…

Господи.

Какого черта я дал волю этим кровожадным мыслям? И что это за… чувство? Чертова потребность обладать, приковать его к себе, чтобы у него никогда не было выхода.

И я еще говорил, что это просто секс, но кого я, блять, обманывал?

Ни за что на свете я бы не позволил использовать себя, как жадную маленькую шлюху, будь это просто секс. И не позволил ему так интимно прикасаться ко мне, обнимать меня…

Блять… Я позволил ему меняобнять.

Это все еще кажется странным, моя кожа покрывается мурашками, и иногда этодействительно причиняет боль похуже любого его удара ремнем, но ему не нравится, когда я держу дистанцию.

Думаю, если продолжу убегать, он просто меня бросит.

Какмама.

Я ерзаю, и синяки на моей заднице и бедрах адски горят. Маркус намазал их какой-то мазью, но они все равно болят.

С приглушенным стоном я немного ерзаю, чтобы рассмотреть его поближе. Изгиб его носа, жесткая линия челюсти — все в нем выглядит таким пропорциональным.

Непослушная прядь волос падает ему на лоб, и я нежно убираю ее, задерживая руку на его лице. Кожу немного печет, как и каждый раз, когда я прикасаюсь к нему, мое тело противится самой мысли о том, чтобы быть с ним так близко, но держаться от него подальше я не могу.

Не могу остановиться.

Даже если чувствую, что мои демоны разрывают меня изнутри на части.

И несмотря на их стоны, завывания и вспышки боли, я все равно не двигаюсь, позволяя своим пальцам задержаться на его теплой коже.

Был ли я когда-нибудь настолько очарован девушкой, которую трахал?

Черта с два. Никогда не лежал с ними в постели и не прикасался к ним.

Теперь я понимаю, что раньше секс был для меня просто бессмысленной разрядкой. Способом снять напряжение, имеющим такое же значение, как убийство и поножовщина.

Но все это было временным, — что длилось лишь мгновение, а затем тихо исчезало.

Да, я любил трахаться — власть, связывание, животная страсть, но все это было таким… пустым.

Секс с Маркусом — это совершенно другое, слишком интенсивное, всепоглощающее и… не пустое.

И я понятия не имею, как, блять, с этим справляться.

Мне кажется, что однажды он так глубоко в меня проникнет, — куда-то за пределами моего физического тела, — что я просто рухну, как карточный домик. Или, может, тихо и бесцеремонно лопну, как гребаный мыльный пузырь.

Но это будет не здесь и не сейчас.

Игнорируй. Притворись, что все в порядке.

Наверняка он ничего не заметит, ведь я всегда был мастером игры в идеальную жизнь.

Все это закончится еще до того, как он залезет мне под кожу.

От этой мысли у меня перехватывает горло, пока я просто на него смотрю.

Маркус выглядит таким умиротворенным, когда спит… не ворочается, не страдает от ночных кошмаров. Будто, нормальный.

Он шевелится, и я отдергиваю руку, когда он, моргая, открывает глаза. Секунду он смотрит на меня, и его губы растягиваются в ленивой улыбке.

В груди что-то екает, и где-то в ее глубине раздается глухой стук.

Блять.

Разве от простой улыбки я должен чувствовать себя так, будто нахожусь на грани срыва?

Маркус смотрит на настенные часы — на циферблате три часа ночи, — и его улыбка сменяется хмурым взглядом.

Нет, вернись. Улыбка мне нравится больше.

— Не можешь заснуть?

Его голос хриплый после сна и не должен звучать так сексуально. Просто к слову.

Он садится, матрас прогибается и скрипит под его весом, когда он тянется к моим боксерам и сжимает мою задницу.

— Из-за этого?

— Ай! — я отталкиваю его руку. — Размечтался. Вовсе нет.

— Я так и думал, — рокочет его голос. — Ты шлюшка, падкая на боль.

— Заткнись, — я прочищаю горло. — Лучше ложись обратно спать. Не думай обо мне.

— Не-а, — он откидывается спиной на изголовье кровати и ерошит мне волосы. — Я составлю тебе компанию.

— Тебе… не обязательно… — я замолкаю, потому что уже начинаю запинаться. — Я уже привык. Я мало где могу нормально спать.

Он хмурится еще сильнее.

— Даже, когда ты спишь у Джуда?

— Почти нигде, — шепчу я, и мое горло снова сжимается, словно сопротивляясь сказанным словам.

Словно они вот-вот взорвут меня вместе с собой.

Я сажусь рядом с ним, наши плечи соприкасаются, пока я выдавливаю улыбку, прогоняя дискомфорт.

— Джуд покупает мне всякую хрень, чтобы я лучше спал, но и от нее толку особо никакого, а у меня просто духу не хватает сказать ему об этом. Он так пытается мне помочь.

— Похоже, он тот еще любитель совать нос в чужие дела.

— Эй, — я толкаю его своим плечом. — Не говори так про моего лучшего друга, иначе я порежу тебя на такие мелкие кусочки, что родная мама не узнает.

— Лучший друг, говоришь? — его тон немного холодеет.

— Ага. Я с ним и в огонь, и в воду готов. С Кейном мы тоже близки, но с Джудом мы, типа, всегда были немного больше похожи.

— Вы не похожи. У вас абсолютно разные характеры.

— Да, но у нас было одинаково дерьмовое воспитание, с примесью проблем с мамочками, спонсируемое щепоткой стоических папочек.

— Как и у меня.

— Что у тебя? Нормальная мама?

Он щурится.

— Стоический отец. На самом деле, все даже хуже, потому что я никогда не был ему нужен.

— Может, оно и к лучшему, — я сглатываю. — Знаю, ты, скорее всего, все-таки не сможешь сбежать от нашего мира, но ты попадешь в него уже будучи зрелым и достаточно взрослый, так что сможешь за себя постоять.

Он смотрит на меня какое-то мгновение, и я прикусываю внутреннюю сторону щеки, а затем выпаливаю:

— Будь осторожнее с Сереной. Да, она твоя сестра, но родственные связи в «Венкоре» значат ровным счетом ничего. Хороший пример моя ненаглядная бабуля. Она бы отдала меня на растерзание ведьмам, если бы так могла обменять на наследника получше.

— Что?

— Ага. Старая карга считает меня позором фамилии Армстронгов, и, в общем-то, несильно ошибается, — я отмахиваюсь. — В любом случае, Серена не то чтобы плохая сама по себе, но она в близких отношениях с моим дядей Атласом и Джулианом… О, Джулиан — старший брат Джуда, и он типа настоящий психопат, помешанный на власти. В принципе, так можно сказать про каждого из них троих, так что если она обратится к тебе с какой-нибудь просьбой, просто будь осторожен, хорошо? Она и в жертву дьяволу будет готова тебе принести, если так сможет получить желаемое.

Его губы растягиваются в широкой ухмылке.

— Чему улыбаешься? Я абсолютно серьезно.

— Мне нравится, что ты за меня волнуешься.

— Кто? Moi18? — я делаю вид, что осматриваюсь по сторонам, в то время как шею обдает жаром.

Он тихо смеется, но не настаивает.

— У нас с Сереной есть уговор, но ты прав, доверять ей нельзя. Однако, я знаю, как с ней разобраться.

— Как?

— Через отца. Думаю, он единственный, кто может помешать ей причинить боль маме, — он проводит рукой по волосам. — Но я искренне ненавижу просить его о чем-либо.

Мне не нравится эта внутренняя борьба среди Осборнов, в центре которой оказался Маркус. Совершенно не нравится.

Всем известно, что Серена устраняет любого, кто представляет для нее угрозу. Что, если она решит, что Маркус — не возможность, а помеха? Что тогда?

Тогда ее навестит мой самый мерзкий демон.

Но, как говорит Кейн, это просто реакция, от которой толку будет мало, если она закатает Маркуса в фундамент одного из зданий своей семьи.

Что я могу сделать, чтобы не допустить такого исхода?

Маркус пристально смотрит на меня, склонив голову, и от выражения его глаз по моему телу пробегает дрожь.

— Почему ты так на меня смотришь? — тихо спрашиваю я.

— Любуюсь.

Боже. Я чувствую, как жар разливается по всему моему лицу. Надеюсь, яне краснею, как маленькая сучка.

— Разве ты мной еще не налюбовался?

— Нет. Никогда.

Ну пиздец. Теперь я уверен, чтокраснею. Божечки, и когда он научился быть таким очаровательным?

Мудак.

Его губы изгибаются в улыбке, и я хмурюсь.

— А теперь ты чему улыбаешься?

— Ты просто так очаровательно выглядишь.

— Перестань улыбаться.

— Но ты же сам говорил мне чаще улыбаться.

— Когда, блять, такое было?

— Давно. Ты сказал, что я красивый, когда улыбаюсь.

— То есть, да… — я осекаюсь, а он ухмыляется еще шире. Могу я, блять, умереть прямо сейчас, пожалуйста и спасибо?

Поверить не могу, что я в здравом уме назвал его красивым.

Серьезно, убейте меня.

Я прочищаю горло, пытаясь разрядить обстановку.

— Эй, Маркус?

— М-м-м? — его голос хриплый, и звучит он явно уставшим. Мне не по себе от того, что я не даю ему спать, когда он явно устал. Может, стоит прикинуться спящим, чтобы он перестал поддерживать мою дурацкую бессонницу?

Но сначала я должен спросить кое-что.

— Ты бы хотел делить меня с другими?

Он выпрямляется, ленивое выражение, которое раньше было на его лице, исчезает в ту же секунду, сменяясь прищуренным взглядом.

— С чего вдруг такой вопрос?

— Просто.

— А ты этого хочешь? — медленно спрашивает он. — Чтобы я делил тебя с другими? Смотрел, как тебя жестко трахает какой-то другой гребаный член…

— Ни черта подобного. Я же говорил, что ни один другой мужчина не прикоснется ко мне, — моя кожа покрывается мурашками, и я уже немного жалею, что задал этот глупый вопрос, потому что выражение лица Маркуса теперь невозможно понять, — оно плотно стянуто пеленой насмешливой, закипающей ярости.

— Тогда что? Хочешь, чтобы я смотрел, как ты трахаешь женщину?

Я пожимаю плечом, даже если эта перспектива не вызывает во мне никаких эмоций.

— Я подумал, что, возможно, этого хочешь ты. Слышал, ты подобным увлекаешься.

— Уже нет.

— И?

— И что?

— Мной бы ты поделился?

— А ты, Престон?

— Что?

— Ты меня слышал, — он склоняет голову набок, тон его голоса слишком спокойный, но его слова все равно глубоко меня ранят. — Ты бы сидел и смотрел, как я вдалбливаю свой член в задницу или киску, пока они кричат, стонут и…

— Я их, блять, убью, — огрызаюсь я, тяжело дыша. — Сунь свой член в любую другую дырку, и я перережу им их гребаные глотки. Не испытывай меня.

— Вот тебе и ответ, — он улыбается, дважды погладив меня по щеке, прежде чем опустить руку. — Никакой дележки, мы друг друга поняли?

— Но ты же к этому привык.

— Только не с тобой. Я отвергаю саму мысль о том, что кто-то другой может к тебе прикоснуться. И начинаю сходить с ума только от мысли об этом.

— Я тоже, — говорю я, прежде чем успеваю прикусить язык, и улыбка Маркуса становится шире.

— Рад, что мы поняли друг друга.

Его рука опускается на мое бедро, поверх боксеров. От ее тепла у меня начинает кружиться голова, так что я едва слышу, как он произносит:

— Ты правда не собираешься спать?

Я качаю головой, потому что его рука все еще на моем паху, и мне это слишком нравится, поэтому я совсем ни на чем не могу сосредоточиться.

— Даже немного? — уговаривает он, разминая плоть своими длинными пальцами.

— Лучше не надо, — рассеянно говорю я, гадая, не сдвинет ли он ее немного выше.

От этой мысли мой член подергивается.

Блять.

Снова?

Серьезно, член, соберись.

— Из-за того, что случилось в прошлый раз? — шепчет он. — Ты боишься показать мне эту свою сторону?

— Нет, я боюсь, что причиню тебе боль… — я поднимаю голову, внезапно осознав, что только что сказал. Блять.

Он околдовал меня своей рукой, и я начал нести какую-то чушь.

— Я хотел сказать… это… — я замолкаю, с силой вонзая зубы в нижнюю губу.

Маркус хватает меня за подбородок, просовывая большой палец между моими зубами и губой, пока я не отпускаю ее.

— Я же уже говорил тебе. Ты не сделаешь мне больно.

— Не будь так в этом уверен. Ты не знаешь, каким я могу быть, когда не в себе.

— Знаю, — он приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него. — Я видел тебя в том лесу, с ног до головы в крови, и видел твое состояние на вершине того обрыва и после одного из твоих ночных кошмаров. Явидел тебя, Престон.

— Нет! — огрызаюсь я, отталкивая его руку. — Это была просто прелюдия, а не я. Я говорил тебе, блять, держаться от меня подальше, Маркус. Я предупреждал тебя не хотеть меня.

Он хватает меня за затылок, притягивая к себе.

— Я сам решаю, чего я хочу, это понятно?

— Но ты хочешь ненастоящую версию меня!

— Я хочу ту версию, которая сейчас в моих объятиях. Разве она ненастоящая? — он проводит пальцами по моему затылку, щеке, подбородку, и я чувствую, как распадаюсь на части.

Мое прерывистое дыхание смешивается с его размеренным, и я останавливаю себя, чтобы ненароком не ляпнуть:

— Она — просто мираж.

Я прямо сейчас — всего лишь образ. Скопление атомов, молекул и гребаной химии.

Но он этого не поймет.

Поэтому я бесстрастным голосом говорю то, что для него будет проще услышать:

— Ты как-то спрашивал, какой у меня диагноз. Что ж, пожалуйста. Мне диагностировали антисоциальное расстройство личности. Некоторые признаки нарциссизма. Щепотка биполярного расстройства. И, о, иногда психотические галлюцинации. Поздравляю. Ты трахаешь ходячий справочник по психиатрии.

Я замираю в ожидании, когда упадет занавес и Маркус сдастся или хотя бы посмотрит на меня с тем встревоженным или жалким выражением лица, с которым обычно смотрят на меня другие.

Иди к черту, мозг, за то, что все испортил своим тупым защитным механизмом. Не мог позволить мне трахнуть его перед этим еще пару раз?

Нет, говорит один мой мозг другому моему мозгу. Вы слишком сблизились. Это опасно.

Точно.

Вот почему мы сейчас в процессе того, чтобы заставить всех меня ненавидеть или испытывать ко мне отвращение, пока вокруг не останется ни души.

Понял, король саморазрушения.

Возможно, тогда хоть в тот момент, когда рядом со мной не останется никого, у меня отсохнут яйца и я сдохну.

Пальцы Маркуса все еще поглаживают мою щеку, выражение его лица остается неизменным.

— И?

— И? — недоверчиво переспрашиваю я, а затем повторяю более громким голосом: —И? Я только что сказал тебе, что я псих.

— Ты не псих. Просто твой мозг устроен иначе.

Мой подбородок дрожит, но я поджимаю губы.

— Ага. Иначе в том смысле, что я убиваю людей просто для того, чтобы почувствовать себя нормальным человеком.

— …ладно.

— Это что еще, блять, за реакция такая? — я отталкиваю его, потому что от его прикосновений у меня мутится рассудок. — Я сказал тебе, что убиваю людей ради забавы, а ты просто говоришь «ладно»?

Он пожимает плечом.

— Если бы кто-то причинил боль тому, кого я люблю, я бы тоже совершил убийство.

Моя верхняя губа приподнимается в оскале, а мозг из кожи вон лезет, чтобы заставить Маркуса возненавидеть меня.

— Я причиняю им боль не потому, что они причиняют боль тем, кого я люблю. Я делаю это радисебя. Ради адреналина. Ради того короткого затишья, которое наступает после. Чтобы, блять, почувствовать себяживым. Разве ты не находишь это отвратительным?

— Каждому свое, принц фей.

— Перестань притворяться, что это нормально.

— А кто вообще говорит об адекватности? Мы оба далеки от этого определения, и честно, мне плевать на то, что ты убиваешь. Выживай любым возможным способом. Вот что важно. Если ради этого тебе придется окрасить мир в красный, так тому и быть.

Теперь я реально начинаю безостановочно дрожать.

— Сомневаюсь, что ты сказал бы то же самое, если бы я перерезал кому-то глотку прямо на твоих глазах.

— Наверное, я бы посчитал это даже сексуальным, если бы ты убил ради меня.

Мои губы приоткрываются, прежде чем я снова их сжимаю.

— Ты реально больной.

— Именно поэтому мы и совместимы, тебе не кажется?

— А что насчет тебя?

— А что я?

— Ты бы убил ради меня?

— Да.

Он произносит это без малейших колебаний, словно это само собой разумеющееся.

Я моргаю. Что-то теплое и пугающее сжимается у меня глубоко в груди.

Это, что, у меня сейчас замерло сердце?

Какого хрена?

— А ты, Престон? — Маркус хватает меня за подбородок, резко притягивая к себе. — Ты бы жил ради меня?

— Хватит шут…

— Я не шучу. Ты принадлежишь мне, помнишь? И раз уж ты мой, я говорю тебежить. Ради меня.

Я тяжело сглатываю, но ничего не говорю.

Не могу.

Мое горло настолько забито эмоциями, что, кажется, я вот-вот начну задыхаться.

— Пообещай мне, — говорит он тоном, не терпящим возражений.

— Л-ладно, — я прикусываю язык и пытаюсь отпустить его, потому что какого хрена я заикаюсь?

— Иди сюда, — Маркус крепче обнимает меня, утягивая за собой на кровать и прижимая к теплу своей груди.

Я не спорю, не сопротивляюсь, просто позволяю ему положить мою голову себе на плечо, пока его мускулистые руки обвивают меня.

На этот раз он обнимает меня спереди, положив подбородок мне на макушку.

— Спи. А я буду рядом.

Возможно, сказывается моя усталость или просто необходимость отдохнуть после нескольких дней бессонницы, а еще это может быть из-за объятий Маркуса. Его запаха и дыхания.

Возможно, вообще из-за всего вместе.

Но я крепко обхватываю его поперек живота и впервые в жизни закрываю глаза, зарываясь лицом в чью-то шею, а не в своих собственных демонов.

Все это плохо кончится.

Но прямо сейчас мне абсолютно плевать.

Глава 30

Маркус

Когда я был маленьким, мама и другие взрослые всегда поражались тому, каким умным и зрелым я рос.

Собранным.

Спокойным. Взрослым в теле ребенка.

Именно такими словами они меня описывали.

Не уверен, с чего и почему это началось. Мама как-то упомянула, что в каком-то смысле я пошел в отца. Она сказала «умный», чтобы не говорить «холодный».

Но, наверное, в этом плане ядействительно сын своего отца.

Мне нравится моя способность находить решения, замечая закономерности и устраняя сам корень проблемы. Так я устроен — так я чиню машины и играю в хоккей.

И именно это делаетменя тем, кто я есть.

Однако сейчас у меня возникло небольшое затруднение с этим смертоносным парнем, который облепил меня всем своим телом.

Сейчас утро, а руки Престона по-прежнему мертвой хваткой обвивают мою талию, его голова уткнулась в изгиб моей шеи, а нога перекинута через мою.

Пару часов назад ему приснился кошмар: он неудержимо дрожал и бормотал слова вроде: «Не надо…», «Мамочка…» и «Папочка…»

Его голос звучал надорвано, хрипло и немного сдавленно, словно он задыхался. На ресницах застыли слезы, а губы дрожали, пока он продолжал звать родителей.

Казалось, мою грудную клетку тогда раскалывало пополам.

Я никогда раньше не слышал, чтобы Престон говорил таким совершенно разбитым тоном, и то, что я не мог прекратить его страдания, потрясло меня до глубины души.

Впервые я не смог найти решение. Не смог проникнуть в его сны и прикончить его демонов.

Мне оставалось только гладить его по волосам и плечу, стараясь не разбудить, поскольку это, судя по всему, его бесит.

На этот раз я похлопывал его по спине, пока все не закончилось, шепча:

— Я здесь.

Даже если он меня не слышал, если его захватила какая-то неведомая сила, я хотел, чтобы он знал: я рядом.

Какое-то время ему становилось только хуже: он рычал, и выглядело это так, словно его режут заживо, но затем, медленно, мало-помалу, расслабился и снова провалился в глубокий сон.

С того момента я не сомкнул глаз.

Все это время одной рукой гладил его мягкие золотистые волосы, а другой копался в его телефоне.

А что?

Это единственный способ узнать о нем хоть что-то. Да, изначально я думал подождать, пока он сам мне откроется, но если судить по прошлой ночи — или сегодняшнему раннему утру, — этот номер не пройдет.

Престон умеет раскрываться, но делает это исключительно разрушительно. Он рассказал мне о своих психологических проблемах, полностью рассчитывая, что я испытаю отвращение и брошу его. Так что, если я попытаюсь снова подтолкнуть его к этому, он просто воспользуется шансом выставить себя невыносимо проблемным типом.

Будет принижать свой ум, выставлять себя обузой и делать все возможное, чтобы заставить меня его возненавидеть.

Бросить его.

Оставить барахтаться в сложном хаосе собственного разума.

В любом случае, у него ничего не получится — не существует таких вещей, которые Престон мог бы сделать или сказать, чтобы заставить меня его возненавидеть.

Так было всегда, даже когда он вел себя как провоцирующий мудак во время матчей. Конечно, я ставил его на место, но это было продиктовано соперничеством, а не ненавистью.

И, возможно, даже тогда какая-то часть меня просто хотела, чтобы еезаметил принц фей из моего детства.

Полнейшая нелепость, знаю.

Теперь же я не хочу, чтобы он скатывался в режим самокритики, самоуничижения и ненависти к себе, прикрываясь черным юмором. Мне это не нравится.

Ему явно было больно, он цеплялся за остатки своего рассудка окровавленными пальцами, и очевидно был… потерян.

И я больше не позволю ему оказаться в таком положении.

Но для этого я должен выяснить первопричину, поэтому как раз и начал рыться в его мобильнике.

Я несколько раз видел, как он вводил пароль после того, как ворчал, что телефон не распознает его «роскошное личико».

Но, естественно, первое, что я ищу — это наша с ним переписка.

И клянусь, я записан у него как «До обидного горяч».

Поразительно, каким очаровательным он может быть, даже не пытаясь.

Эй, по крайней мере, он считает меня горячим. Первую часть я проигнорирую.

Затем я залезаю в его заметки, выделяю их все и отправляю себе на почту, чтобы потом подробно изучить. Удалив из его почтового ящика это письмо, я снова открываю сообщения.

Там висит несколько смсок от девчонок, и я прищуриваюсь. Некоторых он заблокировал, а другие просто не читает или отшивает.

Да, есть закономерность. Отказы, блокировки и игнорирование начались с… того самого матча, после которого я вторгся в его жизнь.

Я просматриваю историю его переписок с ними, потому что, судя по всему, в настроении помучить себя.

Это нерационально, но грудь охватывает жгучее пламя от того, как он с ними разговаривает. Он умеет идеально сочетать флирт с юмором и отточил этот навык до совершенства. Что он никогда не использовал со мной, разумеется, поскольку сопротивлялся нам всеми фибрами души.

Я не должен ревновать к каким-то девчонкам, с которыми он трахался, особенно учитывая мой собственный послужной список, но скажите это моей пылающей груди.

Я прокручиваю экран до группового чата с Кейном и Джудом. Название ему точно придумал он, учитывая, что чат именуется «Фан-клуб Престона».

Судя по всему, он постоянно его переименовывает, потому что в истории изменений видны названия: «Комитет обожания Престона», «Гадюки, только горячие» и «Престонверс».

Я пролистываю кучу сообщений, где Престон ведет себя невероятно драматично, а Джуд и Кейн либо осаживают его, либо угрожают. В результате он становится еще драматичнее и угрожает им в ответ.

О, и он говорил обо мне — ну, в основном после того, как сжег мой мотоцикл, на что Кейн и Джуд сказали, что это плохая идея. Именно. Они абсолютно правы. После того инцидента я конкретно решил за него взяться и в итоге заполучил.

В свои объятия.

В групповом чате я нашел совсем немного информации. Кейн и Джуд явно гиперопекают его. Постоянно проверяют, принял ли он таблетки. Даже вчера поздно ночью они оба писали с вопросами, где он находится, и Джуд даже спросил:

— Что это, блять, было на парковке? Ответь мне, Прес. Ты в порядке?

Немного поворчал, а потом ответил, что в порядке и ночует у отца.

Лжец.

Джуд и Кейн часто упоминают слово «срыв». К чему он, полагаю, склонен.

Его переписка с Джудом в основном крутится вокруг таблеток, еды, тренировок и прочих раздражающих бытовых мелочей, учитывая, что они живут вместе.

И мы должны как можно скорее решить и эту проблему.

Если ему нужно, чтобы кто-то его контролировал, это буду я, ане Джуд.

И нет, мне плевать на их статус «лучших друзьяшек». Мне не нравится, когда другой мужчина нянчится с тем, что принадлежит мне.

Этомоя работа.

Я открывая его переписку с отцом, поскольку, очевидно, у него с ним проблемы, которые он отказывается решать. «Отец (он же Проблемы с папочкой)» — как записал его Престон — именно такой, каким я и представлял себе главу семьи Армстронгов. Немногословный, суровый, явно теряющийся перед чрезмерным юмором Престона и его железобетонными методами самообороны.

Стоит его отцу стать серьезным, что происходит почти всегда, Престон выдает самые нелепые и неожиданные ответы.