— Юль, ну чё ты делаешь? — застывает в дверях нашей спальни и смотрит.

Даже сейчас, когда я так зла на него, не могу отрицать, как чертовски хорош. Обдаёт своей сраной харизмой! Пахнет гелем для душа, который я подарила ему на 23 февраля. Пускай моется. Мне не обидно! Ничуть.

— Юль, — говорит, ковыряя в ушах ватной палочкой, — У тебя ПМС? Вроде рано ещё.

Я изо всех сил игнорю его. ПМС? Хуже! У меня озарение. Мне 33. А чего я добилась? Работа бухгалтером. Круть! Ни семьи, ни детей. И сожитель, который играет в приставку и дарит серёжки для пирсинга на день рождения.

Нет, Ромка работает. Он pr-менеджер. Мало того! Я живу в его студии. Он красив, как скульптура. Находчив. У нас много общего! Мы любим артхаус, оливки и прозу Коэльо. Но… как оказалось, по-разному смотрим на жизнь.

— Ты из-за пирсинга? Это ж прикол! — продолжает, — Не хочешь, не делай. Я так…

Это он про серёжку. Ведь мне «повезло». Нормальные люди рождаются летом. На крайняк в октябре, когда календарь не содержит особые даты. Меня угораздило появиться на свет за день до женского дня! Мама всегда говорит, что судьба подарила ей дочь. Ну а дочери — кукиш, намазанный маслом.

Ведь мой собственный праздник, померкнув на фоне Великого женского дня, остаётся забыт. Зачем разоряться, если можно поздравить всего один раз? Только с чем? С днём рождения, или с 8 марта?

Ромик поздравил. Ага! Так поздравил… От всей своей жлобской души! Я поднимаю глаза на коробочку. Классический бархатный красный обжёг мою руку, когда я взяла.

Кольцо? Ну, конечно! А что же ещё? Наконец-то созрел. Через 7 лет отношений. Через целых три года сожительства. Давно понимала, «тест-драйв» затянулся. Но всё не решалась ему намекнуть. А тут он сам!

Я затаила дыхание, и даже зажмурилась, уже представляя бриллиант в золотой окантовке. Даже если без камня, плевать! Безымянный на правой руке, предвкушая обновку, чесался и нервно подрагивал.

Щёлкнул замочек, коробка открылась, а в ней…

— Я хочу, чтобы ты проколола пупок, — прошептал мне на ухо Савушкин, и полез под футболку ладонью.

Я поймала её, потянула назад.

— Может, лучше соски? — предложила с иронией в голосе.

Ромка повёлся. Представил себе и блаженно сощурился:

— Не! Я ж люблю присосаться. Это будет мешать, — передумал, рукой потянулся к груди.

Я, предваряя решительный жест, заслонилась локтями.

— Давай лучше клитор? От тебя всё равно не дождёшься, — обиженно хмыкнула я, тем самым давая понять, что губы его там бывают достаточно редко.

Ромик тут же решился исправить оплошность. Рука, как змея, угодила под плед, под которым мы вместе лежали, смотрели сериал.

— Не хочу! — крепко сжала колени.

— Ты обиделась что ли, Юлёк? — озадачился Ромик.

А я не решила ещё: я обиделась, или устала? Осознание правды пришло лишь к утру. Ночью снилось, как я в белом свадебном платье. И Савушкин рядом. Но только не в чёрном костюме, а в старых домашних штанах. Проснулась в слезах! Ощутила себя полной дурой. И решила, что хватит с меня…

— Ром, не в этом дело, — прекращаю я сборы.

— А в чём? — он, демонстрируя бицепсы, продолжает стоять у двери.

— Мы три года живём. А что дальше?

Савушкин хмурится. Светлый ёжик волос после душа торчит как попало. Вот таким он мне нравится больше. Уютный, растрёпанный, мой.

— А что? — повторяет.

Я сажусь на кровать, и пытаюсь прогнать подступившие слёзы:

— Так и будем вдвоём, до конца наших дней?

Ромик моргает:

— Ты чё? Юль! Только ты это… Не говори, что беременна, ладно?

Мне даже смешно:

— Хорошо, не скажу.

Страх у него на лице забавляет меня. Интересно, а если б сказала?

— Так да, или нет? — упорствует Савушкин. И глядит, не моргая. Будто жизнь на кону!

Я вдруг понимаю, что он не захочет детей. Никогда. Что больше всего ценит Савушкин, так это — свободу.

Ищу подтверждение этой догадки:

— Ты разве не хочешь семью и детей? Не сейчас. Через год, или два.

Ромка, поняв, что я не беременна, делает выдох. Как шарик! Сдувается долго, со свистом. И закрывает глаза:

— Юлёк, твою ж мать! Чуть не помер.

— Ром, мне уже тридцать три, — говорю.

— Я в курсе, — открыв один глаз, отзывается он, — Но это не повод бросать меня, да? У тебя кризис среднего возраста, это пройдёт.

— Кризис среднего возраста, Савушкин, это то, что настигнет тебя к сорока! Когда ты поймёшь, что, кроме работы, у тебя ничего не осталось.

— Аааа! Я, кажется, понял, — взрывается Ромик, — Это бабский гундёж? Кто мы друг другу? Куда движутся наши отношения? Да? Это оно? Юль! Ну, ведь ты ж не такая, как все? Мы же на том и сошлись, что тебе это на фиг не надо?

— Что «это», Ром? — уточняю.

— Да всё это, что женщинам надо! Дети, свадьба, штамп в паспорте. Не ты ли мне говорила, что всё это — хрень? Что ты даже под страхом смертной казни не хочешь, как Дашка?

Дашка — это подруга. У которой, к тридцати трём годам, обожаемый муж-подкаблучник и двое детей.

Савушкин давит, поймав мой настрой:

— Или ты притворялась, чтобы только понравиться мне?

А я вспоминаю фильм «Экипаж». Не ту несусветную муть, которую сняли недавно. А тот, старый фильм. Где стюардесса Тамара сказала герою Филатову: «Как же ты не понимаешь? Ведь всем женщинам нужно одно».

Вспоминаю себя двадцатишестилетнюю. Влюблённую по уши в Ромку! Да я бы сказала тогда, что угодно, лишь бы его получить. Но верила, дура, что время изменит его нерушимые взгляды. О том, что «брак — это зло». И «зачем вмешивать в свои отношения государство»? О том, что «дети — обуза». Зачем «портить наш гармоничный союз»?

— Юлааа, ну, Юлаа, ну скажи что-нибудь? — вопрошает, присев передо мной на корточки. А глаза голубые, как небо! С надеждой глядят на меня.

Он берёт мои руки в свои:

— Ведь нам хорошо вместе, да?

Я киваю, боясь, что расплачусь.

— Ну, а чё? — произносит. И в этом коротком «а чё?» я отчётливо слышу: «А чё тебе надо?».

Мне надо всё сразу! Фату и фотографа. Кольцо, не в пупок, а на палец. Ребёнка с такими глазами, как у него.

Я вдруг так явственно вижу себя с малышом на руках. И становится больно! Отняв свои руки, бросаю короткое ёмкое слово. И в нём заключается суть:

— Всё.

Вот и всё. Он встаёт и уходит на кухню. Там долго и яростно делает чай. Я кидаю в распахнутый «рот» чемодана обновку. Дорогое бельё. Покупала для Ромки. Хотела его соблазнить! Вынимаю. Решаю оставить на память. Зачем мне такое теперь?

По марту не скажешь, что он из весенних. Слякоть и грязь под ногами. Слякоть и грязь на душе! А я с чемоданом и клеткой стою, жду такси. Попугай с «редким» именем Кеша, наш общий питомец, шуршит в глубине, под завесой из ткани. С трудом умудрилась его отобрать.

— Юль, вообще-то это я покупал Иннокентия! — воспрепятствовал Ромик.

— Вообще-то, ты мне его подарил, — напомнила я.

Какаду изумительно редкого цвета. Я назвала его «брызги шампанского». А когда он болтает, на макушке вздымает большой гребешок.

— Но я тоже к нему привык! — нахохлился Савушкин. Отчего стал и сам походить на пернатого.

Знаю я, чем его покорил Иннокентий! Ромка долго учил его фразе. А после — гордился, когда попугай наконец-то пропел:

— Ррома хорроший! — и так всякий раз.

— Можешь брать его на выходные, — объявила, достав их кухонной стены небольшое парео.

И уже собиралась набросить на клетку, как вдруг:

— Ррома хорроший! — польстил ему Кеша.

— Ну, вот, — оживился Роман.

— Ничего, отвыкнет, — равнодушно ответила я, и укрыла болтливую птицу.

Но Савушкин быстро не сдался, поплёлся за мной в коридор.

— Юль, ты вообще поступаешь, как стерва.

— Чего это? — я распрямилась, ища в настенном шкафу, свой берет.

Столько вещей накопилось! Придётся не раз возвратиться сюда.

— А того! — Ромик встал в позу, давя своей мощью, — Это ты обманула меня! Я тебе сразу сказал всё, как есть. Мне перед тобой не в чем оправдываться.

— Так я и не жду оправданий, — ответила я и напялила шапку.

Пальто застегнула, и волосы вынула из-под воротника:

— Просто наши дороги расходятся.

— Вот так, значит, просто? — посетовал он.

«Нет, не просто! Ой, как не просто!», — подумала я, отвергая потребность обнять, прислониться, вдохнуть его запах. Ага! А дальше последует секс, «на прощание». И я не сдержусь, и останусь. Нет, всё! Решено.

— Мне 33, Ром, — повторила опять, — У меня не так много времени.

— Юль, это просто гормоны. Борись! — он коснулся меня.

Я отпрянула:

— Нет, я устала бороться. Ты не хочешь, не надо. А я…

— А ты, значит, хочешь? Детей? Вот эту всю хрень? Чтобы сиськи до пояса, плач по ночам. Может ты кандидата нашла? — он прищурился, глядя в большом коридорном зеркале в глаза моему отражению.

— Нет, — я отвергла гипотезу, — Но найду.

Савушкин выдвинул челюсть вперёд. Даже так, не утратив харизмы.

— Ну, удачного поиска! Если тупые инстинкты важнее любви, — произнёс он, вдобавок, — Значит, ты никогда не любила меня.

Я поправила узел на ярком шарфе:

— А ты? Ты любил? Если тупые принципы для тебя оказались дороже?

Он не ответил, любил, или нет. И молчание — вовсе не признак согласия. Не в этом конкретном случае…

Такси подъезжает. Я залажу в машину. И уже не могу сдержать слёз. В клетке рядом со мной Иннокентий опять восклицает:

— Ррома хорроший!

— Да заткнись ты уже, — пихаю его. И, плотнее закутав клетушку, вынимаю из сумки платок.

— Такой красивый, а плачешь? — вздыхает водитель. Добрый мужчина с заросшим лицом, на котором остались глаза. Даже лоб скрыт под кепкой.

Я шмыгаю носом:

— Простите.

— На, подсласти! — он вручает конфету на палочке, — Дали на сдачу, а у меня зуб болит.

— Спасибо, — улыбаюсь сквозь слёзы. Беру.

Называю ему мамин адрес. Представляю реакцию мамы. Но денег, чтоб снять жильё, нет. Всё потратила! На бельё и на праздничный стол. На субботу заказан. Перед женским днём всегда ажиотаж и цены значительно выше обычного. Вот только… Там все будут парами. Кроме меня.

Наверное, стоило всё отменить? А деньги? Их вряд ли вернут. Решаю сказать Дашке с Олькой всю правду. Пускай отмечают, а я буду ныть.

Перед дверью в родительский дом замираю и слушаю. Мама внутри не одна. Из-за двери квартиры доносится хохот тёть Любы. У них с мамой разница целых десять лет. Как и у нас с её дочерью, Кирой. Кроме двоюродных, у меня нет сестёр. Хотя мама всегда говорила, что хотела родить, но не стала.

Отец всё равно бы нас бросил. Мне было семь лет, когда его потянуло налево. С любовницей долго не прожил. Теперь вот кукует один.

Звонок прерывает беседу. Я жду. И с глупейшей улыбкой встречаю мамулин растерянный взгляд.

— Это что за явление царя народу? — произносит она, заприметив в ногах чемодан.

— Я на время, пожить. Вместе с Кешей, — отвечаю.

А мама, впустив, тянет шею, пытаясь увидеть кого-то ещё у меня за спиной.

— Попугай Кеша, мам! — я ставлю тяжёлую клетку на пол. Разуваюсь.

— Пожить? — хмурит мама морщинистый лоб. Он у неё вечно хмурый, оттого и морщины, — А как же сожитель твой этот, Роман? Разругались?

Не успеваю я объяснить, что к чему, как в коридор выплывает моя тётя Люба. Они с мамой очень похожи. Но не комплекцией! Тёть Люба, весёлая, кровь с молоком. Медовые пряди всегда фантазийно уложены. Мамин прилизанный хвост наравне с худобой отдаёт одиночеством.

— Ой, Юляшка, племяшка моя! Красотуля! — раскрывает объятия тётя.

Работая в булочной, сама как пикантная сдоба, она покорила немало мужчин. Но только хозяин киоска, куда поставляла товар их пекарня, сумел покорить и её.

Спустя полчаса оправданий, у мамы кончаются доводы.

— В тридцать три года жить с матерью, это, конечно позор, — изрекает она.

— Не волнуйся, мам! Я в следующем месяце съеду, — спешу успокоить.

— Куда это съедешь? Обратно к нему?

— Нет! — возражаю, — На съёмную.

Она оскорблено вздыхает:

— При живой матери скитаться по съёмным квартирам?

— Ну, ты же сказала — позор?

— Так позор, что одна до сих пор! — мама, пригладив невидимый глазу «петух» на макушке, глядит на сестру, — Нет, ну ты представляешь, в такой день выставил девку на улицу?

— Он не выставил, мам! Я сама ушла! — пытаюсь я вклиниться.

Но сёстры уже принялись обсуждать мою личную жизнь.

— Надь, а в кого ей быть разборчивой? — слышу, уже выходя, — Не в тебя же?

Вот уж, и правда! Разборчивой не в кого. У мамы и после отца не особенно клеилось. Зато у неё есть Любовь. Тётя Люба. А у меня — Иннокентий. Живой какаду.

Заношу клетку в спальню, снимаю завесу.

— Кеша хорроший! Красавчик! — гордится болтун.

— Хороший, хороший, — достаю из пакетика корм, — А вот Рома — дурак. Слышал? Повторяй за мной. Ррома дуррак!

Научу его фразе, пусть знает. Дурак! Раз профукал такую, как я.

Моя идея поныть в одиночку была отвергнута Лёлькой. Она предложила оставить мужчин, и устроить девичник. Взамен мужикам для поддержки компании я пригласила коллегу Наташку, подругу по фитнесу Таню. В довесок на хвост села Кира, дочура тёть Любы, сестра.

И вот так, вшестером мы уселись за стол. Но не только наш стол был исключительно женским. Кажется, весь ресторан в этот вечер решил обойтись без мужчин.

— Н-даааа, — протянула весьма недовольная Лёлька, — Столько рыбы, и ни одного рыбака.

— Есть один! — радостно взвизгнула Кира.

Мать наказала за ней проследить. Но быть нянькой для взрослой кобылы я оказалась совсем не готова. Длина юбочки Киры, и глубина декольте, затмевали собой нас пятерых вместе взятых. А её худосочные юные прелести добавляли нам веса и возраста.

— Это бармен, он на работе, — ответила Лёля, взглянув себе за спину и оценив «экземпляр».

Её притязательный вкус отвергал всех, кто хоть чуточку ниже по рангу. Лёля — звезда, коей была ещё в школе, и сейчас оставалась такой. Богатенький папа устроил риелтором в штат. И Лёлька меняла мужчин, как духи! Сегодня — рома́нтик, под запах весенних цветов. А завтра, под пряную роскошь ванили, пылающий страстью эстет.

Дашута, хотя мы со школы дружили втроём, предала нашу троицу рано. А проще сказать, залетела! Хотя и упорно твердила, что предложение ей поступило за пару дней до того, как эта «постыдная тайна» всплыла.

— Да брось ты писать уже! — обозлённая Лёля забрала у Даши смартфон.

— Мне нужно узнать, как дела у Васятки, — подруга опять стала быстро печатать.

Васятка — её благоверный. Который всегда где-то рядом, с тех пор, как на пальце у Дашки сияет кольцо.

— Справится твой Васятка! — хмыкнула Лёля.

— Он впервые один так надолго, — сконфуженно бросила Дашка.

— Так ты за него волнуешься, или за детей? — рассмеялась подруга.

Тут в беседу вмешалась Наташа.

— А у тебя кто? Мальчишка, девчонка? — с любопытством спросила она.

И Дашута, поймав благодатную тему, стала рассказывать, «кто у неё». Наташа, постарше меня, ей уже 36. Она замужем долго! И сын совсем взрослый. Вот если бы я родила, как она, то моему могло быть 13...

Нам притащили заказ. И Танюха, соратница в трудной борьбе за красивые формы, заказала себе свежевыжатый сок авокадо. Она — как живое пособие «Что нужно есть, чтобы выглядеть круто». Из нас она — самая старшая. Ей уже сорокет! А по виду не скажешь. Но кого-то природа с лихвой одарила с рождения. А кому-то, как мне, нужно усердно трудиться, чтобы жир не осел и мышца́ не обвисла.

Узнав о возрасте Таньки, моя изумлённая Лёля взялась выяснять и фиксировать письменно все тайны её красоты. А я обратила свой взгляд на Кирюху, которая строила глазки бармену.

В тарелке лежал пережаренный ростбиф, в бокале томилось вино. Я глотнула, и вяло подумала:

«С днём рождения, Ткачёва! Тебе 33, и ты снова одна. На весах пару лишних кило, а на карточке — пусто». Ну, и что же? Прорвёмся! Наше счастье в пути. Теперь главное — встретить его как положено.

Первой наш столик покинула Дашка. Вполне ожидаемо, стоит сказать!

— Вот и катись, многодетная мама! — обиженно бросила Лёля ей вслед.

Наташка уехала следом за ней.

— Котов мне вызвал такси, — прошептала она извинительным тоном.

Её муж в прошлой жизни был мавром. Он дико ревнив! И я, не желая стать причиной супружеских ссор, отпустила её восвояси.

Дальше отчалила Таня. Ей просто «пора по режиму». Отбой ровно в полночь! А до того — подготовка по сну. Увлажняющий крем на лицо и на тело, медитация, чай… В общем, всё то, на что я неспособна, даже ради своей красоты.

Итак, мы остались втроём. Олька, я и Кирюха. И, пока малолетняя козочка прыгала на танцполе, подруга учила меня флиртовать. За целых семь лет я утратила навык «строительства глазок», «заманчивых поз» и «порочных речей».

— Только не делай такое лицо, как будто ты говна объелась, — озадачила Лёля, — Улыбнись!

И я улыбнулась. Очевидно, опять сделав что-то не так. Потому, что подруга понизила голос:

— Улыбайся загадочно! А не так, будто у тебя нерв защемило.

— А у меня и правда защемило, — я «поиграла» плечом, и моложавый бармен воспринял сей жест на свой счёт.

Он улыбнулся и даже, как мне показалось, слегка подмигнул. Незаметно для всех! Но во мне к тому времени было три почти целых бокала вина, так что судить не берусь.

В любом случае, Лёля, спеша указать ему место, заказала для нас две самбуки. Для тех, кто не в курсе, самбука — это не просто коктейль. Это целый ритуал! Ещё круче текилы. Там ты пьёшь, лижешь соль и кусаешь. А здесь: поджигаешь, пьёшь залпом и дышишь парами спиртного. И всё это быстро, пока организм не остыл.

— Подруга дней моих суровых, голубка дряхлая моя! — пропела мне на ухо Лёля, достигнув кондиции.

— Сама ты дряхлая! — я заглянула в её декольте, где утопала подвеска.

Вторая по счёту самбука погнала меня на танцпол. А вот третья лишила веселья, ускорив приток пьяных слёз.

Я достала из сумки смартфон. Настрочила по памяти:

«Мня т рудно найти и легко пот ерть! Ты п терял свойо щасте… любимый!».

В ответ моментально пришло:

«Ткачёва, ты пьяная?».

«Это ты пяный!», — ответила я. И, оскорблённая этим огульным обвинением, заказала себе «Секс на пляже».

Дальше мой мозг отключился, и потому всё, что было, запомнил частями…

Вспышки софитов, и я зажигаю под песню Лолиты. Во весь голос пою «Одиночество — сука!». Что-то про руку и сердце…

Вспомнив Савушкин взгляд, начинаю рыдать.

Обнаружив себя на плече у мужчины, вопрошаю:

— Вы кто?

… Я и Лёля с обеих сторон держим волосы Киры, пока та блюёт.

— Не умеешь, не пей! — поучает подруга.

А я представляю, что будет, когда мать увидит Кирюху такой…

Потом был медляк по чьему-то заказу. И я танцевала! Не могу вспомнить, с кем.

Пила, ела роллы, смеялась, опять танцевала, и снова пила.

К ресторану стекались мужчины. Как медведи на нерест лосося. Толпа развесёленьких пьяненьких баб. Только лови!

Кажется, Савушкин был среди них? Или мне показалось…

Помню точно, что мне было весело, вкусно. Хотелось ещё!

Помню песню Гагариной, о том, что спектакль окончен и свет погас. Он, и правда, погас слишком резко! У меня не хватило сил выйти на бис. Я уснула…

И долго ещё отзывалась в ушах эта слишком правдивая фраза:

— Скоро зазвучит эхо нового дня, начинай его без меня.

Не буди меня, освободи меня…

Ещё до того, как открыть глаза, я понимаю, что голая. Сосок упирается в руку, а рука утопает в пуховой подушке. О, Боже мой! Где я? Только пусть это будет не чья-то постель.

Помню, вчера, я знакомилась с кем-то. И даже дала телефон… подержать. Вроде некто вбил свой в мою записную. На этом и всё? Или…

Босой ступнёй, медленно, чтобы не разбудить лежащего рядом со мной, я веду по кровати. Всё дальше и дальше… Пока нога не упирается во что-то твёрдое. Это стена? Осторожно открыв правый глаз, вижу клетку. И Кешу.

Он будто ждал моего пробуждения. И тут же приветствует. Но вместо «Доброе утро», которому Ромик не смог его выучить, произносит знакомое:

— Ррома хоррроший! Крррасавчик!

Я бы поспорила, но не сейчас. Сейчас я лишь рада тому, что проснулась в любимой постельке. И никого рядом нет, кроме болтливого какаду.

Дверь открывается. Видимо, мама давно караулила, стоя снаружи. Ждала, пока Иннокентий подаст ей сигнал.

— Вот она! Проснулась, спящая красавица! — произносит начальственным тоном.

Я забыла сказать. Моя мама — начальник. Она финансист, только в смежном отделе. А я бухгалтер — в другом. В какой-то степени это подвигло меня к переезду. Встречаться в пределах работы, ещё и жить вместе — это уже перебор.

— Мам, не кричи, — мой мучительный стон, равнодушно воспринятый ею, остаётся витать.

Мама усиленно машет перед собой полотенцем. Ставит на тумбочку полный стакан. И подходит к окну.

— Посмотри, на кого ты похожа! — створка окна открывается, мартовский воздух врывается внутрь, — Если будешь вести себя так, то уж лучше съезжай! Я не в том возрасте, чтобы терпеть выкрутасы.

Распахнув одеяло, лежу. Нет сил даже ноги с постели спустить. Голова нещадно болит, во рту сухо.

— Это водичка? — шепчу и тянусь к стакану.

Мама стоит, сцепив руки. Смотрит с укором, но мне всё равно.

— Аспирин! — громогласно вещает она.

Пью шипучку практически залпом. И, опрокинувшись навзничь, продолжаю лежать.

— Вы зачем напоили ребёнка? — прилетает от мамы.

— Какого ребёнка? — я, щурясь, смотрю на неё.

— Кирюшу! — мамин образ мутнеет на фоне окна.

— Ох, — возвращаюсь в исходную, — Тоже мне, ребёнка нашла! Да этот ребёнок нас за пояс заткнул.

— Я поручила тебе, думала ты взрослая женщина. А ты? На кого ты похожа? Ты только глянь на себя, — сокрушается мама.

Взяв с полочки зеркальце, она торопливо подходит и тычет мне в нос.

— Мамуль, ну отстань, — закрываю глаза.

— Поднимайся! Приводи себя в чувство. Сегодня уборка.

— Воскресенье же! — спешу возразить.

— Вот именно, что воскресенье, — соглашается мама.

Успеваю заметить, на ней не домашний халат, а рабочий костюм для уборок. Лосины и майка, в которых мы делали в нашей квартире ремонт. На них даже пятна остались от краски.

— Мам, я тебя умоляю, — стону, как израненный зверь.

Но мать беспощадна в своей чистоплотности. Кроме привычки командовать, расходовать деньги с умом, она ещё крайне дотошна. Помню, могла выговаривать мне, если я недостаточно тщательно мыла тарелки. Если вешала мокрое полотенце обратно на крючок, в то время как надо на батарею. Или, вынув из ящичка что-то, не клала на место.

В общем, частенько я думаю, папа ушёл неспроста…

— Трудовая повинность, — звучит её вкрадчивый тон, — К тому же, тебе не помешает сбросить пару кило.

Я накрываю свой зад одеялом:

— Спасибо, мамуль, ты умеешь утешить.

— Ты птицу кормила?

— Его Иннокентий зовут.

Услышав своё прозвище, Кеша в тот же момент оживляется:

— Крррасавчик! Кеша крррасавчик!

— Сейчас покормлю, — добавляю в подушку, и силы опять покидают меня.

— Давай, поднимайся! Тёть Любе позвони, объяснись. Я не собираюсь за тебя извиняться, — говорит мама так, будто мне девятнадцать. Нет, шестнадцать! И я поздно пришла с дискотеки.

Хоть одно преимущество. Можно опять почувствовать себя юной и беззаботной. До тех пор, пока мать, или зеркало, не поставят тебя перед фактом.

Смартфон начинает жужжать. Вижу Олькино фото. Она у нас блонди! Красотка, каких поискать.

— Легка на помине, подруга твоя, — бросает мамуля. Качнув головой, оставляет меня со смартфоном один на один.

Беру трубку:

— Лёль!

— Это я, — отзывается голос подруги. Не намного бодрее, чем мой.

— Ты как?

— Херовато. А ты?

— Не могу материться, мама близко, — говорю, и тону в тёплой неге постели. Ощущаю, как боль отступает. Аспирин, вероятно, начинает меня исцелять.

— Вот это вчера мы гульнули, конечно, — смеётся подруга, — Твои 33 я запомню надолго.

— Ты как домой добралась?

— Так я и не дома, вообще-то, — таинственно делится Олька.

— У Руслана? — вздыхаю.

Я бы тоже не прочь приложить своё тело к другому, мужскому. У Лёли есть Русик, у Дашки — Васёк. А мой удел — жить рядом с птицей.

— Если бы, — хмыкает Лёлька.

— В смысле? — я потрясённо сажусь. Отчего много мелких букашек начинают свой бег вокруг моего изголовья.

— Музыкантов помнишь? — эту фразу она почти шепчет в динамик.

— Каких музыкантов? — я напрягаюсь, но помню лишь музыку. Чей-то приятный ласкающий бас исполнял всем знакомую песню про белых лебедей на пруду.

— Ну, короче, они под конец вечера пели на сцене. Так вот, я с вокалистом, — хихикает Олька.

— А как же Руслан? — говорю.

— Ну, а что? Я свободная женщина! — сквозь похмельный дурман просыпается в Лёле гордячка.

Она запросто может вот так, поменять ориентир. Я же всегда относилась к мужчинам, не как к дополнению, а скорее считала себя таковым. Принимала чужие условия, делала вид, и цеплялась за тех, кто во мне не нуждался.

— А у тебя как? Срослось с гитаристом? — интересуется Олька.

— С каким гитаристом? — я хмурюсь.

— Ну, был там один. Или двое, не помню, — вещает подруга.

— Или двое? — от удивления я не могу удержаться внутри вздох.

— Ну, вокалист-то один, а музыкантов там много было, — торопливо лопочет она. Видно тот самый певец до сих пор где-то рядом.

— Как его звали? — говорю я, имея ввиду гитариста.

И что есть сил, вспоминаю упругость гитарной струны.

— Прикинь, я понятия не имею! Со мною такое впервые. Обычно я знаю, с кем сплю, — шепчет подруга.

— Да я не про…, - начинаю, — А ладно!

— Слушай, а Кира-то как? — уточняет она.

Я вспоминаю Кирюткины стоны, когда я вручила её в руки старшего брата. Тот, видно, не стал покрывать похождения младшей сестры. Доложил обо всём. Вот, стукач!

— Да, нормально, живая, — вздыхаю.

— Отлично! — Олька на том конце провода хмыкает, — Только ты эту мелкую больше с собой не бери. Она же всех мужиков распугала! На шею охраннику вешалась. Бармен щемился уже под конец вечера за стойкой.

— Серьёзно? — пытаюсь припомнить.

— Ага, малолетняя шлюшка, — смеётся подруга, — Эх, где мои двадцать три года? Уж я бы зажгла.

— Ты итак отжигаешь, — опускаю на землю.

— Ой, да ладно тебе, — слышу шум наливаемой из крана воды. Олька жадно глотает.

Ловлю этот миг, чтобы выяснить:

— Оль, слушай, а вчера правда Савушкин был, или мне померещилось?

Напившись, придавленным голосом, Олька бросает:

— Ага, приходил.

От удивления я даже теряю дар речи. С одной стороны хорошо, что не плод моей бурной фантазии. А с другой…

— А зачем?

Олька снова глотает, слышу, как булькает:

— За тобой.

— В смысле? — не понимаю я.

— Ну, ты написала, вот он и пришёл. Нужно было забрать телефон, так и знала, напишешь! — с раздражением цедит подруга.

— И что было дальше? — призываю её продолжать и вгрызаюсь в кутикулу.

Олька вздыхает:

— Ну, он собирался забрать тебя. А ты ему заявила: «Если хочешь домой, то иди».

— И всё? — у меня отлегло.

— Нууу, — тянет Лёля, — Это я облекла в адекватную форму. А вообще, вы ругались. Он тебя обозвал пьяной сукой, а ты сказала, что истратила на него свои лучшие годы.

«Вообще, так и есть», — озадаченно думаю я.

— А ещё?

— Посмотри в телефоне, малыш, — произносит подруга с сочувствием.

Тут в нашу беседу врывается возглас:

— Кррасава!

«Не то слово», — говорю про себя.

— Ты с кем там? — удивляется Лёля.

— С Иннокентием, — смотрю на него. Вспоминаю, что надо кормить. Неохотно встаю, лезу в ящик за кормом.

— Это что за имечко такое? — Лёля смеётся, — Подожди! Так ты ж вроде с мамой?

— Попугай это, Оль! Какаду, — руки трясутся, и я умудряюсь рассыпать корм мимо кормушки.

Иннокентий, цепляясь за прутики клювом, ползёт.

— Ааа, точно! Забыла совсем. Отжала пернатого, значит?

— Это мой какаду, — говорю, наблюдая, как Кеша клюёт. Оголодал, бедолага! С такой-то хозяйкой.

— С худой овцы хоть шерсти клок, — иронизирует Олька.

Мы говорим ещё пару минут и прощаемся. И я тут же берусь изучать смс. Переписка пестрит тем, о чём я не помню.

Вот я пишу:

«А вд руг я беремена?», — с такими ошибками. Боже! Похоже, овца — это я.

«Тогда тебе лучше сделать аборт», — отвечает мне Савушкин.

«Ты псылаешь мня на аборт?», — продолжаю опасную тему.

«Юля, ты пьяная!», — делает Ромик попытку меня вразумить.

Но я проявляю упорство:

«Чисто гипотастищески».

«Я своих принципов не меняю», — жёстко парирует он.

И я вспоминаю, как мы обсуждали не раз, что дети не входят в совместные планы. Наверное, я виновата? Нужно было давно возразить. Сказать, что в мои планы входят. Но тогда… Но тогда бы я точно его потеряла на много лет раньше.

Унижение льётся наружу со стоном, когда я читаю:

«Даже ради любвиии?».

Этот последний вопрос без ответа. Наверное, он позвонил? Хотел услышать мой пьяный голос. А если, признаться, что любит?

«Ткачёва, уймись!», — говорю я себе. Но ведь он приезжал в ресторан? А зачем?

Напряжение давит затылок. Пытаюсь вернуть эту встречу. Но помню лишь взгляд, откровенно презрительный, колкий. И чувство такой пустоты, от которого хочется выть на Луну.

Смартфон оживает так резко и в руках начинает жужжать. Я едва не роняю его на кровать. Вижу странное:

«Паша-гитара». И набор незнакомых мне цифр.

Ответить пока не решаюсь. И жму на отбой. Вдогонку приходит:

«Привет, как дела, незнакомка? Надеюсь, ты помнишь меня? Я играл для тебя прошлым вечером».

Помню ли я? Только руки, и пальцы, сжимавшие гриф.

«Смутно помню тебя, но гитару отчётливо», — отвечаю, кусаю губу.

«Неудивительно!», — далее следует рожица, — «Может, увидимся?».

Стыдно ли мне? Может, самую малость. Но охваченный новым знакомством, мой мозг начинает работать активно.

«Боюсь, я сегодня не в форме».

«Окей, давай в любой день».

Я застываю, прикинув в уме:

«Может, в среду?», — совсем не хочу долго ждать.

«Отлично! Тогда позвоню», — отвечает и следом приходит, — «Так как тебя звать?».

Вероятно, загадочность, которой меня обучала подруга, сыграла на максимум. А вот чувство меры стремилось к нулю…

«Юля», — представляюсь ему с опозданием.

«Тебе очень идёт», — делает он комплимент.

Посылаю:

«Спасибо».

Мимо двери, с ведром идёт мама.

— Ты ещё не умылась? Юля! Мне сколько раз повторять?

— Да иду я, иду, — недовольно ворчу, и пытаюсь нащупать ногой правый тапок.

Не знаю, как в другие дни, но сегодня меня зовут Золушка. И мне предстоит, несмотря на похмелье, надраивать пол.

Среда наступила, и я, в нежно-кремовом свитере, красуюсь у зеркала в общей уборной. Мы с Пашей договорились о встрече у входа в большой романтический сквер. Он так и называется «Сквер влюблённых». Символично, не правда ли?

Хотя я так и не помню, как выглядит Паша. Но тем интереснее! А вдруг он красавчик? Как Крис Исаак, или Робби Уильямс. Не хочу, чтобы он был похож на Савушкина! Потому представляю брюнета, с гладковыбритым жёстким лицом.

Дверца одной из кабинок открывается, и я вижу Тамару Петровну, главбуха. Они с мамой дружат. Во многом поэтому меня и приняли здесь, как родную.

— Куда-то намылилась? — щурит она аккуратно накрашенный глаз.

Словно маленький сгусток энергии, Тамара Петровна всегда говорлива, улыбчива и готова бежать на своих каблуках хоть куда. Её маленький рост позволяет мне чувствовать себя высокой. Хотя я невысокая! Метр шестьдесят.

— Да так, на прогулку с подругой, — говорю я, встряхнув головой.

Волосы — наша семейная гордость! Натуральный, богатый, каштановый цвет вызывал непритворную зависть. Никогда их не красила. И не хочу! Но ведь однажды придётся?

— Мама сказала, ты с парнем рассталась? — произносит шефиня вполголоса.

— Мама-болтушка, — смеюсь.

— Ничего! — утешает она, поправляя причёску. Мою, — Вон у нас на предприятии, сколько хороших мужчин. Приглядись!

— Обязательно, — я улыбаюсь, припомнив кадры с новогоднего корпоратива.

Где одна половина «хороших» была уже так хороша, что играла в напёрстки на деньги. А другая отчаянно тискала женские прелести по тёмным углам бизнес-центра. Но, увы, не мои! Хотя…

Я же в то время была несвободна? А теперь, когда слух о моём «положении» распространится, то интерес возрастёт. Что ж, посмотрим! Возможно, «хороших мужчин» куда больше, чем кажется.

Оставшись в туалете одна, я вдруг думаю: «А имею я право встречаться с другими? Вот сейчас, в эту среду». Но ведь мы официально расстались. За эти три дня Савушкин не звонил мне ни разу, и даже ничего не писал. Разобиделся что ли? Или просто забил?

В любом случае, мне предстоит к нему съездить на днях, за вещами. Так что встреча, увы, неминуема! А пока я могу отдохнуть и потешить своё самолюбие. Ему причинили ущерб!

Хотя март выдался слякотным, но в воздухе всё же, весна. Даже птицы предчувствуют смену сезонов! У голубей так вообще, процветает пикап. Я стою, наблюдаю, как гордый самец соблазняет упрямую даму. Голубиха, голубица… Голубка! Красиво звучит. Он к ней и так, и этак. Она ни в какую! Даже я соблазнилась уже. Засмотрелась, заслушалась. А эта ушла.

— Юль, — слышу низкий, густой баритон. Обладатель такого обязан быть просто красавчиком!

Распугав голубей, я спешу обернуться. И… понимаю, что он никому ничего не обязан.

Передо мной стоит парень. Мужчина. Ростом чуть выше меня. Не намного! Волосы цвета… Я даже не знаю, какого? Что-то среднее, между «шатен» и «брюнет». Одет он вполне заурядно. Наверное, я ожидала чего-то такого, навроде потрёпанных джинсов, косухи, гитары через плечо?

Телосложение тоже обычное. Вот, если бы мне поручили описать его внешность, то слово «обычный» могло фигурировать чаще всего. Он обычный! И даже лицо без особых примет. Нос как нос. Губы как губы. Гладко выбрит. Спасибо на том!

И глаза бледно-серого цвета. Бесцветные, проще сказать. Неудивительно, что я не запомнила внешность. Тут, собственно, и нечего помнить.

«Ткачёва, уймись! Главное, чтобы человек был хороший», — говорю я себе. Прописная истина действует. Особенно, если припомнить, что с красавчиком я прообщалась семь лет. Толку-то?

— Паша? — давлю из себя, улыбаюсь.

Он улыбается тоже, обнаружив один кривой зуб. Мысленно я заставляю себя не смотреть ему в рот. В переносицу! Вот куда нужно смотреть. Тем более что она у него — будь здоров…

— Давно ждёшь?

— Нет, только пришла.

— Прогуляемся? — кивает на сквер.

— С радостью, — я опять улыбаюсь.

— В клубе было темно, я не разглядел до конца. Ты такая красивая, — говорит он.

— Спасибо, — смущаюсь.

Невольно смотрю на его странный профиль. «Как бык по дороге нассал», — сказала бы мама. А тёть Люба ответила ей: «С лица воды не пить». Ну, подумаешь, нос плосковат? А надбровные дуги такие… что в пору бодаться!

Помимо желания, я вспоминаю отточенный Савушкин профиль. Средоточие черт, идеальных настолько, что даже не верилось в то, что он настоящий, живой. Вот от такого родятся красивые дети! Если бы он захотел…

— А где твоя гитара? — интересуюсь.

— Дома, — Паша идёт, сунув руки в карманы, и смотрит искоса. Любуется. Мне это льстит, — Не таскать же её с собой.

— Ну, да, — я смеюсь.

— Я в группе играю по выходным, а днём на фабрике мебельной.

— Вот это контраст! — я удивляюсь.

— Да, на музыке много не заработаешь. Это скорей для души.

Мы гуляем по скверу, пока мне хватает терпения. Мокрый снег липнет к обуви. Да и видимость так себе! Я надеюсь, что он пригласит меня в кафе. Коих огромное множество возле. Но Павел бросает, взглянув на часы:

— Может ко мне на чаёк? Я тут рядом живу.

«Ни фига себе», — думаю я. Он считает, что я, покорённая этой прогулкой, отдамся ему в первый день?

Словно почувствовав мой негативный настрой, он говорит:

— Юль, ты не бойся меня! Я вообще без намёков. Напою тебя чаем, сыграю тебе.

Его взгляд загорается. Даже глаза обретают какой-то оттенок. Так вот оно что? Его козырь — гитара! Оставленный дома, так и манит вернуться назад.

— Ну, сыграй, — пожимаю плечами.

Вот от чего далёк Ромик, так это от музыки. Никогда ни на чём не играл! Только на резинке от трусов. Перед тем, как их сбросить…

Дом, и правда, поблизости. Паша меня пропускает в квартиру, открыв деревянную дверь. Внутри много дерева! Мебель — из светлого, кухня — из тёмного. Всё как-то просто, без лишней фантазии. И в то же время, всё есть.

Замечаю, что в коридоре нет обуви, кроме мужской. И вешалка полупустая.

— Живу один, потому не особо шикую, — предвосхищая расспросы, произносит хозяин.

— Мне нравится, очень уютно, — я трогаю полочку, куда положила берет. Рядом зеркало в большой деревянной раме.

— В основном это мебель с работы. Беру по дешёвке, — объясняет, смахнув с полки пыль.

«С худой овцы…», — собираюсь сказать, но молчу. Что, если овца не худая?

— Так ты эту мебель сам делаешь? — интересуюсь взамен.

— Ну, как сам, — пожимает плечами, — Стою у станка.

Мы проходим на кухню.

— Садись, щас чаёк приготовлю.

— Спасибо, — говорю, наблюдаю, как он суетится.

Хозяйственный! Замечаю, тарелки помыты. И стол без намёка на грязь. У Ромика дома был вечный бардак, пока я не въехала. Вспоминаю, как он оставлял мне посуду. Говоря:

— Юлёк, ты ведь лучше помоешь? А я не умею, как ты.

«Я ведь женщина, а не посудомойка», — нужно было сказать. Но я мыла! Ведь знала, что Савушкин после похвалит меня. Обнимет и скажет:

— Моя ж ты чистюля!

Мы долго пьём чай и болтаем о разном. Работа, родители, хобби. Лишь одного не касаемся. Темы любви! Так и тянет спросить, почему он один? В 35 лет не женился и не был? Но молчу. Не хочу отвечать на вопрос: «Почему я не замужем?». Почему, почему? Потому!

— Ты обещал мне сыграть, — решаю напомнить.

А Паша, как ждал.

— Я сейчас, — подскочив, он идёт за гитарой.

Приносит, садится:

— Я ещё и пою.

— Это здорово, — сложив ногу на ногу, я приготовилась слушать.

После недолгой настройки гитары, струны рождают свой первый аккорд. И я, будто вспомнив, ловлю этот жест. Наблюдаю, как руки с красивыми, длинными пальцами, одновременно крепко и нежно сжимают гитарный изгиб.

— Су конфессо аморе мио,

Ю нон сою ру соло лууунико,

Лай наскосто нел куотре тууо,

Уна сториа ирунаааймилиии…

Его голос звучит, как во сне. А я всё смотрю и смотрю на движение пальцев вдоль плотно натянутых струн. И боюсь! Не хочу посмотреть ему прямо в лицо. Ведь по голосу… это не он. Челентано! Это — сам итальянский маэстро, поёт для меня.

Борясь с искушением это проверить, я закрываю глаза. И сижу так до тех пор, пока «А перке?» не кончается.

— Боже, — шепчу, не скрывая восторга, — Это было потрясно!

— Спасибо, — волшебство его пения рассеялось, но голос ещё продолжает звучать у меня в голове.

— Ты так круто поёшь, — продолжаю хвалить, — С таким вокалом тебе нужно солировать!

Паша смущается, прижимает гитару, как щит:

— Микрофон — не моё, я люблю оставаться в тени.

— Ну, и зря! — говорю, — Такой голос грех прятать.

Он усмехается:

— Я и не прячу! Стас поёт под фанеру. Мою.

— Подожди, — я пытаюсь осмыслить, — Стас — это…

— Это наш вокалист.

«С которым спала моя Лёля», — чуть-чуть не роняю.

— И он поёт твоим голосом? — отчего-то мне даже смешно.

Пашка кивает. И какая-то гордость видна в его серых глазах.

— Вы прямо как группа «Мираж», но только в мужском исполнении.

— А я — Маргарита Суханкина? Или как там её? — он смеётся.

Ловлю его взгляд:

— Спой ещё что-нибудь.

Мне не терпится выложить Лёле всю правду о том, что певец у неё безголосый! Но это потом. А пока…

Наслаждаюсь божественным Пашкиным голосом. С хрипотцой и душевным надрывом, он тянет:

— Мояяя любоооовь,

Тебя мне не увииидеть, неет!

С тобоой мне неее расстааться, нет!

И у меня по щекам бегут слёзы…

Вечер кончается быстро. Снаружи темно. И Паша намерен меня проводить. Наш город совсем не такой многолюдный, как та же Москва. Метро у нас нет. Но ездят трамваи.

Заворожённая голосом Паши, я внезапно меняю своё отношение. Он больше не кажется мне заурядным! С ним как-то легко, интересно. И то, как он смотрит… Я всем своим женским нутром ощущаю его интерес.

Опять же, галантный. Пальто подаёт.

— Спасибо, — пытаюсь нащупать рукав.

И в этот момент он едва не роняет одёжку. Смартфон, надрываясь, звонит на столе. Паша, накинув пальто мне на плечи, спешит его взять.

— Извини, — говорит, и ныряет на кухню.

Я продолжаю наматывать шарфик на шею. И слышу, как он отвечает взволнованно:

— Да!

Далее следует ряд междометий, по которым почти невозможно понять, о чём речь:

— Нет! Да… Зачем? Не надо! Нет… Я же сказал, не сейчас…

Когда он выходит, спешу уточнить:

— Твоя девушка?

— Что? — он растерян, — Нет, мать.

— Аааа, — я с пониманием киваю. Уж мне ли не знать, как бывают настойчивы мамы.

— Хотела зайти. Запретил!

— Строго ты с ней, — улыбаюсь.

Вот я бы своей не смогла ничего запретить. Мне проще кивнуть, или впасть в несознанку.

Он доезжает со мной до моей остановки. И я вспоминаю, как в институте каталась с парнями до самой конечной. Проезжала свою, потому, что сосалась в углу на сидении…

В этот раз мы ведём себя сдержано. Оба — взрослые люди! Его губы лишь раз, в неумелой попытке нащупать мои, упираются в щёку.

— Спасибо за вечер, — говорю, и хочу повторить.

Паша на фоне вечернего города даже красив. Я жалею, что думала плохо. Всё-таки Савушкин меня избаловал! Ведь не во внешности дело! Вот человек, например мебель строгает и песни поёт. А что умеет Савушкин? Просиживать зад на диване? Гнуть пальцы веером, пропиарив очередной неудачный проект.

Мама в дверях учиняет допрос:

— Ну, и где ты была?

— Ты же знаешь, с подругами вместе сидели в кафешке, — говорю, вспоминая, что нужно «открыть глаза» Лёльке на этого Стаса «Костюшкина».

Мама, принюхавшись, хмыкает:

— А почему пахнет мужскими духами?

«Вот ведь шпион недоделанный», — думаю я.

— Да у Лёлика новый парфюм.

— Угу, — не размыкая губ, издаёт она звук. Типа: «Так я и поверила».

Хочу ей напомнить, что взрослая. Но в этот момент Иннокентий кричит:

— Порррожняк! Порррожняк!

Вот и ещё одно слово, которому Ромик его научил.

Мама вздыхает:

— Лучше бы вы хомячка завели, от него шума меньше.

— Я попугаев люблю, — говорю.

Я ведь с детства мечтала иметь какаду. Только мама всегда была против.

Вот уже и середина марта. А мы с Пашей встречаемся. Ну, как встречаемся… Я прихожу, чтобы послушать, как он поёт. Я влюблена! Не в него самого. В его голос. В его руки. И частенько себе представляю, как вместо гитары, он ласкает меня…

Лёльке не стала рассказывать правду о её певуне. Та вроде залипла на Стаса. У нас ещё не было так! Чтобы парни из общей компании. Обычно знакомились двое. Один сильно нравился Лёльке, второй был — задрот. Или наоборот.

Я вижу нас в роли фанаток. И слышу слова в микрофон:

— Эта песня посвящается двум самым красивым на свете музам, Оле и Юле.

Никогда не была чьей-то Музой. А хочется! Это не трудно. Просто сиди, улыбайся и будь. А тебя воспевают, пишут стихи в твою честь. Круто же. Савушкин только и мог, что горланить, стоя под душем. И любоваться собой перед зеркалом. Мог написать на нём что-нибудь, вроде:

«Юля-писюля», чтобы я, когда запотеет стекло, посмеялась.

А однажды созрел на поступок. Вот это был финт! Мы возвращались с гостей. Он напился, встал на обочине, чтобы отлить. И струёй написал моё имя…

На фоне романтики Паши всё это кажется просто убожеством. Он сочиняет стихи. Например:

— Мне снились твои глаза,

Казалось, что я погибаю!

И не было хода назад,

Лишь только у самого края

Стоять,

Под расстрельным огнем,

Предчувствуя бурю в крови.

Погубит

Горячее сердце

Жажда любви…

Это он про меня! Я вообще удивляюсь, почему пропадает мужик? Ну, куда смотрят женщины? Работящий, с квартирой, талантливый. Не слишком брутален, далёк от канонов мужской красоты. Ну, и что? Не во внешности дело! Можно подумать, все — сплошь Василисы Прекрасные?

Вот тот же Савушкин. Вылитый Бред Питт. И фигура что надо, и рост. А характер отстойный. Нарцисс! Ради принципов душу продаст. И плевать, что красивый, ведь детей от него не родишь. Красота — это временно. В том числе и мужская! Так себе и представляю, как Ромик стоит возле зеркала, смотрит, а там…

Постаревшее, дряблое тело, ягодицы обвисли, член уже не стоит, лицо, как куриная гузка, в морщинах. И думает он с пребольшим опозданием, почему не завёл в своё время маленьких Савушкиных?

Вот опять я о нём. Написал мне недавно:

«Я сложил твои вещи».

«Куда?», — уточнила.

«В чемодан», — лаконично ответил.

«Вот спасибо тебе!», — написала.

«Когда заберёшь?».

«А тебе они сильно мешают?».

«В целом, нет».

«В целом», — подумала я.

С глаз долой, из сердца вон. Вероятно, нашёл себе новую пассию? Новую дуру, которой не нужно семью и детей. К слову сказать, в соцсетях мы друг друга заблочили. Сначала я его, с психу! Потом, когда я передумала и хотела его разблокировать, обнаружила, что нахожусь в чёрном списке.

«Ты меня заблокировал?», — написала в Вотсап.

«Ты первой начала», — ответил по-детски.

«Зачем тебе дети, Савушкин? Ты и сам — недоросль!», — отправила, а уж после подумала, что недоросль — глупое слово.

Но Ромик его прочитал:

«Я хотя бы не врун», — написал мне, снабдив сообщение кучей говна.

Я в отместку прислала две кучи. На том и простились.

А вещи-то всё-таки надо забрать. Ибо скоро тепло, а у него мои летние платья! Сподоблюсь. Возьму себя в руки и съезжу к нему. А, может, курьером? Боюсь, что отсутствие секса сработает против. И прощальный коитус выльется в долгие слёзы и бичевание себя.

Мы с Пашкой пока что всего лишь целуемся. Я не даю ему доступ к интимным местам. Не готова! Но целуется он хорошо. Хорошо ещё то, что, целуясь, не видишь лица. И можно себе представлять кого угодно.

— Мммм, — я мычу, отловив его руку уже на пути к моим трусикам, — Нет!

— Извини, — моментально смущается он.

От него пахнет мятной жвачкой. И пивом, которое пили вдвоём перед тем, как начать целоваться. Мы смотрели Стенд-ап, какой-то отчаянный комик до сих пор непрерывно болтает у нас за спиной.

Я смеюсь, услышав тупую и пошлую шутку. Пашка, уткнувшись мне в волосы, шумно пыхтит. Чувствую твёрдость под джинсами. И, вскочив, объявляю:

— Я в тубзик.

За дверью туалета я долго смотрю на себя. В тусклом зеркале видно, как губы припухли. Если я не хочу доводить до конца, то зачем начинала?

Охота вот прямо сейчас позвонить и спросить:

— Слушай, Ром, я тут с парнем. У тебя есть последний шанс! Либо ты признаёшься в любви, либо я с чистой совестью отдамся другому.

А если он скажет: «Отдайся!». А если он сам в этот миг соблазняет другую? И делает это на нашем диване. На нашем! На том, где мы вместе смотрели сериал. На спинке которого плед в тёмно-серую клетку. Тот самый, которым мы укрывались вдвоём.

Я дышу напряжённо и шумно. За всё это время он даже ни разу не спросил, как там Кеша? Ему всё равно! Была в его жизни такая, Ткачёва. Была и сплыла! И хрен с ней.

Ощущаю, как щиплет глаза. Не хватало расплакаться. Так, Ткачёва, возьми себя в руки! Никто не толкает тебя на внеплановый секс. Пообщались, потискались, хватит. Скажи, что у тебя начались «эти дни». Такое сработает, точно! И ничуть не обидит его. Он же не Савушкин? Не полезет в трусы, чтобы это проверить…

Звонок в дверь, такой внезапный, протяжный, пугает меня до усрачки. Задвигаю щеколду потуже, слышу, как Паша идёт открывать.

Женский голос? Мне померещилось?

Приложив к двери ухо, я слышу:

— А ты не один?

— Да, не один! Я же сказал, что сначала звони, — недовольно бурчит гитарист.

Я представляю себе его бывшую, которая явилась без приглашения и без звонка. Застала его с другой девушкой. Что в таком случае сделаю я? Прихожу, а у Ромика — баба! И что? Оттаскаю за волосы, плюну в лицо и уйду.

Я снимаю с запястья резинку. Прячу волосы в косу. Мало ли что! Делаю выдох, готовлюсь дать жёсткий отпор.

Но, открыв двери, вижу. Не девушку! Женщину. Взрослую. Я бы даже сказала, слегка пожилую. Довольно объёмную. В свитере. Куртку сняла. Несколько пухлых пакетов стоят у дверей.

— Ой! А вот и она! — восклицает, подходит.

И меня накрывает волной её сладких духов.

— З-драсте, — киваю, ищу поддержку у Пашки в глазах. Но он их отводит.

— А ты, наверное, девочка Паши? А я его мама, — она так пронзительно смотрит, что мне как-то не по себе.

— Ну, в общем… да, — пожимаю плечами. Могу я назвать себя его девушкой? Даже не знаю. Наверное, он так представил меня? Или он не представил?

— Ой, красивая какая девочка! Ну, красивая же! Паша! — кричит она так, что я вздрагиваю, — Ну ты почему не представишь нас, а?

— Мам, это Юля, — слышится сзади.

Я отступаю к стене, он проносит пакеты на кухню. А мама его наступает, берёт мои плечи в ладони. Трясёт! Обнимает. Как будто мы с ней родня.

— А я мама Паши!

— Да я поняла, — улыбаюсь, держу в себе воздух. Так как удушливый запах духов не даёт мне вдохнуть.

Отстранив меня, Пашина мама опять пробегает по мне долгим взглядом.

Я пытаюсь быть вежливой:

— А как вас зовут?

— Ой! — восклицает по-свойски, — Зови меня мамой!

Сглотнув, я киваю. Просто знаю, что лучше кивнуть. Будто некто чужой вторгся в личную зону. И чтоб не навлечь на себя его гнев, нужно просто кивать.

Я киваю.

Она, мёртвой хваткой вцепившись мне в плечи, ведёт в направлении кухни:

— Ну вот, я торта принесла! Как чувствовала! Сейчас чаёвничать будем!

Паша как будто уменьшился вдвое. Или мне кажется?

— Мам, да мы сами съедим, — раздражённо бросает.

— Как сами? И матери куска не отрежете? — недовольно кричит на меня. Точнее, мне на ухо… мама.

Надо сказать, голосок у неё отвратительный. Громкий, как вой полицейской сирены. И резкий, как будто ручку громкости кто-то шутливо вращает, туда-сюда.

— Отрежем, мам, — дёргает Паша плечом.

Он ссутулился, весь его образ размылся, исчез. Словно мама его подавляет! Как будто при ней он не может быть тем, кем являлся при мне.

Мне бы слинять, но хватка её у меня на плече так сильна, что боюсь шевельнуться.

— Садись, Юленька, не стесняйся. Ты же почти что хозяюшка здесь. Ха-ха-ха! — громкий смех, абсолютно беззлобный, какой-то игривый, румянит лицо.

Я смотрю на неё и вижу заметное сходство, их с Пашей. Видно, голосом Пашка в отца. И фигурой. Мать крупная, розовощёкая, как пирожок. Я даже представить себе не могу, сколько ей нужно торта, чтоб наесться.

— Ну, расскажи про себя! — произносит мамаша.

Спустя несколько долгих минут мы пьём чай. Меня посадили в углу. Вероятно, чтоб не сбежала. Рядом мама, а Паша, бочком, на краю.

— Ну… я бухгалтер, — начинаю рассказ.

— Ой! Хорошо! А то у Пашки всё какие-то хмырки. Певички, танцовщицы. Это же беда! Ну, какие из них будут жёны, скажи мне? Им бы только тереться о стену, да петь.

— Ма, — цедит Паша сквозь зубы.

Он и правда, похож на подростка. Лет шестнадцать, не больше. Сидит, виновато понурившись! Будто мама застукала нас за бесстыдством. А теперь норовит отчитать.

— Что ма? В коем-то веке нормальную девочку в дом привёл! Дай хоть бы ж с ней пообщаться! — ругается мама. И щёки пылают огнём. От чая она ещё больше размякла. Как будто большой, калорийный пельмень.

— Мы заняты были, — не глядя на мать, цедит Пашка.

— Ой, да чем это? — изрекает, подпрыгнув на стуле, — Ааа! Небось, опять под гитару мяучил?

— Мам, — он начинает качаться на стуле. Кажется, вот-вот, и сорвётся. Но выдыхает, берёт себя в руки.

Я тоже дышу еле слышно. Какой-то немыслимый сюр!

— Лучше бы в киношку сводил девочку! А то дома закроется и давай на гитаре брынчать!

— У него хорошо получается, — машинально бросаю. И успеваю сто раз пожалеть.

Взгляд её перемещается на меня. Словно медведь, что решил сменить жертву. Я зависаю, роняю кусочек торта на штаны.

— Ой! — восклицает она.

— Ничего, — торопливо его собираю, кладу себе в рот. На джинсах осталось пятно. Наплевать! Хоть бы выбраться. Всё застираю…

— Юленька, расскажи, ты с мужчиной жила? — задаёт беспардонный вопрос.

У меня вырывается:

— А…

— Так жила, или нет?

— Д-да, — я киваю, а что тут сказать?

Мама Паши придирчиво смотрит:

— Ну, ты не из этих?

Я пытаюсь понять:

— Из каких?

— Ма, — мычит Паша, как бессловесный телок. Мне слышится «муу» в этом звуке.

— Из гулящих! — не замечая его возражений, она продолжает давить на меня.

— Простите, — тушуюсь, — Вы, вероятно, неправильно поняли. Мы с Пашей друзья.

— Это как? — её рот остаётся открытым и неровно наложенный грим проступает по краю.

— Как-то так, — пожимаю плечами.

Вижу Пашкин растерянный взгляд. Всё, родной! Мы друзья, и не больше. Господи, как хорошо, что я не успела с тобой переспать…

Его мама заметно поникла. Досада на круглом лице вызывает сочувствие. Она снова глядит на меня, но уже с сожалением:

— А какие красивые детки могли быть у вас.

Я готова поспорить. Что, если детки получатся в бабушку? Но не решаюсь и пикнуть! Сижу и дышу в унисон.

Выхожу вместе с ней на площадку. Как ни пытается Пашка меня удержать.

— Созвонимся, пока, — улыбаюсь ему. И киваю мамаше, — Всего доброго!

— Юленька, ты приходи! Вдруг у вас с Пашей срастётся. Оно ж как бывает, друзья, а потом…, - слышу в спину.

— Конечно, приду! Непременно! — машу ей рукой от лестницы.

Не желаю ждать лифт, торопливо бегу по ступеням. И, выйдя на улицу, делаю вдох. О, это сладкое слово свобода…

Уже сидя в трамвае, я получаю его смс:

«Извини, мне так стыдно».

«Ты не должен стыдиться, ведь это же мама…», — набираю, стираю. Не матери должен стыдиться! А того, что ведёшь себя, как нашкодивший щенок, а не взрослый мужчина.

«У тебя очень добрая мама», — пишу.

Вспоминаю стишок: «Мамы разные нужны, мамы разные важны».

Вот Ромкина мама, к примеру, вообще не общалась со мной. Мне кажется, ей было всё равно! Безумно красивая, яркая, она была в прошлом моделью. Вела в интернете различные тренинги. Встречалась с мужчинами младше себя. То, что я ей не ровня, я поняла ещё в первую встречу.

— Юлечка, я сброшу тебе ссылку на курс, называется «Уверенность в себе. Как найти свою внутреннюю женщину», — «по секрету» сказала она, с такой милой улыбкой. Что заподозрить злой умысел было почти преступлением.

От поиска внутренней женщины я отказалась. А, может быть, зря? Тогда бы сработал рефлекс, и наш многолетний союз с её сыном рассыпался раньше.

«Если вернёшься домой, не шуми. Я легла спать», — читаю с экрана смартфона. А вот и моя очень добрая мать.

Улыбаюсь. И почему-то не верю! Скорее всего, не заснёт, чтобы взглянуть на часы и засечь, во сколько вернулась.

Настал день икс. Я взяла себя в руки и решила забрать свои вещи. Савушкин встретил меня равнодушно.

— Привет, — бросил вяло, и даже не глядя. Почти.

Я успела заметить пятно на футболке. Красные белки его глаз говорили о том, что не спал. Без меня он совсем распустился! Наверное, всю ночь напролёт пялится в телик, или играет онлайн?

— Это всё? — указала я взглядом на чемодан у двери, — Ничего не забыл?

— Пойди и проверь, — развёл руками Савушкин.

А я и пошла. И проверила! И обнаружила в ящике трусики. Увы, не мои! Безобразные стринги. Дешёвка! Я такое дерьмо не ношу.

Савушкин прячется в кухне. Куда я иду, держа двумя пальцами ЭТО.

— Это чьё? — тычу Ромику в нос.

Он выдыхает и кривится:

— Это…

— Гадость! — открываю я мусорный ящик, отправляю находку в ведро.

— Ну, зачем…? — осекается он.

Глаза виновато уставились в чашку. Я представляю, как лью этот кофе ему на лицо. А потом разбиваю о голову чашку. И вазу с цветами! И турку, и деревянный поднос…

Но вместо этого дёргаю дверцу и вынимаю оттуда пакет.

— Юль, чё ты творишь? — он потирает заросшие скулы.

— Забираю своё, — я хватаю за ручку одну из двух чашек. На каждой из них половина сердечка. А если поставить их вместе, то получается целое сердце. Моя половина со мной!

— Это тоже твоё? — бросает мне губку с котом, на которой написано: «Кто последний, тот и моет».

— Да! — подтверждаю, — И это! И это! И это!

Я снимаю с крючков полотенца. Сама выбирала! Пускай покупает свои.

Увидев картину на стенке, забавный коллаж, я тянусь через стол. Чуть не падаю! Савушкин резво хватает меня, прижимает к себе.

— Ты приводил сюда бабу? — кривлюсь я, как будто остаточный запах соперницы до сих пор ощутим.

— Юль, — он прижимается лбом к моему.

— Отпусти! — вырываюсь. Противно…

— Ты ушла, — отступает на шаг, — Я подумал…

— А ты и рад, значит? — я усмехаюсь, — Кот из дома, мыши в пляс? — повторяю любимую мамину присказку, — А её не смутило, что здесь всюду женские вещи?

— Не смутило, — бурчит.

«Ах ты, кобель недобитый», — язвительно думаю я. И, добавив к изъятым вещам блендер, миску и турку, деловито шагаю в гостиную.

Не желаю себе представлять, где и как проходил адюльтер. Но всё равно представляю…

— Ну, и где же вы трахались? Тут? — подхожу я к дивану, сгребаю коричневый плед, — Здесь? — отвожу занавеску с окна.

Савушкин молча за мной наблюдает.

— Юль, — с мучительным стоном он прижимает затылок к стене.

— Ну, и как тебе? — выдаю, распаляя себя. Лишь бы только не плакать!

— Она ничего для меня не значила. Это было всего один раз!

— Мне плевать, сколько раз это было! — я замечаю медведя на спинке дивана. Это плюшевый зверь с яркой бабочкой. Ромик его раздобыл на дне города. Когда в тире выбил мишень.

— Ты вообще в ресторане у меня на глазах, обжималась с каким-то мудлом! И я ничего, — слышу его обвиняющий тон.

— Я была выпивши, — признаюсь неохотно.

— Это не оправдание! — фыркает Савушкин.

— Чтоб ты знал, я ни с кем не спала! — говорю, и поспешно бросаю, — Пока ещё нет.

Так как в целом, намерена!

— Юль, я ж не знал, что ты захочешь вернуться! Я был обижен, — произносит в своё оправдание Ромик.

— А с чего ты решил, что я захочу возвращаться? Я пришла за вещами.

— Ну, вот…

Он наблюдает, как я, неумело укутав медведя в большой отвоёванный плед. Как будто он может замёрзнуть! Пытаюсь взвалить себе на спину узел.

Обвожу взглядом зал. На столе у компьютера — кактус. Несуразный на вид, он топорщит колючки. Без подпорок вообще не стоит! Но когда он зацвёл…

Помню, Савушкин, несмотря на его притуплённое чувство прекрасного, восклицал:

— Офигеть! — целый день.

Ведь цветение длилось всего одни сутки…

— Юль! Прекрати! Ну, уколешься! — подбегает.

Но я уже плотно прижала горшочек к груди. Не отдам! Ни его, ни медведя.

Савушкин твёрдо стоит на ногах. Я шатаюсь. Сборы вещей — трудоёмкое дело.

— Давай помогу? — предлагает он, видя, как я изощряюсь, беря в одну руку пакет, чемодан и медведя. Так как в другой держу кактус и плед.

И я бы ему отказала. Но реально не справлюсь сама! Потому отступаю, оставив ему чемодан.

— Ничего, — произносит, легко подхватив неподъёмную ношу, — Поживи у мамаши. Вернёшься.

Я в изумлении вижу, как он выдвигается, сунув ноги в домашние тапки. Кстати, их тоже дарила я!

Напоминаю ему:

— Савушкин, ты не забыл, что переспал с другой бабой? Это — конец!

Он хмыкает, словно не верит:

— Ну, ты же сосалась с другим на глазах у всего ресторана? И я — ничего.

— Сос… Что? — восклицаю, решив, что подруга сказала бы мне о таком.

Всё понятно! Фантазии. В следующий раз он объявит, что я отдавалась другому прямо там, на столе, на глазах у ликующей публики.

— А ты, значит, решил отомстить? Трахнуть какую-то шлюху на нашем диване?

Я выхожу, и он закрывает замок на двери. Ключ я сняла и оставила там, в коридоре. Стараюсь не думать о том, что к этой квартире уже непричастна.

— Это было не на диване.

— А где? — прячу я за улыбкой накопленный гнев.

Он тушуется, делает вид, что ему тяжело:

— В ду́ше… Юль! Она сразу ушла! На диван не садилась.

«Ага», — уясняю, — «Значит, прежде, чем трахнуть, он вымыл её? Чистоплотный!».

— Как ушла? Прямо мокрой?

— Не… ну, феном посушилась и ушла, — блеет он.

— Точно, фен! — вспоминаю.

Савушкин тяжко вздыхает:

— Да оставь! Ещё, может, вернёшься.

— И не надейся! — говорю, продолжая спускаться за ним по ступеням.

У нас лифт поломан. Точнее… Теперь не у нас. У него!

— На каких условиях, Ром? — иронично пытаюсь продлить разговор.

— На каких? — повторяет, — На прежних. У меня всё по-прежнему, Юль. Это тебя переклинило!

Я открываю рот, чтобы ему возразить. Но выдыхаю.

До первого мы идём молча. А там ожидает такси. Савушкин в тапках выходит. Они вместе с водителем грузят в багажник мой скарб.

— Ну, — произносит, — Обниматься будем?

Я опускаю глаза, чтобы он не увидел в них слёзы. Обниматься? Конечно! Ещё не хватает рыдать у него на груди.

— Я пойду, а то холодно.

— Да, — отвечаю.

Смотрю ему вслед.

— Ну, так едем? — торопит таксист.

Я сажусь. Продолжаю сжимать в руках кактус. Смотрю на подъезд. Дежавю! В прошлый раз было также. Но в этот… Я знаю, что причин возвращаться к нему, у меня больше нет. И оттого лишь больнее.

Хорошо, что у мамы работает лифт. С чемоданом, пакетом, наполненным всякой фигнёй. С медведем, завёрнутым в плед, и корявым уродливым кактусом, я застываю на коврике, возле двери.

Звоню. Открывает не сразу. Суббота. Опять намывает полы.

— Мам, это я! — извещаю в глазок.

Хотя итак видно.

Дверь открывается. Мама стоит в коридоре в рабочем костюме. Лосины и майка. На голове идеально зачёсанный хвост.

Я улыбаюсь. Хотя, нос, вероятно, распух от рыданий? Таксист был не так разговорчив и добр. Молчал всю дорогу. И ладно!

Плед из подмышки ползёт. Я с трудом успеваю его подхватить. Кактус, качнувшись, встромляет мне в кожу колючки.

— Аааа! — я истошно ору.

А медведь, кверху лапами лёжа на пыльном полу, исполняет весёлую песню:

— От улыбки станет всем светлей! И слону, и даже муаллленькооой уллиткуэээ…

Батарейка кончается, так что финал получается смазан.

— И в кого ты такая? — мама вздыхает, — Наверно, в отца.

К концу месяца объявляется блудный папаня.

— Я тебе денежку на карточку кинул, получила?

— Спасибо, пап! — говорю. Он всегда поздравляет деньгами и обязательно пишет в графе «Примечание» — «От отца». Чтобы знала!

— А я не звонил-то чего? В санатории был.

— Что, опять? — восклицаю. Под «санаторием» он имеет ввиду оздоровительный центр, типа «больница».

— Да грыжа опять обострилась. Собака! — ругается папа.

Он у нас на «вредной работе». Инженером в проектном бюро. Как-то раз двигал стол, и сорвал себе спину. Профсоюз доказал, что инцидент произошёл по вине руководства. Дескать, те давно обещали передвинуть рабочее место, а все никак. И поэтому лечат теперь за свой счёт отцовскую грыжу. А тот и рад!

— Ещё там, или вышел? — интересуюсь. Уж я-то знаю, чему он так рад. Небось, медсестрички в халатиках шастают мимо? Укольчики делают в зад...

— Да, дома уже, долечиваюсь. Ты б зашла как-нибудь, хоть проведала папку!

— Зайду, — обещаю. Он живёт на другом конце города. Так его отфутболило! Когда уходил от нас, сам появлялся по воскресеньям, брал за ручку и вёл. А теперь ждёт «отдачи».

— Как там мать? — следует важный вопрос. Скорее для вида. Ну, что я отвечу?

— Нормально.

— А ты там замуж не вышла? — интересуется папа. Сапогом на больную мозоль, — А то так выйдешь и я не узнаю!

Намекает, что я бы его не позвала на свадьбу.

— Ой, па! Кто сейчас вообще женится?

— Как кто? — удивляется он, — Все нормальные люди.

— Ага! — я бросаю «ответку», — Чтобы потом развестись?

Он пыхтит на том конце провода. Но, переварив, произносит:

— Ну, ты же не мать.

«Да, и Ромка совсем не похож на тебя», — думаю я. Но вслух не решаюсь сказать. Как и о том, что рассталась. Мы прощаемся, договорившись о том, что я непременно его навещу. Навещу, когда буду готова!

Сегодня иду в гости к Дашке. У моего крестника день рождения. Ровно семь лет. В сентябре пойдёт в школу. Представить себе не могу... Как быстро дети растут! Это ж надо.

Первенца, девочку, Лёля крестила. Её обида на Дашку была чрезмерна. Она считала, что теперь женской дружбе конец. Понимаю желание Дашки с ней помириться, потому не обиделась. И с радостью приняла приглашение быть крёстной для сына. Так что мы трое, повязаны между собой.

А я вот не знаю, кого приглашу стать крёстной моему ребёнку. Если Дашку, то Лёля обидится. Если Лёлю... То лучше бы Дашку! Вот родится, тогда и решу.

В их супружеской трёшке всегда шумно, грязно и пахнет мочой. Дело в том, что кроме детишек, у них ещё кошка. А Дашка никогда не отличалась особой чистоплотностью. Она из тех, кто выглядит круто, а дома у них — вечный срач.

У порога в углу громоздятся рыболовные снасти. Васятка рыбачит зимой. Понимаю его! Я бы тоже ушла из такого дурдома, куда угодно, лишь бы только побыть одному. Розовый велик стоит прямо здесь. Обувка разбросана кучей.

Я с трудом нахожу, куда всунуть куртку. На всякий пожарный кладу свой берет в рюкзачок. Вдруг потом не найду?

— А Лёлька тебе не звонила? Долго её ещё ждать? Я же надеялась, вы мне поможете, — Даша, с кудряшками, в фартуке, такая смешная.

Целую её:

— Звонила, сказала задержится. Так что помощницей буду я!

— Ой, ну всё, как обычно! — пеняет подруга.

— И, где там мой крестник? — кричу в коридор.

Из глубины выбегает Андрюшка. Он в галстуке-бабочке, в брючках. На которых обилие шерсти. Вот такая же участь ожидает меня, когда сяду на диван. С сожалением глядя на юбку, я вынимаю подарок:

— Лови!

— Ой, а что это? — ловит коробку.

— Это часики. Папа настроит тебе. С них можно звонить и писать! А ещё у них есть калькулятор и компас. И много всякой полезной фигни.

Глаза у него загорелись:

— Па! А настрой мне часы! — на ходу восклицая, сбегает в гостиную.

— Андрей! Ну, а что нужно сказать? — суровая мама с тарелкой в руках появляется в нужный момент.

Дрюня, подпрыгнув, целует меня:

— Спасибо, тёть Юль!

— На здоровье, красавчик! — ну вот, я уже повторяю за Кешей его коронные словечки. Кстати, в последнее время активно учу его фразе «Рома — дурак!». Пока безрезультатно.

— Юль, ну зачем? Они же, небось, дорогие? — смотрит Дашута вслед сыну.

— У меня скидка была, — объясняю, — Тем более, в школу пойдёт. А там у всех гаджеты! Вы ему собираетесь смартфон покупать? Сейчас в первом классе уже у всех смартфоны.

Мы вместе входим на кухню. А там... Настоящий бедлам! Не дай Боже маму сюда. Она бы точно инфаркт получила.

— Вот я просто в шоке! — ругается Дашка, — В наше-то время такого не было? Мы как-то учились без этого, и ничего!

— Однозначно! — киваю в ответ, — И без смартфонов, и без интернета. А сейчас это всё... Развращает! Избыток ненужной инфы.

Говорю, как старушка: «А вот в наше-то время...». Но права же! Так и есть. Я боюсь представлять, как смириться с присутствием в жизни детей интернета. Как заставить читать? А не пялиться в плоский экран! И в такие моменты меня настигают сомнения. По силам ли мне материнство? Не слишком ли это... напряжно?

На кухню заходит Васятка. Васёк! Дашкин муж. Он, под стать ей, не слишком высокий. Мы с ним вровень. Такой же улыбчивый и круглолицый. Они с Дашкой как брат и сестра. И дети похожи.

— Юль, привет! Как дела?

— Привет, папашка, — кошусь на животик.

Они мне чем-то напоминают парочку Тоня и Коля из фильма «Москва слезам не верит». И всё у них ладится. Будут жить поживать рука об руку, и умрут в один день.

— Чем помочь, говори? — он подходит к Дашуте, целует в макушку. Как-то на автомате, но нежно. И от этого сердце щемит!

Если продолжить сравнение с фильмом, то я тогда кто? Вера Алентова? Катерина. Ведь Лёлька — Людмила, как пить дать!

— Васюль, ты покорми Бармалея! — мешая салат, просит Дашка.

Бармалей — это кот. Неизвестной породы. Иришка его притащила котёнком. Теперь вот живёт!

Рыжее чудище лижет усатую морду, намывает гостей.

— Слушай, Юляш, а чего у вас с Ромиком, всё, или...? — уточняет Дашута, когда её муж отправляется чистить кошачий туалет.

Я вздыхаю:

— Он мне изменил. Так что всё!

От неожиданности Дашка роняет салатную ложку. Остатки салата лежат на полу. Я поднимаю прибор. Вижу прилипшую шерсть и какой-то неведомый мусор.

— А откуда ты знаешь? — понизив голос, лепечет подруга.

— Он сам рассказал, — вручаю ей ложку.

Дашка моет её:

— Ужасно! Юль, я тебе так сочувствую.

Я усмехаюсь:

— Да, пофиг! Мы ведь не пара уже. Пусть спит с кем угодно. Я тоже могу.

— Кстати, по поводу тебя, — глаза у Дашуты сияют, — Помнишь крёстного? Димку!

— Ну..., - я вспоминаю, закатив глаза к потолку.

Вроде был такой. С ним мы крестили Андрюшу. Правда, тогда наш фееричный роман с Савушкиным только начинался. Я была абсолютно слепа! И на других не смотрела.

— Он придёт сегодня. Может подружитесь, — Дашкин мечтательный голос вынуждает меня усмехнуться:

— Как мальчик с девочкой, что ли?

— Да ну тебя! Я серьёзно. Он — парень хороший. Работает этим, как его..., - она мычит, вспоминая.

Тут на кухню заходит Васятка.

— Вась, кем работает Димка?

— Дистрибьютером, — отзывается муж. Насыпает еду Бармалею.

— Во! Точно, — кивает Дашута.

Я жду, пока Вася уходит:

— А сколько ему?

— Они с Васькой ровесники, — Даша суёт мне на пробу салат.

Я хмурюсь. Однако покорно открыв рот, получаю в него ложку крабовых палочек.

— А почему не женат до сих пор? — говорю, прожевав.

— Не везёт, — пожимает плечами Дашута.

Что-то здесь не чисто. Или мне кажется? Если мужик не женат к тридцати с небольшим, то уже и не женится. Хотела бы я ошибаться, но...

— Как на соль? — вылупляет Дашута глаза.

Я, подняв вверх большой палец, киваю.

Спустя полчаса мы сидим за столом. Все в сборе! И Лёля, и... Димка. Который, к моему удивлению, оказался вполне ничего. Вот тут бы Кешино: «Кррасавчик!» подошло как нельзя лучше.

Я сижу, ощущая лицом его взгляд. И то, как щёки мои заливает румянец. Мои смутные воспоминания касаются парня, совсем не такого, как этот качок. Тот Димка был дохлым и даже смешным. А сейчас мне совсем не до смеха!

— Димуль, поухаживай за нашей Юляшей. А то она ничего не ест, — кокетливо хмыкает Дашка. Хотя у меня на тарелке уже побывало всё то, что стоит на столе.

— Ой, нет, спасибо! Я пас, — выпрямляюсь, допиваю остатки вина.

— Не отказывай мне, — шепчет Димка, и кладёт мне в тарелку пюре.

Я вижу, как Дашка следит краем глаза. Вот сводница! Лёльке, по-моему, всё равно. Та зависает в смартфоне.

— Кто там?

— Руслан, — выдыхает подруга.

— Вы помирились? — поднимаю я бровь.

Лёля, собрав свои пышные локоны крабом, принимается есть.

— Да мы и не ругались, — говорит в перерывах, — Он просто мне надоел!

— Ольга у нас девушка непостоянная, — комментирует Дашка.

Я ловлю на себе Димкин взгляд. Кажется, Лёлька с её безупречной фигурой и ликом Богини не так интересна ему.

— А со Стасиком чё не срослось? — удивляется Даша.

Лёлька, смахнув крошку с подкаченной верхней губы, ухмыляется:

— Да он же оказывается петь не умеет!

— Как? Он же певец? — восклицает Дашута.

— Ой, да какой он певец? Я тебя умоляю! — подруга, подбросив глаза к потолку, демонстрирует пышность ресниц, — Я попросила его спеть под гитару. Он как начал фальшивить!

— Да, ну! — удивляется Дашка.

Лёля кивает:

— Ну, да!

— А как же он пел?

— Под фанеру!

Мужики наблюдают за нами, девчонки усиленно спорят. А я... Только я знаю правду! И сейчас, так не вовремя, в голове возникает приятный волнующий голос. И песня «Перке». «Почему? Почему? Почему?», — вопрошал Челентано. Почему же мне так не везёт?

На балконе стоим вместе с Лёлькой. Она курит тонкие. Я не курю, но беру, пару раз затянуться. Март на исходе. Весна. И коты мелодично фальшивят под окнами.

— Как тебе Димка? — интригующе шепчет подруга, — Красавчик, скажи?

— Ну, такой, — пожимаю плечами.

— Ну, не хуже, чем Савушкин! — издевательски фыркает Лёлька.

Тут, как услышав, на балкон выползают мужчины. На фоне Васятки, с его животом и размякшей от выпивки рожей, Димка выглядит как огурец. Хотя тоже не раз опрокинул стопарик!

— Чё, девочки, курите? Портите зубы? — добродушно смеётся Васёк.

И я практически вижу, каким он будет лет через двадцать. Таким же! Весёлым и мягким. Уютным и тёплым. Как пуф!

Димка стоит, прислонившись к стене. Сигарета во рту придаёт ему сходства с каким-то актёром. Бен Аффлек! А я? Уж не хуже, чем Дженнифер Лопес. Правда, помню, расстались они. Мы с Лёлькой тогда сильно плакали...

— Наши зубки ничто не испортит! — улыбается Лёля, демонстрируя белый оскал. Отбелила недавно!

— А я не курю, — пожимаю плечами, — Почти.

Димка дымит у меня за спиной:

— Это правильно. Девушка с сигаретой во рту — это не сексуально.

— А с членом во рту? — изрекает Васёк и его настигает икота.

Лёля вздыхает:

— Ой! Краснолицый! Надрался уже? С двух подходов.

Она ласково щиплет его за животик. Вася жмётся, пытаясь втянуть:

— Чёй-та я краснолицый? Ик!

— И чего Дашка нашла в тебе? Не понимаю! — смеётся подруга.

— Я — верный! — кивает Васёк.

— Легко быть верным, с такой физиономией, — Лёля берёт его под руку.

Васёк настороженно хмурится. Пытаясь понять, это был комплимент, или нет?

— Идём, расскажу тебе сказку про белого козлика, — тянет Лёлька его в приоткрытую дверь.

Вася противится:

— Я хотел покурить!

— Куда тебе курить? Ты итак еле стоишь на ногах!

— Я нормально стою!

— Потому, что я тебя держу! Сейчас тебе от Дашки влетит.

— За что? Я ничего не сделал!

Подмигнув мне, Лёля уводит Васятку. И мы остаёмся одни. Дима курит. Молчит. Я стою, глядя вдаль.

— Васька сказал, ты одна? — звучит его голос.

Беспардонный вопрос. Но такая кричащая прямолинейность заводит меня.

— Ну, допустим, — отвечаю я с вызовом.

Лёгким движением рук распускаю пучок из волос.

Димка, шумно сглотнув, отвечает:

— А ты всё такая же, как на крестинах.

— Какая? — я щурюсь.

Он смотрит:

— Красивая.

Что-то во взгляде пугает меня. Он как будто уже отымел меня здесь, на балконе. И внизу живота так тепло, и колени слабеют...

— Спасибо, — смущаюсь, — А ты изменился.

— Я знаю, — бросает бычок за окно.

— Эй! Так нельзя! — я, подавшись наружу, наблюдаю его траекторию, — Ты в курсе, что так происходят пожары? Он может упасть на чужой балкон. Не успев догореть...

Чувствую близость. И запах. Горячий, слегка горьковатый парфюм.

— Не бойся, я погасил его, пальцами.

Он без спроса касается. Прячет мне за ухо прядь. Я стою неподвижно. Боюсь посмотреть на него.

Стук в окно раздаётся внезапно. Физиономия Лёльки за шторой:

— Идёмте есть торт!

— Пойдём? — он берёт меня за руку.

А я почему-то совсем не противлюсь. Напротив! Приятная, мягкая сила влечёт за собой. Вынуждает отдаться порыву. Наверное, я уже знаю заранее — мы переспим! И... предвкушение этого так будоражит.

Короткий период прелюдии длился неделю. Этого времени нам с Димкой хватило, чтобы друг друга немного узнать. Оказалось, он тоже недавно расстался. Это сблизило нас ещё больше! И на второе свидание, когда он меня провожал, мы долго сосались в подъезде.

Я даже вспомнила юность. И мамина хмурая мина меня рассмешила.

— Юля, тебе сколько лет? — строгим тоном спросила она.

— Ты родила меня в двадцать три, — сказала я, пряча припухшие губы, — Вот и считай!

— Как беспардонно с твоей стороны! — разобиделась мама.

— А с твоей? — отзеркалила я.

Мама смерила взглядом:

— В твоём возрасте я была намного серьёзнее! И не обжималась в подворотнях с кем попало.

Я не стала вдаваться в подробности. Предпочла опустить факт того, что в моём возрасте мама не обжималась ни с кем. Разведённая. Злая на жизнь, на отца, на меня. Она отшивала даже тех редких мужчин, что проявляли внимание. Мотивируя тем, что я, якобы, против. Это я не впускала мужчину в наш дом! Это я истерила и плакала. Хоть убей, не припомню.

— Мам, я сегодня с ночёвкой, — бросаю, уже у порога.

Причесалась, надела нарядные трусики. Побрилась, где надо.

— Куда? — уточняет она, появляясь в дверях.

— Заночую у Лёли, — машу я рукой.

И, подкрасив губу, прячу блеск в косметичку.

Мама кивает:

— Угу! И долго ты знаешь его, чтобы спать?

— Мам, — я вздыхаю, — Мне уже 33.

— Вот именно, что 33! Я в твои годы…

— Была матерью дочки-подростка, я знаю, — бросаю я через плечо.

Выхожу. Слышу, как мама бурчит, прикрывая входную:

— И в кого ты такая?

— В отца! — говорю напоследок.

И вот. Мы лежим на диване у Димки и смотрим кино. Я допиваю джин-тоник, а он цедит пиво. Он живёт с матерью. Та — аудитор и постоянно в разъездах. Уж не тот ли она аудитор, который нас проверял? Перед кем лебезил наш главбух? Да и есть ли какая-то разница.

Папа умер, и Димка с восьми лет один. С его слов, были отчимы. Только он не особо контачил. Он очень мало говорит о себе. Мы вообще говорим очень мало! Но в этом молчании как-то комфортно обоим.

Допив, я ставлю стаканчик на тумбу. Димка, подняв свою правую руку, приглашает прижаться к нему. Я горю! Но иду. Прижимаюсь к почти незнакомому сильному телу.

На экране какая-то муть. Не могу уловить, о чём фильм. Да и надо ли?

Когда Димка кладёт мне на щёку ладонь, приникает губами… Я больше не думаю. Всё! Решено. Я отдамся ему.

Выключаю свой разум. И включаю его лишь в момент, где всего одна доля секунды отделяет меня от него.

— У тебя презик есть? — говорю еле слышно.

— Да, конечно, — шепчет он, шелестит упаковкой.

И я расслабляюсь. В покорной надежде дойти до конца…

Конец наступил! И у нас, и у фильма.

Димка, одевшись, точнее, напялив трусы, говорит:

— Солнце, я вздремну. Ты не против?

Я пожимаю плечами. Возвращаю на место бюстгальтер:

— Да, нет.

Он по-свойски ложится с ногами, подвинув меня:

— Хочешь, там есть картоха.

— Картоха? — я хмурюсь.

— Ну, можешь погреть, — отвернувшись к стене, он взбивает подушку.

— Да я не голодная, в общем-то, — робко берусь объяснять, беру пульт, — Телевизор убавить?

Но Димка уже крепко спит. Или делает вид.

Я, в белье, отправляюсь на кухню. Остатки джин-тоника тускло мерцают в стакане, отражая царящий снаружи закат. Странно всё это! Тело ещё ощущает внутри его плоть. А на сердце тоска.

Помню, впервые со мной переспав, Ромик долго лежал, прижимая к себе, не давая отпрянуть. Мы смеялись, как дети, вспоминая неловкость, с которой любили друг друга. Хотя у обоих на тот момент был достаточный опыт интимных утех.

«Мы любили», — болезненно думаю я. А сейчас? Кажется, Димке вообще всё равно! Проснись он и не найди меня рядом, не расстроится. Он даже не знает меня! И уж точно не любит. Но ведь секс может быть без любви?

Между нами какая-то химия. Я заметила это давно. Ещё там, на квартире у Дашки. Мы хотели друг друга! И знали, что это случится. И время тянули лишь только затем, что так принято.

На холодильнике вижу магнитик. Под ним, на клочке от тетради, записка:

«Уехала. Буду в четверг. Еда в холодильнике. Веди себя хорошо».

Я улыбаюсь. Ещё один мамин сынок? Не такой безнадёжный, как Паша. Но мне отчего-то совсем не охота знакомиться с ней.

Допив, я опять иду в зал. По дороге справляю нужду. В туалете всё чисто! Приятный остаточный запах жасмина витает внутри. На крючке в ванной комнате три полотенце. Для рук, для лица и для тела. На полочке гели для душа, станок. В подвесном помутневшем стаканчике две зубных щётки.

Я неожиданно думаю: мама ли это? Ведь на записке нет подписи: «Мать». Нет! Навряд ли. Гоню эти мысли. В конце концов, Вася бы точно не стал нас знакомить, не будь он один.

В верхнем ящичке тумбы — прокладки. Я хмурюсь. А сколько же ей? Его маме. Даже если она родила в восемнадцать. Поздний климакс? Насколько же поздний?

С головой, переполненной мыслями, я иду в зал. Димка там всё ещё спит. Развалился по диагонали! Я осторожно сажусь, чтоб его не будить. Он красив, когда спит. И когда не спит, тоже. Внизу живота до сих пор сладко ноет от близости с ним.

Может ли двух людей, у которых такой чудный секс, ничего больше не связывать? Может, конечно! Вот же, он спит. А я смотрю на него и внутри ничего. Был бы это Савушкин, уже бы накрыла его одеялом. Хотя… Нет! Это раньше накрыла бы. А теперь я бы ещё и подушку забрала. Придурок! Изменщик! Гандон! Ну, теперь-то мы квиты.

Повернувшись лицом, приоткрыв один глаз, Димка щурится:

— Солнце?

Приятное прозвище. Ромик звал меня «Юлка, Юла́», за мою неугомонность.

— Дим, а сколько лет твоей маме? — решаюсь спросить.

Он сонно тянется:

— Не помню, а что?

— Да ничего, — я смущаюсь, — А кто ещё здесь живёт?

— Никого, — он кладёт себе руку под голову, — Ну, какое-то время сестрёнка жила.

Хватаюсь за эту догадку:

— Родная?

— Не, двоюродная. Из деревни приехала к нам, поступать.

— Поступила? — смотрю на него.

Димка сладко зевает?

— Ага. В общагу съехала.

— Ясно, — в голове улеглась эта новость. Ну, вот! Всё логично.

Он тянет ладони ко мне и хватает за пятку:

— Замёрзла? Иди, я согрею тебя!

И я, отпустив свои мысли, иду. Впереди ещё целая ночь. И целых пять презиков в пачке! Уж если я, волей судьбы, и решилась на это, то нужно сполна насладиться тобой.

После третьего раза решаю его пригласить. Конечно, можно снять номер в отеле! Но подобная инициатива должна исходить от него. А Димка всё ищет отмазки. Типа: «Да, ну! Дома удобнее». Ведь там раскошелиться надо. На номер. А тут можно лечь и уснуть.

В общем, в один из рабочих дней я ухожу чуть пораньше с работы… Ну, как чуть? Сразу после обеда пишу заявление на отгул. Говорю, что неважно себя чувствую. Простыла, или вроде того. Тамара Петровна реагирует чутко, и тут же ставит свою закорючку. Ей проще меня отпустить, чем получить эпидемию в офисе.

Стоит нагрянуть домой, звонит мама.

— Юля, что случилось? Ты заболела? — слышу взволнованный тон.

Не хватало ещё, чтобы мама приехала. Ведь Димка вот-вот придёт.

— Да, мамуль, ничего особенного. Наверно, магнитные бури. У меня были часы, вот и решила уйти, — говорю, а сама навожу марафет. Убираю всё лишнее.

Трусики — в ящик, Кешу — под плед.

— Каррраул! — возмущается тот.

— Горячий чай и постельный режим, поняла? — даёт наставления мама.

— Постельный режим — обязательно, — я улыбаюсь, представляю себе, что уже через полчаса я начну соблюдать…

— Обязательно мёд! Там есть липовый в ящике.

— Не волнуйся, мамуль! Я всё знаю, — говорю принуждённо, — Давай, а то я пи́сать хочу.

Мы прощаемся. Я действительно писаю. Ещё раз проверяю, всё ли на месте? До окончания «смены» у нас пять часов. Уйма времени до того, как мамуля вернётся с работы! Димка звонит:

— Ну, ты где? — говорю.

— Еду уже! Задержали, — отвечает с апломбом. Он — дистрибьютор! Понятия не имею, что это. Но зато как звучит.

— Ну, давай, жду тебя, — я смотрю на своё отражение в зеркале.

— Солнце, а приготовь что-нибудь, — неожиданно следует дальше.

Я, глупо застыв, уточняю:

— Что именно?

— Ну, там яишенку типа. Умеешь? — вопрошает он так, будто мы с ним живём.

Умею ли я? Да я всё умею! И котлеты, и даже фондю. Только в этот конкретный момент я совсем не готова ему демонстрировать навыки. Другие готова! Но эти... До этих ещё не дорос.

— Ну, ты продукты купи, приготовлю, — отвечаю вполне справедливо.

Димка на том конце хмыкает:

— Понял.

«Что ты понял?», — думаю я, когда мы прощаемся. И боюсь! Щас притащит пакеты с продуктами. Придётся готовить? А как же наш секс?

Но Димка приходит с пустыми руками. Вот тебе на! И что лучше?

— А где же продукты? — уточняю.

— Да я шаурмой закусил, — усмехается он.

— Поняла, — отвечаю.

И жду, пока он разуется. Мы проходим на кухню. И я предлагаю ему:

— Кофе чай?

— Потанцуем? — подходит он сзади.

— Мне нравится ход твоих мыслей, — ягодицы мои упираются в пах.

Он, склонившись, отводит мои волосы в сторону. И, словно Дракула, ищет, куда бы впиться зубами.

Говорю ему:

— Только не здесь.

На маминой «вотчине», в окружении вафельных полотенец, мне как-то совсем не охота грешить. Веду его в спальню.

— Это твоя девичья светёлка? — он, оглянувшись, поспешно снимает одежду.

Стянув через голову свитер, стоит, наблюдая, как я, неспеша, приспускаю штаны.

— Мммм, какие трусики, — тянет. И хищно приблизившись, делает попытку проникнуть под них.

— Тебе нравится? — трусь об него.

— Ооочень, — произносит он сдавленно. И мнёт и ласкает! От этих касаний я плавлюсь, как воск.

Всё происходит достаточно быстро. У нас так всегда! Без прелюдий и ласк. Горячий, животный, пленяющий тело и душу, стояк, не нуждается в долгой игре. Но в момент наивысшего кайфа, Иннокентий, скучающий в клетке, кричит:

— Порррожняк!

Димон прекращает движение:

— Кто это? — он округляет глаза.

— Да это мой попугай, не отвлекайся, — призываю его продолжать.

Но он испугался. Отвлёкся! И мне приходится взять дело в свои руки.

И не только в руки, но и…

Димон изнывает, его боевая готовность даёт мне возможность закончить.

Помню, Савушкин как-то раз, на заре отношений, притащил мне трактат: «Техники орального секса», — было написано на обложке.

— Ты на что намекаешь? — обиделась я.

А он объяснил это так. У меня потенциал! А значит, нельзя останавливаться на достигнутом. И я изучила их все. Применяла на практике. Вот, что творит твой трактат. Так и знай, равнодушный изменщик, я практикую с другим.

После всего мы лежим, наблюдая, как Кеша толкает качельки.

— Вот же противная птица! Сказала, молчи.

— Кеша хоррроший! — возмущается он.

— Прикольный какой, — улыбается Дима.

Димка не бреется. Точнее, он бреет, но только лицо. А всё остальное… Навсегда поросло волосами. А Савушкин брился везде! Я всегда удивлялась, как он умудряется тратить так много времени в ванной, и притом везде успевать?

— Тайм-менеджмент, — пояснял Ромик.

Но почему я опять вспоминаю его? Даже лёжа в объятиях парня, намного красивее. Ну, не намного! Но всё же красивее Ромика. Ну, или хотя бы гораздо честнее его.

— Слушай, — Димка, обняв, водит пальцем у меня по плечу.

И мы почти как влюблённая пара. Такой «эпилог» мне нравится больше! Наверно, он выспался, прежде чем ехать ко мне? Возможно, что в следующий раз я приготовлю ему яишенку.

— А? — отвечаю лениво.

Димка тесней прижимается:

— А у тебя есть сексуальный фантазии?

Я пожимаю плечами:

— Наверно.

— Какие? — настойчиво требует он.

— Ну, как и у всех девушек, — я прикрываю свою наготу одеялом.

— А какие у всех? — удивляется Димка.

Кладу руку ему на живот. Такой твёрдый, пушистый. Приятно! Он как бурый медведь под одеждой. А Савушкин был… Так всё, стоп!

— Ну, чтобы ко мне в спальню ворвался добрый молодец, — я меняю свой тон на игривый, — И поступил, как злой.

— Ммм, это как я только что? — ухмыляется Димка.

— Ага, — прячу лицо у него на груди. Это тоже приятно! Весьма и весьма.

— Ну, а ещё? — не унимается он.

Я вспоминаю недавно прочитанный любовный роман.

— Ну, мжм… может быть, — говорю, и сама удивляюсь. Чего это я?

— Это в смысле, с двумя? — фантазирует он.

Вместо ответа смеюсь и краснею.

— А ты плохая девчонка! — ловит он мои губы, заставляет открыться навстречу ему.

— А у тебя? — вопрошаю, прервав поцелуй.

— Ну, само собой, жмж, — усмехается Димка.

«Мужчины — вы так предсказуемы», — думаю я. И, спохватившись, пытаюсь понять, не хотел ли он мне предложить это самое… жмж? Ещё чего! Нет! Димка, конечно, горяч. Но ведь не настолько?

Мы второй раз занимаемся сексом. Любовью! Наверное, можно теперь называть это так. Долго, медленно, нежно. Как будто, уняв свою страсть, наслаждаемся этим процессом, хотим растянуть.

Кеша смотрит с укором:

— Рррома хоррроший! — издевается он.

Нужно было закрыть его в ванной! Никакой личной жизни, пока в доме есть Какаду.

Димка, насытившись, требует кофе. Мы пьём.

— А кто такой Рома? — интересуется.

Вот же чёрт! Различил.

— Да, это бывший, — говорю, отмахнувшись.

— А это его попугай? — он кивает на зал.

— Это мой! — говорю. Но уже сомневаюсь, не зря ли его притащила сюда? Ведь вылитый Савушкин! Такой же упрямый, болтливый. Также навязчиво хвалит себя.

— У бывшей тоже была кошка. Но я больше собак люблю. Потому ей оставил, — делится Димка.

— Так заведи себе пса, — предлагаю.

— Да ну, это муторно! С ним нужно гулять. И кормить, — произносит с такой неохотой. И это его нежелание о ком-то заботиться, моментально наводит на мысль. Он не хочет детей!

Подавляю досаду. Ведь ещё ничего не известно. Кто мы друг другу? Любовники. Рано судить.

Проводив, возвращаю жильё к первозданному виду. Даже презик вручила ему, чтобы выбросил. Не хочу, чтобы мама нашла! Вымыв чашки, проветрив, ложусь на диван, и листаю последние новости.

В соцсетях два подарка. От тёть Любы и Даши. Они дарят подарки без повода всем. Я поменяла свой статус в сети. Указала, что в поиске. А Лёля, она заходила с чужого аккаунта к Ромику. Сказала, что он написал «Всё сложно». У него всё сложно! Ну, надо же. Я думала проще простого, привёл к себе тёлку и трахнул её.

Размышляю, менять ли свой статус на «Влюблена». Пытаюсь, но сеть предлагает на выбор: «В кого?». В кого, в кого? В Бена Аффлека! Жаль, что его нет в Контакте. Оставляю как есть. Вижу смайлик от Димки. Сердечко. И отправляю ему целых два.

Новый день в офисе ознаменован событием, которое состоится в апреле. У нашего холдинга юбилей. А я и не знала! Хотя, мама вроде говорила мне что-то такое за ужином...

Грандиозные планы начальства включают в себя корпорат. На него пригласят неких звёзд с большой буквы. И все это — в одном из крутейших клубов нашего города.

Весь офис судачит об этом. Только и слышно:

— Пойдёшь? Не пойдёшь?

Ведь банкет не бесплатный. Нужно деньги сдавать, а они есть не у всех. У Наташки вот нету!

— Да ну! Я лучше себе на ботинки оставлю. Чего я там не видела?

— Ну, всё ж разнообразие, — отвечаю я вяло. Сама же считаю в уме.

— А ты бы сходила, расскажешь потом! — ободряет коллега, — Ты же у нас — девушка на выданье.

— Ой, я тебя умоляю! Кому я нужна? — мусолю пальцами прядь.

— Скажи лучше, тебе никто не нужен? А поклонников хоть отбавляй! Вон, к примеру, один, — Наташка кивает мне за спину.

Я вижу Виталика. Тяжкий вздох и улыбка уже у меня на лице. Он такой старомодный! Рубашки, как будто у дедушки взял. И усы! Настоящие, щёткой. Ему вроде нет сорока, но по виду — за сорок.

Носит мне шоколадки и прячет их между бумаг. И всё б ничего! Но вот только... взамен он считает вполне допустимым коснуться меня. За плечо, или за руку. Иногда — за колено. И всё это так, невзначай! Типа, это в контексте.

Я по природе своей — человек деликатный. Другая бы чётко сказала — засунь свои руки в... Я так не могу! Улыбаюсь, терплю, а он принимает как должное. Стыдно! Чем дальше, тем труднее его осадить.

Вот Виталик и ходит. А придя, сев на корточки, принимается что-то втолковывать. Хотя итак всё понятно! И вдруг прикасается. Сегодня — к руке. Повезло.

Я улыбаюсь ему, отложив документы в сторонку. И в этот момент ручка падает вниз. Виталик склоняется в поисках, буквально ныряет под стол. И ладонь у меня на бедре. С виду как бы случайно! Перепутал бедро с подлокотником? И, быстро убрав, разгибается, кладёт на столешницу ручку.

Я словно кол проглотила. Вот сейчас бы заехать ему по лицу. Но момент, как обычно, упущен.

Сальный Виталикин взгляд вызывает брезгливость. А усы так шевелятся, будто сейчас уползут.

— Юленька, приятного чаепития, — улыбается он и встаёт.

Это намёк на очередную шоколадку в бумагах. Ну, вот, так и есть! На сей раз с изюмом.

— Наташ, угощайся, — предлагаю коллеге.

— Не, я худею, — вздыхает она.

— Ты? — я смотрю на неё.

Нет, Наташка не толстая! И не худая. Нормальная, в теле. Для своих лет в самый раз.

— Это тебе муженёк посоветовал? — цедит Лариса. Она сидит через перегородку от нас. И всё слышит.

— Наоборот! — изрекает Наташка. — Я похудею ему назло! Он подумает, что для кого-то. Начнёт ревновать, говорить: увольняйся с работы. Я скажу — а как я уволюсь? Ты начни зарабатывать больше, уволюсь.

— Стратег! — одобрительно тянет Лариса.

— А не проще ли прямо сказать? — говорю.

— Нет, не проще! Он решит, что я упрекаю его. А так, дашь на дашь, — Наташка буквально сияет от своей супер-пупер идеи.

А я про себя удивляюсь тому, как всё сложно. Хотя, что скрывать, и сама много лет сохраняла молчание, как партизан. Вот Роман им взорвался...

Лёля писала, что видела собственнолично, как Савушкин выпускал из машины «какую-то блядь». Это дословно! А что, если ту, что сушила свои осклизлые пакли моим феном? Хотя... Мне ли пенять? Ведь сама переспала с другим.

Этот другой, как будто услышав меня, вдруг решает напомнить:

«Солнце, привет!».

Пока я набираю ответ, вдогонку приходит:

«Помнишь, ты говорила про мжм?»

Я хоть и слегка офигела, пишу ему:

«Помню, а что?»

Димка печатает:

«В общем, есть вариант. Один проверенный чел».

Я застываю, глядя в смартфон:

«Ты серьезно?»

Надеюсь, он шутит!

«Ну да, а что ты уже не хочешь?»

Да нет же, шутит! Стопудово. Проверяет на прочность. Соглашусь, или нет?

«А как ты себе представляешь?» — пишу.

Димка смеётся эмодзи:

«Во всех подробностях...»

Я думаю, что написать, но он снова меня опережает:

«А если серьезно, то сауну снял на пару часов».

Я в шоке! Серьёзно? Серьёзно?!

«Уже снял?», — отвечаю.

«Ну, могу отменить», — пишет Димка, — «Или перенести. Тебе в какой день удобнее?»

Я дышу через рот. Слов нет! Меня словно в говне изваляли! Я делилась фантазией. Но ведь в шутку, а не для того, чтобы он тут же кинулся их воплощать.

«Не в какой! Ты за кого меня принимаешь?», — отвечаю я в праведном гневе.

«За красивую девушку, готовую к экспериментам», — улыбается рожицей он.

Как настоящий сутенёр, подбирает клиентов.

«За шлюху», — пишу.

Хотя не совсем верно. Ведь шлюхе хотя бы заплатят! А мне? Просто так, за еду?

«Нееет, Юль!» — пишет Димка.

Звонит. Я нажимаю отмену.

«Возьми трубку», — требует он в сообщении.

«Да пошёл ты!», — пишу.

Чуть не плачу. Обидно до слёз! Я к нему по серьёзке, впустила в свой дом, даже сердце открыла, а он... Как последняя мразь!

«Я просто думал обмен, и потом жмж попросить», — пишет в своё оправдание Димка.

«Обломились!», — отправляю ему.

Просто слов нет. Он звонит и звонит. Надоел. Ставлю смартфон на беззвучный. Обломилось всё сразу! И секс и общение. А я, дура, настроила планов в своей голове. Как мы будем семьями дружить. Ходить в гости к Дашуте. И возьмём их с Васяткой в крёстные для наших детей...

Скрываюсь, бегу в общий туалет. И там, в кабинке, прислонившись к стене, горько плачу. Так больно! С чего бы? Наверное, сердце ещё не окрепло от расставания с Савушкиным. А я ему сверху, ещё!

У ксерокса Инка. Копирует что-то. Она — украшение офиса. Секретутка, со всеми канонами. Ноги от ушей, юбка в облипку. Цок-цок, как кудрявая козочка! Но с боссом не спит. Она замужем, очень любима и любит. А босс... Говорят, что зазноба его не из местных. Не из тех, кто работает в офисе. Я понимаю его! Гадить там, где работаешь, смерти подобно. Хотя он женат. Может, врут? Может, правда? Да и какая мне разница.

Подхожу и здороваюсь с Инкой.

— Привет!

— Ой, Юляша! — она одаряет меня лучезарной улыбкой. Инка вся светится. Что за причина? Шеф повысил зарплату?

— Довольная, — я улыбаюсь в ответ, — Что-то случилось?

У Инки загадочный взгляд:

— Хочешь, скажу, по секрету?

Я пожимаю плечами:

— Конечно, хочу, — глаза уже высохли. Или Инка настолько в себе, что не видит.

Она наклоняется. На каблуках чуть повыше меня. Я же сегодня на плоской подошве и в брюках.

— Я беременна, — шепчет мне в ухо.

Эта новость проходит насквозь, задев при этом все жизненно-важные органы. Я заставляю себя улыбнуться. Ведь я действительно рада:

— Ого! Поздравляю, Инусь. Муж знает?

Она, стиснув губы до побеления, качает головой:

— Сегодня ему расскажу.

— Срок большой? — уточняю.

— Два месяца где-то, — тихо, хотя в коридоре итак никого, шепчет она.

— Ой, как же наш Додик без тебя, — я киваю на офис директора. Нет, он отнюдь не кавказских кровей! Чистокровный «русак». Додонов Антон Вячеславович.

— Обойдётся! — смеётся Инуся. И вдруг восклицает, — А может, тебя предложить?

— Меня? — я испуганно хмурюсь. Представляю себя в роли «кофемашины». И приказания шефа:

— Юленька, кофе, пожалуйста!

Ничего не имею против профессии, как таковой. Но секретарша сродни официантке. Всегда быть на чеку! Знать все предпочтения шефа. Вплоть до того, какие цветы любит его жена. Немудрено, что многие спят со своими «патронами». Так Инка хотя бы замужняя. Я-то ещё и одна!

— Нет, не моё, — отвечаю, — Весь день на виду. Я уж лучше бухгалтером.

— Зря, — отвечает Инуся, — С твоей-то мордашкой самое то быть лицом, а не задницей офиса.

Игриво шлёпнув меня пачкой свежих бумаг, она удаляется. Я же какое-то время стою неподвижно. Инка помладше меня, лет на пять. А сейчас я себя ощущаю на много лет старше! Радость сменяется грустью. Вот, у людей все как надо. И белое платье, и муж и семья. А я — обречённая вечно скитаться в бессмысленных поискать спутника жизни. Я — планета без спутника. Где мой Сатурн?

Ближе к концу дня, на смартфон поступает звонок. Номер неизвестный. Такого нет у меня в записной. Я думаю, Димка решил позвонить с чужого смартфона! Потому и готовлюсь дать бой.

Но это не Димка. На том конце провода женщина. И голос её отдалённо знаком.

— Юленька! — говорит она радостно, стоит мне взять.

— Э... Да, это я, — отвечаю. И понимаю, кто это, только когда собеседница пылко журчит:

— А что же ты к Паше совсем не приходишь? Он ведь скучает!

«Господи», — думаю. Пашина мама узнала мой номер! Может, она ещё и адрес мой знает? Как хорошо, что её сына я не звала к себе в гости. Представляю, как бы она заявилась с огромным, украшенным розами, тортом. И мамину физиономию, когда бы она объявила, что «Пашенька с Юлей — чудесная пара».

Отвечаю как можно тактичнее:

— Да всё как-то некогда. Я же работаю...

Но Пашину маму ничем не проймёшь:

— Ну так после работы зашла бы на чаёк!

— Да, обязательно, — я решаю во всём потакать, чтобы скорее закончить беседу.

— Пашенька, он у меня очень скромный! Сам не скажет. Но я же вижу, как ты ему нравишься, — кричит голос в трубке. Я даже слегка отстраняю динамик. В ушах дребезжит!

— Здорово, — скулы свело, мысли мечутся. Как бы не сболтнуть лишнего! Не сказать, что Паша мне тоже нравится. Она только этого и ждёт.

— Я как про Юлю спрошу, так он сразу грустнеет! — доносится хохот, затем громогласное, — Я говорю — позвони! Пригласи. Так нет же, боится! Всё нужно матери делать.

— Да, Паша такой, — отвечаю, — Без вас, как без рук!

Может быть, Паше не нужно жену? Ему достаточно мамы. Помню, первое время звонил и писал.

«Что мне сделать?», «Скажи!».

Я пыталась его убедить: «Ничего! Просто мы не подходим друг другу».

Но, видимо, не убедила!

— Простите, мне пора, — ускоряю конец разговора. Понимаю, что так и не знаю, как Пашину маму зовут. Оно и к лучшему.

Она требует:

— Так приходи! Хоть сегодня! Я вон блинов напекла.

— Сегодня никак не могу, — вместо твёрдого «нет» я опять начинаю искать оправдания, — Как-нибудь в другой раз.

Отделавшись, я выдыхаю. Представить себе не могу, какая женщина способна выдержать этакий прессинг! Эх, Паша, Паша! Быть тебе одному.

«Юль, я беру свои слова обратно. Давай представим, что я ничего не писал. Просто забудь!», — пишет Димка.

Забудь! Как это? Я ж не компьютер. Взять и очистить «корзину». И снова с ним спать?

«Это было незабываемо», — отправляю ему. Имея ввиду всё и сразу! Насколько чудесным был секс, настолько же тягостным было прозрение. МЖМ, — представляю себе эту оргию. Точнее... представить себе не могу.

Корпоратив получился зачётный. Ресторан, все дела. Но мне всё равно как-то «тухло»! Как сказала бы Лёля. Не охота ни есть, ни уж тем более, пить. Может, мозг ещё помнит недавний девичник? И те несчастные пару бокалов вина, что я выпила здесь, лежат тяжким грузом в желудке. Туда же отправила рыбный стейк и салат. А пюре не влезает! Я вяло его ковыряю. Ищу взглядом «хороших мужчин».

Ну, вот, к примеру, один. Неприметный айтишник, Григорий. Сколько раз с ним ругалась по внутренней связи, когда зависала программа? По телефону он умный, как Бог.

— Кнопочку видишь? Такая большая квадратная. Ну, вот, нажимай на неё! — говорил снисходительно.

А как нос к носу столкнёмся, вечно отводит глаза. Как будто знает обо мне нечто такое, что ему не положено знать.

Вот ещё один, Вовка Давыдов. Продажник. Причём, продаёт он не только продукцию, но и себя. Все знают, что Вовчик живёт с поварихой Светланой. Но гуляет, как мартовский кот! Сколько раз мне самой приходилось его отвергать? То в архивчик заглянет, когда я одна. То в коридоре прицепится. И сейчас строит глазки, посылает по воздуху пламенный чмок.

Вдалеке наш директор танцует с главбухом. А сбоку в кружке́ женских тел, источает свои феромоны водитель Толян. Он регулярно приходит ко мне за доверенностями. Но, в силу возраста, симпатизирует маме, а вовсе не мне. Два года назад он пытался ухаживать. Но мы ж — «королевы»! Нам управляющий класс подавай. А там все женаты.

Смотрю, как он пляшет под «Хуторянку», Софии Ротару. И смеюсь про себя. Да уж, мать с её пуританскими взглядами, довела бы его до депрессии.

В этот раз она отказалась идти. С надеждой напутствовав мне:

— Чего я буду тебя смущать? Повеселишься хоть!

«Ага», — размышляю я, — «Весело, жуть!».

Хуторянка стихает. Ей на замену включают Антонова Юрия. И компания танцующих дружно поёт:

— Фантазёр! Ты меня называлаааа!

Фантазёр! Только этого малооооо!

Дискотека для старших продлится ещё полчаса. А потом обещали дать что-нибудь посовременнее. Контингент-то у нас разнообразный. Сложно всем угодить!

Вот только дождусь ли я, не знаю. Девчонки бухгалтерши весело пьют, обсуждают последние сплетни. Их прибавится после корпоратива. Так бывает всегда! Обязательно кто-то напьётся, а кто-то уснёт. Другие сольются в экстазе, дав пищу для скудных умов. Я не сплетница, меня мало волнует тот факт, кто с кем спит. Но однажды, сама того не желая, стала объектом для сплетен.

Я застряла в архиве. Притом не одна, а с электриком Мишей. Он там лампы менял. Замок электронный и двери заклинило. Мы два часа просидели внутри! Помню, долго ещё гудел весь этаж, сочиняя, чем мы там с ним занимались.

Из фруктовой тарелки беру виноград. Луч прожектора мягко скользит по огромному залу. За одним из дальних столов заседают закупки. И менеджер Женя Самохин. Вот с ним-то у нас чуть-чуть не случился служебный роман.

Четыре года назад у нас с Ромкой был первый кризис. Накануне нового года мы с ним рассорились вдрызг! Тогда ещё вместе не жили, и всё было проще. Поставила статус «Свободна» в социальной сети, и начинай жизнь с нуля!

На носу был торжественный вечер по случаю нового года. Куда я нарядилась, как на вручение премии Оскар. Из множества клюнувших на мою красоту, я выбрала Женю. Подающий надежды, молодой специалист. Спортсмен и красавец. И притом, не женат.

Помню, был конкурс дебильный. Вот он нас и сблизил! В прямом смысле слова. Нужно было продеть сквозь штанину кусок мишуры. Тот застрял где-то в области паха. И Женьке пришлось сунуть руку в штаны. Стыдобище, просто! Но мы были пьяные. Веселье струилось рекой.

После — был медленный танец. И он, очень трепетно сжав, прошептал:

— Как ты пахнешь! С ума сойти можно.

«Дольче и Габбана, детка», — подумала я про себя. А вслух лишь теснее прижалась.

Женька решил проводить меня, вызвал такси. Мы вдвоём сели сзади. В какой-то момент я уснула. И очнулась у дома, обнаружив, что использую вместо подушки мужское плечо. Женька убрал мою прядь от лица, прикоснулся губами:

— Ты даже не знаешь, как это приятно, когда твоя голова лежит у меня на плече, — произнёс он серьёзно.

Встречаться мы так и не начали. Он стеснялся меня приглашать, ждал удобного случая. Зато активно дружили в социальных сетях. Он комментил мои фотографии, я отвечала ему. Видимо, это и торкнуло Ромку! Он решил вызвать соперника на разговор.

Я не знала, мне Савушкин сам рассказал, когда мы помирились:

— Я думал, он драться полезет. А он, типа: «Я понятия не имел, что она с кем-то встречается». И в отказ!

То же самое выдавил Женька при встрече. Добавив к тому же:

— Я не хотел, чтобы у тебя были проблемы.

Вот и весь романтизм! Много слов, мало дела. Уж не знаю, мог ли Ромка ему угрожать? Он вообще не такой! Но тот факт, что он стал бороться, уверил меня в безграничности нашей любви. Так почему же сейчас он не борется? Разлюбил? Понял, что не потянет?

Погружённая в грустные мысли, я слышу знакомое:

— Юль, потанцуем?

Поднимаю глаза. Вижу Женьку. На безымянном — кольцо. Он женат. Два года назад поженился. Я смотрела на девушку в белом. Она так цеплялась за локоть супруга. Боялась, что тот убежит? В соцсетях через год появилась его фотография с сыном. У ребёночка вместо лица — большой жёлтый смайлик.

«От сглаза, наверно», — подумала я. Говорят, что они очень мало встречались. Избранница быстро смекнула! Такие, как Женька, не любят проблем. И заманить его в ЗАГС можно разве что пузом.

Представляю, а если бы я залетела? Что бы Савушкин сделал? Послал на аборт?

Зал заполняет приятная музыка. Медленный трек. Я иду танцевать. Надо немного размяться. Женька нежно меня привлекает к себе. Он высокий и сильный. Думаю, если бы очень хотел, мог за пару приёмов расставить все точки над «й». Не хотел! Отказался. И сейчас с опозданием я ощущаю обиду.

Тогда я была польщена тем, что Ромик вмешался. А сейчас… Ни Женьки, ни Ромика. Только отрыжка лососем. Которую я подавляю, сглотнув.

Женька склоняется ниже. У самого уха его губы шепчут знакомое:

— Как же ты пахнешь, с ума сойти можно.

Я вспоминаю, какие духи на мне в этот раз. Что-то из новой коллекции Кельвина Кляйна.

— Жаль, я женат, — прилетает мне в левое ухо ещё одна фраза.

«Жаль? Это как?», — собираюсь спросить. Но молчу. Вспоминаю его фотосессию рядом с супругой и сыном. Не хотела бы я ею быть! Чтобы муж мой, пока я с ребёнком, шептал на ухо всяким девицам о том, как ему жаль?

Очарование танца проходит. И я даже чувствую некую неприязнь! Но решаю дождаться финала мелодии. Всё-таки Савушкин правильно сделал тогда, что избавил от этого типа. Всё к лучшему! И то, что мы с ним расстались, наверное, тоже. Как знать?

Дашуте обидно! Обиднее, чем мне самой. Уж не знаю, что Димка сказал её мужу. Что, что? Рассказал, что я, стерва, послала его ни за что, ни про что. Но Дашка мне пишет и пишет. О том, как она виновата. Да в чём? Попытка не пытка! Да и секс был что надо. С худой овцы хоть клочок...

В пределах моей «юрисдикции» несколько складов. На одном из которых сегодня меняется МОЛ, материально ответственное лицо. И мне предстоит провести инвентаризацию. Такое серьезное действо обычно проводят вдвоём, или даже втроём. И в напарники мне угодил не кто иной, как Виталик. Наверное, сам напросился?

Как бы там ни было, наша комиссия в составе двух человек, пребывает на склад материалов. Где хранится всё то, что обычно хранится в кладовке. Можно сказать, что это и есть большая кладовка нашего предприятия.

— А вот и они! — приветствует Надежда Александровна, зав складом.

Это она скоро уходит на пенсию. А кладовщица Марина берёт на себя этот склад.

Мы заходим в большой утеплённый сарай. Здесь хранится всё то, что обычно некуда деть. Всевозможная тара: мешки и поддоны. Топливо: газ и бензин. «Подарки» от прочих складов, в виде брака, излишков сырья и готовой продукции. Сюда выгружают строительный мусор: цемент и шпатлёвку, краски, обои, кирпич. И лежат они здесь, ожидают списания. Если уж тут не сгодились, то можно в утиль!

Особняком — помещение, где собрана мебель. Шкафы и столы, кресла и даже горшки для цветов.

— Ого! Да у вас тут мебельный магазин, — удивляюсь я.

НА подтверждает:

— Ага! Вот скопилось. Хотели ещё один кабинет оборудовать, закупили. А теперь вот стоит.

— Хорошее кресло, — сажусь на одно.

— Забирай! — восклицает Надежда.

Я примеряю, кручусь:

— Тогда я своё прикачу, поменяю?

— Давно бы уже! — одобряет она. И, взглянув на часы, произносит, — Ну, вы тут уж сами, ребятушки? А то я Марину в курс дела ввожу. А потом приходите в подсобку! Будем чай пить.

Кладовщик, как радушный хозяин, после долгой ревизии сразу спешит накормить. Так принято! Помню, ходила, в составе комиссии, на склад ГП — готовой продукции. Так после ревизии было застолье! Не склад, а банкет. А что? Все склады в отдалении от главного офиса. Тут можно творить, что угодно. Хоть дискотеку, хоть оргию. Никто не узнает!

При мысли о том, что нас теперь двое, я делаю вдох. Мой «компаньон», подаёт мне ладонь. Но я игнорирую, делаю вид, что не вижу. Встаю, отодвинув искомое кресло к двери.

— Ну, что сейчас по-быстрому раскидаем? Ты номера диктуй, а я буду галочки ставить. Или наоборот? — произносит Виталик.

Пожимаю плечами:

— Как скажешь.

Он начинает искать номера у шкафов. Но делает это неспешно. Внутри у меня всё дрожит! Этак мы и до Пасхи не справимся.

— Давай-ка ты галочки ставь? — вручаю ему свой планшет.

Усы словно щётка для обуви. Взгляд так и сверлит меня!

— Ты шустрая, точно! — Виталик ведёт языком по губе. И я ощущаю глаза его где-то в районе груди. Жалею, что утром надела не бронежилет, а всего лишь изящную блузу.

— 2576! Шкаф купе! — говорю.

— Есть! — отзывается он спустя паузу.

Мы проходим, считая столы. У одного из них сломана ножка. И я практически падаю! Виталик с трудом успевает меня подхватить.

Вроде поймал. Но уж лучше бы я растянулась на грязном полу. Ведь ладонь у меня на груди далеко не случайно.

— Испачкалась, — шепчет Виталик.

И вдобавок, пока я в себя не пришла, берётся отряхивать мой перепачканный зад.

— Я сама! — говорю раздражённо.

Глаза мечут искры. А ему хоть бы что! Кажется, он уже кончил? По крайней мере, блуждающий взгляд повествует об этом.

— Не ударилась? — сальным, осевшим от близости голосом, цедит Виталик.

— Убилась! — парирую я.

Как же мне хочется выбраться. Поскорее закончить и выйти на воздух, на свет. Я вся словно мёдом измазана. А Виталик, как шмель! Только и ждёт, где приткнуться.

Завершаем ревизию после обеда. Выпиваем обещанный чай. А Виталик уже по-хозяйски кладёт свою руку ко мне на плечо, пропуская вперёд. Я терплю из последних! И только войдя в кабинет, выдыхаю.

— Что случилось? — пытает Наташка.

— Всё нормально. А что? — говорю я, садясь.

— Ты какая-то взбудораженная, — она пожимает плечами.

— Тебе кажется, — я обращаюсь к компьютеру.

Открываю рабочую почту. Виталик прислал мне письмо ещё утром. Обрадовал!

«Меня к тебе в пару определили».

Тоже мне, пара! Вероятно, он понял неправильно? Значит, нужно ему объяснить.

Начинаю писать:

«Дорогой Виталик!».

Стерев «дорогой», заменяю его на «уважаемый». Нет! Так чересчур официально! Просто: «Виталик!».

«Мы работаем вместе…».

«Сколько?», — пытаюсь я вспомнить. Какая разница, сколько! Суть не в этом.

«Мы работаем вместе не первый год», — продолжаю, — «И я уважаю тебя, как коллегу».

Про себя добавляю:

«И только!».

«Однако, рабочие отношения, на мой взгляд, имеют ряд ограничений», — пишу, — «Это касается в первую очередь прикосновений».

Закрываю глаза. Вот же бред! До чего я дошла. Ну, а как же иначе? Я не смогу ему это озвучить. Но и терпеть не могу! Скоро он будет при всех меня лапать. Чего доброго, слухи пойдут…

«Я уважаю тебя и ценю. Но также ценю своё личное пространство. И прошу соблюдать некую дистанцию, во избежание недоразумений», — перечитав то, что вышло, пытаюсь представить, как это воспримет Виталик.

И, с целью смягчить, добавляю:

«Надеюсь, ты воспримешь мою просьбу с пониманием».

«И по-прежнему будешь носить шоколадки», — усмехаюсь уже про себя.

«И она не отразится негативно на нашем сотрудничестве», — завершаю своё обращение.

Как подписаться? Он итак знает, кто это. Вот же написано: «Юля».

«Твоя коллега, Юлия», — решаю внести уточнение.

Пробежав ещё раз, нажимаю «отправить». А то передумаю!

Всё. Отлегло. Я расслабляюсь на старом крутящемся кресле. Поверить не могу, что я это сделала! Я написала ему всё, как есть. Витиевато? Но он не дурак ведь. Поймёт, о чём речь! Осталось дождаться реакции.

Решаю немного отвлечься. Включаю смартфон. Там опять сообщение от Дашки:

«Димка Васе сказал, что ты ему очень понравилась. Может, вы ещё помиритесь?».

«Нет, ни за что», — отвечаю, — «Пусть забудет меня. Фантазёр!».

Извращенцы поганые. Все, как один!

Решаю наведаться в маркет-плейс. Компенсировать стресс какой-нибудь новой покупкой.

Реклама вещает:

«Найдите друг друга на Мамбе».

Мамба — это конфета такая? Но ссылка выводит на сайт. Аааа! Понятно! Знакомства. Тут же вижу лицо «претендента». Кирилл, 30 лет. Был в сети час назад.

«Получи шанс создать пару», — навязчиво требует баннер. Всегда отрицала подобные способы поиска пары. Ну, а что я теряю сейчас? Рискую нарваться на гоблина? Так их и в реале полно!

Сегодня я в том настроении, что письмо Виталику — далеко не единственный «акт вандализма» с моей стороны. Нажимаю «войти». Сеть знакомств пропускает меня, подтянув мои данные из социальной сети. Имя, возраст и фото. Отлично! Но этого мало. Ресурс предлагает заполнить анкету.

Итак. Цель моего пребывания здесь? Серьёзные отношения, дружеское общение, флирт и свидания… Выбираю четвёртый вариант: «решу, когда встречу».

Доходы. Тут я сомневаюсь, как оценить свой доход: «постоянный небольшой», или «стабильный средний». Небольшой! Выбираю его. Чтоб не питали иллюзий.

Какие у вас условия проживания? На этот вопрос я отвечаю честно: «живу с родителями».

А вот следующий вынуждает надолго зависнуть. Есть ли у вас дети? Ответ очевиден, казалось бы. Нет! Но сайт предлагает на выбор: «детей нет», «детей нет, но хочу». Выбираю «хочу», чтобы сразу шли мимо все те, кто не хочет.

Образование, языки… Вредные привычки! Тут я смело пишу: «не курю», «пью в компаниях изредка».

Касаемо внешности. Здесь возникают вопросы. «Какое у вас телосложение?», — интересуется сайт.

«Какое, какое? Обычное!», — думаю я. И, обнаружив подобный ответ, с охотой его выбираю. Желание чуть приукрасить появляется дальше. Я прибавляю себе пару лишних см. И отнимаю те килограммы, которые мне так мешают назвать своё тело худым. Минус пять! Я итак собиралась их сбросить. Никакого вранья!

«Напишите пару слов о себе», — следует далее. Ну, что я могу написать? Что молода и красива, итак видно. О том, что умна, он узнает в процессе. Напишу, что люблю читать, напугаю на старте всех тех, кто не любит.

Вспоминаю про Кешу. Вот и ответ!

«Люблю птиц и пешие прогулки». Уточнение «пешие» важно! А то развелось самокатчиков…

— Юля, ты чем занята? — слышу голос куратора. И чуть не роняю смартфон.

— Да вот, подвожу результаты проверки, — сую ей листок.

— Угу, хорошо, — пробегает глазами, — В таблицу внести не забудь!

— Да, конечно, — киваю.

И, обернувшись к компьютеру, вижу письмо. От Виталия! Долго собираюсь с силами, чтобы открыть.

«Юлия, прошу прощения за причинённые неудобства. Коллега Виталий». И всё! Причём, слово «коллега» подчёркнуто. Типа, я — дура! Обвинила его, ни за что. Ну и пусть! Дело сделано. Пускай обижается. Главное, лапать не будет. А шоколадку я и сама куплю.

В выходные встречаюсь с отцом на фудкорте торгового центра. Мы выбираем, что взять. И идём дожидаться заказа. Он выглядит также, как в нашу последнюю встречу. Задумчив, слегка виноват! Помню, первое время я с ним не общалась. Потом, когда эта Алла ушла, я решила простить.

Теперь я отчасти его понимаю. Не одобряю, конечно! Но всё-таки. Алла стройна, молода, интересна. Наверно, характер другой? Он просто увлёкся, а мама его не простила. У них с Аллой не было общих детей. Зато у неё теперь есть, от другого.

А папа... Я даже не знаю, что именно их разлучилось с любовницей. Быт? Или папин немыслимый храп по ночам? А, может быть, Алла ему изменила? Нашла помоложе и поинтереснее. Папа на восемь лет старше её.

— Слушай, пап, — говорю, — А у вас на работе есть холостые мужчины?

Он хмурится:

— Есть, а чего?

— Да так, — пожимаю плечами, — Я теперь вроде как снова одна.

— Ты?! — он так удивлён, что я улыбаюсь.

— Ой, только не говори, что такая, как я не может быть одинокой. Ты вечно мне льстишь! — ковыряю ногтем столешницу.

Папа задумчиво хмурится:

— Я поищу. Кандидаты имеются. Но насколько они подходящие. Надо проверить.

Боюсь даже представить себе, как он будет их проверять!

— Да я пошутила, пап! Прекрати! — толкаю его под столом.

— Ну, а чего? Есть повод подумать. Я давно говорил, что пиарщик твой никуда не годится, — он обретает уверенность. Типа, был прав!

Вздыхаю:

— Не будем утрировать.

— А я не утрирую! Бестолковый, как есть! Такими, как ты не разбрасываются, — продолжает активную лесть.

У них с мамой разная тактика. Если та всегда наезжает, обвиняет меня во всех смертных грехах. То папа старательно ищет оправдания любому поступку. И хвалит, даже если я не права.

— Я сама его бросила, — объявляю, и чувствую в голосе высокомерность.

— Да? — хмурится он, — Ну, видать, заслужил?

Папа красивый, даже сейчас. Мы с ним во многом похожи. У меня только мамины губы и нос, остальное всё папино. Это к лучшему! Ведь нос у него, как указка, торчит впереди. А губы, достаточно узкие. Будь у меня такие, пришлось бы прибегнуть к различным методикам.

Единственное, в чём я завидую маме, так это в её худобе. Она может есть, что угодно! И притом не толстеть. А я не могу! Я постоянно слежу за фигурой. И папа следит. Так что мы оба едим не фаст-фуд, а суп Фо. Вьетнамскую кухню. И сытно и вкусно. И главное, без вреда для фигур.

— Сыпани-ка мне перца! Люблю поострее, — изгаляется он, хотя итак уже красный, как рак.

Я оставляю, как есть. Не люблю слишком острое! Ромка любил, но не я.

— Как там мать? Небось возмущается? — говорит и смеётся, представив.

— Конечно! Я же теперь с ней живу. Вместе с Кешей.

Папа хмурится:

— Не понял! А кто такой Кеша?

— Иннокентий, самец какаду, — поясняю.

— Аааа, — расслабляется папа.

Думал, наверное, что я притащила к ней в дом мужика? Представить себе не могу такую ситуацию. Да мама бы точно спустила нас с лестницы! В свой дом она не пускает мужчин. С тех пор как оттуда ушёл мой отец.

— Пап, а скажи мне. Вот если вернуться назад, в то время, когда мы жили втроём. Ты бы опять изменил, или нет? — щекотливая тема вынуждает отца наклониться над миской.

Он жуёт очень долго, делает вид, что мясо жёсткое. Хотя оно тает во рту.

— Я не знаю, — говорит наконец, — Скажешь нет, а потом, как это бывает обычно...

— Я не знаю, как это бывает. Скажи! — тороплю.

— Ну, — он кряхтит и не смотрит в глаза, — В общем, ты зарекаешься больше не делать. Но всё равно делаешь!

— Значит, изменил бы опять, — подвожу я итог.

— Я не знаю! — старается он объяснить.

— Ну, а с ней почему не сложилось? — я не могу даже имя назвать. Мама так часто его называла, что у меня возникает оскомина. Любая женщина с именем Алла, как красная тряпка для злого быка.

Папа вздыхает, так глубоко и так тяжко, что я на секунду жалею его.

— Почему, почему? Потому! — отвечает он, глядя на столики прочих фудкортов, — Я ж не по своей воле ушёл. Мать меня выгнала! Ты не общалась. Я очень скучал, тосковал. Она это чувствовала. Вот и ушла.

— Прям так и сказала? — пытаю в намерении выдавить всё.

Папа машет рукой:

— Сказала, что жить через силу не хочет. А я через силу с ней жил.

— А одному тебе лучше?

— Не лучше! — он кривится.

— Ну так не живи! — возражаю, — Есть женщина, тоже одна. Могу посоветовать.

— Что за женщина? — папа смеётся.

— В разводе, есть дочь, но она уже взрослая. Работа хорошая, высокооплачиваемая. Она финансист.

— Ооо! — восклицает отец, — С этой женщиной мне даже в одной комнате страшно находиться. Она же меня на порог не пускает.

— Да ладно, а ты давно приходил? — щурю глаз.

Папа становится очень похож на мальчишку. Губы собраны вместе, брови нахмурены в молчаливом упрёке:

— А меня не зовут.

— А ты приходи без приглашения, — советую я. Сама не могу предсказать результат этой версии. Но полагаю, что мама его не убьёт.

Отец усмехается.

— Ладно, ешь! Фантазёрка!

Субботнее утро мать всегда начинает со шваброй и тряпкой в руках. Меня опустила, с учётом того, что я мо́ю кухню. К моему возвращению, дом уже чист. И мама встречает в привычном «уборочном» виде.

— Юля! Я тут нашла кое-что под кроватью, — начинает, впустив.

Пока разуваюсь, я думаю — что? Но мама, не дав поразмыслить, суёт мне под нос серебристый квадратик:

— Это что?

Я изучаю находку.

— Это... Гороскоп любви, — читаю название, — По-моему, овен.

— Я спрашиваю, что это? — напирает она.

— Ну, мам! Ну, ты же видишь, что это?

— Скажи! — мама стоит, не давая пройти.

— Это пре-зе-рва-ти-в! — говорю по слогам.

Она осуждающе смотрит:

— И как он попал под кровать?

— Нуууу, очевидно, упал, — объясняю.

— В процессе чего? — добивается мама.

Ожидает услышать признание. Но, не дождавшись, сама произносит:

— Ты мужиков в дом водила?

— Не во множественном числе, а в единственном, — фыркаю я, пробираясь на кухню.

— Да хоть в каком! Ты делала это без моего ведома! — мамин праведный гнев достиг своего апогея.

Я щурюсь от громкости:

— Можно подумать, если бы я спросила, то ты бы позволила?

Так и представляю себе. Говорю: «Мам, можно я приведу в дом мужика?». А мама такая: «Конечно!». Чего не сделаешь для родной дочери.

— Нет, конечно! — разводит руками она, — Ведь это же не притон!

Я подтверждаю:

— Вот именно!

— Юля! — предупредительно хмурится мама, — Если ты ещё раз...

— Да ни разу! Расслабься! Мы с ним расстались уже. И больше никто не переступит порога этой квартиры.

— Вы с ним расстались давно, — мама щурится, — Или это не Рома?

Вода пошла не в то горло. Я кашляю. Думаю, что же сказать?

— Тебе от папы привет, — говорю.

Это действует! Мама, мгновенно забыв о своих возмущениях, принимает обиженный вид:

— Ой, так я и поверила, что он про меня вспоминал. От твоего отца не дождёшься и доброго слова! Не то, что привета.

— Вспоминал, ещё как! — отвечаю загадочно.

Мама хмыкает:

— Пускай лучше эту свою... вспоминает! А меня нечего. Не хватало мне ещё икать из-за него.

— Мам, ты ж знаешь, что он с ней давно не живёт, — напоминаю. Но это не имеет значения. Сам факт, что он жил с ней важнее.

Мама машет рукой:

— Было бы что обсуждать! Переодевайся давай и за дело. Вон, кухня не мыта. Тебя ждёт! Пока ты весь день прохлаждаешься.

— Весь день? — я смотрю на горящие цифры в окошке, — Всего пару часов!

Но, довольная тем, что сумела сместить ориентиры, иду одеваться в «рабочее». Мне предстоит драить кухню. Хотя, чего там надраивать? Всё итак чисто! Но для мамы важнее сам факт.

Вечером, с лёгкой усталостью, я захожу в интернет. На сайте знакомств ожидает волна сообщений. Вот это да! И всё мне?

В нетерпении я начинаю читать.

Сообщение первое:

«Привет! Как думаешь: «Привет, как дела?», — так себе способ узнать друг друга получше?», — пишет Андрей, 40 лет.

Способ хороший, вот только типаж абсолютно не мой.

«Добрый вечер, прекрасная Юлия! Буду рад познакомиться с вами», — пишет Вова. На фото «Вован», с такой физиономией только сниматься в кино. Причём, в роли бандита.

«Привет, Юля! Давай дружить?», — пишет Дима. Я пугаюсь, иду посмотреть. Уж не тот ли это Дима? Слава Богу, не тот! Да и возраст... 25 лет! Да уж, с таким только дружба.

«Что привело на этот чудный сайт?», — выясняет Денис, 38. По его выражению глаз можно решить, что его привела безнадёга. Тем не менее, я отвечаю:

«Привет! Любопытство».

В другом диалоге написано: «Максим подмигнул вам. Вероятно, он хочет познакомиться с вами или просто выражает свою симпатию».

— Или у него нервный тик? — не могу удержаться от шутки.

Нервный тик здесь у многих! Так что подмигиваний больше, чем слов.

Среди моргающих вижу ещё один странный вопрос: «Как насчёт куни?». Серьёзно? Смотрю на него. Вроде с виду нормальный мужик! По глазам и не скажешь. Добавляю в игнор.

У другого на фотке — собака. Сам он в защитном комбезе, с ружьём. Вероятно, охотник? А я животных люблю. Так что, увы, не вариант!

Ещё один, очень симпотный на вид, пишет: «Чем занята работаешь или дела по дому». Причём, именно так, игнорируя знаки. Я отвечаю, согласно всем правилам орфографии: «Привет! Уборкой. А ты?».

«Здравствуй, прекрасная незнакомка! Шикарно выглядишь», — делает мне комплимент некий Игорь. На вид ничего. Мышцы, свитер моднявый. Не пьёт и не курит, спортсмен.

— Ну, — вопрошаю у Кеши, — Дадим ему шанс?

— Порррожняк! — возмущается тот.

— Ну, зачем вот так сразу? — отвечаю с упрёком. Пишу:

«Спасибо», — и рожицу, типа смущаюсь.

— Кеша хоррроший! — кричит.

— Хороший, хороший, — говорю ему, — Я ж не спорю! Но... была бы я птицей. А так...

В воскресенье устроила СПА. Ванну с пеной и скраб. Уход за собой улучшает настроение и самооценку. Пока мамы нет дома. Она ушла на базар, покупать дефицитный товар. А по дороге заскочит к тёть Любе. А это значит, как минимум два часа, свободных от её приставаний.

Я лежу, собирая ладонями мыльную пену. Люблю, чтобы много! Пою. Плеер включила, наушники. В коем-то веке одна!

Вспоминаю, как Джулия Робертс в «Красотке» точно также лежала и пела. Вот только в джакузи. И вместо матери её ожидал Ричард Гир.

— Ай кист э гёрл, Ай лайкт ииит!

Зе тейст хёр черри чапстиииик…

— представляю себя Кэти Перри.

Тут в дверь стучатся так громко, что я чуть не роняю наушники в воду. Ставлю на паузу. Мама снаружи кричит:

— Юля! Ты что, утонула?

Я смотрю на часы? Прошло столько времени? Кажется, я увлеклась…

— Нет! Я жива! — отвечаю погромче.

Но она продолжает стучать:

— Впусти меня внутрь!

Вся проблема в том, что санузел у нас сдвоенный. Дурная идея! Помню, когда с нами жил папа, было вечной проблемой пробраться сюда. Так как он любил заседать на толчке.

Открываю щеколду. Зачем я закрыла её? По привычке! Когда с Ромиком жили, он мог без стука войти. А я, извините, справляю большую нужду. А это ни капельки не сексуально!

— Мам, писай давай, и иди! Я ещё не помылась.

Но мама, со взмыленным видом, заходит. И шикает так, будто снаружи есть кто-то чужой.

— Тише ты! У нас гости, — ну, точно.

Я сажусь, укрыв мыльной пеной округлости. Думаю: «Папа пришёл? Неужели? А быстро он взял на заметку дочерний совет». Но это не папа…

— Твой Рома пришёл.

— Что? — потрясённо шепчу, — Савушкин здесь?

— Да, — укоризненно хмыкает мама, — Так что давай, одевайся. Как-то приводи себя в божеский вид. И выходи! Я пока напою его чаем.

— А…, - я ищу подходящее слово, — Как он попал сюда?

Мама вздыхает:

— На площадке стоял. Говорит: «Юлю жду!».

Я вспоминаю, звонил ли кто-нибудь в дверь? Даже если звонил, я не слышала!

— Могла бы его не впускать, — недовольство растёт.

Мама делает вид, что не слышит:

— Десять минут у тебя, чтобы выйти! — грозит она пальцем. Как будто накажет меня, если что.

Когда дверь закрывается, у меня возникает потребность задвинуть щеколду. И не выходить до тех пор, пока Ромик не свалит отсюда. И чего ему надо? Мириться пришёл?

Они с мамой виделись редко. Она в первую встречу его оценила:

— Нарцисс!

А когда я съезжала, то брякнула:

— Такие, как он, никогда не полюбят взаправду. Такие, как он, любят только себя!

— Ну, зачем ты так, мам? — с укоризной заметила я, — Ты ведь не знаешь его!

— Зато я знаю, что он не берёт тебя в жёны, а просто на время, пожить. Надоест, разбежитесь!

Я тогда пропустила её красноречия мимо ушей. Но сейчас понимаю — сбылось! То, что мама сказала. Почти слово в слово. Только кому из нас двоих надоело, я пока до конца не уверена. Наверное, мне?

Собрав волосы в мокрый пучок, выхожу. Надела махровый халат после ванны. И тапки с ушами. Плевать! Не собираюсь я наряжаться. Его никто в гости не звал!

Вижу на кухне, пьют чай. Он и мама. О чём-то мило беседуют.

— А вот и Юленька! — мама встаёт, уступая мне место, — Ну вы тут сидите, а я пойду в зал.

Но я не сажусь. Наблюдаю её торопливый уход. Руки в глубоких карманах халата сжимаю в кулак. Чтобы не выплеснуть злобу.

Савушкин пьёт, погружая нос в чашку.

— Ну. И зачем ты пришёл? — говорю.

Он бросает печеньку в рот. Громко жуёт:

— За тобой. Собирайся!

Я усмехаюсь:

— Ага, только шнурки завяжу.

— Юль, — поднимает глаза, — Ну, давай! Поиграла и хватит.

— А я не играю, Ром. Мне хорошо! Без тебя, — каждое слово даётся с трудом, но я продолжаю, — А ты чай допивай и езжай. У меня много дел.

— Да? И каких же? — язвительно фыркает Савушкин.

— Ну, — говорю, — Попугая кормить. Учить его новым словам.

— Юль! — он стукает чашкой о стол с такой силой, что чай выливается.

И после короткой, мучительной паузы, добавляет:

— Мне без тебя плохо.

Под веками копятся слёзы. Я сжимаю их сильно, чтобы не вытекла ни одна.

— Ром, это просто гормоны. Борись! — вспоминаю ту самую фразу, которую он говорил, провожая меня.

Смартфон в его куртке звонит. Ромик решает взять трубку. Слышу, как он недоволен. Объясняет кому-то, что будет вот-вот…

Вернувшись на кухню, становится рядом со мной. Тык впритык.

— Ты переспал с другой бабой. Ты изменил мне, — шепчу.

— А ты? — цедит Савушкин, — Ты не спала?

Взяв за щёки и сжав, заставляет смотреть на него. Я рада, что слёзы уже рассосались. И он не увидит.

— Спала, по глазам вижу, — бросает в лицо.

— Что с того? — отвечаю почти равнодушно.

Он дышит так шумно. А я… Я почти не дышу.

— Ну и сука же ты! — заключает.

И, бросив меня, убегает в прихожую. Спустя пару минут слышу мамино:

— Рома? Как, ты уходишь? Уже?

— Да, Надежда Васильевна. У меня много дел!

Дверь закрывается. Я, отвернувшись к стене, тихо плачу. Мама, войдя, видит эту картину. Но не спешит утешать! Сперва собирает тарелки, гремит.

— Ну, и на кой он тебе? — сквозь шум воды восклицает она.

Пожимаю плечами.

— Я думала, он руки твоей просить пришёл. А он…, - уронив что-то в мойку, она чертыхается.

Я приглушённо смеюсь. Ага, как же? Руки! Обпросился.

— Ну и не ной! Тоже мне! Было бы из-за кого.

Я молчу. Вытираю глаза рукавом.

— Очень кстати. В Москву в мае съездишь, развеешься, — произносит она.

Сиплым голосом я уточняю:

— В Москву?

— А…, - мама как будто растеряна, — Я разве тебе не сказала?

— Не сказала что именно? — я удивлённо смотрю на неё.

Вытерев руки о фартук, она отвечает:

— На курсы повышения квалификации тебя записала.

— Меня? А… зачем?

— Ну, чтобы ты подучилась, повысила уровень.

— У меня всё в порядке… с уровнем, — бурчу недовольно.

— Между прочим, Тамара Петровна сказала мне по секрету, что Кузнецова уходит, а тебя она хочет в кураторы взять.

— Меня?! — поражённая, я застываю с разинутым ртом.

— Ну, а что ты так удивляешься, Юля? — раздражается мама, — Ты же умная девочка! Не век куковать в рядовых специалистах. Нужно двигаться, нужно расти.

— Не хочу я расти, — отвечаю.

Распутав подсохшие волосы, позволяю спадать по плечам.

Мама подходит ко мне со спины. Начинает расчёсывать пальцами:

— Ну, посмотри на себя! Ты ж красавица просто. Вон и волосики длинные! Да и всё при тебе.

Я шмыгаю носом:

— Я жирная.

— Да кто тебе сказал такую ерунду? Этот Савушкин твой? Да мне бы такие вот формы, я бы быстро замену нашла твоему папе. А так! На мне, как на швабре, любая обновка!

Я усмехаюсь сквозь бурю нахлынувших слёз.

— Ооой, дурёха ты моя, дурёха! Великовозрастная! — мама в ответ обнимает, — Тридцать лет, а ума нет!

— Тридцать три, — уточняю.

Мы стоим у окна, наблюдаем, как желтопузые птички клюют из кормушки зерно. Апрель на исходе. И кое-где на ветках уже виднеются первые всполохи новой листвы.

Завсегдатаи сайта знакомств были в целом, прикольными. С парой из них мы даже нащупали общие темы. С одним обсудили последнюю книгу Коэльо. С другим — витамины для птиц. Меня не тянуло встречаться в реале. А им было нужно скорее! И мой беспричинный отказ ставил крест на дальнейшем общении. Иногда попадались весьма интересные типы. Но в основном, шелуха.

То юнцы, то стрельцы, то сидельцы. В целом, из множества лиц, мне запомнилось несколько. Да и то потому, что они впечатлили своим отношением к жизни...

Один был флегматиком. И все разговоры сводились к тому, что любовь его жизни — не я. Я как могла, ободряла его. А потом надоело!

Другой оказался женат. Причём, он сказал это так, между делом. Типа:

«Так трудно найти себе девушку. Наверное, потому, что женат».

Я обомлела:

«А что же ты делаешь здесь? Ищешь, с кем изменить?».

Он обозвал:

«Сердобольная», — и внёс в чёрный список. Меня!

А на днях состоялся такой диалог.

«Здравствуйте, Юлия! Я — деловой человек. По работе приеду в ваш город. И хотел провести с вами ночь. Увы, но во времени я ограничен. Но могу предложить вам солидную сумму. Какая устроит?».

Выйдя из ступора, я уточнила:

«Вы шутите?».

«Нет, я серьёзен».

«Я не продаюсь», — хотела оскорбиться. Но бухгалтер во мне пересилил гордыню.

«А сколько дадите? Ведь вы деловой человек, в курсе рыночных цен?».

«Что ж, расценки колеблются. Начиная от 1500 и выше».

«Вы серьёзно? Тысяча в час?».

«Я тоже считаю, что эта цена смехотворная. И я предлагаю вам пять».

«Пять тысяч за час?».

«Пять тысяч за ночь».

«За целую ночь? Вопиющая скупость!».

«Простите, я не хотел вас обидеть. Предлагаю удвоить».

«Умножить на десять».

«О! Пожалуй, что это достаточно дорого».

«Дорого? Давайте, прикинем... Сколько длится в среднем ваш половой акт?».

«Э... В среднем, около получаса».

«Примем, что ночь равна восемь часов, значит, пачку презервативов мы с вами потратим?».

«Ну, допустим».

«Итак, дальше! Что включает в себя секс-услуга? Если оральный секс, то коэффициент будет выше. За вредность и риск! Притом, что все средства защиты я покупаю сама, и включаю их в стоимость. Далее, мы прибавляем еду, атмосферу и транспорт. Я люблю дорогое вино, оно меня раскрепощает. Также люблю шоколад, предпочтительно, темный. К слову, деньги на карту, вперёд. Номер могу выслать незамедлительно».

Собеседник пропал, не ответил. А жаль! Я уже разошлась в своей бурной фантазии.

И всё-таки Кеша был прав. Порожняк!

Ящики все нараспашку. Я собираюсь в Москву. Командировка моя продлится всего лишь пять дней. Но собираюсь я так, будто, как минимум, десять.

— Мам! Ну, зачем дождевик? — возмущаюсь, увидев, что мама опять подложила что-то в мой чемодан.

— Как же? А майские грозы? — она вылупляет глаза.

Я раздражаюсь, решительно выложив и дождевик, и берет, и шерстяные носки:

— Какие грозы? Ну что ты выдумываешь?

— Это не я! Это Тютчев, — в своё оправдание она декламирует стих, — Люблю грозу в начале мая! Когда весенний, первый гром, как бы резвяся и играя, грохочет в небе голубом…

— Браво! Положи мне ещё и галоши, — парирую я.

Но мама уже увлечённо исследует мой гардероб:

— Юля, непременно возьми это платье! — она достаёт кружевное, с тесёмкой по талии. Кажется, я была в нём на Дашкиной свадьбе.

— Мам, — удивляюсь, — Зачем оно мне? На курсах повышения квалификации.

— Ну, как же, зачем? Пойти в ресторан! На прогулку. Вот, плащик возьми и ботиночки эти, — достав, вместе с вешалкой плащ и ботинки, она улыбается так, будто консультант в магазине одежды.

— Я на учёбу, забыла? Мне нужно уровень свой повышать, — решаю напомнить.

Мама машет рукой:

— Да нормальный у тебя уровень!

С сарказмом я хмыкаю:

— Разве?

Усевшись рядом с моим чемоданом, она вынимает пуловер:

— Возьми что-нибудь помоднее, поэлегантнее. Вдруг там будут мужчины? Вдруг тебя пригласит кто-нибудь?

С трудом себе представляю, какие мужчины будут на курсах «Бухгалтерский и налоговый учёт на практике в 1С». Но, подумав, рождаю идею:

— Тогда лучше сразу чулки и ботфорты, и белый парик.

Мама хмурится:

— В смысле? Зачем?

— Ну, как же? — ловлю прядь волос, — Может, ночью пойду на Тверскую. Вдруг, какой интересный мужчина увидит меня, остановится…

— Ой, Юля! — мама даёт мне по заднице, — Вечно ты так! Я ж серьёзно!

— А я как будто бы нет? — удивляюсь, добавляю к вещам хлопчатобумажные трусики, лифчик.

Мама, взглянув на бельё, изрекает:

— Так и помрёшь одинокой!

— Спасибо, мамуль, обнадёжила, — пакую вещички в пакет.

В последнее время энтузиазма во мне поубавилось. Отдаю предпочтения брюкам и джинсам. Из косметики только духи. Перестала ходить на свидания, одновременно с тем перестала и пить, и не спать по ночам.

Кеша глядит с укоризной, толкает качельку:

— Скоррро рррассвет! Выхода нет! Ключ поверррни, и полетели!

— Вот тебе на! — удивляется мама.

— Подожди, он тебе ещё и не то выдаст! — смеюсь, — Ромик ему включал русский рок. Так он исполнял, вместо плеера.

— Угу, — мама буравит его недоверчивым взглядом, — Значит, вот оно как? Хорошо!

— Кеша крррасавчик! Жёлтая грррудка! — распускает он перья, танцует на жёрдочке.

— Корми его, только не перекармливай. А то у него несварение будет. В поилку воды подливай регулярно. И говори с ним, а то он не любит молчать. Можешь включать ему новости, пускай кто-нибудь тараторит, — даю наставления маме.

— Да Бог с тобой! Новости? Скажешь тоже! Там такое сейчас говорят. Птичий мозг засорять! — она смотрит на Кешу.

— Правильно. Он у него итак маленький, — я улыбаюсь питомцу.

Привыкла уже! Без него, даже эти пять дней, кажутся вечностью. Утренний выкрик, заместо будильника. Танцы под музыку. Ну, и конечно, бесценные Кешины реплики в нужный момент.

— Брррум, бррррумм, брууум, батарррейка, батарррейка! — входит в раж Иннокентий, танцует у зеркала. Любуется, гад!

Мама встаёт, спохватившись:

— Ой! Батарейку хотела в часах поменять! Вот спасибо тебе, — говорит она Кеше.

— Крррасааава! — гордится собой какаду.

— Вот видишь, уже хоть какая-то польза в хозяйстве, — я трамбую любимые джинсы и пытаюсь сомкнуть чемодан. Вроде пять дней, а вещей набрала, как на десять…

В поезде душно. Я ставлю чемодан в углубление, под нижнюю полку. И никак не могу опустить. Дёргаю, мучаюсь! Пока сзади ни слышу:

— Давайте, я вам помогу?

Двое парней, одного возраста. Высокие, крепкие. Спортивного склада. Хотя, по сравнению со мной нетрудно казаться высоким. Даже Савушкин, с его метр семьдесят, гордился тем, что он выше меня.

Я отступаю на шаг, позволяю ему опустить эту чёртову полку.

— Спасибо, — киваю. Сажусь.

— У вас верхняя? — он уточняет. Видать, разговорчивый. Второй только смотрит, молчит.

Со странным смущением я понимаю, что эти двое — мои попутчики.

— А… Да, — пальцем тычу наверх.

— Мм, — улыбается он, — Не хотите махнуться с Валерой?

Я смотрю на Валеру.

— Меня, кстати, Лёша зовут, — продолжает помощник.

Пожимаю плечами:

— Ну, в принципе, можно.

Так хотя бы чемодан будет под присмотром. Правда, кому он сдался? С трусами и джинсами?

Оказалось, что этот Алёша тоже на нижней, но только напротив меня. Его друг — надо мной. А четвёртое место пустует. Правда, вскоре, ворвавшись в купе с громкий воплем:

— Успела! — появляется женщина за шестьдесят.

Шерстяная беретка, ботинки впиваются в икры. Она ставит на полочку свой ридикюль. Проверяет билетик.

— У меня нижнее! — ставит в известность.

Алёша вздыхает:

— Понятно, — и неохотно вползает наверх.

Я извлекаю из сумки наушники. Женщина долго мостится. Ребята о чём-то беседуют над головой.

«Мам, я в поезде», — пишу.

«Напиши, как приедешь», — приходит в ответ.

Включаю наушники. Аудиокнига, любовный роман, погружает в события чьей-то придуманной жизни.

Вдруг сверху падает что-то. Я, испугавшись, жмусь к гладкой стене. Шоколадка «Алёнка». Поднимаю глаза. Вижу взгляд Алексея. Смешливый.

Улыбаюсь.

— Спасибо, — шепчу.

Наша попутчица спит. И её звучный храп заглушает чтеца. Делаю громче. Невольно опять смотрю вверх. Натыкаюсь на взгляд! И кусаю губу в тихом смехе. Думаю — сколько им? Лет двадцать пять, или меньше? Наверное, двадцать один, или вроде того. Но под пристальным взглядом попутчика я ощущаю себя не на много лет старше. А наоборот!

Расправляю плечи, стараюсь выглядеть лучше, чем есть. Наблюдаю в окно за плывущим в потёмках пейзажем. В мою руку врезается нос самолётика. Тот из блокнота. Потрёпанный лист. Развернув его, вижу послание. Это номер его телефона.

Опять смотрю вверх и качаю в ответ головой. Знаю я этих юнцов. Проходила! Им для галочки надо. А мне будет больно потом.

Алексей выпрямляет ладонь, тычет в свой безымянный. Я сжимаю кулак. Показывать нечего, мой — без кольца.

Демонстративно сложив его номер, кладу в карман своей сумочки. Вроде и не отказ. Но и не согласие.

Пора спать. Нужно как-то раздеться. Не буду же я спать в штанах? Зарывшись в казённую простынь, я усиленно ёрзаю, пытаясь их сдёрнуть. Под свитером майка. Снимаю его. И опять! Натыкаюсь на взгляд. Он смотрит с улыбкой, внимательно. Даже бесстыдно!

Я хмурюсь, давая понять, что рассержена. Этот обмен взглядами длится какое-то время. Пока мой экран освещает лицо. А его лицо видится мне в полумраке. Затем я гашу свой смартфон. Он ложится. Мы спим. Грустный голос в ушах повествует:

«И даже если я уже видела этот город, и от него рукой было подать до места, которое я называла своим домом, путешествие есть путешествие. Временное избавление от проблем».

— Да, мамуль, номер очень хороший! Да, всё есть! Да тут, если что, и кафешки поблизости, — отчитываюсь маме по телефону.

— А как погода в Москве? — вопрошает она.

Я, подойдя к окну, вижу тучи. И даже немного жалею, что отвергла предложенный матерью зонт.

— Отличная погода! Солнышко светит, — отвечаю.

— Так сходи, погуляй! А то завтра учёба начнётся.

— Ага, — говорю, — Тут есть рядом Измайловский парк.

Мама суровеет:

— Это где маньяка поймали?

Я усмехаюсь:

— Так, когда это было?

— В девяностых, не так уж давно!

Она очень любит смотреть всевозможные истории о расследованиях и маньяках. А потом сыпать фактами.

— Мамуль, я ночью туда не пойду.

— Не ходи! Поняла? И вообще, ни с кем там не знакомься. Ты учиться поехала!

«Направление ветра» сменилось внезапно.

— А как же интересные мужчины? — пытаюсь сдержать подступающий смех.

— Да чёрт их знает, московских? Что у них на уме! — изгаляется мама.

Я соглашаюсь:

— Вот именно.

Отель непомерно высокий. Мне дали аж 24 этаж! Мы с мамой живём на шестом, для сравнения. Из окна открывается вид на Москву. Вдалеке новостройки, кусочек природы. А вдоль него тянется мост, по которому движется поезд. На таком же приехала я! Кстати, двое ребят сошли раньше. Когда я проснулась, то их уже не было.

Дождик всё же срывается. Мочит асфальт. Я стою у окна, наблюдаю, как тучи слились в один серый ком. Различаю движение капель. Люблю дождь! Не порывистый, а вот такой, монотонный и камерный.

Нагреваю себе кипяток. В моём номере есть даже чайник! Булочку я прикупила ещё по дороге. Рассыпчатый кекс. Протерев подоконник, сажусь на него. Телевизор не нужен. Вместо него — чудный вид из окна. Высоко так, что дух захватило!

Рядом ещё один комплекс. Наверное, «Бета»? Окна, как соты, частят. Возможно, в одном из них кто-то вот также стоит, наблюдает за миром снаружи? Принимаю красивую позу. А вдруг этот «кто-то» увидит меня?

После дождя на улице даже приятнее. Воздух какой-то тяжёлый, пропитанный запахом влажной листвы. Измайловский парк расположен неподалёку. Он начинается аркой. И надпись на ней «Парк культуры и отдыха», вероятно, осталась с советских времён.

Хотя, сам он «причёсан», украшен. Здесь находится уйма всего! Терема и беседки, музыкальная сцена и теннисный корт. Живописное озеро с лодками. И колесо обозрения, которое видно почти из любой точки парка.

Войдя, вижу карту. Огромнейший парк, ничего не сказать! Истрать я хоть целых пять дней в надежде его обойти, не смогла бы. Да и зачем? Мне хватит и лавочки в центре аллеи. Буду сидеть, грызть фаст-фуд и наблюдать за людьми.

По широкой аллее зеркальные лужицы. В них отражается чистый от туч небосвод. Вижу девчонку с зонтом, в ярком розовом плащике. Дождь давно перестал, а она всё не сложит свой зонтик. Сапожки из мягкой резины дают ей простор.

Пребывая в плену своих детских фантазий, она танцует и кружится. То прыгает, держа зонтик вверх. То порхает, как бабочка, выставив перед собой.

— Полина! — кричит её мать и толкает коляску.

Я любуюсь идиллией. Надеюсь, их папа сейчас на работе? А вечером он возвратится домой. Будет есть свежий ужин и заниматься детьми…

Я не знаю, кого хочу больше. Мне не важно, каким будет пол! Но в этот момент, в этом парке, я твёрдо решаю родить для себя. Пусть даже от Ромика! Если другой не найдётся. С ним я хотя бы знакома уже много лет.

На одном из деревьев мелькает пушистая беличья шкурка. Хвост, прижатый к стволу, несоразмерно велик для такого зверька. Я встаю, подхожу, тихо-тихо, чтобы её не спугнуть. Жалею, что у меня нет орехов!

Рыжая бестия, резко метнувшись наверх, обнимает одну из ветвей. Какое-то время я вижу её. Слышу треск. И надеюсь, что ветка её не уронит. Кора летит вниз, а зверёк убегает.

Слышу шорох в кустах. Может, пёс? Но из кустов «вырастает» одетая в шапку макушка. Какой-то мужик, прислонившись к берёзе, стоит и глядит на меня. Не успев зафиксировать внешность мужчины, я успеваю понять, чем он занят…

— Ой, фу! — и почти убегаю.

Как назло, но вокруг никого. Кроме белки! Будь я белкой, я бы ринулась вверх по стволу.

«Люди, ну, где же вы?», — думаю я. И замедляю шаг, только увидев семейную пару. Опускаюсь на лавочку, чтобы передохнуть.

На смартфоне послание. Лёлька.

«Ну, как там столица?».

И только я собираюсь ответить, как с другой стороны от широкой аллеи снова мелькает его голова.

«Так, делаю вид, что не вижу», — решаю.

И начинаю печатать:

«Столица стоит. Я в Измайловском парке. Гуляю, любуюсь на белок».

«И дрочеров», — думаю я. Этот тип не отвяжется! Краем глаза я вижу, как он выбирается из-за кустов...

И резко встаю! Покидаю аллею. Так вот он какой, современный маньяк? Нужно маме сказать, что я его всё-таки встретила.

«Учиться, учиться и ещё раз учиться!», — как завещал В.И. Ленин. Что я и делаю! Второй день подряд. В семь у нас завтрак в отеле. Яичница, булочки, чай. А с девяти начинаются пары. Как в институте. Как будто я снова студентка и мне двадцать лет.

После обеда, у нас два часа, чтобы проверить масштабы полученных знаний на практике. Для нас оборудован класс, где на компьютерах стоит современная версия программы. Скоро и у нас на предприятии будет такая.

Мы в усиленном темпе работаем пару часов. А затем получаем «задание на дом». После трёх все свободны. Кому-то ещё удаётся работать сверх нормы. А у меня мозг раздулся от знаний!

Девчонки-ровесницы, кто откуда. Есть и те, кто постарше. Есть даже пару мужчин. Правда, таких... От которых охота бежать!

После занятий ко мне обращается Люся. Болтушка с кудряшками. Ростом чуть ниже меня:

— Мы с девчонками хотели пойти в Третьяковку. Ты с нами?

Большинство из приезжих впервые в Москве.

— Не, спасибо, я там была, ещё в юности, — отвечаю.

Вспоминаю поездку в Москву. Вместе со школьной экскурсией я посетила музей и поместье, сходила на Красную площадь, зашла в мавзолей. Но больше всего мне запомнилась наша поездка на фабрику «Красный октябрь». Где в цехе готовой продукции нас ожидали конфеты...

— Ну, так и я тоже была, — улыбается Люся.

Большинство из девчонок — замужние. Кто-то с детьми. Так что им лишний раз погулять и развеяться — самое то! А вот мне так охота поспать, полениться. Залечь на кровать, накрошить, посмотреть глупый кинчик...

— Да я бы с радостью. Но голова после лекций как улей. Гудит! — я театрально хватаюсь за голову. Надеюсь, поверит?

— О, да! Эта очкастая жару даёт. Я и сама опупела! — Люся имеет ввиду нашу преподшу.

— Наверно, выпью таблетку и буду лежать, — говорю.

— Ну, смотри! — она машет рукой и уходит.

Я поднимаюсь на лифте в свой номер. Уже представляю, как сделаю чай. Зайдя, ставлю чайник. Пока я в туалете, он должен уже закипеть.

Но, выйдя оттуда, я вижу, что чайник холодный. Нажимаю опять. Вроде раньше горел индикатор? Или мне кажется? Вилка — в розетке. Вода — внутри чайника. Так, что тебе надо? Кипи!

Не кипит. Размышляю, что я могла не так сделать? Пока не разделась, иду на ресепшен. На всякий случай беру кошелёк. Скажут сломала — поспорю! Но если будут настаивать сильно, придётся платить.

Девушка что-то старательно пишет. Деликатно её отвлекаю:

— Простите!

— Слушаю вас, — отвечает она. Глаза смотрят пристально, но без интереса.

— Вы знаете, у меня не работает чайник, — делаю жалобный взгляд.

— Не работает? Совсем?

— Абсолютно! — с горестным видом, я развожу руками, — Ещё утром работал, а теперь перестал.

— Угу, — отвечает она, — А какой у вас номер?

Я демонстрирую ключ. Думаю, стоит сказать, что я ничего не ломала? Но вдруг, мой посыл возымеет обратный эффект? Решаю молчать.

А она говорит:

— Я направлю в ваш номер мастера. Вы можете подняться и подождать его там. А можете подождать в ресторане. У нас большой выбор горячих напитков, а также десертов.

Я смотрю в том направлении, куда указывает её рука. Вспоминаю, убрала ли трусики в шкаф? А даже если и не убрала, то что? Я ни при чём, что их чайник сломался! Пусть только попробуют тронуть трусы.

— Пожалуй, подожду в ресторане, — решаю держаться учтиво.

Она улыбается. Я ухожу.

В ресторане я ориентируюсь. Здесь же проходит наш завтрак. И я, как уже второй день подряд, занимаю любимый из столиков. Крайний, к окну.

Официантка подходит:

— Что будете?

— Кофе, пожалуйста.

— Какой? — уточняет она, — Капучино, латте, макиато?

— А есть мокачино? — решаю спросить.

— Да, конечно, — она улыбается вежливо, — Будете что-нибудь к кофе? Печенье, торты, шоколад?

Я беру шоколадный чизкейк, убеждая себя, что он «лёгкий», а я заслужила. Пока жду, наблюдаю в окно за людьми.

— Извините, могу я составить компанию? — возвращает меня из раздумий мужской баритон.

Мужчина высокий, красиво одет. Рубашка, пиджак и свободные брюки. Жёсткий ёжик волос с лёгкой проседью, и тяжёлый задумчивый взгляд.

Я немного теряюсь. Моё замешательство он принимает на свой счёт.

— Если вы против, я не обижусь. Просто, я думал...

— Нет, нет, что вы, — спешу убедить.

Вспоминаю свой скепсис. А может быть, это и есть «интересный мужчина»? Зачем отвергать вот так сразу?

Но когда он садится, я вижу на пальце кольцо.

— Вы уже заказали?

— Я? Да, — стараюсь, чтобы моё разочарование не читалось в словах и во взгляде.

Он старше, чем мне показалось. На вид где-то возле полтинника. Хотя, и весьма интересный! Я бы сравнила его с тем мужиком, который играл Джеймса Бонда. Кажется, так его звали, Пирс Броснан.

— Я тоже, — бросает, слегка подняв брови, — Взял кофе и порцию виски. Вы любите виски?

— О, нет! — отрицаю, — Я предпочитаю вино.

— Может быть, тогда, бокал вина? Красное, или белое?

Его тон ненавязчив. А я даже не знаю, можно ли мне соглашаться?

Взгляд снова скользит по кольцу:

— Нет, спасибо. Пожалуй, я ограничусь десертом и кофе.

— Что ж, ваше право, — кивает с улыбкой. Зубы белые. Взгляд... Не могу объяснить! Но меня развезло от того, как он смотрит.

— Вы здесь по работе? — интересуется.

— Да, — говорю, — Я на курсах учусь. Повышаю квалификацию.

— А кто вы по профессии?

— Бухгалтер, — говорю, без надежды услышать восторг. Обычно этой профессией мало кого удивишь.

— На бухгалтера вы не похожи, — он щурится.

— А на кого я похожа?

Если скажет на фотомодель, явно хочет расслабиться. Тогда деликатно его отошью. Хотя, я итак отошью! Вопрос лишь в том, как скоро это случится.

— Вы похожи на иностранку, — говорит неожиданно.

— Да? — удивляюсь, — Какую?

— Ну, — он склоняет голову на бок, ведёт по мне взглядом, — Скорее всего, на француженку.

Я улыбаюсь:

— Наверное, это можно считать комплиментом?

— Шарм и загадочность присущи француженкам, в вас они тоже есть, — произносит со знанием дела.

— Вижу, вы разбираетесь, — пытаюсь его подловить, — Во француженках?

— Доводилось в Париже бывать. А вы не бывали?

Нам приносят заказ. Выгружают на столик. Разговор плавно длится. Пока он, разузнав, что в Париже я никогда не была, начинает рассказывать, как там и что. А затем, также плавно свернув, предлагает:

— Может быть, продолжим разговор за ужином? Сейчас у меня деловая встреча. Но через пару часов я буду абсолютно свободен для вас.

Мы познакомились. Его зовут Эдуард. Это очень красивое имя. И оно ему очень идёт. Но... кольцо! За время нашей беседы оно словно усилило блеск. И буквально кричит: «Я женат! Я женат!».

— Простите, — говорю с сожалением в голосе, — Не думаю, что это хорошая идея. Вы, вероятно, женаты?

Он хмурится:

— Вас это смущает?

— Вообще-то, да, — отвечаю я честно, — Я всегда представляю себя на месте жены. И понимаю, что я делаю больно кому-то.

— Нет, что вы! — возражает он резко, — Вас не должно волновать. Я имею ввиду, это мой выбор. Вы же свободная девушка? Вольны общаться, с кем пожелаете.

— Да, — я киваю, — Но если бы я была замужем, и мой муж...

— Понимаю, — он опускает глаза, — Женская солидарность?

— Ну, назовём это так, — соглашаюсь в ответ.

— Что ж, очень жаль! Но в любом случае, мне было очень приятно с вами познакомиться, Юлия. И, — он встаёт, помогает подняться, — Желаю вам повысить квалификацию без вреда для здоровья.

Я успела ему рассказать, как непросто учиться. Ведь этот процесс позабыт! А он — бизнесмен и владелец компании. Приехал на встречу с партнёрами. Пробудет здесь сутки.

Моя рука ощущает пожатие, он осторожно подносит к губам и целует её. От кончиков пальцев к плечу льётся сладкая дрожь. Всё же что-то в нём есть! Присущая возрасту леность? Харизма? Не знаю, как это назвать. Но влечёт.

— Мой номер 112, - говорит, наконец-то меня отпустив.

Я хмурюсь:

— Но... ведь это же номер вызова экстренных служб?

Он усмехается:

— Нет! Я имею ввиду, номер комнаты.

— А, — ощущаю, как щёки краснеют.

Чтобы взбодриться, смотрю на кольцо. Говорю себе: «Юля! Не вздумай!». Ты уже как-то шагнула за эту черту. Что случилось? Забыла?

— Спасибо, но... нет, — жму плечами.

И его понимающий взгляд напоследок скользит по губам.

Подрабатывать я начала в институте. Моё желание сепарироваться от родительской опеки выражалось в намерении им доказать, что я — платежеспособна. Это потом я уже осознала, что проблема имеет ещё и моральный аспект. Но тогда шла на сделку с совестью, и работала, где придётся.

Одной из таких подработок была роль помощницы в магазине стройматериалов. Взять на полную ставку меня не могли! Ведь я приходила к ним после учёбы, и помогала, чем могла. В мои задачи входило — следить за тем, как лежит товар на полках, не запылился ли он. А если так, то протирать с него пыль.

Именно там я и встретила Глеба. Он пришёл покупать плинтуса. Делал ремонт в своей новой квартире. А я протирала с них пыль.

— Извините, а вы не подскажите? — начал.

Я засмущалась. Мне было почти двадцать лет. И такие мужчины, как он, вводили меня в состояние ступора. Какие, такие? Красивые, очень уверенные в себе. Настоящие, в общем!

— Извините, но я не работаю здесь, — промямлила.

Он удивился:

— А! То есть вы пришли в магазин в качестве покупателя и решили вытереть пыль? Похвально!

Я ещё больше смутилась. А он продолжал:

— Или… Дайте-ка я угадаю? Вы хотите купить эту тряпку, но решили устроить тест-драйв?

Он рассмеялся. Беззлобно! Но я не нашлась, что ответить. Ощутила себя полной дурой. И поняла, что будет лучше — сбежать.

— Эй, куда же вы? Золушка? — прокричал он мне в спину.

А я затаилась среди образцов ванной плитки, и простояла там до тех пор, пока этот странный субъект не ушёл.

Зря я надеялась больше не встретить его! Он отыскал меня сам. Наведался снова, но уже с извинениями:

— Простите, я в прошлый раз вас обидел?

Я опять протирала пыль. Но уже с дверных ручек.

— Нет, всё в порядке, — сказала как можно спокойнее. Хотя дрожь пробирала до самых костей.

— Тогда…, - он обошёл створку межкомнатной двери и встал с другой стороны от неё. Постучал.

Я застыла.

— К-кто там? — бросила коротко. Походя в этот миг на того воробья из мультфильма!

— Это Глеб, а вы кто? — он приоткрыл дверь, и так забавно просунул в неё свою голову.

Я рассмеялась:

— Я Юля, — решила сказать.

С тех пор он стал приезжать регулярно. Иногда покупал что-нибудь. А однажды подвёз. И затем подвозил каждый вечер. Мотивируя тем, что негоже ходить по тёмным улицам одной. Хотя, улицы были не тёмные! А я была не одна, а в компании прочих девчонок. Те улыбались, завидуя мне.

Я и сама себе очень завидовала. Он был красивый и взрослый. На тринадцать лет старше меня. Подумать только! Ведь ему было столько же, сколько и мне, вот сейчас.

О том, что Глеб женат, я узнала ещё до того, как случилась интимная близость. Кстати, он был у меня самым первым. И даже сейчас, оглянувшись назад, я думаю, что лучше мужчины для первого опыта мне не найти.

— Моя супруга болеет, — сказал тяжело.

Мы сидели в машине. Он поставил её ближе к озеру. И свет фар освещал безмятежную водную гладь.

— А… чем? — осторожно спросила я.

Он помолчал. И я подумала взять свой вопрос обратно.

Но Глеб произнёс:

— Это опухоль головы. Она упала однажды, ударилась сильно. Лежала в коме. А когда пришла в себя, то сперва не узнала меня.

— Это ужасно, — ответила я, всей душой соболезнуя этому горю, — Но… это же лечится?

Он с горечью хмыкнул:

— Я тоже так думал! Но она появляется снова и снова. Растёт. И однажды, я думаю, станет неоперабельной.

— Господи, — только и сумела я выдавить.

Он взял мою руку и стиснул в своей:

— Я просто хочу, чтоб ты знала! Ты для меня, как глоток. Как дуновение ветра. Я так благодарен тебе.

Мне захотелось обнять его, просто, по-дружески. Но Глеб отодвинул панель, разделявшую наши сиденья. Уложил свою голову мне на колени:

— Юленька, Юль, — прошептал.

Мне показалось, он плачет. И я провела по тугим волосам. Ещё и ещё раз! Он успокоился, будто уснул. И тепло его тела проникло в меня…

Когда мы стали ближе, я думала, что исцеляю его. От немыслимой боли! Которую он испытывал рядом с женой. Не в силах помочь ей хоть чем-нибудь. Убегая из дома, чтобы только не чувствовать эту беспомощность, жалость к жене.

Так длилось три года. Мы спали не каждый день, нет! Иногда не общались подолгу. Он объяснял это тем, что жену положили в больницу. Он не бросал, он поддерживал. А я принимала, как должное, эту обязанность быть рядом с ней. Хотела ли я, чтобы он был всецело моим? Да! Хотела. Но не ценой чьей-то жизни.

Помню, как я размышляла, что однажды они её вылечат. Она пойдёт на поправку. И он снова вернётся в семью. Но семья — это там, где есть дети. А они не успели родить…

В тот день я работала после обеда. Расставляла по цвету горшки для цветов. Звонок на мобильный заставил отвлечься от дел. Номер был не знаком. Я ответила, думая, кто это?

— Алло!

— Добрый день! — прозвучал женский голос.

— Добрый день, — подтвердила.

— Вы — Юля?

— Да… я.

Женщина чуть помолчала:

— Я жена Глеба. Светлана.

Теперь замолчала и я.

— Только не говорите, что вы не знали, что он женат?

— Я…, - прошептала, — Я знаю. Но вы же… Вы?

— Что я? — усмехнулась она на том конце провода. Голос был бодр и здоров! По крайней мере, на первый взгляд. Точнее, слух…

— Он говорил мне, что вы… нездоровы.

— Так и есть, — ответила женщина, — Если можно считать нездоровьем беременность.

— Что? — я присела на полку, — Беременность?

— Да, — подтвердила она, — Наконец-то у нас получилось! И если до этого я закрывала глаза на интрижки Глеба, то отныне не стану. Теперь он не только мой муж, но и отец нашего сына. Надеюсь, у нас будет сын.

Я так и сидела, хватая ртом воздух. Ведь он говорил, что они только что из больницы. Что анализы в норме. И врачи обещают хороший прогноз… Мне так захотелось открыть ей глаза. Сказать, как жестоко он врал!

Только голос подвёл. Я шепнула:

— Простите.

— Охмуряйте свободных мужчин! — сказала она напоследок. И звонок завершился. А я продолжала сидеть между грунтом для пальм и субстратом для кактусов.

Эта боль не давала мне жить очень долго. Примерно два года я безуспешно пыталась забыть его голос и цвет его глаз. Гуляла, встречалась, меняла парней. И мама была очень рада, когда в моей жизни возник постоянный. Пусть Савушкин не был мечтой с точки зрения тёщи! Но был перспективным, серьёзным и знал, как понравиться женщине…

Раздаётся стук в дверь. Я замираю в прихожей.

— Кто там?

Мысль: «Это он», — я отвергла. Ведь я не сказала ему, в каком номере живу. Да и вряд ли он стал бы вот так приходить.

С той стороны отзываются:

— Обслуживание номеров.

Я открываю, и вижу девушку, одетую в униформу отеля. В руках она держит поднос:

— Это вам.

Я смотрю на него. Там бутылка вина и конфеты.

— Но… я не заказывала, — машу головой, — Это какая-то ошибка!

— Это не вы, это вам, — поясняет она.

Я отступаю, давая войти. Девушка ставит поднос на столешницу:

— Доброй ночи, — желает, убедившись, что у меня есть стакан.

Только спровадив её, я позволяю себе рассмотреть содержимое. Коробочка с «Рафаэллой» прижимает к подносу записку. Беру её в руки.

«Для Юлии», — гласит рукотворная надпись. Внутри текста больше.

«Надеюсь, что мой презент доставят по адресу. Рискну повторить. Предложение с ужином в силе. Если вы передумали, в 7 вечера я в ресторане отеля. Буду рад новой встрече. Эдуард».

Ничего себе! Вот это я понимаю, презент! Смотрю на бутылку. Вино итальянское. «Не хухры-мухры», — как сказала бы Лёля.

Вспоминаю, как в юности мы прикупили с ней пару бутылок вина на троих. И не сразу заметили, что «грузинские вина» зовут по-другому. А именно, «Кинзмара» и «Хванчкараули». Тогда нам, не сведущим в винах, эта деталь показалась незначимой. А спустя много лет мы смеялись!

Я сажусь на постель. Чего в моём номере нет, это штопора! Можно сходить на ресепшен. Но там ресторан. А в ресторане сидит Эдуард. Точнее, ещё не сидит, но вот-вот туда сядет.

Выдыхаю. Смотрю на себя в большом зеркале. Да уж! Вид у меня не «вечерний». Вполне примитивные джинсы и блуза. Настоящий бухгалтер. Не хватает очков и пучка!

Из коробочки я достаю рафаэллку. И как он узнал, что я люблю именно их? Развернув, бросаю её в рот целиком.

«Нет, Юля! Ты не пойдёшь к нему», — запрещаю себе даже думать об этом. Для него это — просто интрижка. Для меня… А что для меня? Способ приятно провести этот вечер. И взамен одиночеству, быть обнимаемой кем-то чужим. Он — чужой! Он женат. И от этого гадко…

Из окна вижу город. Ночные огни не зажглись. Ещё рано. Но приятные сумерки манят наружу. Не выйду! Закроюсь и буду сидеть взаперти.

Оживляю смартфон. И ныряю в соцсети. Там кипит параллельная жизнь. В ленте я натыкаюсь на фото. На нём в «элегантном подпитии» трое парней. И один из них — Савушкин! Кто отметил такое? Конечно, его лепший друг. И почему я его не заблочила? Исправляю оплошность. Но фото от этого не исчезает.

Не могу совладать, нажимаю. Смотрю на него. Рожа довольная! Празднует? Ему так хорошо без меня?

«Без баб!», — называется фото. Серьёзно? Вот так?

Не рискнув написать комментарий, убираю из ленты. Но его физиономия не исчезает. Она так и стоит перед мысленным взором! Вы подумайте только, без баб? Наверняка, ведь он знал, что увижу? И потому так уродливо счастлив. Назло!

Бросаю смартфон на подушку. Снимаю одежду. Стою возле шкафа. Права была мама! Сейчас бы то платье… А так. Только джинсы и кофты. И трусы, как у Бриджит Джонс в «Дневниках». Да и он не Хью Грант! Я, в конце концов, ничего такого не планировала. И всё получилось спонтанно. Так ему и скажу, если спросит.

Полная решимости, я надеваю трусы цвета сливок. Бюстгальтер на косточках. Чтобы грудь приподнять! Джинсы повыше, дабы прикрыть труселя. И кофточку с пуговицами. Расстегнув пару верхних, получаю вполне эротичный наряд!

Осталось ещё наложить макияж, расчесаться…

Угол кровати пронзает коленную чашечку. От боли буквально валюсь на постель.

— Ммммм, — подавляю болезненный вопль.

Как там нужно? Тереть? Я тру так ритмично, что колено сейчас загорится. А боль не проходит. И не только в колене. В груди!

Повернувшись на левый бок, пла́чу. Конечно же, я никуда не пойду! Я не в том состоянии, чтобы забыть о последствиях. А последствия будут. Они уже есть.

Бесполезная жалость к себе нарастает. Я пла́чу уже не тихонько. Навзрыд! Вдруг сквозь собственный голос отчётливо слышу «динь-дон» на смартфоне. Так звучит сообщение в чате знакомств.

Ещё этого мне не хватало! Опять извращенец? А может, женатик? Эти липнут ко мне, как репей!

Удалюсь отовсюду. В том числе из социальной сети. Чтобы даже возможности не было видеть противную Ромкину рожу.

В переписке контакт. Вместо фото — замыленный образ. Эта функция есть! Вот только я не пойму её смысл? Предполагаю, что так развлекаются те, кто женат. Скрывают лицо, чтобы жена не поймала.

«Они летели всё выше и выше, И знали, что никогда не вернутся назад...», — написано в чате.

«И что это?», — думаю я.

Решаю спросить:

«Кто «они»?».

«Не важно», — приходит ответное.

«Да, действительно», — отвечаю. Ничего уже не важно! Просто я одинока. И мне 33.

«Всё выше и выше…», — печатает он, — «И знали, что никогда не вернутся назад».

Я молчу. Надо что-то ответить? А надо ли…

«Потому, что умрут?», — уточняю.

«Нет, взлетая всё выше и выше…», — печатает он.

«Будут жить вечно?», — меняю вариант.

«Никогда не вернутся».

«И в итоге сгорят», — заключаю.

«Нет», — возражает загадочный «Ворон». Так зовут собеседника. Разве бывает подобное имя?

«А что же тогда?», — я уже злюсь.

«Никогда не вернутся», — повторяет он фразу. Может, пластинку заело? Так делает Кеша? Неужели мой попугай завёл себе профиль на сайте знакомств?

Эта мысль забавляет.

«А гореть будет звезда», — печатает он.

«Так вот куда они летели? К звёздам», — всё сходится.

Видно, по ту сторону экрана любитель «Звёздных войн»?

«…Нам её не согреть. Ты, всегда это зная, продолжала гореть. Ты сгорать продолжала!», — приходит вдогонку.

Я читаю опять и опять. Не знаю, что так привлекло в этих строчках. Но они… про меня. Ведь это же я сожгла до конца всю себя. Сгорела дотла! И теперь вместо сердца огарок.

«Продолжай», — отвечаю. Но собеседник молчит. Почему? Даже он отключился, — «А я уже погасла», — пишу.

И в ответ получаю:

«Гори, звезда!».

Какая-то боль возникает внутри. Он словно задел за живое…

«Моего внутреннего света не хватает, его слишком мало», — решаю признаться, — «Я просто истратила весь».

Он опять замолчал. А я пла́чу!

«Напиши мне ещё что-нибудь про звёзды. Мне так плохо сейчас!».

«Что случилось?», — он пишет.

«Не знаю… Я просто сломалась».

«Чего сломалась?»

«Не могу больше так, а надо», — пишу. Ну, как рассказать? Признаться, как мне одиноко и больно.

«Давай по порядку. Что у тебя случилось?», — переходит он на понятный язык.

«Глупости всё это!», — пытаюсь замять эту тему, — «Даже проблемой назвать нельзя. У людей проблемы, а у меня глупости и рефлексия».

Ведь так и есть? Я всегда размышляю о тех, кто болеет. Кто при смерти. Ведь есть же люди без рук и без ног. А у меня? Руки, ноги на месте. Голова на плечах. И даже мозги есть в наличии.

«Дак не страдай глупостями!», — вторит он моим мыслям.

Я вздыхаю:

«Страдается».

«Не страдайся!», — стоит на своём, и добавляет, — «Такая красивая))».

Я вдруг понимаю, что он меня видит. А я его — нет! Это нечестно!

«А почему у тебя скрыто фото? Женат?».

«Нет! Просто стесняюсь».

«Чего ты стесняешься? Прыщ на носу?))».

«Не, я потом объясню», — обещает.

«Ловлю на слове».

«Так что завязывай мне!», — угрожает мне пальцем.

«С чем?»

«Глупостями заниматься!»

«Это не я, они сами…», — пишу.

«Не глупи!», — продолжает.

«Хорошо, я не буду», — смеюсь про себя.

«Вот так. Умничка!», — хвалит загадочный Ворон, — «Так что, жопку в кулак! Сиськи на голо, и пошла творить непотребства!».

Чего? Я ещё раз читаю его сообщение. Представляю себе, как сложить мою жопку в кулак, и смеюсь. Но уже беззастенчиво, в голос.

«Я сейчас себе скопирую, и буду это каждое утро перед зеркалом говорить».

«Умница моя!», — хвалит он. А у меня почему-то теплеет внутри. Будто я заслужила!

«И никаких там! Понятно?», — он шлёт мне цветок, — «Ты самая лучшая и самая красивая. Разговор окончен!».

«Как это окончен? Я не хочу прощаться с тобой», — набираю.

«Давай, красивая, скоро вернусь».

«А когда?», — так и тянет спросить.

«Хорошо. Я тебя отпускаю… Пойду складывать жопку в кулак)))».

«За Ультрамар и пять сотен миров…», — улыбается он.

«Так далеко?».

«Кулачок)) И сиськи! Не забудь про сиськи!».

«Ну, конечно!», — пишу.

Он шлёт поцелуй. Отключается. А я продолжаю смотреть на экран. И что это было? Какой-то немыслимый бред. Но такой своевременный!

На часах уже восемь. Наверное, ужин окончен? И загадочный Ворон не дал совершить этот шаг.

Пять дней пролетели так быстро. Я поумнела на целую жизнь. Я гордилась собой! Я смогла не поддаться соблазну. Устояла. Да, знаю! Мне было бы с ним хорошо. Наверняка, он умеет не только красиво болтать? Но потом…

Я бы стыдилась, ругала себя. Нет, всё! Больше никаких женатиков в моей жизни не будет. Никогда.

Мама встретила радостно. В рабочем костюме и с тряпкой в руках.

— А я как раз закончила убираться, — сказала, целуя меня в щёку.

«Слава Богу», — подумала я, — «Пронесло». Хоть сегодня мне не придётся мыть пол.

— Аааа, тааададааам! — пропела она, — Как поездка?

— Ох! — я вздохнула, стянула ветровку, — Щас.

Склонившись, достала сертификат, повествующий об объёме полученных знаний.

— Вот тебе. Повод для гордости! — сунула маме.

— Ой, красота! — оценила она, — Я на стену повешу.

Я зевнула. Протиснулась в зал, где всё пространство журнального столика занимала Кешина клетка. Хотя, мама всегда была против того, чтобы он тут стоял. И в первый же день определила его местопребыванием мою и без того тесную спальню.

— Как прррекрасен этот мирррр! Посмотрррри! — озвучил он бодро.

— Как прекрааааааасен эээтот мииииир! — пропела вошедшая мама.

— А я смотрю, вы с Иннокентием спелись?

Она улыбнулась:

— Да! Я включала ему позитивную музыку. Кеша теперь разделяет мой вкус.

— Кеша хоррроший! — подхватил мой пернатый сосед.

— Да, — мама склонилась, — Хороший! Хороший, мой мальчик.

«Чудеса», удивлённо подумала я. Надо было давно завести какаду и подарить его маме.

Но на этом сюрпризы не кончились.

— Раздевайся, и буду кормить тебя сырниками, — мама направила в спальню.

— Сырниками? — я уставилась на неё.

Когда-то они были «маминым блюдом». Но когда это было? Ещё в раннем детстве! Живя одна, мама совсем перестала готовить. Предпочитая простые супы и гарниры. Теперь самым частым из блюд была греча. И всё благодаря её универсальности. Греча с мясом, с грибами, греча с сахаром и с молоком.

— Ну, расщедрилась! Джем у тёть Любы взяла, — пояснила она, — Я ж скучала!

— Я тоже, мамуль, — обняла я её, ощутив непривычный парфюм, — Новый запах?

— Да так, — отмахнулась она, — Были с тёткой твоей в Летуале, я брызнулась.

— Вроде что-то мужское, — принюхалась я.

— Да там разве поймёшь? — мама резко меня отстранила, — Давай! Быстро в ванну и к столу. А то сырники стынут!

В таком настроении кончился день. Я укрылась в своей чисто убранной спальне. И, пока мама смотрит турецкий сериал, звоню её младшей сестре.

— Тёть Люб, приветик!

— Аушки, золотце? — та, как обычно, кричит.

Я прикрываю динамик рукой:

— А ты не знаешь, что с мамой?

— А что с ней? — пугается тётя.

— Да… Я даже не знаю, как объяснить…

Но она берёт слово:

— Обсыпало? Небось, покраснела от этой клубники? А я говорила, алоэ бери! Нет же! Упёрлась! Клубнику хочу. Она убирает морщины. Я говорю ей: «Твои морщины уже ничто не уберёт. Хоть ты обмажься!».

— Подожди, ты о чём? — прерываю словесный поток.

— Я о масках. Ну, этих, на морду лица. С коллагеном! В Летуале была распродажа. Так мы с твоей мамой набрали.

«Показания сходятся», — думаю я. Ну, окей! Вот только…

— А тебе это странным не кажется?

— Что? — восклицает тёть Люба.

— Ну… мама и маски? Это как-то вообще на неё не похоже.

— Нуууу, — смеётся она, — Весна! Всё цветёт. Даже матерь твоя!

«Даже матерь», — я мысленно с ней соглашаюсь. Я забыла, что мать — тоже женщина. Одинокая, да! Или, может… Свободная? Так лучше звучит. Позитивнее.

В ванной вижу ту самую маску. «Мгновенное омоложение!», — гласит этикетка, — «Уменьшает морщины, улучшает цвет кожи, борется с воспалениями».

Смотрю на себя. Надрываю пакетик. И, вынув пропитанный влажной субстанцией лист, осторожно кладу на лицо.

На работе за неделю ничего не изменилось. Моё кресло всё также стоит. На столе ожидает пачка свежих документов со склада. Виталик принёс! Пролистала. Внутри ни одной шоколадки. Обиделся, значит? Теперь избегает меня.

Программа висит. Я набираю айтишников. Мне отвечает Григорий. Он всегда берёт трубку! Типа он среди них — самый главный по связям с народом.

— Нда, — слышу голос.

— Опять висим, — говорю.

— Юль, это ты? — узнаёт.

— Я это, — барабаню я пальчиком по столу.

— Щас отвиснет, не ссы! — он смеётся реакции прочих.

— Идеальный ответ. Можно в письменной форме? — пытаюсь шутить, — У меня тут стопка документов. Мне их разнести нужно до вечера. Я из-за вас, упырей, оставаться после работы не буду, понятно?

— Чё злая такая? — бросает Григорий.

Я смягчаюсь:

— Да так.

В этот момент мой экран отвисает. Но я не спешу говорить сисадмину. Пусть считает себя виноватым! Совсем они там распустились, на втором этаже.

После обеда кураторша Валя приносит запрос. Она у нас с придурью! Ей бы учителем быть. До того придирается, каждый промах своих подопечных фиксирует в свой вездесущий блокнот. Наверняка, ещё и оценочки ставит? Вот я, когда займу её место, не буду такой! Я буду добрым куратором. Буду всем помогать, улыбаться. Если конечно, косячить не станут...

— Офигеть! — я сползаю на кресле.

— Не фигей, а копируй, — говорит Валентина, и кивает на наш неприметный архив.

— Мои поздравления! — Натка смеётся.

У нас принято друг друга поздравлять, когда кому-то приходит запрос. Обычно такая работа является срочной. Приходится всё отодвинуть, зарыться в архиве и копировать долго и тщательно, каждый листок.

По дороге в архив, я решаю сходить по нужде. После, дождавшись, когда остаюсь в одиночку у зеркала, расправляю плечи, смотрю на себя. И вполголоса произношу:

— Сиськи наголо, жопку в кулак, и творить непотребства!

Это стало девизом. Когда совсем тиско, себе говорю. Или вслух, или мысленно. И всегда эта фраза рождает улыбку.

В архиве, засунув наушники в уши, пою еле слышно. Работа идёт. Трачу бумагу на нужды налоговых органов. Мимо архивной двери пробегает Давыдов Вован, знаменитый продажник, болтун, ловелас.

Заприметив меня, он встаёт у двери и стучит в неё пальцем.

— Тук-тук!

Вынимаю наушник:

— Да-да?

Вова, поправив воображаемые очки на носу, бросает чуть сдавленным голосом:

— Это библиотэка?

Я тоже берусь подыграть:

— Предположим. А что вы хотели?

— Что-нибудь детективное есть? Про убийства? — дурачится Вовка.

— О! Этого добра тут навалом, — веду я рукой, — Вот, к примеру, занятный роман, называется «Книга продаж за июль 2022 года».

— Очень интригующее название, — соглашается он, — И о чём она?

Я опираюсь на ксерокс, уложив на него «мордой вниз» вышеназванный мега-шедевр.

— Она о том, как один бухгалтер исчез при таинственных обстоятельствах, — нажимаю на «старт».

Копировальный гигант начинает жужжать и сканировать папку.

— Неплохо! А я вот недавно читал, как один менеджер по продажам продал душу Дьяволу, — говорит Вовчик весело. Скажи он эту фразу иначе, и могло бы сойти за зловещую правду.

— Жесть! Вов, тебе надо книги писать, — восклицаю.

Он жужжит, имитируя ксерокс:

— Ужасы, ага! Во мне умер писатель.

— А ещё клоун, актёр и стендапер, — решаю польстить.

— Да я просто кладбище талантов! — парирует Вовка.

— Кладезь, — вношу я поправку.

— Неа, — бросает он, — В моём случае именно кладбище!

— Твой главный талант — продавать. Предприятие без тебя погибнет, — листаю страницы.

Вовка чешет затылок:

— Другой бы стал спорить, а я не стану.

— Иди уже! — я усмехаюсь, — И не мешай людям работать.

Он, сунув руку в карман своих брюк, достаёт и бросает мне что-то. Конфета, сосучка.

— Вишнёвая, — подмигнув, добавляет Давыдов. И растворяется в сером тумане безрадостных офисных стен...

Вечером я, умяв порцию гречки. И, предварительно вымыв посуду, сажусь рисовать маникюр. Можно делать в салоне, но я не хочу! Люблю всё сама. Маникюр, макияж, депиляцию. С последним на время завязано. Пока секса нет, я решила дать отдых интимным местам.

Слышу «динь-дон». На смартфоне послание с сайта знакомств. Мы общаемся с Вороном несколько дней. А кажется, целую вечность! Он посоветовал мне почитать кое-что из фантастики. И, надо сказать, мне понравилось! Хотя, жанр не мой.

Я в свою очередь выслала несколько песен любимой поп-группы. И он оценил их на пять! Показала ему фотографию Кеши.

«Красава!», — отметил он, даже не зная, что именно так называет себя мой болтун.

Мне нравится, что он каждое утро отправляет мне чашечку кофе. Желает хорошего дня. Что дожидается вечера, чтобы прислать что-нибудь. Как сейчас! Только не нравится, что он до сих пор не открыл своё фото.

Я даже спросила у службы поддержки на Мамбе. Типа, что за фигня? Они мне ответили, что пользователь включил функцию «Скрывать фото».

Ответ звучал так: «...при включённом режиме «Инкогнито» все фотографии будут отображаться в размытом виде. И видеть меня смогут только те пользователи, которых я добавила в «Избранное».

Значит, Ворон меня не добавил? Обидно, однако! О чём я спешу рассказать:

«Не стану общаться с тобой, пока не добавишь меня в «Избранное».

«Ах, вот как?».

«Да, вот так!».

Он замолкает. И всё? «Не общаться» — он принял, как должное? Мне обидно вдвойне. Я молчу!

Вдруг он пишет:

«Если готова увидеть меня, то давай встретимся?».

Если готова? Готова ли я? Это звучит, как угроза! Кто он? Монстр? Вампир?

«Ты пугаешь меня, если честно».

«Прости, не хотел. Просто...».

«Просто...».

«Просто есть кое-что. Ты увидишь при встрече».

Вот же чёрт! Интриган!

«Ну, так что?», — он торопит.

«Я не знаю, мне нужно подумать», — пишу.

Ну, что я, правда, как девочка? Как будто он замуж зовёт? Это всего лишь свидание. Просто...

Наверное, он мне понравился. Очень! Вот так. Как невидимый образ, размытый квадратик в сети.

«А какого цвета у тебя волосы?», — уточняю. Хотя на его аватарке могу разглядеть тёмный контур волос.

«Цвета нутеллы», — отвечает он коротко.

«Мой любимый цвет», — улыбаюсь ему жёлтым смайликом.

Вижу, он пишет. Потом прекращает писать. Спустя две минуты опять возникает его сообщение:

«Юль, если ты скажешь нет, я пойму. Просто очень хочу прикоснуться к тебе! Ты даже не представляешь, как сильно».

В груди замирает. И я собираюсь ему написать, что я тоже. Но на кухню заходит мамуля. Она обсудила с тёть Любой сериал. А заодно и всех старых знакомых.

— Ой, фу! Навоняла своим лаком, Юля!

— Щас проветрю, мам, — отвечаю.

— Что это за цвет такой? — хмурится мама, увидев мой лак, — Ногти как у мертвеца!

— Это лавандовый, мам. Очень модный! — макаю я кисточку в лак и веду ею по ногтю. Получилось красиво!

— Мне больше нравятся тёплые оттенки, розовый, бежевый и перламутр, — она демонстрирует ногти на правой руке.

Я смотрю и не верю. Чтобы мама накрасила их чем-то, кроме прозрачного лака? Вот уж, и вправду, весна!

— Шикардос! — говорю, — В честь чего?

Она пожимает плечами, подходит к окну:

— Да так, думаю, надо пожить для себя. Сколько той жизни осталось?

Я ощущаю неладное:

— Ма, ты чего? Заболела?

— Я? — удивляется мама, снимает резинку с волос. А я и забыла, какие они у неё по длине, — Заболела? Наверно. Не знаю! Пока не решила ещё.

Ворон дал мне подумать. Но на носу выходные. Сегодня четверг. И я взяла «помощь зала». Мама, уйдя с работы пораньше, объяснила, что будет лежать.

— Голова? — вопрошаю я, зная — у мамы мигрень. Она обостряется примерно раз в месяц, тогда она просто уходит с работы пораньше, лежит в тишине, темноте и спокойствии.

— Она самая, — стонет она в телефон, — Так что можешь сильно не торопиться. Куда ты там собиралась сегодня? А придёшь, не шуми, поняла?

— Хорошо, мамуль, — заверяю, — Если что, я на связи.

После работы решаю встретиться с Лёлькой. Уже рассказала ей всё! Даже выслала кусочек нашей с ним переписки. И подруга, вся мыслях о том, каким он окажется в жизни.

— Может быть, он знаменитость? И боится огласки? — она ковыряет Тирамиссу кончиком чайной ложечки.

— Ага! Знаменитость, которая ищет пару на сайте знакомств? — упрекаю цинично. У меня на тарелке «корзиночка».

— Ну, а почему бы и нет? Может он миллионер, который хочет, чтобы его полюбили не за деньги и внешность, а за внутренний мир, — Лёлька много смотрит ток-шоу. А потом проецирует это на реальную жизнь.

— Миллионер, знаменитость! Давай дальше, меня ободряй, — я смеюсь.

— Ну, красавчик, конечно! Это ж он намеренно фото скрыл, — фантазирует Лёля. Губы в десерте.

— Ага! Чтобы я не ослепла от его красоты? — уточняю.

Мы вместе смеёмся.

— А, если серьёзно, боюсь, — говорю, опрокинув корзиночку ложкой.

— Чего именно? — хмурится Лёля, — Что он уродом окажется?

— Да чего угодно, Лёль! — я вздыхаю, — Подляны. Что он некрасивый, женатый, только что вышедший из тюрьмы алкоголик.

Лёля сжимается:

— Ой, не могу! Ткачёва, ты вся на измене. Ну так ведь нельзя?

— Ну, а как? Я других объяснений не нахожу. Чего он лицо своё прячет?

Лёлька жуёт. Вдруг глаза удивлённо таращатся:

— Слууушай! А вдруг это Савушкин? Так решил помириться.

— Да брось! Это не в его духе, — машу я рукой, — Он бы просто пришёл и сказал прямо в лоб. Чем вот так, искать поводы. Да и не станет он их искать!

Я вздыхаю, припомнив, что мой бывший бойфренд сменил статус. Теперь у него на страничке написано просто: «Влюблён». Я, включив «невидимку», пыталась понять, в кого именно. Листала друзей. И глаза на лоб вылезли! Я даже не думала, что у него в друзьях столько совсем незнакомых мне баб...

— Ну, значит, кто-то из прошлого. Тот, кого знаешь. Потому он и прячется, — выдаёт свою новую версию Лёлька.

Метод дедукции работает. И я мысленно перебираю всех старых знакомых.

— Может быть, в школе какой-нибудь одноклассник в тебя был влюблён. А теперь увидел тебя на сайте и решил подкатить.

— Одноклассник, да ну! — я машу головой, — У нас в классе были сплошные задроты.

— Ну, это тогда они были задроты! А выросли, стали нормальными, — спорит она.

Доедаю корзиночку:

— Всё может быть.

— В любом случае, пока не увидишь его, не узнаешь!

— А если не узнаю? — я хмыкаю.

— Ну, тем лучше! Значит, он богатым будет, — Лёля смеётся.

Я так благодарна ей. Может быть, всё не так страшно, как я сочинила? Нужно просто шагнуть в эту сторону. А там видно будет...

Я не смотрю на часы. И решаю пойти домой сразу же после кафе. У Лёльки свидание! Она итак уделила мне время в ущерб.

Дома тихо вставляю ключ в дверь. Всегда, если кто-то из нас двоих дома, то мы закрываем на верхний замок. Если закроешь на нижний, то невозможно открыть. Но в этот раз дверь закрыта на нижний.

«Надо же», — думаю я. Наверное, мама забыла, с мигренью. Вот сейчас она спит! А что делать мне? Не стоять же снаружи? Придётся звонить.

Я беру телефон. И пишу для начала:

«Мамуль, открой дверь».

Тишина. Но в квартире какое-то действие. И я жду, что сейчас дверь откроется. Нет!

Делаю робкий звонок на смартфон. Скорее всего, на беззвучном стоит! Звонить в дверь? Или ждать? Могла бы сходить погулять, только писать охота!

Внутри что-то грюкает. Очевидно, проснулась? Когда открывается дверь, она стонет:

— Юляша? А чего ты так рано пришла? Я спала.

— Мамуль, я в туалет хочу, — понижаю я голос.

— А, — мама растерянно отступает, позволяя войти.

— А зачем ты закрылась на нижний? Я бы открыла сама, — отругав, разуваюсь. Вдруг вижу...

Из-под комода торчит чей-то грязный шнурок. Обувку засунули под. А шнурок не вместился! Я осторожно тяну за него. И большой перепачканный грязью ботинок, как преступник, выходит на свет.

— А? — вопросительно хмыкаю, — Чьё это?

Мама стоит, прижимая ко лбу полотенце.

— Это дядь Боря сосед приходил проверять, не течёт ли у нас по трубе, — отвечает.

— Допустим, — киваю, — А ушёл босиком?

Глаза мамы мечутся, не в силах найти продолжение этой истории.

— Он наверное, папины тапки обул! Перепутал, — отыскав, предъявляет мне версию.

Но отцовские тапки стоят в стороне. Словно памятник. Мама не стала выбрасывать их! Говорит: «Вдруг к нам в гости мужчина придёт, а у нас даже нет мужских тапок».

Я стою, продолжая смотреть неё вопросительно. Вдруг внутри зала слышится скрип. И в дверях появляется... папа.

— Да, ну, я это, я! — говорит он в своё оправдание.

Я не верю глазам. Я не видела этих двоих вместе огромное множество лет. Словно кадры из детства! Вот только они постарели за это время, причём оба. А я? А я выросла.

— Пап, ты что здесь делаешь? — говорю нараспев, словно голос не мой.

Он пожимает плечами. Всё также высок, только волосы с проседью:

— Пришёл, как ты и сказала, без приглашения.

Мама хмыкает:

— Он заявился сюда, как к себе домой! Без звонка.

— Зато с тортиком, — он улыбается.

Мама краснеет. Она всё такая же хрупкая. Даже ещё меньше стала с тех пор.

— А тортик... какой? — уточняю.

Посмотрев друг на друга, они вразнобой начинают юлить:

— Так сейчас никакого...

— Я говорила тебе, принеси!

— Так я же не знал, что Юляша придёт. Ты сказала...

— Мог бы и догадаться.

— Надюш...

— Так, стоп! — прерываю словесную сцену, — И давно ЭТО длится?

Слово «это» в моём исполнении приводит обоих в растерянность. Я же, сложив на груди руки, и вздёрнув вверх подбородок, стою и смотрю на них так, что уже не понятно, кто старше.

— Да... ну... Надь, ты скажи!

— А почему я? Ты всё это начал, ты и говори! — отзывается мама.

Отец тянет время. Кусает губу. Я замечаю, что он гладко выбрит, пострижен. И кофта на нём не из старых запасов. В которых обычно являлся на встречу со мной.

— Ну, в общем. Мы с твоей матерью это...

— Чего? — пожимаю плечами.

— Ну, это...

— Никита, ну что ты, как мальчик, ей Богу! — толкает она.

— Ну, а что? Как назвать-то? Не знаю.

— Ты не знаешь, как это назвать? — собирает халат на груди.

Я узнаю его, этот халатик! Мама давным-давно в нём ходила по дому. Когда мы все были семьёй...

— Вы снова вместе? — шепчу.

Они замолкают. Глядят на меня виновато.

— Нуу, мы не то, чтобы вместе, — пытается мама ответить.

А папа бурчит:

— Это как?

Из зала доносится шорох. И крик:

— Кеша ррраскажет! Кеша ррраскажет! Клетку накррррой!

Я прижимаю ладони ко рту и вдыхаю приятный парфюм. Летуаль? Только вот женский ли это? Выходит, пока я училась, они...

— Ну, может быть, чаю? — вывожу я обоих из ступора.

Мама, схватившись за эту идею, бежит ставить чайник. Отец чешет нос указательным пальцем:

— Ну, вот, как-то так.

— Ох, пап, я тебе не завидую, — я улыбаюсь ему.

Он смотрит туда, где исчез мамин пёстрый халатик:

— Ничего, справлюсь. А кто её вытерпит, кроме меня?

В общем, я согласилась пойти. Жутко волнуюсь! Не знаю, что выбрать. Уже два часа изучаю свои беспонтовые шмотки. Всё-таки нужно было купить себе что-нибудь новенькое. И чего не купила?

Пишу Лёльке:

«Как думаешь, платье, джинсы?».

«Покажь!», — отвечает она.

Я кладу на постель свои светлые джинсы и яркий пуловер в довесок. Рядом — платье-лапшу.

«Однозначно, второе», — выбирает она. Значит, платье!

Но только я прячу джинсы, она присылает:

«Хотя, в джинсах попка виднее. А она у тебя аппетитная».

«Тогда пойду в юбке и блузке».

«Ага! Ещё очки напяль и указку в руки. Ролевой костюм готов».

Я надеваю одно и верчусь возле зеркала. В платье, конечно, зачётно! И фигура видна, и разрез. Но я не хочу выглядеть так, будто сильно старалась. Пусть думает, это обычное дело — встречаться с кем-нибудь по выходным.

Так что решаю надеть джинсы с кофточкой. Кремовый очень к лицу! Освежает и делает кожу темнее. После зимы я итак очень бледная. Крашусь: румяна и тушь, легкий блеск и хайлайтер. Волосы мну, оставляю спадать по плечам. Шлю подруге финальное фото.

«Отпад! Я уже соблазнилась», — отвечает она, — «Каблучки не забудь».

«Я хотела кроссовки», — пишу.

Лёля берётся меня наставлять:

«Кроссовки увидит, и всё ограничится пешей прогулкой по парку. А лучше — в кафеху его затащить. И проверить на вшивость».

По её разумению нужно парней проверять. Заманить их в кафе (ресторан, пиццерию), и сказать, когда сунет меню:

— На твой вкус!

Вот, что парень закажет, того он и стоит. Не поскупится, возьмёт для затравки нормально, значит, наш человек. А если захочет отделаться лёгким испугом, значит, гони его в шею.

Пишу ей:

«Подумаю».

А она игнорируя:

«К туфелькам — клатч».

Примерив всё это в комплекте, я стою в коридоре и долго смотрю на своё отражение в зеркале. Солнце уже светит ярко, решаю добавить очки. Мы решили не ждать до захода, а встретиться днём. Он — желая ускорить! Я — надеясь получше его рассмотреть.

В коридор выползает мамуля в халате. Впервые в субботу она отказалась надраивать пол.

— Папа сегодня зайдёт? — говорю.

Она поправляет клубничную маску. С недавних пор маму заботят другие проблемы, взамен чистоты.

— Юленька, я вот всё думаю, — начинает небрежно.

Я, обернувшись, смотрю на неё.

— У моей одногрупницы, Вали Капустиной, мальчик развёлся недавно. Он старше тебя на семь лет. Но семь лет — ведь это не много?

— Мам, — обрываю, — Ну, ты опять за своё?

Было время, когда она сватала «мальчиков». Все сыновья её лучших подруг были мною отвергнуты. Просто у нас с ней совсем разный вкус на мужчин.

— Ну, а что? Он и внешне такой, неплохой. Вот, смотри, — она тянется к гаджету, который лежит на комоде.

— Мамуль, не показывай мне никого, — говорю.

— Почему? — вопрошает с обидой.

— Я иду на свидание, — вырывается.

— С кем? — её брови взлетают, и маска сползает на нос.

— Не знаю ещё, — пожимаю плечами.

— Это как? — поправляет «клубничную ткань».

— Ну, типа, свидание в слепую, — объясняю, и ей, и себе.

Мама, вернув заготовку на место, бросает:

— Дурыстика! Взрослые люди такими вещами не занимаются.

Хочу ей ответить про «взрослых людей». Которые двадцать лет жили порознь, а теперь вдруг решили сойтись. Но не стану! Ведь я втайне рада за них…

Снаружи весна. Май поёт и ликует. Июнь на носу. Кое-где отцвели одуванчики, а где-то ещё продолжают желтеть. Воздух наполнился яркими вкусами. Ароматы цветов, как пьянящий нектар! Я глотаю его, напиваюсь. Если день этот кончится плохо, пускай хоть начнётся на радостной ноте. А сердце стучит, как секундная стрелка: «Тук-тук».

На входе в большой кинотеатр, где мы договорились встретиться, я появляюсь чуть раньше. Сегодня в программе фантастика, ужасы, мультики. Что выбрать? Пока не решили. Увидим друг друга, а там, как пойдёт.

Неврастения моя нарастает. Я спросила его:

«В чём ты будешь?».

Он ответил в присущей шутливой манере:

«Я буду в жёлтых рейтузах и красных носках».

«Я серьёзно! Как я узнаю тебя?».

«Достаточно того, что я тебя узнаю».

«А вдруг кто-то другой подойдёт познакомиться, и я приму его за тебя? Он похитит меня, уведёт в кинозал, и мы никогда не увидимся».

Он поразмыслил:

«Есть такая опасность», — и предложил, — «Я назову пароль, а ты — отзыв».

«Ого! Как таинственно. И какой же?».

«Увидишь».

Внутри пузырьками шипучки бурлит эндорфин. Я будто стакан с лимонадом. На взводе!

Вдруг среди разномастной толпы кто-то громко кричит моё имя:

— Ткачёва! Ткачёва!

Я ищу крикуна. Женский голос доносится сбоку. Вижу компанию некогда общих друзей. Когда были с Ромиком парой, то общались с «красивыми парами». Вот Боря и Маша — одна из таких.

Неохотно иду поздороваться.

— Приветик! — кивает она. Как обычно «на кэблах», при полном параде. Как будто на Оскар пришла.

— Ребята, привет, — говорю я с улыбкой.

— Ты одна? — удивляется Маша.

Мы целуемся в щёки. Вернее, делаем вид, что целуемся. Макияж у неё идеальный, не дай Бог испортить!

— Да, я знакомого жду, — отвечаю.

— Понятненько, — слышу я приторный тон.

Говорить-то особенно не о чем. По глазам вижу, хочет спросить, как так вышло. Точнее, кто кого? Конечно, им Ромик уже рассказал, что это я его «подло отшила». Наверно, ещё и приплёл что-то, вроде измены? Хотя, это он изменил!

Вдруг Борьке звонят. Он отходит в сторонку, ответить. И Машка берёт меня под руку. Она говорит быстро-быстро, как будто хочет меня вразумить:

— Слушай, Юль, ты же в курсе, что Ромка с Анфисой?

— С кем?

— Ну, с работы какая-то. Я не знаю фамилии.

— Самохина, что ли? — я вспоминаю, как он мне рассказывал, что эта Самохина тайно в него влюблена.

— Наверно, не знаю! Так вот, он тоже в кино собирался. Наверно, её приведёт, — Машкина хватка слабеет, — Я просто хотела сказать тебе. Мало ли что?

— Так вы с ним общаетесь? — удивлённо смотрю на неё.

— Ну, Борька с ним дружит. А я — заодно! Теперь он с Анфиской. Короче, она мне тоже не нравится. Ну, а что делать? Она тебе вообще и в подмётки не годится, Юль! Я так и сказала Борюсе: «На кого он тебя променял?».

— Подожди, так вы вчетвером собирались в кино? — до меня наконец-то доходит.

— Ну, да! — возбуждённо щебечет она.

Оглянувшись, я вижу, как вдалеке появляется Ромка. Как он держит за ручку какую-то девушку. Мелкую, светлую, с сумочкой через плечо.

— Извини, я пойду, — оттолкнувшись от Машки, я ныряю в толпу незнакомых людей.

— Юль, подожди! — слышу в спину. Но уже не могу обернуться, так как ноги несут меня прочь.

Почему? Почему в этот день, в этом месте? Теперь понимаю, в кого он «влюблён»!

Спустя полчаса, когда люди у входа уже рассосались, я продолжаю сидеть позади кинотеатра. В этом сквере безлюдно и тихо. Только я и какой-то алкаш.

Не хочу доставать телефон. Наше время уже истекло. Не судьба! Посижу и пойду. Напишу: «Заболела».

Неожиданно рядом со мной возникает движение. Парень садится на лавочку возле меня. Я его узнаю. Но не сразу! Видеть его вне работы доводилось нечасто. Особенно так...

— Привет, Юль! А что ты тут делаешь? — говорит.

Я вынуждаю себя улыбнуться:

— Привет, дышу воздухом.

Он с шумом тянет в себя влажный майский нектар:

— Я вот тоже решил подышать.

У него завитки возле лба. Волосы вьются, глаза отражают весеннее небо. Я опускаю свои, и сжимаю тугой ремешок рюкзака. Как бы там ни было, стоит проститься. Сейчас я не в том состоянии, чтобы болтать.

— Они летели всё выше и выше, — задумчиво хмурится Гриша. И по лицу у него пробегает заметная дрожь.

Я изумлённо смотрю на его озадаченный профиль. Лоб высокий, чуть загнутый нос. Щёки гладкие, ни волоска. Только свежий порез на скуле. Наверное, брился на скорую руку?

— И знали…, - невольно шепчу.

Он, повернувшись, глядит на меня. И окончание фразы мы произносим вдвоём:

— Что никогда не вернутся назад.

На лавочке неподалёку тот самый алкаш, пробудившись, что-то невнятно бурчит. Перепуганный голубь, вспорхнув, подлетает к нам ближе. Гриша склоняется, рвёт одуванчик, даёт его мне. А я вспоминаю, с большим опозданием, что он по фамилии — Воронов.

Мой тридцать четвёртый по счёту новый год наступит через несколько дней. А пока отмечаю его в коллективе. Девчонки горланят и пьют. Но не я!

— А чего это мы пренебрегаем шампусиком? — интересуется Ната.

— Да так, — пожимаю плечами, — Не хочу!

— Не хочу, или не могу? — шепчет мне в ухо коллега.

Натка зрит в корень! Ведь тест показал две полоски. О чём я пока не сказала никому. Сохраню это в тайне. Ведь Гриша планирует нечто такое… С его слов, он готовит сюрприз! Думаю, сделает мне предложение. Вот пускай для начала наденет колечко на палец, а уж после открою все карты.

Теперь мне понятны метания Дашки. Поди докажи всем, что ты — не верблюд! И вышла замуж не по залёту. Хотя, наплевать! Пускай думают всё, что угодно. Ведь главное то, что я счастлива с ним…

Всё развивалось так быстро. Для меня! Ведь Гриша, с его слов, был влюблён много лет. Он не знал, как ко мне подкатить. Пока я встречалась с Савушкиным и была недоступна. Потом он увидел анкету на сайте знакомств. Опознал моё фото! Каким же было его удивление?

«В 100 метрах от вас», — подсказал ему сайт. Он тут же смекнул! Догадался скрыть собственный профиль. А написать мне решился не сразу, а когда я урыла в Москву.

«Ну как ты там, моя звёздочка?», — пишет в Вотсапе.

«Нормально, ещё пару часов и можешь меня забирать», — отвечаю ему.

У Гриши квартира. От бабки осталась. У родителей дом на Кубани. Мы ездили к ним этим летом. Как же там хорошо и тепло! Кажется, я им понравилась. Папа его, чуть подвыпив, сказал:

— Ох, а мы уже и не думали, что наш Гришаня найдёт себе пару.

А мама взяла меня за руку и сообщила, что Гриша — единственный сын. Но он так увлечён своим делом. Всю жизнь программировал что-то, работал.

— Говорил мне всегда: «Мам, уж если влюблюсь, то один раз и на всю жизнь».

Работа — соперница, с которой я не в силах тягаться. Да и незачем! Гришу недавно повысили, теперь он — начальник отдела IT. И на просьбы бухгалтеров отвечают другие ребята. А он восседает на кресле, планирует, пишет программы. Даже ночью я слышу его бесконечный «клац-клац».

Мои папа с мамой с недавних пор живут вместе. Папина хата пустует. Он влез в ипотеку, хотел обеспечить жильём свою новую жизнь. Но любовница Алла ушла, а кредит не погашен! Гриша планирует взять в банке новый, желая его погасить.

— Продадим и твою, и мою, а себе возьмём новую, в центре, — строит он грандиозные планы.

Я всегда в таких случаях хмурюсь:

— Насколько большую? — сразу себе представляю, как буду её убирать.

— Ну, комнаты три, или, даже четыре, — он обнимает меня и мечтательно шепчет на ушко, — Когда мы поженимся, и у нас будет двое детей, нам будет нужно пространство.

— Двое? — противлюсь.

— Ну, да, — отвечает он, — Мальчик и девочка.

Грише уже тридцать семь. И его не смущает тот факт, что я — «старородящая».

Он красивый, высокий и широкоплечий. Когда не сидит за компьютером, то занимается спортом. Больная спина! Я люблю делать массаж, подойдя к нему сзади. И слушать, как он с наслаждением стонет.

А потом говорит:

— Это лучше, чем секс!

— Ты серьёзно? — бросаю с обидой.

А он улыбается, ловит меня и сажает к себе на колени:

— Шучу!

Наша первая близость была удивительно нежной. Он так стеснялся, так сильно хотел впечатлить. И всё время спрашивал:

— А вот так хорошо?

Пока я не зажала его рот ладонью, сказав:

— Просто люби меня!

И он отлюбил. А потом и ещё, и ещё раз! А потом я лежала на влажной от пота груди и дышала, как загнанный зверь.

— А я знал, что с тобой будет так, — сквозь натужные вздохи, сказал мой пятый по счёту любовник. Мой будущий муж.

— Как? — прошептала, сгребая руками курчавый «ковёр» на его животе.

— Охуительно! — выдохнул Гриша.

Матерится он редко, так что подобный эпитет иллюстрировал всю глубину его чувств…

В бухгалтерию входит Виталик. Девчонки приветствуют, машут ему и зовут угоститься шампанским.

— Спасибо, девчат, я домой, — улыбается он. Без усов он совсем не похож на себя! Даже форма лица изменилась.

— Юль, я принёс накладную. Нашёл! — говорит.

— Молодец, — я беру её в руки и придирчивым взглядом скольжу по скоплению цифр. Именно эта сумму нужна была мне, чтобы закрыть этот год.

У Витали серьёзный роман с канцеляршей Анютой. Мать-одиночка. Спокойная, тихая. Целыми днями шуршит в уголке. Вот ей-то теперь он и носит свои шоколадки.

— Эх, сокращается поголовье свободных мужчин! — сокрушённо вздыхает Наташка, как только Виталик уходит.

— Тебе-то чего? — уточняет Лариска, — Ты ж замужем!

— А я может, возьму и уйду! Брошу Котова, — цедит коллега. И решимости хоть отбавляй!

Но, стоит смартфону пиликнуть, как Наташка бежит в коридор, отвечать. Мы с Лариской синхронно киваем. Мол, было бы сказано!

От места куратора я отказалась по личным причинам. Это требует полной отдачи. А что с меня взять? Да и вообще! Не люблю я указывать людям. Не моё. Не хочу превращаться в гусыню, подобную Вале. Пусть другие командуют, я остаюсь при своём.

И вообще, у меня теперь новое кресло. И новый компьютер. И кактус, который цветёт. Кстати, Савушкин снова в свободном полёте. Написал, что «всё сложно» в социальной сети. А я не скрываюсь! Пишу «влюблена». И это действительно, правда.

Лёлька встречается с Димой. Ещё полгода назад я бы и в мыслях такое представить себе не смогла. А теперь представляю! Эти двое подходят друг другу, как хлеб с колбасой. Не удивлюсь, если они уже практикуют отвергнутый мной мжм.

Кстати, Стасик, которого Лёля отшила, покинул «бойс-бенд». Теперь в нём солирует Пашка. Он сам пишет песни, ведёт свой ютубовский блог. У него уже несколько тысяч подписчиц! Уверена, что среди них непременно отыщется самая верная. А главное, та, что сумеет сказать его маме:

— Мамуля, ваш сын в надёжных руках!

Я потихонечку переезжаю. Мама всучила приданое. Пару подушек, махровую простынь, бельё.

— Хрусталь забери! — предложила.

— Мам, ну кой мне хрусталь? — я оценила объём хрусталя, что до сих пор красовался в серванте.

— Поставишь под стёклышко. Будет красиво!

Я вспомнила Гришину мебель:

— Да у него даже стёклышек нет.

— Так купите! У всех нормальных людей есть сервант.

Я постеснялась расстраивать маму, говоря, что серванты, буфеты, а также трельяж, который достался от бабушки, канули в лету ещё в прошлом веке.

Напомнила:

— Кешину клетку заберу после нового года.

Мама испуганно вздёрнула брови:

— Как? Ты его увезёшь?

— Ну, да, — я пожала плечами, — Не надо?

А Кеша из зала пропел долгожданное:

— Рррома дурррак!

Наш маленький праздник кончается быстро. Я жду, когда Гришин Лада подъедет. У Ромика был Мерседес. Он им хвастал на каждом шагу! А когда на парковке торгового центра какой-то мудак поцарапал его, то едва не рыдал. К слову, когда я упала зимой, оцарапала ногу, порвала штанину и сильно ударилась копчиком, Ромкин вердикт был таким:

— Надо под ноги лучше смотреть. Всё ж зима на дворе!

Снежинки срываются, мелкие-мелкие, словно мука. Ложатся на рукава моей куртки, и тут же сползают с неё. Я пытаюсь поймать языком, когда появляется Гриша. Он подъезжает, становится возле меня. Я сажусь в его тёплый нагретый салон.

— Сказал же, не выходи, пока не приеду, — бросает сурово.

— Я хотела воздухом подышать, — говорю и стараюсь не шмыгать носом. Недавно был насморк, остатки которого до сих пор неприятно свербят.

— Ты покушала? — он осторожно стартует.

— Да, виноград и колбаску, — я расслабленно жмусь к изголовью, смотрю на него.

Его красота не кричащая! Но что-то особое есть в этих тёмных глазах. Никогда не смотрела в них так, как на той майской лавочке, в сквере. Говорят, что достаточно восемь секунд, чтоб влюбиться. А мы любовались друг другом, как минимум пару минут.

Я и сейчас им любуюсь. Тем, как он смотрит вперёд. Сосредоточенно, хмуро! Сложив губы трубочкой, словно хочет задуть огонёк.

— Это разве еда? — произносит, — Хочешь, на дом закажем вьетнамскую кухню?

Приучила его к супу Фо. Гриша любит поесть! Но не любит готовить. Ничего, научу!

— И будем сериальчик смотреть? — говорю, — Ты скачал?

— Ну, конечно! — он лыбится, — Все восемь серий.

— Так мало, — вздыхаю, смотрю в лобовое стекло.

Снег усилился. Хлопья кружат, словно мелкие звёзды. А наша машина — большой звездолёт.

— Как красиво, — шепчу, засмотревшись.

Вдруг Гриша бросает:

— Юляш, выходи за меня?

Я замолкаю, пытаясь не выдать, как рада. Мне никто никогда не говорил этих слов!

— Ну, даже не знаю, — произношу, уже взяв под контроль подступившую бурю эмоций, — Я думала, будет торжественно. Со свечами.

— Всё будет, Юляш! Я хотел в новогоднюю ночь. Просто…, - он виновато пыхтит, — Не хватило терпения.

Ах, вот как? Ну, и я не намерена больше терпеть! Осталось придумать, как лучше озвучить ему свою тайну.

— Как думаешь, нас распишут зимой? — продолжаю вполне равнодушно.

Он задумчиво хмурится:

— Думаю, да! А чего зимой-то? Я надеялся, лета дождёмся. Поедем к моим, на Кубань.

— Неа, не дождёмся, — вздыхаю.

— Чего? — произносит, сглотнув, — Твои будут против? Ну, давай тогда здесь. Про Кубань, это так, как вариант.

— Я не хочу быть пузатой невестой! — говорю, оттопырив губу.

Он смеётся:

— Юляш, ты опять? Я очень люблю твоё пузико. Вернее, у тебя его нет!

Он всё время меня убеждает, что мне нет нужды изводить своё тело диетами.

— Да я не об этом, — машу я рукой.

— А… о чём? — хмурит лоб. И с испугом глядит на меня, а затем — на дорогу.

«Воронов», — думаю я, — «Вот где-то ты — умный, а где-то — дуб дубом!». Чтобы ускорить процесс понимания, накрываю ладонью живот.

— Да ладно! — бросает на выдохе, — Юль!

Я киваю:

— Ага.

Он улыбается так широко, что я, кажется, вижу зуб мудрости:

— Юлька!

— Чего?

— Подожди!

Гриша встаёт на обочине, не доехав чуть-чуть до двора. Вылезает, без шапки, под снег. Обегает машину. Открыв мою дверцу, встаёт на колено.

— Ткачёва Юлия Никитишна, вы станете моей женой?

Тёмные волосы, цвета «нутеллы», и нос, так похожий на клюв.

— Воронов Григорий Данилович, — я наблюдаю, как снег застревает в его волосах. Они чуть курчавятся, — Встань сейчас же! Ну, ты ведь замёрзнешь!

Гриша смотрит серьёзно, как в тот день на лавочке, в сквере:

— Только после того, как ответишь мне «да».

❤ Дорогие читатели!

История подошла к концу. Пожелаем удачи Юле и Грише. Спасибо всем, кто читал. Не забудьте поставить звёздочку и оставить свой отзыв.