Я вернулась домой раньше, чем собиралась, и первым делом заглянула в комнату Миры. Пока ее не было, здесь можно было разложить шитье на всю ширину стола и не опасаться, что среди выкроек окажется недоеденное яблоко.

Белого льна для свадебных салфеток в лавке не нашлось. Продавец предложил другой, почти вдвое дороже, и я взяла только образец. Рейнар хотел заказать еще два стола для гостей, и мне нужно было уточнить у него, сколько салфеток понадобится.

Я положила корзинку на стул, отогнула простыню, которой прикрывала платье, и провела ладонью по сливочному шелку. До свадьбы оставалось восемь недель. Лиф был готов, юбка сметана, а с рукавами я все еще возилась.

На последней примерке Мира вытянула руки перед собой и обхватила меня за шею.

— Мам, ты только не делай их тесными. Я хочу танцевать, а в том зеленом платье даже руку поднять нельзя. Помнишь, как я просила тебя снять с полки чашку?

Я помнила. Как и то, что зеленое платье она сама велела ушить, а потом целый вечер отказывалась признать, что погорячилась.

Теперь у проймы были оставлены хорошие припуски. Я собиралась убрать лишнее после следующей примерки, когда Мира вернется от родителей жениха. Они с Оскаром уехали три дня назад, и я уже несколько раз подходила к ее комнате, собираясь что-нибудь спросить.

На кровати лежала отброшенная накидка. Я подняла ее, повесила в шкаф и заметила на туалетном столике раскрытую коробочку с жемчужными заколками. Их подарила Верена.

Длинные тонкие шпильки хорошо держались бы в густых волосах Миры.

Я закрыла коробочку, чтобы в нее не набилась пыль, и вернулась к платью. Нужно было решить, подойдет ли к этим заколкам отделка по вороту. Мира не любила, когда что-нибудь касалось шеи, а Верена предлагала узкую кружевную стойку. На словах это выглядело нарядно. На деле дочь к середине вечера принялась бы незаметно тянуть ворот пальцем.

Мы еще успевали все обсудить. Я прикрыла платье простыней, забрала из корзинки образец льна и спустилась вниз.

В холле пахло воском и печеными яблоками. Горничная меняла воду в вазе у лестницы. Увидев меня, она отставила кувшин и потянулась за моей накидкой.

— Вы уже дома, госпожа? Подать чай?

— Попозже. Рейнар у себя?

— Да, госпожа. Госпожа Касс тоже здесь, приехала вскоре после вашего отъезда.

Я кивнула и отдала накидку. Верена обещала привезти адрес мастера, у которого можно заказать серебряные свадебные кубки. Видимо, решила не откладывать.

Последние месяцы она бывала у нас почти каждую неделю. Поначалу Рейнар хмурился при одном упоминании ее имени. Я сама уговаривала его встретиться с ней спокойно, хотя бы ради Миры.

Дочь столько лет ждала этих встреч, что перед первым ужином переоделась трижды. В конце концов пришла ко мне с двумя лентами в руках и спросила, какая лучше подойдет к платью. Я выбрала синюю, завязала ей волосы и выслушала все, что она собиралась рассказать матери. Потом выслушала еще раз, пока мы ждали у окна ее экипаж.

На том ужине Мира почти ничего не сказала. Сидела прямо, крошила хлеб и смотрела на Верену. Когда гостья уехала, спросила меня, не показалась ли ей скучной.

Я тогда обняла ее и сказала, что привыкнуть друг к другу за один вечер трудно. У них впереди будет время.

Подойдя к кабинету, я развернула образец льна и толкнула дверь.

Рейнар стоял у окна. Верена прижалась к нему, запрокинув голову, и держала ладонь у него на груди. Муж целовал ее медленно, не спеша отстраняться, даже когда она чуть повернула лицо.

Его рука лежала у нее на затылке.

Я знала этот жест. Рейнар так же придерживал мои волосы, когда целовал меня, чтобы не потянуть случайно за шпильку. Я помнила тяжесть его ладони и тепло, которое оставалось на коже после прикосновения дракона.

Верена подняла глаза первой. Ее пальцы сжались на рубашке моего мужа, и только тогда он обернулся.

Я все еще держалась за дверную ручку.

— Лидия, — произнес Рейнар. — Ты ведь собиралась вернуться к ужину.

Он убрал руку с затылка Верены, но остался рядом с ней. Я посмотрела на его раскрытый ворот, на ее ладонь, которую она наконец опустила. У нее покраснели губы.

Мне стало стыдно, будто я вошла в чужую спальню без разрешения. От этой нелепой мысли я отпустила ручку и шагнула в кабинет.

— Льна не было, — сказала я. — Того, который мы выбрали.

Они молчали.

Я взглянула на зажатый в пальцах образец. Хотелось расправить ткань, положить ее на стол и спросить Рейнара, покупать ли дорогую. Я ведь за этим пришла.

Муж сделал шаг ко мне.

— Давай сядем. Нам нужно поговорить.

Он взялся за спинку моего обычного кресла, стоявшего сбоку от письменного стола. Вчера я просидела в нем больше часа, пока мы разбирали список гостей. Рейнар читал фамилии, я помечала, кому нужно приготовить комнату, а кому послать экипаж. Потом у него разболелась голова, и я закончила одна.

— Как давно? — спросила я.

Верена отвернулась к окну и поправила серьгу. Оттуда, где я стояла, было видно, как подрагивали у нее пальцы.

— Лидия, это не тот разговор, который стоит начинать с обвинений, — сказал Рейнар.

Я посмотрела мужу в лицо. Он нахмурился, как хмурился, когда ему мешали закончить мысль. За двенадцать лет я научилась ждать, пока он договорит.

В этот раз не получалось.

— Я хочу знать, как давно ты спишь с ней.

— Четыре месяца, — ответил он после паузы. — Я должен был поговорить с тобой раньше.

Я опустила глаза на его руку, все еще лежавшую на спинке кресла. На пальце было наше обручальное кольцо. Я выбирала его сама: гладкое, без камня, потому что Рейнар не любил массивных украшений.

Четыре месяца.

Я попыталась вспомнить, что делала четыре месяца назад. Мы тогда с Мирой ездили за шелком. Она выбрала сливочный, приложила к щеке и попросила меня посмотреть при дневном свете. Рейнар ждал нас дома. За обедом слушал, как она описывала будущее платье, а вечером обнял меня и сказал, что дочь выбрала хорошего жениха.

Я вспомнила, как стояла рядом с ним у окна и радовалась, что у нас все получилось. Мира выросла счастливой. Скоро у нее будет свой дом, а у нас с мужем останется больше времени друг для друга.

В тот вечер я сама предложила позвать Верену на следующую примерку.

— Ты все это время приходила ко мне в дом, — сказала я, обращаясь к ней. — Садилась за мой стол. Спрашивала, что подарить Мире.

Верена повернулась. Лицо у нее было бледным, только губы все еще казались слишком яркими.

— Я хотела быть ближе к дочери. Ты сама говорила, что ей это нужно.

— И поэтому спала с моим мужем?

Она посмотрела на Рейнара. Я ждала ответа, но он подошел к столу, закрыл лежавшую на нем папку и отодвинул к стене чернильницу.

— Нам всем сейчас трудно, — сказал он. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Но прошу тебя обойтись без сцены. В доме прислуга, и я не хочу, чтобы Мира узнала обо всем от посторонних.

При имени дочери я машинально оглянулась на дверь. Она оставалась открытой. За ней виднелась полоса ковра, край вазы и солнечное пятно на стене. Горничной в холле уже не было.

Я закрыла дверь, придерживая ручку, чтобы не хлопнуть.

Верена отошла от окна. Рейнар смотрел на меня так внимательно, что я вдруг узнала выражение его лица: с таким терпением он объяснял Мире, почему нельзя ехать за город верхом перед самой грозой. Он говорил так, словно я должна была успокоиться, выслушав его доводы.

— Пойми, мы не планировали, что так получится, — начал он. — После ее возвращения многое изменилось. Мы стали чаще видеться, разговаривать. У нас есть дочь, есть прошлое, которое невозможно просто вычеркнуть.

Я сжала лен в кулаке. Еще утром мы сидели за завтраком, и он рассеянно гладил мою руку, пока я рассказывала о поездке в лавку.

— Зачем ты мне все это говоришь? — спросила я. — Ты хочешь, чтобы я ушла?

Он помедлил, глядя на мои руки, потом поднял глаза.

— Я хочу, чтобы ты поняла. У нас с Вереной появилась возможность снова стать семьей.

Я разжала пальцы и положила образец льна на стол. Уголок ткани попал на закрытую папку, и Рейнар машинально отодвинул его к краю.

— А когда мы с тобой перестали быть семьей? — спросила я.

Он потер переносицу. Я ждала, что он назовет день, ссору, какой-нибудь разговор, который для него оказался последним. Пыталась вспомнить его сама и не могла. Мы спорили, сердились друг на друга. Потом мирились. Во всяком случае, я так думала.

— Не нужно ставить вопрос таким образом. Ты прекрасно знаешь, как много для меня значишь.

— Я знаю, что ты четыре месяца спишь с Вереной. Об остальном ты пока ничего не сказал.

Он взглянул на нее, и от этого быстрого взгляда мне стало хуже. Раньше в трудных разговорах он так смотрел на меня. Когда нужно было поддержать его перед управляющим или вместе решить, как ответить Мире, которая уже договорилась о поездке, забыв спросить нашего согласия.

Теперь я стояла по другую сторону стола.

— Я не собираюсь выставлять тебя за дверь, Лидия. Ты останешься здесь столько, сколько понадобится. После свадьбы мы спокойно обсудим, как устроить твою жизнь. У тебя будет достойное содержание, хорошее жилье. Я прослежу, чтобы ты ни в чем не нуждалась.

Я все-таки села в кресло: колени подгибались. Верена смотрела на меня сверху вниз, и я выпрямила спину, хотя больше всего хотелось опереться локтями о колени и закрыть лицо ладонями.

Она тоже села, выбрав стул у окна.

— После свадьбы, — повторила я. — До нее почти два месяца. Что все это время будет происходить здесь?

— Ничего, что могло бы тебя оскорбить. Я перейду в другую спальню. Верена пока останется у себя. Нам нужно немного терпения, только и всего.

— А за ужином мы будем сидеть, как сидели вчера?

Рейнар помедлил.

— Мы взрослые люди. Я уверен, что сможем вести себя достойно.

Мне хотелось встать и ударить его. Я прижала ладони к коленям. Рейнар смотрел на меня спокойно; наверное, ждал, что я снова постараюсь его понять.

— Объясни мне, что ты называешь достойным поведением, — сказала я. — Я должна продолжать жить с тобой, пока ты решаешь, когда мне лучше съехать? Готовиться к свадьбе, принимать Верену, обсуждать с ней цвет скатертей?

— Ты все равно собиралась заниматься свадьбой. Мы ведь говорим о Мире. Нельзя за один вечер отменить все, что ты обещала дочери.

Я подняла на него глаза.

Мне обещали жилье и содержание, но уезжать сегодня было неудобно: у дочери предстояла свадьба, а у меня оставалось много работы.

— Платье Миры ты закончишь? — спросил он тише. — До отъезда она только о нем и говорила.

Я стиснула зубы. Перед глазами стояла его рука на затылке Верены, а он уже спрашивал о рукавах и юбке, лежавших наверху под простыней.

— Это мы с Мирой решим сами.

Верена подалась вперед.

— Лидия, пожалуйста, не думай, будто я хотела тебя обидеть. Мне тоже непросто сидеть здесь и все это слушать. Но у нас с Рейнаром есть дочь, и ее свадьба должна остаться хорошим воспоминанием. Можно ведь пока ничего ей не говорить?

Я перевела взгляд на нее. Пять месяцев я помогала им с Мирой привыкнуть друг к другу. И почти все это время они с Рейнаром спали вместе.

— Ты хочешь, чтобы я еще два месяца ей врала?

— Я прошу тебя не говорить с ней сейчас, когда ты так расстроена. Мира уехала счастливой. Давай дождемся, пока она вернется, и объясним все спокойно.

В этом предложении было достаточно здравого смысла, чтобы я почти согласилась. Зачем пугать дочь письмом? Она гостила у будущей свекрови, выбирала с Оскаром место, где они будут жить после свадьбы. Я уже открыла рот, чтобы сказать, что подожду.

Потом поняла: письмо хотя бы будет моим. Когда мы сядем за общий стол, Рейнар снова заговорит о терпении, Верена — о том, как трудно всем троим, а я начну подбирать слова, чтобы никого не заставить краснеть.

— О ваших отношениях Мира знает? — спросила я у мужа.

— Нет. И я надеюсь, ты позволишь мне самому поговорить с дочерью.

— Я тоже с ней поговорю. О том, почему ухожу, она должна узнать от меня.

Рейнар обошел стол и остановился передо мной.

— Ты сейчас не в том состоянии, чтобы принимать решения.

— А ты принимаешь их четыре месяца. На нас обоих времени хватило.

На последнем слове у меня дрогнул голос. Рейнар протянул мне руку. Я отодвинулась, и он остановился.

— Не трогай меня, пожалуйста.

Он опустил руку.

Несколько мгновений мы молчали. За окном кто-то из садовых работников позвал другого, потом раздался негромкий стук — складывали у стены доски. Я знала, для чего они были нужны. Возле слив собирались настелить помост, чтобы ножки гостевых стульев не проваливались в землю после дождя.

Мне предстояло завтра посмотреть, хватит ли там места.

— Я уеду сегодня, — сказала я. — Куда именно, пока не знаю. Сниму комнату на несколько дней. Потом найду жилье.

Рейнар выдохнул и повернулся к окну. Я смотрела на его спину, на знакомую складку между лопатками, где всегда немного тянуло рубашку. Мне вдруг захотелось, чтобы он обернулся и сказал, что любит меня. Не обещал квартиру, не уговаривал подождать. Просто произнес то, что еще вчера я могла услышать без удивления.

Он обернулся.

— К чему такая спешка? Останься хотя бы на ночь. Твоя комната наверху, никто не мешает тебе закрыть дверь и побыть одной.

— Я не хочу сегодня ночевать с тобой в одном доме.

На этот раз он ничего не ответил.

Я встала. Верена тоже поднялась и взяла со стула свою сумочку.

— Мне, наверное, лучше уйти. Мы с тобой еще сможем поговорить, когда ты немного успокоишься.

— Я не знаю, о чем нам говорить, Верена.

Она сжала ручку сумочки.

— Мы обе любим Миру. Ради нее нам придется как-то общаться.

— Когда понадобится, я буду с тобой вежлива. Но сейчас не проси у меня ничего ради Миры.

Я вышла в холл, не дожидаясь ответа. Закрыла за собой дверь и постояла, держась за ручку. За дверью тихо заговорила Верена, но слов я не разобрала.

На лестнице мне встретилась горничная. Она несла сложенные полотенца, и я отступила, пропуская ее, хотя ступени были достаточно широкими.

— Принеси мне, пожалуйста, дорожную сумку. Ту, которая стоит в верхнем шкафу. И узнай, можно ли вызвать наемный экипаж.

Девушка остановилась.

— К какому часу, госпожа?

— Через час. Если я не успею, попрошу подождать.

Она кивнула и пошла дальше. Я поднялась в спальню.

На моей половине кровати лежала раскрытая книга. Я читала ее перед тем, как отправиться за льном, и оставила так — думала, вечером продолжу.

Я закрыла книгу и положила на комод.

В комнате было тепло. Рейнар не любил распахнутые окна, когда возвращался домой после долгого полета, и я по привычке закрывала створки к вечеру. Сейчас подошла и открыла обе. За окном виднелась узкая полоска соседнего сада. На веревке между деревьями висели белые простыни.

Я повернулась к шкафу.

Сначала я вытащила слишком много вещей. Два домашних платья, три выходных, теплую накидку, нижние юбки. Зачем-то сняла с полки коробку с шляпой, которую не надевала с прошлого лета. Все это лежало на кровати, а я не могла решить, что понадобится женщине, которая собирается уйти от мужа, но еще не знает, где будет спать.

Горничная принесла сумку. Поставила на скамью у кровати, открыла замки и спросила, помочь ли мне уложить вещи.

— Я сама. Только принеси большой плоский короб, в котором привезли шелк для Миры. Он должен быть в кладовой возле ее комнаты.

— Экипаж подадут через час, госпожа. За дорогу до Ивовой улицы просят десять медных. Там есть пансион, наш кучер знает хозяйку.

Я поблагодарила ее. Стало немного легче: теперь хотя бы было куда ехать.

Когда дверь закрылась, я села на край кровати и подтянула к себе сумку. На подкладке виднелись мои стежки: несколько лет назад я заменила протершийся карман. Рейнар купил эту сумку перед нашей первой поездкой вдвоем. Мы тогда уехали к озерам на четыре дня, и он всю дорогу жаловался на то, что лошади идут слишком медленно. Добравшись до берега, сам распаковал корзину с едой и нашел для нас место под деревьями.

Я хорошо помнила, как проснулась после обеда, положив голову ему на колени. Он сидел тихо, чтобы меня не разбудить, и отмахивал от моего лица мошек.

Я не могла примирить того мужчину с человеком, который только что обещал устроить мою жизнь после свадьбы дочери.

Я поставила сумку на пол, а ненужные сейчас платья вернула в шкаф. Взяла два повседневных, одну теплую шаль, белье и запасные чулки. Уложила щетку для волос, гребень и маленькое мыло в жестяной коробочке.

Посмотрев на ночную рубашку, я вспомнила, что у нее оторвалась завязка. Все откладывала починку. Нужно было взять ее с собой, но почему-то я никак не могла представить, где сегодня буду переодеваться ко сну.

Я нашла другую рубашку и засунула ее в сумку, не складывая. Потом вынула, расправила и уложила как следует.

В нижнем ящике комода стояла шкатулка с моими деньгами. Я высыпала монеты на постель. Тридцать шесть серебряных — все, что отложила за последние годы. Хозяйственный кошелек лежал отдельно, в другом ящике. Я не стала его открывать.

Рядом с деньгами хранились письма, мое свидетельство о рождении и брачный договор в тонкой папке. Я взяла папку и свидетельство. Письма пока оставила. Чтобы разобрать их, мне пришлось бы сесть и прочитать каждое, а времени на это не было.

Сняла серьги, которые носила каждый день, и убрала вместе с маминой брошью во внутренний карман сумки. Остальные украшения пока оставила.

На пальце осталось обручальное кольцо. Я попробовала сдвинуть его, но руки припухли, и ободок застрял у сустава. Я потянула сильнее, почувствовала боль и отпустила. Мыло лежало уже в сумке. Доставать его, идти к умывальнику и смотреть, как кольцо наконец соскользнет с пальца, я сейчас не могла.

Горничная принесла короб. Я приняла его у двери и попросила оставить меня до приезда экипажа.

Перед дверью Мириной комнаты я замялась, будто вдруг понадобилось разрешение войти. Прежде этого не случалось. Теперь я боялась, что увижу ее вещи и передумаю уезжать.

Я вошла, поставила короб на пол и приподняла простыню, которой было накрыто платье. На рукаве остался недошитый край. Мне захотелось сесть и закончить его прямо сейчас: протянуть нитку сквозь ткань, проверить шов. Работать, пока не перестанут дрожать руки. Но мне подали бы ужин, потом пришлось бы ложиться спать. Утром снова встретить Рейнара, выслушать его уговоры и остаться еще на день.

Вместо этого я сняла простыню и расстелила ее в коробе.

Когда Мире было десять, она разорвала на прогулке подол и прибежала ко мне, прижимая его ладонями к коленям. Я шила ей новое платье и как раз собиралась позвать на примерку.

«Мам, ты только посмотри, это можно зашить?» — спросила она с порога.

Я попросила принести ножницы, потому что не сразу сумела ответить. Прежде она называла меня по имени. Потом долго сидела над разрывом, стараясь сделать починку незаметной, а дочь устроилась рядом с книгой и читала мне вслух.

Я помнила, как боялась случайно упомянуть ее обращение. Похвалить, обрадоваться слишком заметно — и заставить Миру задуматься о слове, которое она произнесла так легко.

Двенадцать лет я прожила в доме Рейнара. Девять из них Мира звала меня мамой.

Я уложила юбку, прикрыла ее тонкой бумагой, сверху положила лиф. Рукава и остатки шелка завернула отдельно. Выкройки свернула, перевязала лентой и убрала вдоль стенки короба. Заколки Верены остались на туалетном столике.

Рядом лежал листок с адресом родителей Оскара. Мира написала его перед отъездом, чтобы мы знали, куда послать письмо, если понадобится. Я прочитала знакомое название поселка, сложила листок и спрятала в карман.

На стене возле зеркала висел небольшой вышитый мешочек для ножниц. Я сняла его с гвоздя. Туда же положила наперсток, игольник и катушку белых ниток. Остальные инструменты, книги и старые записи придется забрать позже.

Когда я подняла короб, крышка сдвинулась. Мне пришлось придержать крышку, чтобы из-под нее не выскользнули выкройки. Я стояла посреди комнаты, боясь помять ткань, и вдруг разозлилась так сильно, что у меня затряслись руки.

Хотелось бросить все, выйти с одной сумкой и позволить им наконец самим позаботиться о свадьбе. Я присела на кровать, не выпуская короба. Ткань выбирала Мира. Она так радовалась этому платью. Я не хотела отнимать у нее и эту радость.

Подождав, пока злость немного утихнет, я нашла крепкую тесьму и перевязала короб. Потом закрыла окно, которое дочь оставила приоткрытым, и вышла, не поправляя покрывало на ее кровати.

Рейнар ждал меня у лестницы. Увидев короб, он протянул руки, но я попросила отнести вниз сумку. Она стояла в спальне возле кровати.

Он посмотрел на перевязанную крышку.

— Ты забираешь платье?

— Да. Мне нужно будет закончить рукава и провести примерку, когда Мира вернется.

— Здесь у тебя стол, все необходимое. Зачем возить его по чужим комнатам?

Я прижала короб к бедру, чтобы освободить руку и взяться за перила.

— Потому что я буду жить в одной из этих комнат. За остальными вещами приеду через несколько дней. Предупрежу заранее.

Рейнар не сразу отошел от лестницы. Я остановилась на верхней ступени, выжидая. Он посмотрел на меня и посторонился, затем пошел за сумкой.

Внизу горничная помогла мне надеть накидку. Я достала из кармана перчатки и уронила одну. Девушка наклонилась быстрее меня, подала ее, разгладила перекрутившийся край у запястья. От этого короткого привычного прикосновения у меня защипало в глазах.

— Спасибо, — сказала я. — Остальное можно убрать завтра. В моей комнате я оставила вещи на кровати.

Мне хотелось попросить ее не впускать туда Верену, не разрешать перебирать мои тетради и переставлять книги. Но она была горничной и не могла выбирать, чьи указания выполнять в доме Рейнара.

Я забрала короб и вышла на крыльцо.

Наемный экипаж стоял за воротами. Наши кареты подъезжали к самой лестнице, и я по привычке посмотрела в ту сторону, где обычно ждала дверца с гербом Эстен. Я пошла к воротам, стараясь не оглядываться на окна.

Рейнар донес сумку до экипажа. Извозчик закрепил ее у себя, потом помог мне разместить короб. На сиденье стало тесно, но я была рада держать платье рядом.

— Деньги у тебя есть? — спросил муж.

Он стоял у открытой дверцы. В доме уже зажигали лампы, и я видела теплый свет в окне столовой.

— На первое время хватит.

— Ты можешь вернуться, если передумаешь. Сегодня, завтра. Я не стану задавать вопросов.

Он говорил почти ласково. Так можно было отпустить рассерженного человека прогуляться, зная, что к вечеру он проголодается и придет домой.

Я поправила на коленях край накидки.

— За вещами я приеду, Рейнар. Об остальном будем говорить позже.

Он еще несколько мгновений смотрел на меня, потом закрыл дверцу.

Экипаж тронулся. Я все-таки оглянулась: Рейнар стоял у ворот. Потом мы свернули, и я больше его не видела.

Возле булочной еще стояли женщины с корзинами. Извозчик придержал лошадь, пропуская нагруженную дровами повозку, и спросил, не дует ли мне.

Я ответила, что все хорошо, хотя сиденье упиралось в поясницу и одна нога затекла под коробом. Он не стал переспрашивать. Пока мы ехали, я разглядывала чужие окна. За одним женщина подносила к свету рубашку, проверяя, отстиралось ли пятно на рукаве. За другим накрывали на стол.

Я взглянула на часы над лавкой и вдруг поняла, что не должна успеть к ужину. Раньше в это время начинала торопить кучера. Теперь смотрела на циферблат, пока мы не проехали мимо.

Пансион на Ивовой оказался небольшим двухэтажным домом с мансардой, возле моста. На крыльце стояли горшки с прошлогодней геранью, из раскрытой двери доносились голоса. Извозчик предложил подождать, пока я узнаю о комнате.

— Если мест нет, я отвезу вас дальше. На соседней улице тоже сдают, только там дороже.

Я оставила ему короб и вошла.

За столом у стены сидела женщина в темном платье с закатанными рукавами. Перед ней лежали ключи, раскрытая книга и несколько счетов. Увидев меня, она прикрыла книгу листом бумаги.

— Вам комната? На одного человека или на двоих?

Я задержалась с ответом. Женщина уже взяла два ключа, и мне пришлось сказать, что я одна.

— На третьем этаже есть небольшая. Под самой крышей, лестница крутая. Если ненадолго, я бы ее предложила. На втором свободна большая, но там и цена другая.

— На три ночи, — сказала я. — Пока на три. Сколько стоит маленькая?

— Две серебряные монеты. Завтрак внизу, с семи до девяти. Вода для умывания по утрам, горячую приносим по просьбе. Посмотреть хотите?

Я кивнула и пошла за ней.

Крутая лестница вела на чердак, разделенный на две комнаты. Хозяйка отперла ближайшую и отступила, пропуская меня. Под скошенным потолком стояла кровать, возле окна — стол и стул. Шкафа не было, только крючки на стене. На кровати лежали чистая простыня, тонкое одеяло и два полотенца.

Я надавила ладонью на стол. Он не качался. В комнате пахло мылом и немного — луком из кухни внизу.

— Окно открывается? — спросила я.

Хозяйка показала задвижку. Потом поставила на стол кувшин, который принесла с собой, и поправила свечу в подсвечнике.

— Если берете, распишитесь внизу. И внесите деньги за все три ночи. Простите, у нас такой порядок.

Она не спрашивала, что случилось и почему я приехала без сопровождающего. Я могла остаться в этой комнате, просто заплатив и назвав свое имя.

— Беру, — ответила я. — Только у меня еще вещи в экипаже.

Извозчик поднял сумку наверх. Короб я несла сама, стараясь не задеть крышкой перила. Ему я заплатила серебряной монетой и получила сдачу медяками. Отдала хозяйке две серебряные монеты и расписалась в книге: «Лидия Эстен». Она попросила предупредить послезавтра, если я захочу задержаться.

Я заперлась, сняла перчатки и прислушалась к шагам на лестнице.

За стеной кто-то чихнул. Внизу засмеялись.

Развязав короб, я переложила платье на стол, осмотрела сметанные швы и снова прикрыла чистой тканью. Выкройки оставила в коробе. Сумку задвинула под кровать.

Я устала до дрожи, но лечь не могла. В голове продолжался разговор с Рейнаром, только теперь я находила другие слова. Вспоминала, где промолчала, где позволила ему перевести разговор на Миру. Мне хотелось вернуться в кабинет и заставить его выслушать все, что не сумела сказать.

Я даже подошла к двери.

Рука уже лежала на ключе, когда я представила, как снова вхожу в дом, а Рейнар выходит мне навстречу. Он ведь только что сказал, что я могу вернуться. Наверняка решил бы, что я передумала.

Я убрала руку и подошла к умывальнику.

Вода была прохладной. Я намочила лицо, прижала мокрые ладони к глазам и постояла так, пока не стало легче дышать. Я вытерлась и повесила полотенце на спинку стула.

В дверь постучали. Я слишком быстро обернулась и ударилась бедром об угол стола.

— Это я, хозяйка. Вам кипятка принести? У нас еще хлеб остался и немного сыра. Если не ужинали, я подниму.

Я открыла дверь. Женщина стояла на площадке с чайником в руке.

— Я только чай, спасибо.

— Тогда возьмите хоть кусочек хлеба. До завтра далеко.

Она вернулась с подносом, поставила его на стул и ушла. Чай пах сушеной мятой. Я сделала глоток, почувствовала, как сильно проголодалась, и съела весь хлеб, хотя собиралась только попробовать.

Потом сидела с пустой чашкой. Если бы сейчас здесь появилась Мира, я смогла бы ей улыбнуться, подвинуть стул, спросить, хорошо ли она добралась. Наверное, даже сумела бы какое-то время говорить о чем-нибудь обычном.

При мысли о дочери я наконец заплакала.

Мне было больно из-за Рейнара. Я все еще любила его, и от этого никуда было не деться. Но я хотя бы знала, что между нами произошло. С Мирой не случилось ничего. Она уехала на несколько дней, оставив мне свое платье, и собиралась вернуться в тот же дом, к тем же людям. Я не знала, как сказать ей, что меня там больше нет.

Я вытерла лицо полотенцем. Оно было еще влажным, и от прохлады ненадолго стало легче.

Я вытащила из-под кровати сумку, достала ночную рубашку и переоделась. Свое платье повесила на крючок. Обручальное кольцо сняла намыленными руками. Оно упало в ладонь, и я положила его во внутренний карман сумки, рядом с серьгами.

Матрас прогнулся подо мной глубже, чем я ожидала. Я сдвинула подушку и подтянула одеяло. Обычно Рейнар ложился позже меня. Я читала, пока не слышала шаги, потом убирала книгу и переворачивалась к нему лицом. Иногда он сразу обнимал меня, иногда еще долго рассказывал о делах.

Сегодня я лежала на спине, глядя на полоску света над дверью. Кто-то прошел по лестнице, заговорил шепотом с соседями. Я закрыла глаза и заставила себя слушать чужие голоса, чтобы не возвращаться к словам мужа.

Под утро все-таки уснула.

Разбудили меня шаги за стеной и стук посуды снизу. Несколько мгновений я не могла понять, почему кровать стоит так близко к окну. Потом увидела на столе прикрытое платье Миры и вспомнила, где нахожусь.

Голова болела, глаза щипало. Я лежала, пока в комнате не стало совсем светло.

Рейнар сейчас, наверное, завтракал. Эта мысль пришла прежде, чем я успела подумать о себе. Я знала, во сколько ему подадут кофе, какое окно в столовой откроет горничная, с какой стороны положат письма.

Мой завтрак ждал внизу до девяти.

Я оделась, заплела волосы и спустилась. В общей комнате уже сидели трое постояльцев. Пожилой мужчина разрезал вареное яйцо, женщина у окна читала письмо, а девушка возле двери торопливо допивала чай. Мужчина пожелал мне доброго утра и вернулся к завтраку. Остальные даже не подняли глаз.

Хозяйка поставила передо мной тарелку, подвинула масло и спросила, хорошо ли я спала.

— Не очень, — ответила я.

— К новой кровати не сразу привыкают. Хотите еще одно одеяло подстелить? Оно помягче будет.

Я поблагодарила и спросила, где можно купить бумагу и чернила.

Она указала на небольшой стол у стены.

— Там есть все для писем. Чернила только закрывайте, а то у нас дети приезжих иногда до них добираются. Почта через два дома, по той же стороне улицы.

Я доела хлеб и осталась за столом, пока остальные расходились. Хотелось отложить письмо хотя бы до полудня. Сначала выйти, пройтись, посмотреть комнаты.

Вместо этого я взяла бумагу, перо и чернильницу и поднялась наверх.

Чтобы освободить стол, пришлось переложить платье обратно в короб. Я вынула из кармана адрес, расправила листок и поставила чернильницу так, чтобы случайно не задеть ее локтем.

«Мира, доченька», — написала я.

Перо остановилось. Я сидела, глядя на эти два слова, и представляла, как дочь вскрывает письмо среди своих новых родственников. Мне захотелось написать, что ничего страшного не случилось, что я просто решила немного пожить одна. Пусть она вернется, а тогда я все объясню.

Но страшное для меня случилось. И если я сейчас назову свой уход отдыхом, после будет еще труднее рассказать правду.

Я обмакнула перо и продолжила.

'Вчера я узнала, что твой отец изменяет мне с Вереной. Вечером я ушла из дома. Мне очень больно, и оставаться рядом с ним я не могу.

Я в Тарвеле, сняла комнату в пансионе на Ивовой улице, возле моста, дом шесть. Со мной все в порядке, деньги у меня есть. Когда вернешься, пожалуйста, приди. Я хочу поговорить с тобой сама.

Твое платье у меня. Я помню, что обещала его закончить.

Обнимаю тебя, доченька. Мама'.

Я перечитала письмо. Мне хотелось дописать, что отец хотел оставить меня в доме до свадьбы. Он хотел, чтобы завтра я встала и занялась своими делами, как будто мы просто поссорились. Я подержала перо над бумагой и отложила. Для этого разговора нам с Мирой нужно было видеть друг друга. Сейчас ей важнее знать, где меня искать.

Я взяла второй лист и переписала письмо начисто, добавив перед подписью одну фразу: «Я люблю тебя, и это не изменилось».

На конверте вывела адрес родителей Оскара и полное имя Миры. Подождала, пока высохнут чернила, и заклеила край. Черновик сложила и убрала в сумку.

Накинув шаль, я взяла письмо и вышла из комнаты. Хозяйке вернула чернила и спросила, можно ли оставить на день вещи. Она посмотрела на меня с удивлением.

— Так комната оплачена. Ключ у вас, оставляйте, конечно.

Я кивнула и спрятала ключ в карман. На улице пахло водой из реки и свежим хлебом. Возле почты разгружали небольшой фургон; служащий принимал мешки, не выпуская из рук дощечку с записями. Мне пришлось немного подождать.

Когда служащий освободился, я подошла к окошку.

Он прочитал адрес, взвесил письмо на ладони и назвал цену. Я отсчитала два медяка. Он поставил отметку, положил конверт к остальным и повернулся к женщине, которая ждала за мной.

Я отошла от окошка, вытерла вспотевшие ладони платком и вышла. На крыльце остановилась. В лавку за льном идти больше не требовалось. Список гостей оставался у Рейнара, а примерка платья была назначена после возвращения Миры. Я могла вернуться в комнату, лечь на кровать и опять начать разговор с мужем, которого там не было.

За спиной открылась дверь. Почтовый служащий вынес на крыльцо пустой ящик, и я спросила, далеко ли отсюда до городской конторы, где принимали заявления о разводе.

Он объяснил дорогу. Я запомнила поворот возле часовщика и высокое крыльцо за площадью. До конторы можно было дойти пешком.

Я поправила шаль на плечах и пошла искать часовщика.

До городской конторы я дошла быстро, но на крыльце остановилась: брачный договор остался в сумке, под кроватью в пансионе. Я так боялась передумать, что даже не взяла документы.

Пришлось вернуться. Я поднялась мимо хозяйки наверх, достала папку и постояла, глядя на кровать. Можно было сесть, снять туфли. Отложить все до завтра под вполне разумным предлогом: я почти не спала и плохо соображала.

Я сунула папку под мышку и вышла.

В приемной конторы, возле окна, ждали пожилые супруги с перевязанным свертком бумаг; женщина что-то считала по пальцам, мужчина вполголоса с ней спорил. Я села на другой конец скамьи. Когда открылась дверь, оба поднялись, и он придержал ее за локоть.

Я отвернулась к стене.

Меня позвали через четверть часа. Писец оказался сухощавым мужчиной с рыжеватой бородой. Он дописывал строку в большой книге и указал на стул, не поднимая головы.

— Слушаю вас.

Я положила папку перед ним.

— Хочу подать на развод.

Он закончил писать, отложил перо и придвинул к себе документы.

— Ваше имя?

— Лидия Эстен.

Писец раскрыл договор. Я смотрела на его ноготь, испачканный чернилами, и ждала вопросов. За ночь успела придумать, как расскажу постороннему человеку о Верене. Мне казалось, иначе он не поймет, почему я пришла одна.

— Здесь указана выплата при расторжении брака, — произнес он, проведя пальцем вдоль строки. — Девяносто шесть серебряных. Вы это условие менять намерены?

— Нет. Только я не знаю, что скажет Рейнар. Он вчера предлагал мне содержание, но мы ничего не решили. Я двенадцать лет занималась домом, почти перестала работать…

Писец поднял на меня глаза.

— Госпожа Эстен, эта сумма уже согласована. Вот ваша подпись, вот подпись супруга. Он может предложить другие условия, но вы не обязаны их принимать.

Я замолчала. Все еще хотелось объяснить, что я не просидела двенадцать лет без дела. Вспоминала, чем занималась, от чего отказывалась. Но писец уже нашел нужную строку в договоре и ждал только моего ответа.

— Условия менять не буду, — сказала я.

Он кивнул и достал чистый лист.

Все оказалось короче, чем я представляла. Рейнару пошлют уведомление; нам обоим назначат день для окончательного оформления. Деньги он должен внести через контору. Если попытается задержать дело своим отсутствием, мое заявление все равно останется в силе.

— Вы пока еще состоите в браке, — уточнил писец. — Окончательную бумагу получите после оформления. Приходите через десять дней, утром. Если что-то потребуется раньше, мы известим вас по нынешнему адресу.

Я продиктовала адрес пансиона. Название улицы уже не казалось случайным словом, которое вчера произнесла горничная.

— У вас есть несовершеннолетние дети?

— Дочь. Ей девятнадцать.

— Тогда в заявлении об этом ничего не нужно.

Я прижала ладонь к краю стола. О Мире больше не требовалось говорить. Мне все еще трудно было привыкнуть, что она уже взрослая и даже теперь никто не решит за нее, придет ли она ко мне.

Писец прочитал готовый текст. В нем не было ни Верены, ни вчерашнего разговора. Только имена, дата брака, мое желание его расторгнуть и ссылка на договор.

Я проверила каждую строку и подписала. Почерк вышел неровным. Возвращая перо, я надеялась, что писец не заметит, как сильно у меня дрожат пальцы.

За оформление и уведомление я заплатила четыре медяка. Договор и свидетельство мне вернули вместе с копией заявления. Я сложила бумаги и спросила, нужно ли еще что-нибудь.

— На сегодня все, госпожа Эстен.

На площади везли бочки, мальчик бежал за женщиной и просил купить ему горячую лепешку. Я отошла от крыльца и постояла у стены.

Хотелось услышать от кого-нибудь, что я поступила правильно. Писец этого не сказал. Он принял заявление и назначил день, а жить до этого дня предстояло мне самой.

Вернувшись в пансион, я написала Рейнару короткую записку: завтра после десяти приеду за личными вещами, книгами и инструментами. Попросила не убирать рабочую тетрадь и папку со свадебными списками. Внизу дописала, что платье Миры у меня и с ним все в порядке.

Прочитала последнюю строчку и зачеркнула. Вчера я уже сказала ему, что забираю платье. Мне не требовалось отчитываться о нем каждое утро.

Хозяйка позвала мальчика, который выполнял поручения постояльцев. За два медяка он отнес записку и вернулся с ответом: Рейнар будет дома.

На обороте черновика письма Мире я составила список оставшихся вещей: одежда, книги, коробка с лекалами, маленький тяжелый утюг. Теперь, если завтра снова растеряюсь в доме, можно будет смотреть в список.

Утром я предупредила хозяйку, что задержусь еще на одну ночь после уже оплаченных трех. Она взяла четырнадцать медяков и договорилась, чтобы после полудня к дому Эстен подошел человек с тележкой. Пока я не найду постоянное жилье, сундук и ящики можно было поставить в кладовой пансиона.

До дома я пошла пешком.

Ворота были открыты. Возле слив двое работников примеряли доску к низким опорам будущего помоста. Один узнал меня, выпрямился и спросил, оставить ли широкий проход со стороны кухни.

Я остановилась на дорожке.

— Это теперь нужно уточнить у господина Эстена. Он дома.

Работник кивнул и снова наклонился к доскам. Я пошла дальше, чувствуя неловкость, словно отказала человеку в простом ответе. Я ведь знала, какой ширины нужен проход: по нему собирались носить подносы.

Но если сейчас начать объяснять, пришлось бы посмотреть опоры, позвать повара, решить, где ставить столы. К обеду я снова занималась бы свадьбой.

Горничная открыла дверь раньше, чем я успела поднять руку к звонку.

— Господин в кабинете. Ваши вещи я не трогала, только платья убрала на плечики.

— Спасибо. Я сначала поднимусь к себе.

Она посторонилась.

В спальне было прибрано. Книга, которую я закрыла перед уходом, лежала на комоде. Покрывало разгладили, окна прикрыли. Возле кровати лежали часы Рейнара и его перстень с гербом.

Я открыла шкаф. Мои вещи по-прежнему занимали большую его часть, и это почему-то оказалось тяжелее, чем пустые полки, которых я боялась. Можно было выбрать платье, переодеться, спуститься к мужу. В комнате не произошло ничего такого, что объяснило бы постороннему человеку, почему я больше здесь не живу.

Я расстелила на кровати большое полотнище, принесенное для упаковки, и достала свой список.

Выходные платья завернула отдельно, чтобы застежки не зацепили ткань. Собрала письма и оставшиеся украшения. Книги перебирала дольше: открывала, проверяла, нет ли между страницами записок.

Моя работа занимала в доме несколько углов. В спальне стояла шкатулка с мелочами, в небольшой комнате рядом с Мириной — коробки тканей и утюги, на верхней полке в кладовой лежали старые выкройки. Я ходила из комнаты в комнату, а горничная относила приготовленное к сундуку.

Рабочую тетрадь я нашла под стопкой сложенной подкладки. Обложка на сгибе протерлась, несколько страниц отошли от переплета. В начале оставались заказы из нашей с мамой мастерской: имя женщины, мерки, срок, деньги. Дальше шли платья Миры, мои зимние юбки, записи о том, сколько ткани нужно на новые занавеси.

На последней исписанной странице я нарисовала два варианта свадебного рукава. Мира обвела тот, который понравился, и сбоку приписала: «В таком я смогу тебя обнять».

Я закрыла тетрадь и убрала ее в сумку поверх документов.

— Ты успела найти комнату?

Рейнар стоял в дверях. Его шагов я не слышала.

— Пока живу в пансионе. Сегодня буду смотреть другие помещения.

Он вошел и поднял с пола пустую коробку, за которую едва не зацепился ногой.

— Мне принесли уведомление из конторы. Я думал, мы хотя бы сначала поговорим.

— Мы говорили позавчера.

— Ты была расстроена. Я не хотел обсуждать с тобой бумаги в таком состоянии.

Я придержала рукой верхнюю книгу в стопке. Она все время съезжала набок.

— Вчера я тоже была расстроена. И сегодня. Не думаю, что через неделю это пройдет. Но мне нужно знать, на что я могу рассчитывать, где жить и сколько денег у меня будет.

Рейнар поставил коробку на стол.

— Я же сказал, что обеспечу тебя.

— По договору мне положена выплата. Я узнала, как ее получить.

— Я не отказываюсь платить, Лидия.

— Хорошо.

На сгибе его рукава виднелась светлая нитка; я машинально протянула руку и тут же занялась книгами, не успев коснуться ткани. Рейнар проследил за моей рукой, но ничего не сказал.

— Ты могла бы не торопиться со всем остальным, — сказал он наконец. — Мира скоро вернется. Ей будет тяжело увидеть тебя в чужой комнате. Здесь хотя бы все привычно.

— Ей будет тяжело узнать, что отец изменял мне с ее матерью. Комната тут ничего не исправит.

— Я говорю о том, что нам нужно подумать о дочери.

Я опустила книги на сундук.

— Я написала ей вчера. Рассказала, почему ушла, и попросила прийти, когда она вернется.

— Что именно ты написала?

Его голос изменился. Я посмотрела ему в лицо.

— Что у вас с Вереной отношения. Что я не могу больше жить с тобой. Написала, где меня найти, и что люблю ее. Остальное скажу при встрече.

Рейнар провел ладонью по затылку.

— Она сейчас у родителей Оскара, Лидия.

— Я помню. Адрес я взяла в ее комнате.

Рейнар отошел к окну. Я наклонилась к сундуку и уложила книги вдоль стенки.

— Папка со списками в кабинете? — спросила я.

— На прежнем месте.

— Мне понадобится час, чтобы оставить тебе копии. Потом приедут за вещами.

Он обернулся.

— Я хотел как раз поговорить о подготовке. Можно нанять помощницу. Ты объяснишь ей, что уже сделано, а дальше она будет заниматься мелочами. Тебе даже не придется постоянно бывать здесь.

Я выпрямилась, придерживая поясницу. Уже начала болеть спина.

— К кому она будет приходить с вопросами?

— С тем, чего нет в записях, — к тебе. Ты ведь все это придумала вместе с Мирой.

— Тогда у меня останется та же работа, только я буду делать ее из пансиона.

— Не преувеличивай. Я тоже могу решать вопросы.

— Я оставлю тебе имена, адреса и все, о чем договорилась. Заказы уже записаны, предоплаты отмечены. Ты сможешь показать это помощнице. Или Верене, если она захочет заниматься свадьбой.

Мне пришлось сделать паузу. Даже назвать ее в этом разговоре было неприятно.

— Я закончу Мирино платье. Но я больше не принимаю поставщиков, не считаю белье для гостей и не объясняю прислуге, где кому спать. Мне нужно работать, Рейнар.

Он посмотрел на ящики с тканями.

— Ты собираешься снова шить на заказ?

— Да.

— После стольких лет?

Я почувствовала, как у меня потеплело лицо. Еще вчера сама думала об этом с тем же сомнением.

— После стольких лет, — ответила я. — Шить я не переставала.

Он отвернулся от ящиков.

— Я не говорил, что ты не умеешь. Просто не понимаю, зачем тебе сейчас еще и это.

Я посмотрела на тетрадь в открытой сумке. Мне тоже было страшно. Я не знала, придет ли хоть одна заказчица. Но обсуждать этот страх с Рейнаром не хотела: он только что уговаривал меня вернуться к подготовке свадьбы.

— Я хочу попробовать. Остальные вещи соберу сама. Если понадобится помощь, позову.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой.

В кабинете я села за маленький стол у окна. Папка со свадебными списками стояла на полке. Я вынула листы и принялась переписывать: поставщик посуды, заказ на шатер, комнаты для приезжих родственников, согласованное с поваром меню. Рядом с каждой предоплатой поставила дату.

Пометки на полях я переносила тоже: кому нельзя подавать орехи, кто плохо поднимался по лестнице. Гости не были виноваты в том, что случилось.

Рейнар сидел за своим столом. Один раз спросил, где искать счет за цветы. Я показала нужный лист и продолжила писать.

Когда закончила, собрала копии в отдельную папку и положила перед ним. Оригиналы убрала в свою сумку.

— Здесь все, что я успела подготовить. За льном для салфеток я ничего не платила. Поставщик обещал прислать нужный через неделю; его адрес на последнем листе. Если нужно раньше, придется выбирать другой.

Он раскрыл папку и просмотрел верхние страницы.

— Я передам управляющему. Он найдет человека.

— Хорошо.

Копии остались на его столе. Я забрала сумку и вышла в холл.

За вещами уже приехали. Горничная держала дверь, пока мужчина выносил сундук. Два ящика с тканями и инструментами он уложил сверху и притянул ремнем. Я проверила, не пережал ли ремень крышки.

Рейнар вышел на крыльцо, когда все было готово. Посмотрел на тележку, затем на меня.

— Дай знать, когда найдешь постоянный адрес.

— Для бумаг я сообщу его в контору. Если что-то понадобится Мире, она сможет написать мне в пансион. Я договорюсь, чтобы письма оттуда мне передавали.

Он кивнул. Я поправила ремень сумки на плече и пошла вслед за тележкой.

У ворот снова стучали молотком. Работник, который утром спросил меня о проходе, поднял голову, но на этот раз только пожелал доброго дня.

За перевозку я отдала восемь медяков. Сундук и ящики поставили в кладовую пансиона, а сумку с тетрадью я подняла к себе. По дороге купила хлеб и съела его стоя возле окна: садиться не хотелось, я боялась, что больше не встану до вечера.

Первое помещение я нашла по объявлению у лавки тканей. Две большие комнаты на людной улице, одна над другой, отдельный вход, окна почти до пола. В нижней можно было поставить стол и принимать заказчиц. Наверху стояла кровать за выцветшей занавеской.

Я уже представляла, как разложу ткань возле окна, когда хозяин назвал цену.

— Двадцать четыре серебряных в месяц. За два месяца вперед. Залог отдельно.

Я убрала руку с подоконника.

— Мне это дорого.

Он кивнул без удивления и повел меня обратно к двери. Внизу уже ждала другая женщина с мужем; они прошли мимо меня, обсуждая, поместятся ли вдоль стены два прилавка.

На улице я остановилась перед витриной соседней лавки. В стекле отражалось мое лицо, шаль и папка под мышкой. Мне захотелось вернуться к хозяину и объяснить, что деньги у меня будут. После выплаты по договору я смогу заплатить.

Чтобы платить такую аренду, мне нужны были постоянные заказчицы. У меня еще не было ни одной. Я отвернулась от витрины и пошла по следующему адресу.

Там просили восемь серебряных. Комната находилась чуть ниже уровня улицы. Через небольшое окно были видны ноги прохожих; свет доходил только до края стола. Хозяйка зажгла лампу и сказала, что прежняя жилица прекрасно здесь устроилась.

Я достала из сумки игольник, выбрала тонкую иглу и попробовала вдеть нитку. Получилось не сразу. На темном рукаве даже у окна трудно было различить мелкие стежки.

— А выше ничего не сдаете? Мне нужно шить при дневном свете.

— Выше живем сами. Здесь обычно товар хранят, но можно и кровать поставить. У стены сухо, я проверяла.

Я поблагодарила ее и убрала иглу. Комната могла подойти кому-нибудь другому. После нескольких дней работы в ней у меня разболелись бы глаза.

До пансиона я добралась с натертой пяткой и пустыми руками. Хозяйка сидела у входа, пришивая пуговицу к детской куртке. Я остановилась рядом, ожидая, пока она затянет нитку.

— Ничего не нашли? — спросила она.

Я покачала головой и рассказала о комнатах. Она обрезала нитку, потянула за пуговицу и отложила куртку.

— Вы бы сразу сказали, что вам для работы. Рута Денс сдает в ремесленном дворе, за Красильной улицей. Там раньше модистка сидела. Только я не знаю, свободно ли еще. Она недели две назад говорила.

Хозяйка объяснила, куда идти, и предложила спросить утром: по вечерам Рута иногда уходила к сестре.

В комнате я сняла туфли и села на кровать. На пятке чулка темнело пятно; я натерла кожу сильнее, чем думала. Я намочила чистую тряпочку, приложила к пятке и осталась так сидеть. Устала настолько, что даже голод не заставлял спуститься вниз.

Хотелось рассказать кому-нибудь, как быстро хозяин дорогих комнат повел меня к выходу. Пожаловаться на второй адрес, где я не сумела сразу вдеть нитку и испугалась за собственное зрение.

Я потянулась к бумаге, собираясь написать Мире еще несколько строк, но остановилась. Первое письмо еще шло к ней. Дочь не могла сейчас утешить меня так, будто между нами ничего не изменилось.

Я убрала бумагу, попросила внизу ужин и съела тарелку супа. Потом достала рабочую тетрадь. Я помнила женщин, для которых шила, и даже некоторые платья. Там, где я сомневалась в сроке, мама ставила карандашом еще один день. Ее замечания были короткими: «Сначала примерить», «Не резать без согласия».

Я провела пальцем по полю страницы и перевернула лист.

Утром, на третий день после ухода, я пришла к Руте Денс.

Нужный двор нашелся за широким проездом между домами. С одной стороны стояли колеса под навесом, с другой виднелись два отдельных входа. Над ближним осталось светлое пятно от снятой вывески. У двери женщина в сером платье поливала из кувшина землю в большом глиняном горшке.

— Госпожа Денс?

Она поставила кувшин и вытерла ладонь о передник.

— Если вы насчет помещения, еще свободно. Подождите, ключи возьму.

Невысокая, с крепкими руками и густой сединой в темных волосах, Рута смотрела на меня внимательно. Доставая ключи из кармана, спросила, чем я занимаюсь.

— Шью женскую одежду. Хочу начать с переделок.

— Тогда смотрите на свет. Для прежней жилицы его хватало, но она больше шляпки делала. Платья иногда брала, не каждый день.

Внутри было прохладно. Два окна выходили во двор; под одним стоял широкий стол с темными следами от утюга. У стены теснились полки, за ширмой виднелось высокое зеркало. На спинке стула висел забытый кусок ленты.

Я подошла к столу и положила на него сумку. Высота была удобной. Отступив на шаг, я посмотрела, можно ли обойти его с двух сторон, не задевая полки. Потом вынула из игольника иглу.

Рута молча наблюдала, как я вдеваю нитку. На этот раз ушко было видно сразу.

— Вчера смотрела темную комнату, — объяснила я. — Не хочу работать весь день при лампе.

— Здесь до вечера светло. Зимой, конечно, раньше зажигать приходится.

Рута подняла со стула забытую ленту.

— Стол, стулья, зеркало и ширма остаются. Если вам что-то не нужно, скажите, отнесем в соседнее помещение. Оно тоже мое, там теперь переплетчик работает. Муж когда-то держал обе комнаты.

— Вы тоже переплетали?

— Я больше считала и с заказчиками разговаривала. Мужу было проще новую книгу собрать, чем попросить оплатить старую.

Она сказала это без улыбки, но я неожиданно улыбнулась сама.

— Мне знакомо.

— Тогда за собой следите. Бумагу еще можно купить в долг, а жить все равно на что-то надо.

Я подошла к зеркалу. Оно было достаточно широким, чтобы видеть платье целиком. Перед ним оставалось место для примерки. За ширмой женщина могла переодеться, не оказываясь на виду у окон.

— Прежняя жилица в прошлом месяце к дочери перебралась, — продолжила Рута. — За мебель мы с ней рассчитались. А материалы вам свои понадобятся, нитки и товар она забрала.

Я кивнула. У меня оставались запасы из дома, для первых заказов должно было хватить.

Я попробовала открыть правую створку. Она подалась туго, с коротким скрипом.

— В сырую погоду заедает, — сказала Рута. — Закрывайте сразу за обе ручки, иначе перекашивает. Я хотела попросить, чтобы подогнали, да все откладывала.

Я осторожно прикрыла окно. Створку можно было подогнать. Если дело только в ней, помещение мне подходило.

Рута повела меня наверх по отдельной лестнице со двора. Жилая комната была меньше мастерской, но в ней помещались кровать, комод и столик возле небольшой печи. Рядом с печью оставили полку для посуды. В углу стояла пустая подставка под таз.

— Вода во дворе, помпа справа от ворот. Дрова будете покупать сами. С уборной там же разберетесь, покажу. Белье сушим за навесом, чтобы опилки не летели. Со двора иногда шумят: у Гаррета Брана экипажная мастерская. Днем стучат, к вечеру заканчивают.

— Здесь можно готовить? — спросила я, поворачиваясь к печи.

— Можно. Дымоход прочистили. Только сначала покажу, как заслонку ставить, она тугая.

— Сколько вы просите за все вместе?

— Двенадцать серебряных в месяц. За первый вперед и шесть залога. Мебель здесь есть, мне нужно знать, что с ней ничего не случится. При выезде верну, если все в порядке. Об уходе предупреждайте за две недели.

Я посмотрела на свои руки. В пансионе у меня оставались сундук, два ящика и короб со свадебным платьем. Они могли поместиться здесь, и еще осталось бы место для меня самой.

— Я бы хотела начать с завтрашнего дня.

— Хорошо. А жить сколько вас будет?

— Я одна.

— Тогда двенадцать. Если потом что-то изменится, поговорим заранее.

Рута спустилась за бумагой, оставив меня в комнате. Я села на край кровати. Мне предстояло купить таз, кувшин и посуду, разобраться с печью, перевезти вещи. До выплаты по договору оставалось больше недели.

Я достала кошелек и пересчитала деньги. После аренды и залога их хватало на еду и самое необходимое. Если не покупать ничего для красоты. Если первое время обойтись тем, что есть.

Я прикинула, куда поставить сундук, чтобы не задевать крышкой подоконник. Потом снова огляделась. Мне хотелось остаться здесь.

Внизу скрипнула дверь. Я убрала кошелек и пошла к хозяйке.

Мы составили короткий договор. Рута перечислила мебель, я проверила список и вписала свое имя. Восемнадцать серебряных легли на стол. Она пересчитала их, написала расписку и придвинула мне оба ключа.

— Можете сегодня начать устраиваться. За лишний день не возьму, все равно комната пустая. Понадобится чайник — постучите ко мне, дам на время.

— Спасибо. Я завтра привезу вещи.

Она показала помпу и место для дров. В мастерской нужно было вымыть пол и зеркало, но сначала я решила зайти в лавку за нитками. Для темных переделок годились не все старые катушки, а хороших тонких игл было мало. Я заперла дверь и убрала ключи в сумку.

В лавке возле рынка меня узнала хозяйка. Мы были знакомы еще по маминой мастерской: она держала прилавок с тесьмой и пуговицами и знала, кто из портних брал срочные заказы, а к кому лучше идти за сложным платьем.

— Опять для невесты? — спросила она, увидев меня. — В прошлый раз такие светлые нитки брали, я думала, вам до осени хватит.

— Теперь для работы. Я снимаю мастерскую у Руты Денс.

Лавочница отложила моток тесьмы.

— Вы вернулись к заказам?

Я кивнула. Она оглядела меня, словно хотела спросить еще что-то, но вместо этого выдвинула ящик с иглами.

— Эти возьмите. Подороже, зато не гнутся. А черные нитки вон те, справа, они крепче.

Пока она собирала покупку, я спросила, сколько сейчас берут за обычную переделку платья. Названные цены оказались выше тех, что остались в моей тетради. Я переспросила о подоле.

— Конечно, смотря какая юбка, — сказала она. — Но за восемь медных вам уже мало кто возьмется, если аккуратно руками. Вы цену не ставьте раньше, чем вещь увидите.

— Я помню.

И тут же поймала себя на том, что хочу объяснить, почему все-таки возьму дешевле: у меня нет заказчиц, меня давно никто не знает как портниху, мне сначала нужно показать работу. Лавочница ждала, пока я выберу нитки, и ничего такого не спрашивала.

За небольшую покупку я заплатила одну серебряную монету.

— Слушайте, у меня невестка ищет, кому платье отдать, — сказала хозяйка, заворачивая катушки. — Надеть может, а ходить неудобно, тянет под рукой. В лавке уверяли, что разносится. Я ей говорю: платье вам не башмаки, чего вы ждете? Посмотрите?

— Посмотрю. Только обещать переделку смогу после примерки. Иногда ткани в швах просто не хватает.

— Вот вы ей и объясните. Когда приходить?

Я едва не предложила завтра утром. Потом вспомнила сундук, пыльные полки, зеркало, которое надо вытереть. Завтра в мастерской еще не будет ни одной вещи на своем месте.

— Послезавтра, в десять. Ей будет удобно?

— Будет. Она как раз в эти дни свободна. Я ей сегодня скажу.

Я написала на клочке бумаги адрес двора и объяснила, какой вход ей нужен. Лавочница положила записку в ящик, где держала личные вещи.

— Платье пусть принесет и то белье, с которым собирается носить, — добавила я. — Иначе мы можем поправить не то, что нужно.

— Скажу. Не волнуйтесь, она придет.

Мне показалось, что я слишком заметно обрадовалась. Я убрала покупку в сумку, поблагодарила и вышла, прежде чем начала задавать лишние вопросы.

На улице я еще раз достала ключи. Два небольших ключа на простом кольце, которое Рута сняла со своей связки. До пансиона можно было дойти напрямик, но я повернула обратно к ремесленному двору.

Отперев мастерскую, я открыла окно и развернула тетрадь на чистой странице. Сначала записала время примерки. Затем стала выписывать работу, которую могла брать без долгой подготовки: подшить подол, поправить посадку простого платья, заменить застежку, сшить несложную юбку.

Напротив подола поставила восемь медных. Посмотрела на цифру и вспомнила, что только что сказала лавочница.

Я знала, сколько времени займет аккуратная ручная подшивка. Еще нужно было принять женщину, посмотреть длину, наметать, отпарить. Когда я ставила восемь медных, то думала только о том, как убедить заказчицу оставить платье.

Я зачеркнула восемь и написала двенадцать. Рядом добавила, что окончательная цена зависит от самой вещи.

С простой переделкой было труднее. Я написала восемнадцать, потом исправила на четырнадцать. Долго смотрела на исправление и оставила. Мне казалось, что с такой ценой у женщины будет меньше причин уйти. Я понимала, почему снизила цену, но снова исправлять цифру не решилась.

Я не стала переписывать цены начисто. Еще раз проверила адрес, который дала лавочнице, и время примерки.

Мне хотелось, чтобы она состоялась. Хотелось принять платье, развернуть его на столе, найти причину, по которой женщине неудобно. И было страшно, что заказчица увидит мое волнение раньше, чем я успею что-нибудь сделать.

Я закрыла тетрадь и подошла к зеркалу. Перед ним стоял второй стул. Я отодвинула его к стене, встала на освободившееся место и подняла руки. Локтем задела край ширмы.

Пришлось передвинуть и ширму. Я попробовала еще раз, повернулась боком, посмотрела, хватает ли света.

Теперь женщина сможет двигаться на примерке, и я увижу, где именно тянет ее платье.

Когда я вернула хозяйке пансиона ключ, она раскрыла книгу на странице с моим именем и спросила, все ли я забрала из комнаты.

— Все. Только можно попросить вас передавать мне письма? Дочь пока знает этот адрес.

Я положила рядом листок с адресом мастерской. Хозяйка внимательно прочитала, уточнила, какой вход со двора, и убрала записку под обложку.

— Если что-то придет, пошлю мальчика. Рута знает, где нас найти.

Я поблагодарила и рассчиталась за ужины. Хозяйка подала мне шаль и придержала дверь, пока я выносила короб с платьем.

Человек с тележкой ждал у крыльца. За шесть медяков он согласился довезти вещи и помочь поднять сундук наверх. Я пошла рядом, поддерживая короб снизу: тесьма врезалась в пальцы, а ставить его на ящики с инструментами было страшно.

В мастерскую мы добрались без приключений. Возчик оставил два ящика возле двери, снял ремень с сундука и спросил, куда его нести. Я показала лестницу. Сундук оказался шире поворота, пришлось наклонить его, а мне — подняться вперед и придержать дверь жилой комнаты.

Я только успела поставить короб с платьем на кровать, когда внизу раздался мужской голос:

— Кто оставил это в проезде?

Я выглянула с лестницы. Возле моих ящиков стоял высокий мужчина в темной рубашке с закатанными рукавами. За ним распахнули двери мастерской; в полумраке виднелось большое колесо. Второй мужчина, постарше, держался за обод и смотрел в нашу сторону.

— Сейчас уберем, — ответила я. — Человек заносит сундук.

— Убирать нужно сейчас. Через пять минут здесь должен пройти экипаж. Я не могу каждый раз искать того, кто решил устроить склад перед воротами.

От его тона у меня сразу напряглась спина. Я спустилась, стараясь не наступать на натертую пятку.

— Я сказала, что уберу. Если здесь нельзя ставить вещи даже на время разгрузки, об этом следовало предупредить. Когда мы пришли, двери были закрыты.

Мужчина посмотрел на меня, потом на ящики. Лицо у него было загорелым, с заметными складками возле рта; в темных волосах у висков густо проступала седина. Он стоял близко, заслоняя часть двора, и мне пришлось поднять голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Между стеной и колесом останется меньше ладони. На повороте зацепим крышку.

— Теперь я вижу. Но прежде здесь свободно прошла тележка, и я не могла знать, сколько места понадобится вашему экипажу.

Он оглянулся на работника у двери.

— Йост, подожди пока.

Потом наклонился к ближайшему ящику и взялся за ручку.

— Этот можно поднять?

— Можно. Он тяжелый, там утюги. Только за боковую ручку не берите, она разболталась.

Мужчина подхватил ящик снизу. Я поспешила открыть дверь мастерской и отодвинула стул, который оказался на пути. Он поставил груз на пол, рядом со столом, и сразу вернулся за вторым.

К тому времени спустился возчик. Они вдвоем перенесли оставшиеся вещи, и проезд освободился. Я прижалась к стене, пока из мастерской выкатывали экипаж. Переднее колесо прошло так близко к месту, где стоял мой ящик, что я невольно отступила.

Мужчина с седыми висками обошел экипаж, проверил расстояние до ворот и кивнул работнику. Тот подтолкнул колесо, не выпуская его из рук. Только когда экипаж оказался на улице, мужчина повернулся ко мне.

— Гаррет Бран. У меня мастерская напротив.

— Лидия Эстен. Я сняла у госпожи Денс.

— Она говорила. Если еще будете что-то привозить, ставьте под навес, к глухой стене. Там хватает места для разгрузки, и к вашей двери близко.

Он показал на свободный участок между опорой и стеной. Я посмотрела, как оттуда пройти со свертком, и кивнула.

— Хорошо. А если там будет что-то ваше?

— Скажите мне или Йосту, освободим.

Возчик забрал ремень и ждал у ворот. Я достала деньги, расплатилась и обернулась к Гаррету: он еще стоял рядом.

— Спросить я мог спокойнее, — сказал он. — С утра уже второй раз приходится сдвигать выдачу. Извините.

Я не сразу нашлась с ответом: от него уже успела приготовиться к новым замечаниям.

— Я тоже не хотела задерживать вашу работу. Спасибо, что помогли занести.

Он коротко кивнул и пошел к экипажу. У ворот его окликнул работник, и Гаррет ответил уже на ходу.

Я закрыла дверь мастерской и положила ладони на крышку ящика. Сердце все еще билось часто. После этой короткой ссоры мне почему-то было стыдно заняться своими делами, словно сначала следовало еще раз извиниться. Я потянула узел на веревке. Гаррет уже вернулся к работе; мне тоже нужно было разбирать вещи.

К обеду я вымыла пол и зеркало, разложила инструменты. Тетрадь положила у правого края стола, где было удобно делать записи, а чистую ткань для заказов убрала на верхнюю полку. Под столом поместились утюги и деревянная колодка для рукавов.

Свадебное платье я оставила наверху, подальше от пыли. Остальные ткани разложила на полках, а пустые ящики убрала под стол.

Рута зашла, когда я прибивала возле входа листок: «Принимаю переделку женской одежды. С десяти до четырех».

— Не под дождь ли вешаете? — спросила она. — Подвиньте к косяку, туда с крыши не капает.

Я переставила гвоздик. Она принесла обещанный чайник, показала, как обращаться с заслонкой печи, и ушла к себе.

После обеда я выбралась на рынок за простой посудой и тазом, а по дороге зашла в городскую контору. Там записали мой новый адрес и еще раз напомнили о дне оформления. До него оставалась неделя.

К ужину я сварила картошку и обнаружила, что забыла купить соль. Пришлось снова идти к Руте. Она впустила меня, подвинула стул и отрезала кусок хлеба: сама как раз собиралась есть.

Мы посидели у нее на кухне. Рута рассказала, где берет овощи и в какие дни приезжает молочница. Вернувшись к себе, я доела остывшую картошку. Заснуть удалось раньше, чем в пансионе.

На следующий день я встала задолго до десяти. Дважды протерла зеркало, проверила ширму, переложила ножницы с одного края стола на другой. В половине десятого поднялась переодеться: на рукаве осталась влажная полоса после уборки.

Первую заказчицу я встретила с мокрыми волосами у висков — умыться успела, высохнуть толком нет.

Она пришла без опоздания, со свертком под мышкой. Молодая женщина с веснушками на носу, в коричневой юбке и светлой кофте. В дверях чуть замялась.

— Мне свекровь сказала, что вы посмотрите платье. Я к вам на десять.

— Проходите. Все верно, я вас жду.

Я предложила положить сверток на стол. Женщина развернула ткань. Платье было из зеленой ткани с мелким темным рисунком, с узкими рукавами и аккуратными обтянутыми пуговицами.

— Вот это. Когда стою, вроде хорошо. А стоит потянуться за чем-нибудь — под рукой давит. В лавке сказали, что я просто не привыкла к новому фасону.

Она посмотрела на меня, ожидая, наверное, такого же объяснения.

— Наденьте, пожалуйста. Мне нужно увидеть, как оно сидит, когда вы двигаетесь.

Пока она переодевалась за ширмой, я приготовила игольник и мерную ленту. Лента в пальцах легла привычно, и я немного успокоилась.

Женщина вышла, расправляя юбку.

— Я ведь его застегиваю. Значит, размер мой?

Я попросила ее повернуться, потом поднять руки, будто она берет что-то с полки. Ткань на верхней части рукавов натянулась; женщина поморщилась и сразу опустила локти.

— Вот. Особенно справа. Может, я просто поправилась, пока платье лежало?

— Само платье вам подходит. Рукавам не хватает ширины вот здесь.

Я показала, где ткань слишком плотно обхватывала руку. Проверила шов, осторожно потянула подкладку, попросила сделать еще одно движение. Мне стало понятнее, с чем придется работать.

— Нужно посмотреть, сколько ткани оставили внутри. Если припусков достаточно, я расширю верхнюю часть рукавов. На талии ничего менять не надо.

Женщина опустила глаза на застежку.

— А я уже думала, зря купила. Мне цвет понравился. Мужу тоже, но он говорит: раз неудобно, надень другое. У него половина рубашек одинаковые, ему проще.

Я улыбнулась и попросила снять платье, чтобы проверить швы.

Внутри оставили достаточно ткани. Я распустила несколько стежков и показала женщине, сколько можно выпустить, сохранив запас под шов.

Она наклонилась, придерживая волосы возле щеки.

— Потом это не разойдется?

— Нет, если оставить достаточно ткани под шов. Я не стану выпускать все до последней нитки. Сначала наметаю, вы примерите. Если вам будет удобно, закреплю окончательно.

Она кивнула.

Я взглянула на записи с ценами. Женщина ждала, держа кошелек в руке. Понадобилось усилие, чтобы произнести сумму, которую я сама внесла в тетрадь.

— Четырнадцать медных за оба рукава. Завтра к вечеру наметаю. Сможете прийти послезавтра до полудня? Проверим, как сидит, и я закончу в тот же день.

— Смогу. А платить сейчас?

— Когда будете забирать готовое.

— Хорошо.

Она согласилась так быстро, что мне захотелось снизить цену еще немного. Будто я что-то упустила и взяла больше, чем следовало.

Я записала сумму и время примерки. Женщина назвала свое имя, я внесла его рядом с мерками, отдала ей короткую записку с договоренностью и аккуратно свернула платье.

— Тогда до послезавтра, — сказала она. — Спасибо, что посмотрели.

Проводив ее, я вернулась к столу. Развернула платье, нашла нужный шов. Только теперь заметила, что от волнения у меня вспотели ладони. Пришлось вымыть руки, прежде чем браться за ткань.

Днем я работала ровно, без привычной домашней спешки, когда между двумя швами нужно ответить слуге или спуститься к приехавшему поставщику. Но иногда ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам во дворе.

Мира могла вернуться в город. Могла получить письмо и приехать прямо сейчас.

Когда возле двери останавливались, я поднимала голову. Однажды встала, даже не дождавшись стука. За окном оказалась Рута с корзиной; она прошла дальше, а я села и долго не могла найти конец нитки, который только что держала в пальцах.

К вечеру рукава были наметаны. Я повесила платье за ширмой, накрыла его чистым полотнищем и закрыла тетрадь. Работать при плохом свете не стала.

Следующий день прошел тише. Зашла женщина с юбкой, которую нужно было укоротить, — увидела мой листок у двери. Я назначила цену в двенадцать медных и записала выдачу через два дня. Потом наконец разобрала сундук наверху: развесила оставшуюся одежду, вытащила книги из упаковки.

Книгу положила на комод. Открывать ее пока не хотелось.

Первую заказчицу я ждала на седьмой день после ухода. Она пришла незадолго до полудня, переоделась и остановилась перед зеркалом.

Я присела, проверяя, не перекрутился ли рукав, потом попросила ее поднять руки.

Женщина потянулась вверх. Опустила руки. Подняла снова, уже смелее, и повернулась ко мне.

— Теперь не давит.

— Попробуйте еще вперед. Как будто держите поднос.

Она вытянула руки и покачала головой.

— Надо же. А я все думала, дело во мне.

Я отметила мелом место, где нужно было чуть поправить подкладку. До окончательной отделки оставалось меньше часа. Женщина решила пройтись по рынку и вернуться.

Я закончила, срезала нитки, отутюжила швы через влажную ткань. Когда она пришла, платье уже лежало на чистом полотнище. Она осмотрела рукава, еще раз примерила и достала кошелек.

Четырнадцать медяков я пересчитала на краю стола. Женщина поблагодарила, завернула платье и ушла, придерживая сверток локтем.

Я еще некоторое время стояла с деньгами в руке. Вспоминала, как женщина подняла руки и удивилась, что ей больше не давит. Я поймала себя на том, что улыбаюсь, хотя уже несколько минут была в комнате одна.

Я записала получение денег рядом с заказом и убрала монеты в отдельный мешочек.

После обеда постучали снова. На пороге стояла женщина с двумя книгами под мышкой. Полная, прямая, в хорошо сшитом синем платье. Она посмотрела на листок у двери, затем на меня.

— Вы только открылись?

— На этой неделе. Проходите.

— Я у переплетчика книги забирала, увидела ваше объявление. Хотела спросить насчет переделки.

Она вошла, положила книги на свободный стул и представилась:

— Госпожа Пелт. Меня интересует, можно ли сделать удобнее вот это платье. Я его люблю, но последнее время к вечеру расстегиваю, как только остаюсь одна. Так и жду, когда гости разойдутся.

Она провела пальцами по талии. Тонкая шерсть собралась возле бокового шва в неглубокие складки.

— Что именно вам мешает? — спросила я.

— Сидеть. Стоя я себе очень нравлюсь. Но весь день стоять ради платья не собираюсь.

Она произнесла это с такой серьезностью, что я улыбнулась. Госпожа Пелт заметила и улыбнулась в ответ.

— И еще мне нужен карман. Настоящий, чтобы ключи не торчали наружу. У меня их всего три, я не прошу поместить туда всю связку привратника.

Я подвинула ей стул и попросила сесть. Когда она устроилась, на талии натянулась ткань, а нижняя пуговица легла наискось. Я проверила, где именно начиналось натяжение, потом попросила ее встать и разрешить мне осмотреть швы с изнанки.

— Разумеется. Только я сегодня другого платья не принесла.

— Я дам вам накидку, пока буду смотреть.

Для примерок у меня была простая хлопковая накидка, которую я привезла из дома вместе с рабочими вещами. Раньше ее надевала Мира, когда нужно было переодеться между примерками. Я сняла накидку с крючка, проверила завязки и подала госпоже Пелт.

Пока она переодевалась, я убрала со стола тетрадь и чуть не задела локтем книги на стуле.

— Оставьте их там, не мешают? — спросила женщина из-за ширмы. — Это дочерины. Она дает мне читать, а потом сердится, что я загибаю уголки. Пришлось обещать закладку.

— У меня дочь тоже любит читать вслух, пока я шью, — ответила я прежде, чем успела остановиться.

— Вот это удобно. Мои читают только про себя, и обе требуют тишины.

Я разгладила чистую ткань на столе. Госпожа Пелт вышла в накидке и подала платье. Разговор продолжился о швах, и мне не пришлось рассказывать, где сейчас моя дочь и когда она в последний раз сидела рядом со мной с книгой.

Запас ткани позволял немного выпустить платье по бокам. Для кармана нашлось место в шве юбки. Я показала госпоже Пелт, где будет отверстие, и попросила приложить ладонь: мне нужно было убедиться, что ей удобно до него дотянуться.

— Не слишком высоко?

Она повторила движение.

— Чуть ниже, если можно. Я не люблю всякий раз поднимать локоть.

Я отметила место. Подкладку для кармана предложила взять плотнее, чтобы ключи быстро ее не протерли.

— Сколько это будет стоить вместе? — спросила она.

Я пересчитала работу про себя. Здесь нужно было распороть больше, чем на зеленом платье, выровнять боковые швы, поправить подкладку и вшить карман. Четырнадцать медных, которые я написала в тетради, к такому заказу не подходили.

— Две серебряные монеты, включая ткань для кармана. Через два дня можно примерить наметанное. Вам удобно после полудня?

Госпожа Пелт задумалась, глядя на платье.

— В этот день я буду здесь около часа. А готовое смогу забрать только через шесть дней после примерки. Уеду к старшей дочери.

Я сверилась с записями. На окончательную отделку времени хватало.

— К вашему возвращению будет готово. На какой час записать выдачу?

— К полудню.

Я вписала обе встречи и цену. Госпожа Пелт достала одну серебряную монету.

— Половину сейчас, остальное, когда заберу. Вас устроит?

— Да. Я отмечу предоплату.

Она переоделась и сказала, что на следующее утро пришлет платье с домашней работницей. У двери остановилась, оглядывая мою мастерскую.

— Вы раньше где шили? Рука у вас уверенная, а места я этого за вами не помню.

— Работала с матерью. Потом долго шила только дома, для себя и дочери. Сейчас возвращаюсь к заказам.

Госпожа Пелт кивнула.

— Тогда до примерки. Мне нравится, что вы спросили, как я сижу. Обычно велят выпрямиться и втянуть живот. На примерке я это еще могу, а за обедом забываю.

После ее ухода я посмотрела на монету, лежавшую возле тетради. Записала предоплату и убрала деньги к заработанным утром. Потом проверила, достаточно ли у меня подходящей подкладки, и отрезала кусок для будущего кармана.

К вечеру я закончила юбку и подготовила ее к выдаче на следующий день. Еще немного посидела над тетрадью, хотя на сегодня с записями закончила. Наверху было пусто, ужинать одной не хотелось.

Все-таки поднявшись к себе, я вымыла руки, открыла короб со свадебным платьем и переложила рукава. Шелк почти не помялся. Примерять его пока было не на ком, а менять что-либо без Миры я не собиралась.

На следующее утро принесли платье госпожи Пелт. Я убрала его за ширму и принялась за подкладку для кармана. Женщина, забиравшая юбку, пришла ближе к полудню, примерила ее и заплатила двенадцать медных.

Я как раз провожала ее, когда из мастерской напротив вышел Гаррет. В руках у него был сложенный кусок светлой ткани. Он подождал, пока мы закончим разговаривать, и подошел к двери.

— Вы до четырех принимаете? Я успею показать небольшую работу?

— Успеете. Проходите.

Он остановился у стола, посмотрел, куда положить ткань. Я убрала ножницы и развернула чистое полотнище.

— Сюда можно.

Это оказалась небольшая экипажная шторка. Верхний край, сквозь который проходил тонкий прут, протерся возле угла. На ткани остались следы старых починок.

— Таких две, — сказал Гаррет. — Вторая чуть лучше, но скоро порвется в том же месте. Хотелось бы не возвращаться к этому через неделю.

Я разложила шторку и потянула ткань возле разрыва. Она истончилась не только по краю.

— Здесь еще одна заплата надолго не поможет. Лучше укрепить весь верх полосой плотной ткани. Цвет будет немного отличаться.

— Вверху не страшно. Главное, чтобы свободно ходила по пруту.

— Прут тоже принесите. Я проверю до того, как зашивать окончательно.

Гаррет кивнул. На костяшках его правой руки были старые белые рубцы, возле большого пальца — свежая ссадина. Я заметила, как осторожно он придерживал ткань, чтобы не зацепить ее поврежденной кожей.

— Полоса у меня есть, — сказал он. — Плотное полотно от обивки, должно подойти. Принесу вместе со второй шторкой. По сроку мне нужно завтра к утру. Возьметесь?

Я оглянулась на платье госпожи Пелт. Оно должно было быть готово к примерке завтра после полудня. Руки сами потянулись сложить шторку так, будто я уже согласилась.

— Мне нужно посмотреть вторую. Если она такая же, успею. Раньше десяти завтра не обещаю: сначала мне нужно закончить наметку другого заказа.

— В десять устроит. Во сколько обойдется?

Я назвала одну серебряную монету за обе, при условии, что полотно он принесет свое. Сказала и замолчала, ожидая, что он удивится или предложит меньше.

— Хорошо. Сейчас принесу остальное.

Он вышел. Я посмотрела ему вслед и только тогда заметила на полу светлую стружку, которую он принес на сапоге.

Через несколько минут Гаррет вернулся с полотном, второй шторкой и прутом. Положил все на край стола, дождался, пока я проверю ткань, и спросил:

— Подходит?

— Да. Ее хватит. Верх сделаю одинаковым на обеих.

— Тогда до завтра. Если что-то понадобится, я напротив.

Я записала заказ. Гаррет обращался ко мне так же, как я сама обращалась к мастерам: объяснил, что нужно, спросил о цене и сроке. Мне было непривычно снова оказаться по другую сторону такой договоренности.

Сначала я закончила наметку платья госпожи Пелт. Проверила боковые швы, глубину кармана, наметила место для переноса нижней пуговицы. Затем разложила рядом две шторки.

Я вырезала полосы из принесенного Гарретом полотна и укрепила изношенный край. С прутом работа шла легче: я сразу видела, где ткань собирается слишком туго, и могла поправить шов.

Работа заняла остаток дня. Я закончила, пока еще было светло, и оставила шторки на столе, чтобы утром проверить при другом освещении.

На девятый день после моего ухода Гаррет постучал ровно в десять. Я уже сняла шторки с прута и сложила одну на другую.

— Доброе утро. Можно забрать шторки?

— Все готово. Давайте покажу.

Я снова продела прут. Гаррет взялся за его концы, а я провела шторку из стороны в сторону. Ткань двигалась свободно, усиленный край не выворачивался.

— Вот здесь старое полотно совсем тонкое, — сказала я, показывая середину. — За угол лучше больше не тянуть. Верх я укрепила, но сама шторка новой от этого не стала.

— Скажу владельцу. Хотя он обычно вспоминает об этом, когда уже оторвал.

Он попробовал сдвинуть ткань сам, посмотрел шов с изнанки и положил на стол серебряную монету.

— Спасибо. Хорошо сделано.

Мне захотелось объяснить, что работа была несложной. Я уже начала произносить что-то вроде «тут немного», но вовремя остановилась.

— Обращайтесь, если понадобится.

Гаррет свернул шторки и забрал прут. За дверью задержался, пропуская во двор женщину с корзиной, затем ушел к себе.

Я занесла оплату в тетрадь. Все три небольших заказа были закончены и оплачены. Осталось платье госпожи Пелт — и Мирино, для которого я все еще не могла назначить примерку.

Письмо принесли ближе к полудню.

Я увидела знакомого мальчика из пансиона через окно и сама открыла дверь. Он достал конверт из сумки, уточнил мое имя и передал письмо.

— Хозяйка просила сразу занести. От вашей дочери, кажется.

Почерк я узнала прежде, чем он договорил.

Я поблагодарила, закрыла дверь и осталась стоять, держа конверт за края. Несколько дней я ждала его так, будто после первых строк сразу пойму, что между нами с Мирой осталось. Теперь боялась порвать бумагу вместе с письмом.

Пришлось сесть и аккуратно разрезать конверт ножницами.

'Мама, мы уже в Тарвеле, я у отца. Твое письмо получила еще у родителей Оскара, но ответить сразу не смогла. Я не понимаю, почему нужно было уезжать именно теперь.

Приду завтра после двух. Нам надо поговорить. И я хочу примерить платье.

Мира'.

Дата стояла сегодняшняя: Мира собиралась прийти завтра. Я посмотрела на подпись, потом снова вернулась к первому слову.

Мама.

Она не назвала меня Лидией. Я не думала прежде, что когда-нибудь буду искать в письме дочери такое подтверждение, но сейчас несколько раз возвращалась глазами к началу.

Потом снова читала о платье и чувствовала обиду. Мира знала, почему я ушла. Я написала прямо, не спрятала измену за туманными словами о сложностях в семье. И все-таки она спрашивала, почему именно теперь.

Мне захотелось ответить, что удобного дня для этого не было. Что я не выбирала время, когда Рейнар приведет в нашу жизнь другую женщину. Я подтянула к себе бумагу, взяла перо и остановилась.

Она собиралась прийти. Я смогу посмотреть на нее, услышать, как она говорит, спросить, что именно ей непонятно. Не хотелось начинать этот разговор еще одной сердитой запиской.

Я написала, что жду ее завтра после двух. Сообщила новый адрес, объяснила, как найти дверь мастерской, и добавила, что платье готово к примерке. Подписала: «Мама».

Письмо Миры оставила рядом с тетрадью. Пыталась продолжить работу и снова брала его в руки. Один раз даже проверила конверт, словно там мог оказаться еще один лист с чем-то более ласковым.

Час пробили, когда я стояла у стола и смотрела в окно. Через двор шла госпожа Пелт. Я быстро сложила письмо и убрала его под тетрадь.

— Добрый день, — сказала она. — Я вовремя?

— Да. Проходите, платье подготовлено.

Я подала ей накидку, помогла расстегнуть пуговицы на дорожном платье и отошла к столу. Пока госпожа Пелт переодевалась, еще раз проверила наметку. Пальцы слушались хуже обычного, и я укололась, снимая булавку с игольника.

Прижала палец к чистой тряпочке. Подождала, прежде чем касаться синей шерсти.

— Все в порядке? — спросила госпожа Пелт.

— Да. Только укололась. Сейчас посмотрим, что получилось.

Она вышла к зеркалу. Я попросила ее сесть. Ткань на талии больше не натягивалась, но возле правого бока образовалась лишняя складка. Я посмотрела, как она стоит, потом снова попросила сесть и поняла, где нужно убрать совсем немного.

— Здесь поправлю, — сказала я. — А теперь попробуйте карман. Он пока наметан, ключи глубоко не опускайте.

Госпожа Пелт провела ладонью по юбке и нашла отверстие с первого раза.

— Вот так хорошо. Мне даже искать не пришлось.

Я отметила глубину и записала исправление. На мгновение подумала, что Мира завтра будет стоять на этом же месте. У меня снова сжалось горло, и я отвела взгляд к шву.

— Подержать? — спросила госпожа Пелт, заметив, что я пытаюсь одновременно расправить ткань и приколоть метку.

— Да, пожалуйста. Вот здесь.

Она придержала край. Я закончила и попросила ее пройти несколько шагов.

Мы проверили платье еще раз. Оно стало свободнее, но не висело. Госпожа Пелт посмотрела в зеркало, повернулась боком и удовлетворенно кивнула.

— Теперь мне нравится. Не придется весь вечер думать о застежке.

Я подтвердила срок выдачи, записала оставшуюся сумму — одну серебряную монету — и помогла ей переодеться. Провожая, обещала к ее возвращению закончить и карман, и отделку боковых швов.

Когда дверь закрылась, я присела и немного посидела, ни за что не берясь. Потом убрала письмо Миры в ящик стола. Увидеться с дочерью хотелось так сильно, что временами я забывала, какого разговора жду.

Ответ я отнесла на почту. Записку в дом Эстен обещали доставить с городской почтой еще сегодня. После этого я вернулась, убрала синее платье за ширму и освободила стол.

За свадебным коробом пришлось подняться наверх. Я принесла его в мастерскую, поставила на стул и развязала тесьму.

Сливочный шелк лег на стол мягкими складками. Я вынула лиф, юбку, отдельно завернутые рукава. Осмотрела каждый шов, расправила бумажные выкройки. Ничего не потерялось. Нужно было только проверить посадку на Мире, прежде чем окончательно соединять детали.

Я приложила рукав к пройме, посмотрела на наметку. Дочь любила размахивать руками, когда рассказывала что-нибудь, и всегда обнимала меня внезапно, не предупреждая. Я помнила, как она примеряла этот рукав и пыталась дотянуться до верхней полки, доказывая, что все удобно.

Завтра мы попробуем снова.

Я накрыла шелк чистой тканью, поставила второй стул рядом с первым и убрала со стола ножницы. Хотелось начать с разговора. Платье могло немного подождать.

Мира пришла с бумажным кульком в руках.

Я увидела ее через окно и сразу встала. Дочь остановилась во дворе, посмотрела на соседнюю мастерскую, потом нашла мой листок у косяка. На ней была знакомая зеленая накидка. Волосы она собрала на затылке, но одна прядь выбилась и цеплялась за губы.

Я открыла дверь раньше, чем она постучала.

— Мам.

Мира произнесла это тихо и протянула мне кулек.

— Я купила по дороге. Те, с корицей.

Я взяла выпечку, положила на край стола и обняла ее. Дочь уткнулась лицом мне в плечо. Несколько мгновений я стояла, прижав ладонь к ее затылку, и чувствовала только облегчение: пришла, позволила обнять, сама обняла в ответ.

Потом Мира отстранилась.

— Здесь у тебя теперь все?

Она оглядела полки, зеркало, накрытое платье. Провела пальцем по спинке стула.

— Работа здесь. Живу наверху. Сними накидку, я повешу.

Мира расстегнула застежку, подала мне вещь и осталась стоять у стола. Я поправила ткань на крючке. Хотелось заняться чем-нибудь еще: поставить чайник, достать чашки, спросить, не натерли ли ей новые туфли. Я слишком хорошо знала, как провести с дочерью полчаса, не затронув ничего неприятного.

— Чаю хочешь?

— Потом, наверное.

Я подвинула к ней стул и села рядом.

В мастерской было тихо. За закрытой дверью слышались удары молотка, время от времени кто-то проходил по двору. Мира держала руки на коленях. На большом пальце виднелся след от чернил.

— Я получила твою записку сегодня утром, — сказала она. — Думала, ты еще в пансионе. Папа не говорил, что ты нашла мастерскую.

— Он не знал. Я сообщила адрес в контору и тебе.

Мира посмотрела на стол.

— Ты правда подала на развод?

— Да. Завтра окончательное оформление.

Она откинулась на спинку стула, потом снова подалась вперед.

— Так быстро?

— Заявление я подала на следующий день после ухода. Мы с тобой виделись перед поездкой, а с тех пор прошло почти две недели.

— Я знаю, сколько прошло.

Ее голос стал резче. Я замолчала, давая ей договорить.

Мира потерла пальцем чернильное пятно.

— Когда пришло твое письмо, мы как раз собирались ужинать. Мать Оскара позвала, я сказала, что сейчас спущусь. А потом прочитала и не смогла выйти из комнаты. Оскар пришел за мной. Я даже не знала, как ему объяснить, почему плачу.

— Мне жаль, что ты узнала об этом вдали от дома.

— А как еще я могла узнать? Ты ведь уехала.

Я почувствовала, как у меня напряглись плечи. Мира говорила с обидой, которой я боялась все эти дни, но готовые ответы почему-то не вспоминались.

— Я написала, где меня найти, и попросила прийти. Не хотела, чтобы ты узнала о моем уходе от кого-нибудь другого.

— Папа говорил, вы давно собирались разойтись.

Я посмотрела на нее.

— Когда он тебе это сказал?

— Еще перед нашей поездкой. Он сказал, что вы все обсудили. Что ты хочешь снова работать и пожить отдельно. Я думала, ты сама мне расскажешь, когда решишь. А потом твое письмо…

Мира запнулась, увидев мое лицо.

— Что?

— Мы этого не обсуждали. Ни отдельную жизнь, ни развод. Я ничего не знала о его отношениях с Вереной до того вечера, когда ушла.

Дочь медленно убрала руки с коленей и взялась за край сиденья.

— Но он сказал, что вы уже давно…

— Я поняла, что он сказал. Это неправда, Мира.

Мне пришлось остановиться. Вспомнилось, как дочь перед отъездом спросила, не устала ли я от свадебных хлопот. Я тогда ответила, что до свадьбы еще успею выспаться. Она обняла меня, а я решила, что ей просто захотелось побыть ласковой.

Оказалось, она уже ждала другого разговора.

— Я вернулась из лавки раньше, чем собиралась, — продолжила я. — Зашла к отцу в кабинет и увидела, как они с Вереной целуются. Спросила его, как давно у них отношения. Он ответил: четыре месяца.

Мира опустила глаза.

— Он сам так сказал?

— Да. Сам назвал срок. И Верена стояла рядом, все слышала. Мне не пришлось ни у кого выяснять, что происходит.

Дочь долго смотрела на свои руки.

— Я думала, это началось сейчас. Когда вы уже решили…

— Мы не решали. Еще утром я сидела с ним за завтраком и рассказывала, за какой тканью еду. А вечером услышала, что он хочет снова стать семьей с Вереной.

Последние слова дались труднее всего. Я отвела взгляд к окну и увидела, что на стекле осталась полоса после мытья. Почему-то захотелось встать и стереть ее.

Мира шевельнулась рядом.

— Мам, но ты же все равно… Ты для нас…

Она не закончила. Я подождала, пока смогу снова посмотреть на нее.

— Для тебя я мама. Я надеюсь, это не изменилось. А с отцом у меня был брак. Я любила его. Верила, что он любит меня. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Мира кивнула, не поднимая глаз.

— Тогда почему ты спрашиваешь, зачем я ушла именно сейчас?

Она резко выдохнула.

— Потому что я не знаю, что теперь делать! Мы вернулись, а тебя нет. Твоя комната пустая, вещи увезены. Все разговаривают так, будто я должна спокойно это принять, потому что уже взрослая. А я хотела домой. К вам.

Я потянулась к ее руке. Мира позволила взять себя за пальцы, но сама мою ладонь не сжала.

— Я тоже хотела домой, доченька. В тот вечер мне очень хотелось, чтобы все оказалось каким-нибудь ужасным недоразумением. Но отец не ошибся. Он четыре месяца выбирал, что делать, и все это время молчал.

— Я не оправдываю его.

— Я слышу. Только сердиться ты пришла ко мне.

Мира отняла руку.

— А ты хотела, чтобы я пришла и сказала, как хорошо, что ты ушла? Я не могу так сказать. Мне плохо без тебя. И мне страшно, что теперь каждый раз придется думать, кого из вас я обижу.

Мне тоже стало страшно. Я всегда старалась, чтобы дочь могла рассказывать мне о Верене без оглядки. Спрашивала о письмах, слушала о встречах. Сейчас имя ее матери задевало меня даже тогда, когда Мира его не произносила.

— Тебе не нужно выбирать, кого любить, — сказала я. — Но мне нужно, чтобы ты услышала, почему я не могу больше жить рядом с твоим отцом.

Мира отвернулась к зеркалу.

— А до свадьбы ты не могла подождать?

Я не ответила сразу. Смотрела на профиль дочери, на выбившуюся прядь возле щеки. Мне вдруг очень ясно вспомнился вчерашний конверт: я открывала его и надеялась, что сейчас прочту что-нибудь, от чего станет легче.

— До свадьбы еще полтора месяца, Мира.

— Я знаю. Но все уже заказано, гостей пригласили. У родителей Оскара спрашивали, как у нас идет подготовка. Я рассказывала про платье, про сад. Как мне теперь объяснять, почему ты ушла?

— Скажи, что мы разводимся.

— И что папа снова с моей матерью? Ты представляешь, как это будет звучать?

— Представляю. Но это произошло.

Она встала и отошла к окну. Я осталась на стуле. Руки замерзли, хотя в комнате было тепло.

— Я не прошу тебя его простить, — сказала Мира. — Только дождаться свадьбы. Можно ведь жить отдельно, а домой приходить. Папа сказал, что тебе ничего не запретят. Ты могла бы продолжить подготовку, мы бы виделись каждый день. А потом уже…

Она обернулась и осеклась.

Я медленно поднялась.

— Что потом?

— Потом вам не пришлось бы так часто встречаться.

У меня защипало в глазах. Я стиснула край стола, стараясь не расплакаться перед дочерью.

— Ты предлагаешь мне приходить туда каждый день, встречать Верену, слушать отца и продолжать устраивать ваш праздник. Ты правда думаешь, что для меня это будет легче, чем сейчас?

— Я думаю, что нам всем было бы легче! Ты не одна в этой семье, мам.

Эта фраза попала так больно, что я ответила раньше, чем успела сдержаться:

— Тебя волнует только, кто доделает твою свадьбу.

Мира застыла.

Я сразу поняла, что сказала лишнее. Она пришла ко мне, обняла, принесла кулек с булочками. Но я все еще стояла, держась за стол, и не могла заставить себя произнести что-нибудь мягче.

— Ты правда так думаешь? — спросила она.

Я опустила глаза.

— Мне сейчас кажется, что ты совсем меня не слышишь.

— А ты меня слышишь? Я говорю, что мне тебя не хватает. Что я возвращаюсь домой и не знаю, к кому идти. А ты сразу — платье, свадьба. Как будто мне от тебя больше ничего не нужно.

У нее задрожали губы. Я потянулась к ней, но Мира отступила.

— Не надо.

Я остановилась.

Дочь отвернулась, вытерла щеку пальцами. Я достала из кармана платок и положила на стол рядом с ней. Несколько мгновений мы стояли молча. Во дворе кто-то рассмеялся, потом захлопнулась дверь соседней мастерской.

Мира взяла платок.

— Давай хоть платье посмотрим, — сказала она. — Я не могу сейчас так разговаривать.

Я посмотрела на закрытый тканью шелк. С утра я соединила юбку с лифом временными стежками и вметала рукава: для примерки все было готово. Мне вдруг тоже захотелось заняться знакомой работой. Встать за спиной дочери, поправить складку, попросить повернуться. Хотя бы несколько минут понимать, что я делаю.

— Хорошо. Только сначала умойся. Вода наверху, я принесу.

— Я сама. Покажи, куда идти.

Я проводила ее до лестницы. Мира поднялась, а я осталась внизу и сняла покрывало со стола.

Когда дочь вернулась, лицо у нее было влажным. Платок она держала в руке.

— У тебя наверху совсем маленькая комната.

— Мне хватает.

— Ты говоришь так, будто тебе все это нравится.

Я подняла платье за плечи.

— Мне здесь есть где спать и работать. Сейчас для меня это важно.

Мира взяла платье и ушла за ширму. Я положила рядом с зеркалом игольник и мерную ленту.

— Поможешь? — позвала дочь.

Я подошла и придержала спинку, пока она поворачивалась к зеркалу. Временная застежка не держала верх как следует; я сколола ткань и поправила шов на талии.

Сливочный шелк шел Мире. На фоне светлого платья ее глаза казались темнее, а открытая шея — тоньше, чем в повседневной одежде. Она посмотрела на себя в зеркало, провела ладонями по юбке и чуть выпрямилась.

Я помнила этот жест. Она так же стояла перед зеркалом, когда мы впервые приложили к ней купленную ткань.

— Здесь хорошо? — спросила я, проверяя, не давит ли под рукой.

Мира подняла локоть.

— Да.

Я попросила ее пройти несколько шагов, потом повернуться. На левом плече ткань легла хуже, чем я ожидала. Нужно было поправить наметку. Я взяла булавку и остановилась: руки заметно дрожали.

Мира смотрела на меня через зеркало.

— Ты все равно думаешь, что я пришла из-за платья.

— Я сейчас думаю, как поправить тебе плечо.

— Но ты это сказала.

Я опустила руку с булавкой.

— Сказала.

Она отвернулась от зеркала.

— Ты же сама помогала нам общаться с Вереной. Говорила, что я могу позвать ее, когда захочу. А теперь я не знаю, можно ли вообще произнести при тебе ее имя.

Я положила булавку в игольник.

— Ты можешь с ней встречаться. Можешь любить ее. Я не стану просить тебя перестать. Но я не смогу слушать о ней так же спокойно, как раньше. Пока не смогу.

— А я должна делать вид, что мне не хочется с ней общаться?

— Нет. И я не должна делать вид, что мне не больно. Нам придется привыкнуть к тому, что теперь это так.

Мира обхватила себя руками. Юбка сдвинулась, потянув временный шов на талии.

— Осторожно, здесь пока наметка, — сказала я и тут же пожалела: дочь резко подняла на меня глаза.

— Я помню.

Я снова потянулась к плечевому шву, но дочь смотрела на меня с таким обиженным недоверием, что я остановилась. Пришлось отложить булавки.

— Давай сегодня снимем платье, — сказала я. — Я не смогу сейчас сделать примерку как следует.

Мира молча повернулась спиной. Пока я вынимала булавки, она смотрела в окно. Я старалась не касаться ее кожи: боялась, что дочь снова отстранится, а я не сумею это скрыть.

За ширмой зашуршала ткань.

— Что теперь будет с платьем? — спросила она оттуда.

— Я его закончу. Оно твое, Мира. Я не передумала тебе его шить.

Она ничего не ответила.

— Когда захочешь прийти на другую примерку, напиши, — добавила я. — Договоримся о времени. Сегодня мы обе слишком расстроены.

Дочь вышла в своем платье. Свадебное держала на согнутой руке, поддерживая юбку второй ладонью. Я забрала его и положила на стол.

Мира надела накидку, не сразу попав крючком в петлю.

— Я не знаю, когда приду.

— Я понимаю.

Она посмотрела на кулек с выпечкой.

— Ты хоть поешь. Ты с утра что-нибудь ела?

Я кивнула, хотя уже не помнила, был ли завтрак. Хотелось обнять ее еще раз, но я не решилась сделать это первой.

У двери Мира остановилась.

— Я пойду домой.

— Хорошо. Доченька…

Она обернулась. Я смотрела на нее и пыталась найти слова, которые не потребовали бы немедленного ответа.

— Я рада, что ты пришла.

Мира прикусила губу, потом кивнула и вышла.

Я закрыла дверь не сразу. Смотрела, как она проходит через двор, придерживая накидку у горла. Возле ворот дочь остановилась, будто хотела оглянуться, но потом свернула на улицу.

Я вернулась к столу. Платье лежало так, как я его положила, с подвернувшимся рукавом. Под ним осталась мерная лента.

Мне хотелось пойти за Мирой. Позвать, сказать, что я вовсе не считаю ее равнодушной, что не могла снова оправдываться за то, что ушла. Но я представляла, как догоняю ее у ворот и снова начинаю объяснять. Она будет плакать посреди улицы, а я опять скажу что-нибудь не то.

Я села и закрыла лицо руками.

До прихода дочери я боялась, что она перестанет называть меня мамой. Она называла. Обнимала. Заметила, что я не ела. И все равно просила вернуться туда, где мне было невыносимо оставаться.

Я не знала, как вместить все это в один разговор.

Кулек я открыла, когда выпечка давно остыла. Отломила небольшой кусочек, потом еще один. Корица пахла так же, как всегда. Я сидела рядом с недошитым платьем дочери и ела принесенную ею булочку, стараясь не думать, что сейчас Мира рассказывает отцу.

На следующее утро я оставила возле входа записку, что откроюсь после полудня, и пошла в городскую контору.

Накануне я дважды проверила документы. Теперь все равно остановилась возле крыльца, раскрыла сумку и посмотрела, на месте ли папка. Из ее края выглядывало свидетельство о рождении. Я поправила бумагу и поднялась по ступеням.

Рейнар уже ждал в приемной. Когда я вошла, встал и убрал свою папку со скамьи, освобождая мне место.

— Доброе утро.

— Доброе.

Я села. На нем был темный сюртук, в котором он обычно ездил по делам. Манжеты застегнуты, волосы аккуратно убраны. Он повернулся ко мне, и я уловила знакомый запах мыла.

Еще две недели назад я могла поправить ему воротник, не задумываясь. Сейчас следила, чтобы наши рукава не соприкасались на узкой скамье.

— Мира вчера вернулась расстроенная, — сказал он негромко.

— Я знаю. Мы тяжело поговорили.

— Она сказала, ты считаешь, что ей нужно только платье.

Я прижала папку к коленям.

— Я обидела ее. Сказала лишнее.

Рейнар посмотрел на меня, будто собирался продолжить, но я заговорила раньше:

— А она рассказала мне, что ты говорил с ней еще до поездки к Оскару. Будто мы давно решили разойтись. Что я сама хочу уехать и вернуться к работе.

Он отвел взгляд к двери писца.

— Я хотел ее подготовить.

— К чему? Я тогда еще ничего не знала.

— Лидия, ты же понимаешь, я не мог сразу сказать дочери…

— Но мог сказать, что мы все обсудили. И когда я ушла, она решила, что я сама согласилась, а потом вдруг передумала. Ты так ей объяснял?

Рейнар потер пальцем переносицу.

— Я говорил, что мы стали дальше друг от друга. Что тебе, возможно, захочется своей жизни. Мира могла понять это иначе.

Я посмотрела ему в лицо. Мне было знакомо это осторожное «могла понять». Вчера дочь повторяла его слова с такой уверенностью, что я видела, какого труда ей стоит поверить мне.

— Она не придумала, что я собиралась уехать. Я действительно хочу работать. Теперь. Но тогда я готовилась к свадьбе дочери и думала, что после нее у нас с тобой будет больше времени друг для друга.

Он опустил глаза на мои руки.

— Я должен был поговорить с тобой раньше.

— Да. Со мной. Прежде чем объяснять дочери, чего я якобы хочу.

В приемную вошел служащий и попросил нас пройти. Я поднялась, не дожидаясь, пока Рейнар подаст руку.

Писец был тот же, с рыжеватой бородой. На столе уже лежали наши бумаги. Он сверил имена, спросил, сохранилось ли мое решение, и я ответила, что сохранилось.

Рейнар сел рядом. Когда писец дошел до условия о выплате, муж вынул из папки квитанцию и положил перед ним.

— Деньги внесены утром. Полная сумма по договору.

Писец проверил отметку и кивнул.

Я смотрела на квитанцию. До этой минуты мне казалось, что Рейнар еще попытается отложить оформление, найти какую-нибудь причину подождать. Но он пришел вовремя и внес всю сумму.

Писец повернул ко мне следующий лист.

— Сведения верны? Прочитайте, пожалуйста, прежде чем подписывать.

Я читала медленно. Дата нашего брака, имена, основание расторжения, сумма выплаты. В одной строке было слишком тесно, и окончание моей фамилии почти упиралось в край.

Рейнар ждал. Один раз поправил манжету и положил руки на колени.

— До того как мы закончим, — сказал он, — я хотел бы договориться о том, как мы сообщим об этом семье. Не вносить ничего в документы. Просто договориться между собой.

Я подняла глаза.

— О чем именно?

— До свадьбы не делать объявлений. Пусть все пройдет спокойно. Близким я объясню, что ты сейчас занимаешься работой и живешь отдельно. После свадьбы мы скажем о разводе.

Писец отложил перо и посмотрел на нас. Рейнар продолжил, понизив голос:

— Я не прошу тебя возвращаться. Только не добавлять Мире еще и разговоры со всеми родственниками. Ты видела, как она переживает.

Я положила лист на стол.

— Она переживает в том числе потому, что ты уже рассказал ей обо мне то, чего не было.

— Я не собираюсь ни в чем тебя обвинять.

— А я не собираюсь скрывать, что мы развелись. Если спросят, отвечу. И фамилию оставлять ради того, чтобы никто не заметил перемен, я не буду.

Рейнар нахмурился.

— Ты хочешь, чтобы каждый знал, что произошло?

— Я хочу иметь возможность сказать правду о своей жизни. Не подбирать объяснение, которое удобно тебе.

Он откинулся на спинку стула. Я увидела, что задела его, и на мгновение испугалась: сейчас начнется еще один долгий разговор, в котором мне придется доказывать, что я не пытаюсь испортить свадьбу дочери.

Но Рейнар только посмотрел на писца.

— Хорошо. Закончим оформление.

Я снова взяла лист. Перечитала последнюю строку и подписала. Рейнар подписал свой экземпляр следом.

— Какую фамилию вы будете носить после расторжения брака? — спросил писец.

— Мерр. Девичью.

Он сверился со свидетельством о рождении и внес запись. Пока чернила подсыхали, велел служащему принести выплату.

Деньги лежали в двух небольших холщовых мешочках. Служащий развязал их, высыпал монеты на поднос и предложил пересчитать. Я считала медленно, отделяя уже проверенные. Рейнар стоял у окна и смотрел на площадь.

Девяносто шесть серебряных.

Сумма сошлась. Я подписала расписку в получении, убрала деньги в сумку, а поверх положила выданные бумаги.

— Брак расторгнут, — сказал писец. — Оформление завершено. Ваш экземпляр, госпожа Мерр.

Я взяла лист обеими руками, чтобы не загнуть край, и вложила в папку. Теперь в ней лежало свидетельство о расторжении нашего брака.

Рейнар забрал свои бумаги. Мы вышли вместе, и мне пришлось остановиться в дверях, пропуская женщину с ребенком. Рейнар придержал створку.

На крыльце было солнечно. Я надела перчатки, не сразу попав пальцем в нужное место.

— Я могу тебя довезти, — сказал Рейнар. — Карета рядом.

— Спасибо. Я пройдусь.

Он посмотрел на сумку у меня в руке.

— Далеко идти?

— Не очень.

— Лидия…

Я подняла на него глаза. На мгновение мне показалось, что он сейчас скажет что-то, чего я не ожидала. Вспомнит о нас, спросит, как я сплю в чужой комнате, скажет, что ему тоже больно.

— Поговори с Мирой еще раз, — попросил он. — Она к тебе прислушивается. Ей нужно понять, что мы не собираемся переставать быть ее родителями.

Я опустила руки.

— Я с ней поговорю. О нас с ней. А о том, что сказал ей ты, придется поговорить тебе самому.

Рейнар сжал губы, но спорить не стал. Я попрощалась и спустилась по ступеням.

Мне казалось, что после оформления я обязательно почувствую перемену сразу. Облегчение, злость, хоть что-нибудь достаточно ясное. Вместо этого я шла по улице и все время проверяла рукой, закрыта ли сумка. Документы были на месте. Деньги тоже.

Возле булочной я остановилась. В окне раскладывали свежую выпечку, и я вспомнила вчерашний кулек Миры. Захотелось вернуться домой, нарезать булочки, позвать ее к столу. На несколько мгновений я даже увидела перед собой нашу столовую.

Потом повернулась и пошла к ремесленному двору.

В мастерской сняла перчатки и положила папку в ящик. Деньги отнесла наверх, убрала в сундук вместе с брачным договором. Больше мне не назначили ни одной даты, когда нужно было прийти к писцу.

Я осталась возле сундука, придерживая открытую крышку.

Сверху лежала моя шаль. Под ней — маленький мешочек с украшениями и обручальным кольцом. Я не стала его открывать. Закрыла сундук, села на кровать и позволила себе немного посидеть, не придумывая, что нужно сделать дальше.

Внизу стукнула дверь. Я подняла голову, потом вспомнила, что это соседний вход, где работал переплетчик. В моей мастерской дверь оставалась запертой.

Я спустилась и сняла записку о позднем открытии. На столе под тканью лежало платье Миры. Синее платье госпожи Пелт висело за ширмой. Мне нужно было закончить обещанную работу, и теперь я могла покупать для нее необходимые мелочи, не пересчитывая каждый раз остаток до выплаты.

Я открыла тетрадь на записи о платье госпожи Пелт. Прочитала свои пометки, посмотрела за окно, снова прочитала. Работу следовало отложить хотя бы на час. Я взяла кувшин и вышла за водой.

Гаррет возвращался через двор со свертком под мышкой. Поздоровался, придержал калитку и посмотрел на меня внимательнее.

— Тяжелый день?

Я остановилась возле помпы. Еще вчера на такой вопрос постаралась бы ответить что-нибудь обычное.

— Сегодня я развелась с мужем.

Гаррет помолчал, перекладывая сверток в другую руку.

— Рута дома. Хотите, я ее позову?

— Нет, спасибо. Я побуду одна.

— Хорошо.

Он пошел к своей мастерской. Я поставила кувшин под струю и слишком поздно перестала качать: вода перелилась через край, намочила пальцы. Пришлось немного отлить, прежде чем нести обратно.

Гаррет не обернулся. Возле своей двери окликнул работника, и они заговорили о каком-то заказе. Я отнесла воду к себе.

Назавтра я смогла работать дольше. Поправила боковой шов синего платья, закрепила карман, проверила, не тянет ли подкладка. После обеда отутюжила обработанные места и повесила платье так, чтобы оно не помялось. До прихода госпожи Пелт оставалось еще три дня.

Мира не писала. Я несколько раз доставала ее прежнее письмо, но нового смысла в нем не находила. Своих слов на примерке тоже не могла забыть. Я сказала дочери, что ее волнует только свадьба, и теперь каждый раз вспоминала, как она отступила от меня.

Я взяла чистый лист.

«Доченька, я была несправедлива, когда сказала, что тебя волнует только свадьба. Я знаю, что тебе меня не хватает. Мне тебя тоже. Прости за те слова. Мама».

Дальше хотелось объяснять, почему я сорвалась. Я даже начала следующую строку и остановилась: все это уже говорила ей возле примерочного зеркала. Переписала короткую записку начисто, сложила и надписала конверт.

На почте назвала знакомый адрес дома Эстен и оплатила доставку. Пока служащий ставил отметку, смотрела на имя дочери. Может быть, она пока не захочет отвечать. Но прочитать, что я сожалею о своих словах, она должна была уже сейчас.

Ближе к вечеру я зашла в небольшую мастерскую, где писали вывески и таблички для лавок. Хозяин выложил передо мной две дощечки и спросил, что требуется написать.

Я вынула листок с заготовленной надписью. Он прочитал, взял карандаш и наметил строки на дереве.

— Фамилия с двумя «р»?

— Да. Мерр.

— А ниже — «Платья и переделка»? Все верно?

Я кивнула. Он показал, какого размера будут буквы, предложил темную краску на светлом дереве и назвал цену. Я выбрала простую дощечку, без рамки и узора, заплатила шестнадцать медяков и договорилась, что завтра после обеда ее принесут и закрепят возле двери.

На обратном пути купила хлеб и немного яблок. Я все еще искала глазами улицу, на которую нужно было свернуть к дому Эстен, и каждый раз замечала это слишком поздно. В этот вечер свернула к своей мастерской сразу.

На следующее утро я пришила нижнюю пуговицу на платье госпожи Пелт и еще раз проверила подкладку. Готовый заказ повесила за ширмой. До выдачи оставалось два дня.

Ответа от Миры пока не было. Я убрала ее прежнее письмо в ящик с личными бумагами и освободила стол для работы.

Вывеску принесли после обеда. Краска уже высохла, но еще пахла. Мастер приложил дощечку к стене и попросил посмотреть, ровно ли она стоит.

Я вышла во двор, отошла на несколько шагов. Рядом виднелась лестница в мою комнату, под навесом лежали чужие колеса. Дверь мастерской была открыта; сквозь нее можно было увидеть край стола и два стула, которые я так и не раздвинула после прихода Миры.

— Чуть выше слева, — сказала я. — Теперь хорошо.

Мастер закрепил дощечку, убрал инструмент и ушел. Я заменила старый листок у косяка короткой запиской с часами приема.

«Лидия Мерр. Платья и переделка».

Я провела пальцем по краю дощечки и вернулась к работе, оставив дверь открытой.

На сливовом платье было семь крошечных пуговиц, обтянутых той же тканью. Заказчица расстегивала их осторожно, придерживая петли ногтем, и я сразу подумала, что вещь она бережет.

— Снаружи еще совсем хорошее, — сказала она. — А внутри посмотрите, что стало. Особенно под руками.

Я помогла ей за ширмой снять платье, затем отнесла его на стол и вывернула лиф. Подкладка истончилась возле пройм, на спине разошлась по старому шву. Верхняя ткань действительно сохранилась: ни вытертых локтей, ни залоснившихся боков. Платье стоило переделать.

— Заменим подкладку в лифе, — сказала я. — Юбку трогать незачем, там все целое.

Женщина достала из сумки отрез тонкого льна. Его оказалось достаточно. Я проверила ткань на свет, потерла край между пальцами, потом еще раз посмотрела на платье. Мне представлялась обычная работа на несколько часов: снять старое, по нему выкроить новое, аккуратно собрать.

— Два серебряных. Половину оставите сейчас, остальное при получении. Через три дня, после двух, сможете прийти?

Она заметно обрадовалась.

— Смогу. Я боялась, вы скажете, что дешевле новое сшить.

— Нет, зачем же. Оно вам хорошо сидит.

Пока заказчица переодевалась в принесенное с собой платье, я записала условия. Убрала внесенную монету и проводила женщину до двери.

Это был первый заказ после развода, принятый уже на новую фамилию. Я вернулась к столу в хорошем настроении. До вечера оставалось много времени; я собиралась закончить основную работу, а потом пройтись к реке. За две недели я успела узнать дорогу до почты, лавок и городской конторы, но ни разу не вышла просто погулять.

Первый час ушел на то, чтобы понять, насколько я ошиблась.

Подкладку пришивали одновременно с верхом платья. Рукава и складки на талии крепились сразу к обоим слоям. Чтобы убрать истончившуюся ткань, пришлось распустить эти швы, предварительно закрепив все, что могло разойтись.

Снятую подкладку я разложила на столе. Местами ее стянули прежними заплатами, и использовать ее как готовую выкройку было нельзя. Требовалось заново проверить размеры по самому платью.

За окном прошла Рута с корзиной. Мы поздоровались через открытую дверь, и я вдруг заметила, что свет уже падает на другой край стола.

Я еще даже не начала кроить.

Первой мыслью было, что заказчица могла предупредить о прежней переделке. Потом я вспомнила, как сама уверенно назвала цену, почти не заглянув под отделку. Женщина принесла платье, дала мне его осмотреть и согласилась на мои условия. Откуда ей было знать, какие швы окажутся общими?

К закрытию на столе лежали кусочки старой подкладки, а новое полотно оставалось целым. Я убрала платье в корзину, чтобы освободить место для завтрашней выдачи. На соседнем стуле лежала моя шаль, приготовленная для прогулки.

Все-таки я взяла ее и вышла. Дошла до лавки, купила хлеб, постояла на углу. К реке нужно было повернуть направо. Я посмотрела туда, потом на небо: до темноты еще хватало времени.

И вернулась к работе.

Вечером я выкроила новую подкладку и сметала ее. Когда поднялась к себе, еда в горшке остыла. Я поужинала, не разогревая, а перед сном долго растирала затекшую шею. Особенно досадно было оттого, что еще утром я считала эти два серебряных удачным заработком.

Госпожа Пелт пришла на следующий день к полудню, как мы и договорились. На этот раз без книг, зато с небольшим зонтиком, хотя утро выдалось ясное.

— Сегодня, говорят, будет дождь, — объяснила она, заметив мой взгляд. — В прошлый раз я промокла, пока стояла у зеленщика.

Я повесила ее накидку и достала синее платье. Заказчица провела ладонью по шерсти, прежде чем уйти за ширму.

— Нравится мне этот цвет. Все время возвращаюсь к нему, сколько бы ни покупала другого.

— Хорошо, что вернулись и к платью. Теперь можно будет носить его спокойно.

Она вышла, застегивая последнюю пуговицу, и сразу села на предложенный стул.

Я присела рядом, проверила линию талии и попросила ее наклониться.

Госпожа Пелт потянулась вниз, словно доставала сумку из-под кресла, затем выпрямилась и повернулась на стуле.

— Вот теперь могу дышать и разговаривать одновременно. Для меня это очень удачное сочетание.

Я улыбнулась и попросила ее встать. Справа больше не собиралась косая складка. Подкладка лежала свободно, не выпирала и не тянула за собой верх. Госпожа Пелт посмотрела в зеркало, поправила волосы, а потом достала из сумки связку ключей.

Она опустила их в карман, прошлась к окну и вернулась.

— Вот. Сразу рукой нахожу. У меня в другом платье карман такой, будто его специально прятали от хозяйки.

Она огладила юбку и довольно кивнула.

— Я в нем и пойду. Сколько осталось?

— Один серебряный.

Она заплатила, дождалась, пока я внесу сумму в тетрадь, и развернула принесенный для старого платья платок. Я помогла уложить вещи.

— Мне понадобится летняя одежда, — сказала она. — И дочерям тоже. Они скоро обе приедут, будем разбирать, что у кого осталось с прошлого года. Вы новые платья шьете?

У меня сразу возникло желание сказать, что шью любые и к любому сроку. Вчерашний вечер вспомнился достаточно вовремя.

— Шью. Лучше приходите вместе, посмотрим, что именно вам нужно. Обсудим фасоны и сколько вещей вы хотите заказать, а потом я скажу цену и срок.

— Мне нужно, чтобы можно было сидеть на веранде, ходить по саду и не переодеваться к каждому чаю. Старшая опять захочет что-нибудь светлое. Младшая будет уверять, что ей вообще ничего не требуется, пока не увидит чужие покупки.

— Значит, сначала выслушаем всех троих, — сказала я. — Если есть любимые вещи, которые удобно носить, принесите. По ним легче понять, что вам подходит.

Госпожа Пелт подумала и кивнула.

— Я напишу, когда договорюсь с дочерьми. Только не давайте мне заказать опять все синее.

— Вы же сказали, что любите этот цвет.

— Люблю. Поэтому с ним у меня и так все в порядке.

Я рассмеялась и проводила ее. Возле ворот она раскрыла зонтик: на камни уже падали первые крупные капли.

Потом я вернулась к тетради и посмотрела на запись о выданном платье. Женщина ушла в нем и обещала вернуться с дочерьми. К сливовой подкладке я села уже с меньшей досадой.

Остаток дня и следующий я занималась подкладкой между посетительницами. Больше всего времени потребовали рукава: новую ткань нужно было закрепить так, чтобы она не тянула при движении.

К вечеру работа была закончена. Снаружи почти ничего не изменилось, а внутри теперь лежала новая гладкая ткань.

Хозяйка сливового платья пришла на следующий день после двух, как мы и договаривались. Я попросила ее поднять руки, сесть, наклониться, застегнуть платье самой. Женщина все сделала, потом провела пальцами внутри возле проймы.

— Совсем по-другому. Больше не цепляет.

— Там теперь гладкий шов. Но если после носки где-нибудь начнет тянуть, зайдите, посмотрю.

Она отдала оставшийся серебряный и спросила, можно ли осенью принести теплую юбку. Я ответила, что можно. Пока мы складывали платье в сверток, она еще раз поблагодарила меня. Рассказывать ей, сколько я провозилась, было незачем.

Вечером я подсчитала время и долго смотрела на итог. За каждый час получилось заметно меньше, чем на простом укорачивании подола. Часть заработка я потратила еще и на дополнительное освещение — два вечера просидела с лампой.

На следующей странице сделала короткую пометку: прежде чем назначать цену замены подкладки, проверить, как она соединена с верхом. При сомнениях просить оставить вещь для осмотра и давать ответ позже.

Через неделю после развода, утром, я приняла два повседневных платья: нужно было укоротить подолы. Обошла заказчицу, попросила надеть туфли, с которыми она собиралась их носить, проверила ширину юбок. Назвала двадцать четыре медяка за обе вещи и предложила забрать через два дня, после полудня.

Мира по-прежнему не отвечала. После утренней почты я еще некоторое время прислушивалась к шагам во дворе, потом убрала свадебное платье на полку в его короб. Для следующей примерки все было под рукой. Я не стала снова его доставать, чтобы проверить левое плечо: без дочери все равно нельзя было закончить подгонку.

Работу для посетительниц я завершила в четыре. Подмела, разобрала остатки ниток и поднялась наверх поставить ужин греться. Капусту с мясом я приготовила накануне; сегодня достаточно было подлить немного воды и оставить горшок у жара. Спустилась закончить собственную блузку, у которой давно хотела переделать слишком узкие манжеты.

К вечеру в мастерской стало душно. Левая створка была открыта с утра, а правую я снова попыталась сдвинуть и только больно уперлась ладонью в ручку.

— Она у вас всегда так?

Гаррет стоял за окном, по другую сторону узкой полосы земли под стеной. Рукава он закатал, в одной руке держал связку ключей. Во дворе уже закрывали мастерские.

— С самого начала, — ответила я. — Иногда поддается, если приподнять. Но сегодня не получилось.

Он подошел ближе и посмотрел на нижний край рамы.

— Хотите, проверю? Похоже, здесь цепляет. Если дело только в этом, недолго исправить.

Я убрала руку с ручки.

— Посмотрите, пожалуйста. Я уже устала с ней бороться.

Гаррет обошел угол и вошел через дверь. Я отодвинула стул, освобождая ему место. Он открыл створку настолько, насколько она позволила, осмотрел петли и провел пальцем по дереву снизу.

— Вот тут видно, где трет. Немного сниму, потом еще раз примерим. Только придется отнести к себе, здесь неудобно.

Я помогла убрать со стола то, что могло помешать. Гаррет принес инструменты, снял створку и вынес во двор, держа обеими руками за раму. Я вернулась к блузке, сделала несколько стежков и снова посмотрела через окно.

В мастерской напротив Гаррет положил створку на верстак. Йост что-то спросил, показав в сторону незаконченного экипажа. Гаррет ответил, и старший мастер кивнул, убирая за спину длинный кожаный фартук.

Я не слышала их слов. Видела только, как Гаррет наклоняется над деревом, как придерживает раму, проверяя край. Потом опустила глаза к блузке и поняла, что держу иглу в воздухе.

Когда Гаррет вернулся, во дворе остались лишь мы и переплетчик, который запирал свою дверь. Я придержала створку, пока он закреплял ее на месте. Возле моего плеча двигался его локоть. На предплечье виднелась короткая светлая царапина, возле запястья темнели волосы.

— Попробуйте, — сказал он, отступая.

Я открыла окно. Закрыла. Снова открыла, уже без прежнего осторожного усилия.

— Теперь хорошо. Спасибо вам.

Гаррет собрал инструмент, смел несколько стружек с подоконника в ладонь.

— Если опять начнет задевать, скажите. Но пока должно хватить.

Я принесла ему тряпку. Он вытер руки, и я почему-то не сразу отпустила край ткани. Наши пальцы соприкоснулись. Гаррет посмотрел на меня, потом на тряпку, которую мы держали вдвоем.

Я разжала руку.

— Вы уже собирались домой?

— Да. На сегодня закончил.

Он не двинулся к двери, ожидая, что я скажу дальше. Я могла еще раз поблагодарить его. Вместо этого подумала о горшке наверху, о двух стульях, о том, как после его ухода опять станет тихо.

— У меня есть ужин. Капуста с мясом, хлеб. Останетесь?

Гаррет чуть помедлил.

— За окно меня кормить не обязательно, Лидия.

— Я знаю. Мне хочется с вами посидеть.

Сказала и почувствовала, как нагрелось лицо. Смотреть на него было неловко, отводить глаза — еще хуже.

Гаррет положил ключи рядом с инструментом.

— Тогда останусь. Я только унесу все это и вымою руки.

Пока его не было, я освободила угол стола, застелила старой скатертью и принесла сверху две миски. За хлебом пришлось подниматься еще раз. На лестнице я остановилась, прижав каравай к груди: я приглашала мужчину к ужину и не знала, как вести себя, когда он вернется.

С Рейнаром у нас давно сложились привычки. Я знала, куда он сядет, что попросит передать, на какую тему охотно заговорит. Здесь предстояло спрашивать обо всем. Даже о том, любит ли Гаррет капусту, я вспомнила уже после приглашения.

Он вошел, когда я ставила горшок на толстую доску поверх скатерти. Придвинул хлеб поближе к мискам и сел напротив, вытянув ноги так, чтобы мы не толкались под столом.

Первые минуты я больше смотрела на его тарелку, чем ела сама. Он попробовал капусту, отломил хлеба и попросил передать соль. Я потянулась сразу же и едва не опрокинула свою кружку.

Гаррет успел подхватить ее.

— Она пустая, — сказал он. — Ничего бы не случилось.

— Знаю. Просто забыла налить воду.

Я взяла кувшин, наполнила обе кружки и наконец села ровно. Гаррет продолжал есть.

— Вкусно, — сказал он после нескольких ложек. — Я обычно покупаю ужин по дороге. У женщины возле кузницы. Но у нее сегодня наверняка опять похлебка, она готовит ее на три дня сразу.

— Моя капуста тоже вчерашняя.

— Значит, я удачно сменил место ужина.

Я засмеялась. Гаррет поднял глаза от миски и улыбнулся в ответ. На его щеке появилась неглубокая складка, которую я прежде не замечала.

— Вы совсем не готовите? — спросила я.

— Готовлю, когда есть время. Мясо пожарить могу. Кашу сварить. С остальным проще купить у того, кто умеет лучше меня.

— А я за последние дни несколько раз ела остывшую. Все никак не могла управиться с одной подкладкой.

Он отложил ложку.

— Что оказалось не так?

Я рассказала о сливовом платье. Гаррет слушал, время от времени кивая.

— Вы заранее назвали цену?

— Да. И срок. Со сроком справилась, а заработала меньше, чем могла бы на более простой работе. Самое неприятное, что я знала, как устроено такое платье. Просто решила, что посмотрела достаточно внимательно.

— Бывает. Мне однажды принесли дверь, которая плохо закрывалась. Я сказал: к обеду сделаю. Думал, петлю поправить. А дерево возле нее растрескалось, пришлось менять целый кусок.

— И к обеду вы успели?

— К следующему. Заказчик собирался в тот день уезжать. Пришлось объясняться.

Гаррет взял хлеб и некоторое время рассматривал корку.

— До сих пор не люблю вспоминать, как уверенно обещал ему: «Пустяки, подождите немного».

Я хорошо представляла его голос. Сама почти так же разговаривала с женщиной в сливовом платье.

— Она еще поблагодарила меня, — сказала я. — А я стояла и думала, сколько времени потеряла. Потом стало стыдно. Она ведь довольна тем, за что заплатила.

— Результат ей подошел?

— Да. Все получилось.

— Тогда хотя бы переделывать второй раз не придется.

Я посмотрела на него и улыбнулась.

— Вы умеете утешить.

— Смотря чем. Еще могу сказать, что шторки, которые вы чинили, сидят как надо. Их уже поставили в экипаж.

Это было приятно услышать. Я спросила, много ли у него сейчас работы, и Гаррет рассказал о двух дорожных экипажах. Один хозяин хотел побольше места для багажа, другой — чтобы внутри было удобно ехать с детьми. Мне понравилось, как Гаррет говорил о расстоянии между сиденьями: сразу представлял людей, которым придется провести там несколько часов.

— Не люблю, когда карета снаружи красивая, а внутри взрослому человеку ноги поставить некуда, — сказал он. — Потом подушек натолкают и уверяют, что так удобнее.

— В платьях тоже иногда предлагают потерпеть ради красоты.

— Вы предлагаете?

— Я обычно предлагаю выпустить боковой шов.

Он рассмеялся, и я заметила, что уже не слежу за каждой своей репликой.

Когда я потянулась за горшком, Гаррет спросил, можно ли еще. Я положила ему добавку. Мне было приятно, что он ест с аппетитом, но еще больше нравилось, что во время разговора он не переставал смотреть на меня.

— Вы давно шьете? — спросил Гаррет.

— С детства училась у матери. Потом мы вместе работали в мастерской. После замужества я шила для себя и дочери. За чужие заказы почти не бралась.

Я оглядела свою мастерскую, полки с коробками, приготовленные для переделки вещи.

— Когда вернулась сюда после оформления развода, было хорошо, что здесь меня ждала работа. В тот день не смогла за нее сесть, зато на следующий уже справилась.

Слово «развод» я произнесла спокойно. На несколько мгновений сама прислушалась к нему, как к чужому. Гаррет не переменился в лице, только отодвинул пустую миску, чтобы не мешала руке.

Я посмотрела на его левую руку, лежавшую на краю стола.

— Вы один живете?

Вопрос прозвучал слишком отчетливо. Я взяла кружку, хотя пить не хотелось.

— Один. Четыре года назад развелся.

— Простите. Я не знала.

— Вы и не должны были знать. Я не рассказывал.

Он произнес это без неловкости. Мне стало легче, и я поставила кружку обратно.

— Дети есть?

— Нет. Бывшая жена теперь в другом городе. Мы давно живем каждый своей жизнью.

Я кивнула. Подробностей он не предложил, и я не стала спрашивать. Мне хватило того, что за этим столом не сидел чей-то муж, который потом вернется домой и придумает объяснение, где задержался.

За окном было еще светло. Рута прошла через двор, увидела нас и подняла руку в приветствии. Я ответила. Она не подошла, скрылась в своей двери, и я услышала, как скрипнул засов.

— Ваша хозяйка, кажется, рано ложится, — сказал Гаррет.

— Зато утром уже на ногах, когда я только открываю глаза. В первые дни все боялась разбудить ее, если пойду за водой.

Я посмотрела вслед Руте и улыбнулась.

— А мне нравится утро, когда никуда не нужно торопиться. Проснуться, полежать еще. Иногда почитать прямо в кровати. Только давно так не получалось.

— А я просыпаюсь рано, даже когда свободен. Потом думаю, чем себя занять, чтобы никому не мешать.

— И идете в мастерскую?

Гаррет усмехнулся, но не сразу ответил.

— Раньше почти всегда шел. Теперь стараюсь хотя бы не каждый свободный день проводить там.

— Получается?

— По-разному. Сегодня, как видите, не ушел после закрытия.

Я провела пальцем по краю кружки.

— Вы сначала чинили окно.

— Окно я закончил уже довольно давно.

Мы посмотрели друг на друга. Я почувствовала, что улыбаюсь, и не стала этого скрывать.

Гаррет откинулся чуть назад. У ворота его рубашки разошлись две верхние пуговицы; ниже шеи виднелась загорелая кожа. Я уже замечала, что он красивый мужчина. Сейчас впервые захотелось приблизиться настолько, чтобы почувствовать его тепло без случайного касания.

Я поднялась убрать посуду.

— Можно оставить пока, — сказал он. — Если вы не устали от меня, давайте еще посидим.

Он посмотрел на меня снизу вверх, все еще держась за край своей кружки. Я собрала миски в одну стопку, отодвинула их и снова села. До его колена оставалось совсем немного места. Я поправила юбку, но стул дальше не отодвинула.

— У вас дочь взрослая? — спросил он.

— Девятнадцать. В конце июня выходит замуж.

Произносить это было приятно даже сейчас. Я вспомнила Миру перед зеркалом, светлый шелк, то, как она невольно выпрямилась, увидев себя в платье.

— За хорошего человека? — спросил Гаррет.

— Мне кажется, да. Оскар работает помощником землемера. Они много разговаривают, все время что-то планируют. Он умеет дождаться, пока она договорит, даже если уже понял, чего она хочет.

— Полезное умение.

— Особенно с Мирой. Иногда она начинает с одного, а заканчивает совсем другим. Я не всегда успеваю за ней.

Он улыбнулся, но я уже не смотрела на него. Перед глазами стояла дочь возле двери, с моим платком в руке.

— Мы поссорились, когда она приходила, — сказала я. — Она хотела, чтобы я подождала с разводом до свадьбы. Или хотя бы ходила каждый день в прежний дом, помогала готовиться.

Гаррет слушал молча. Я расправила складку на скатерти, прежде чем продолжить:

— Я ее вырастила, но не рожала. Ей было семь, когда мы с ее отцом поженились. Сейчас вернулась ее родная мать. Рейнар снова с ней.

Произнеся имя бывшего мужа, я наконец посмотрела на Гаррета. Он сидел неподвижно, с чуть нахмуренными бровями.

— Из-за этого вы ушли?

— Да. Только я ничего не знала до того вечера. А Мира теперь хочет, чтобы мы все как-нибудь договорились и свадьба прошла спокойно.

Я помолчала, собираясь с мыслями. Почему-то легче всего было пожаловаться на Миру. Признаться в собственных словах оказалось труднее.

— Я сказала ей, что ее волнует только свадьба. Потом пожалела. Написала, что была несправедлива. Она пока не ответила.

Гаррет опустил взгляд на мои руки. Я перестала теребить скатерть.

— Мне очень не хватает ее, — сказала я тише. — Иногда хочется пойти туда просто посмотреть, как она. Потом вспоминаю, кого еще увижу в доме, и остаюсь здесь.

Он помолчал.

— Я не знаю, что вам сказать, Лидия. У меня не было детей. Наверное, сейчас все мои советы были бы невпопад.

Я сглотнула и кивнула.

— Мне не обязательно советовать. Можно просто немного побыть со мной.

— Я здесь.

Гаррет положил руку на стол рядом с моей. Я смотрела на его пальцы, на коротко остриженные ногти, и понемногу переставала прижимать локти к телу.

Через минуту он спросил, хочу ли я еще воды. Я покачала головой.

— Лучше чаю. Вы будете?

— Буду. Давайте я схожу за чайником, если скажете куда.

Мы поднялись вместе. Гаррет подождал на пороге, пока я снимала чайник с печи, потом взял чашки и пропустил меня на лестницу. В узком проходе я на мгновение оказалась совсем близко к нему и успела разглядеть тонкие морщинки возле глаз.

В мастерской я достала сушеную мяту и яблоки. Гаррет предложил нарезать, взял нож, а я смотрела, как легко он снимает тонкую полоску кожуры. Потом он придвинул ко мне блюдце.

— Я обычно с кожурой ем, — призналась я.

Он посмотрел на уже очищенное яблоко и рассмеялся.

— Я тоже. Увидел нож и зачем-то решил постараться.

Я смеялась вместе с ним. От горячего чая стало тепло лицу, прядь выбилась из прически и щекотала щеку. Я убрала ее за ухо. Гаррет проводил движение взглядом и задержался на моем лице. На этот раз я не притворилась, что не заметила.

Позже мы заговорили о лавках. Я пожаловалась, что у ближайшего торговца хороший подкладочный лен был только большими отрезами, а маленькие остатки оказались слишком узкими.

— Мне сейчас не нужно столько одного цвета, — сказала я. — Я ведь в основном переделки беру. Хочется иметь несколько подходящих тканей, чтобы не бегать за каждой мелочью. Старые запасы я уже перебрала.

— На загородных складах посмотрите. Там продают и небольшими отрезами. Я через три дня собираюсь ехать, договариваться о дереве. Заодно обивку для экипажей посмотрю.

Еще до замужества мы с матерью покупали там полотно. Потом я привыкла ходить в городские лавки, где помнили мои покупки.

— Давно там не была, — сказала я. — Не знала, что по-прежнему режут понемногу.

— Не везде, но есть у кого спросить. Хотите поехать вместе?

Я представила дорогу за город, утро рядом с Гарретом, целый день, когда можно будет разговаривать дольше, чем у дверей мастерской.

— Хочу, — ответила я. — Только посмотрю сроки, чтобы ничего не перепутать.

Достала тетрадь и открыла на ближайших днях. Два подола я обещала выдать послезавтра. Других вещей к дню поездки пока не назначала. Письма от Миры не было, но и новой примерки мы не согласовали.

— Могу, — сказала я, закрывая тетрадь. — В этот день у меня свободно.

— Тогда выедем в семь. Экипаж возьму у себя. Вам нужно много везти обратно?

— Несколько отрезов. Если найду то, что нужно.

— Поместятся. Я буду договариваться о доставке, дерево с нами не поедет.

— Хорошо. А вернемся когда?

— Я рассчитываю к вечеру. Торопиться не придется, если вы ничего не назначите на вторую половину дня.

Я покачала головой.

— Не назначу.

Гаррет кивнул и допил чай. Когда он поднялся, мне захотелось задержать его еще хоть ненадолго. Я протянула руку за его чашкой, и он передал ее мне. Его пальцы коротко коснулись моих. Я почувствовала тепло, привычное для дракона, и удержала чашку обеими ладонями.

— Спасибо за ужин, — сказал он. — Я рад, что остался.

— Я тоже.

На этот раз ответить было легко.

Я проводила его до двери. Во дворе уже стемнело, только у ворот горел фонарь. Гаррет остановился на ступеньке и повернулся ко мне.

— Отдыхайте, Лидия. До завтра.

— До завтра.

Он пошел через двор. Я смотрела ему вслед, пока он не вышел на улицу, потом закрыла дверь и вернулась к столу.

На скатерти остались хлебные крошки, в горшке — немного капусты. Я убрала еду, собрала посуду и отнесла наверх. Когда наливала воду в таз, вспомнила, как Гаррет чистил яблоко. Улыбнулась и отставила кувшин.

Мне хотелось, чтобы в следующий раз он сел немного ближе. Хотелось узнать, как звучит его голос, когда он говорит совсем тихо, и решиться самой коснуться его руки. От этих мыслей было непривычно жарко, хотя печь уже остывала.

Я погасила лампу в мастерской, проверила дверь, поднялась к себе. Перед сном достала из сундука платья, выбирая удобное для дороги. Остановилась на том, в котором можно было долго сидеть, не расправляя постоянно юбку, приложила к нему легкую накидку.

До поездки оставалось три дня, а я уже смотрела, что надену.

За два дня до поездки я поймала себя на том, что прислушиваюсь к голосам за окном чаще, чем нужно. Гаррет разговаривал во дворе с Йостом. Услышав его смех, я подняла голову. Он заметил меня, и мы улыбнулись друг другу через окно. Я вернулась к шитью, все еще чувствуя на лице эту улыбку.

Оба подола я закончила к следующему утру. Проверила длину, убрала нитки, отутюжила нижний край и повесила платья рядом. Заказчица пришла после полудня, примерила одно за другим и осталась довольна. Я пересчитала двадцать четыре медяка и отметила оплату.

— У меня еще накидка есть, — сказала женщина, складывая вещи. — Завязку нужно заменить. Завтра утром принесу, вы за полчаса управитесь.

Я уже хотела ответить, что пусть приносит. Вспомнила, как Гаррет сидел напротив меня за ужином, и закрыла тетрадь.

— Завтра мастерская закрыта. Приходите послезавтра, посмотрю накидку.

— Я бы до десяти успела. Вам только ленточку пришить.

— Меня не будет с самого утра.

Женщина вздохнула, но спорить не стала. Мы договорились, что она зайдет, когда сможет.

После ее ухода я написала объявление о закрытии на завтра и прикрепила к двери. Под ним указала, что на следующий день прием начнется в десять, как обычно.

Гаррет увидел листок, когда шел через двор.

— Значит, едем? — спросил он.

— Если вы не передумали.

— Не передумал. В семь буду готов.

Я кивнула и осталась возле двери, хотя сказать больше было нечего. Гаррет не сразу пошел дальше.

— Утром может быть прохладно. Возьмите накидку.

— Уже приготовила.

Он улыбнулся, словно ответ ему понравился.

Вечером я достала отрезы подкладки, которые еще оставались в запасе, и положила рядом небольшие образцы. Мне требовались светлая ткань для летних вещей и что-нибудь темное, достаточно тонкое, но прочное. В кошелек отсчитала деньги на покупки, отдельно убрала мелочь на еду. Я ехала по делу и все-таки уделила пуговицам своего дорожного платья гораздо больше внимания, чем списку.

Проснулась задолго до семи.

В комнате было свежо. Я умывалась осторожно, стараясь не забрызгать приготовленную одежду, и несколько раз переделала прическу. Сначала собрала волосы слишком туго, потом оставила у лица прядь и тут же убрала: ветер растреплет, придется весь день поправлять.

Спустилась во двор в голубовато-сером платье, которое выбрала за мягкую ткань и свободную юбку. У ворот уже стоял небольшой открытый экипаж. Гаррет проверял ремень упряжи, а Йост держал лошадь под уздцы.

— Правую дверь не навешивайте, пока петли не привезут, — говорил Гаррет. — Остальное ты сам посмотри. Если заказчик придет, пусть выберет обивку из образцов. По цвету я за него решать не стану.

— Это я ему и вчера говорил, — ответил Йост. — Вечером вернешься?

— К вечеру рассчитываю. Если задержимся, мастерскую закрывай.

Он выпрямился и увидел меня. На нем была чистая светлая рубашка, жилет расстегнут. Волосы он зачесал назад, и седина у висков стала заметнее.

— Доброе утро, Лидия.

Он оглядел меня, задержался взглядом на лице. Я ответила на приветствие и вдруг обрадовалась, что все-таки выбрала это платье.

Йост подал ему поводья, пожелал нам хорошей дороги и пошел к мастерской. Гаррет протянул мне руку. Я поставила ногу на ступеньку, поднялась и села, придерживая юбку. Его ладонь оставалась под моей, пока я не устроилась.

— Удобно? — спросил он.

— Да. Только сумку я положу сзади.

Он помог убрать ее под сиденье, где она не могла выпасть, и сел рядом. Мне пришлось немного подобрать складки, чтобы не занять все место.

Лошадь тронулась. Гаррет направил ее к воротам, и двор остался позади.

Первые минуты мы почти не разговаривали. На улицах уже открывали лавки, возле пекарни стояли покупатели. Женщина с двумя корзинами перебежала перед нами, прижав их к бокам. Гаррет придержал лошадь и подождал, пока она доберется до тротуара.

— Я думала, вы всегда встаете раньше всех, — сказала я, когда мы свернули на более широкую улицу. — А Йост уже был на работе.

— Он решил до открытия разобрать одну дверь. Когда начинаются посетители, заниматься этим неудобно.

— Вам с ним, наверное, удобно.

— Пока я не начинаю объяснять ему то, что он знает лучше меня.

Я посмотрела на Гаррета. Он заметил мой взгляд и усмехнулся.

— Бывает и такое. У меня хорошая память на чужие ошибки и не всегда на собственные.

За городскими воротами дорога пошла вдоль огородов. Пахло сырой землей, дымом из низких труб. Я придерживала край накидки на коленях, пока встречный ветер не стал теплее.

Гаррет спросил, не дует ли мне. Я ответила, что все хорошо, и отодвинула ткань от горла.

Солнце падало ему на руки. Он держал поводья свободно, время от времени меняя их положение, и я смотрела на знакомую царапину возле запястья. Теперь она почти зажила. Мне захотелось положить ладонь рядом с его рукой, проверить, заметит ли он.

Вместо этого я спросила, далеко ли до складов.

— Еще немного. Кожевенный будет дальше, но туда сегодня не нужно. Обивку посмотрю у торговца тканями. Если договорюсь о дереве быстро, успеем до того, как привезут полуденные возы.

Склады я узнала по длинным навесам. За годы, что я здесь не была, возле ворот пристроили еще одно помещение, а у колодца появилась крытая стоянка. Между дворами медленно двигались телеги, работники перекатывали бочки, над открытыми дверями висели вывески с названиями товаров.

Гаррет остановился у коновязи. Заплатил служителю за лошадь, попросил дать ей воды и помог мне спуститься.

— Сначала к дереву? — предложила я. — Вы сказали, там лучше успеть пораньше.

— Да. Потом пойдем за вашими тканями.

Под навесом пахло досками и пылью. Торговец встретил Гаррета знакомым кивком, достал лист с записями и повел между рядами. Я шла рядом, придерживая юбку, чтобы не зацепить за выступающие края.

В первой стопке доски лежали ровно, перевязанные в нескольких местах. Гаррет присел у торцов, провел пальцем по темной трещине и попросил развязать верхнюю связку.

— Я приготовил вам по прошлому заказу, — сказал торговец. — Размеры те же.

— Размеры подходят. Но вот эти я не возьму.

Он показал две доски с расколотыми краями. Торговец наклонился, посмотрел и потер большим пальцем подбородок.

— Вы же все равно будете обрезать. Здесь запаса хватает.

— Мне нужна целая длина. На сиденья пойдет другое, а эти для каркаса.

Работник рядом уже потянулся к веревке. Торговец махнул ему рукой, велев принести другую связку. Тот взялся за нее один, и Гаррет шагнул ближе.

— Погоди. Я помогу.

Они вместе переложили доски. Гаррет поднял свой конец легко, подождал, пока работник удобнее перехватит свой, и помог уложить доски на низкие подпорки.

Из второй связки Гаррет выбрал несколько досок, попросил отметить их и вернулся к цене. Торговец хотел продать всю партию. Гаррет повторил, сколько ему требуется, и дождался нового расчета.

Они спорили недолго, но совершенно всерьез. Ни один не сердился. В конце Гаррет внес задаток, забрал расписку с указанным днем доставки и еще раз проверил, что помечено именно выбранное дерево.

Когда мы вышли из-под навеса, я стряхнула с рукава приставшую пыль.

— Он надеялся, что вы возьмете и плохие доски?

— Ему удобнее продать все сразу. А мне неудобно потом объяснять заказчику, почему пришлось что-то менять. Я у него давно покупаю. Обычно договариваемся.

У торговца тканями было прохладнее. В глубине помещения полутемные полки поднимались почти до потолка, а возле двери стоял длинный стол, на котором отмеряли отрезы.

Я назвала, что ищу, и достала образцы. Продавец разложил передо мной светлый лен, серую ткань и темное хлопковое полотно. Гаррет отошел к обивочным полотнам, оставив меня выбирать.

Светлый отрез мне понравился. Я развернула его до конца, поднесла к двери, посмотрела на просвет и только потом спросила цену. Серый оказался дешевле, но посередине шла полоса, где нити лежали заметно реже.

— Это под подкладку никто не увидит, — сказал продавец. — Зато цена хорошая.

Я сложила ткань так, чтобы редкое место легло сверху.

— Ткань должна выдержать носку. Здесь она слишком редкая, быстро разойдется. Покажите другой, пожалуйста.

— Можно этот участок обойти. Отрез длинный.

Я прикинула, сколько останется по обе стороны полосы. Для мелкого ремонта годилось, для лифа пришлось бы соединять лишними швами. Скидка выходила небольшой, а ненужной работы прибавлялось достаточно.

— Не возьму. Лучше меньше хорошей ткани.

Продавец пожал плечами и убрал отрез. Гаррет уже вернулся с двумя образцами обивки. Положил их рядом, но не вмешивался.

Я выбрала светлый лен и темное полотно, договорилась о длине. Пока продавец отмерял, попросила показать, где проходит край: полотно лежало с небольшим перекосом. Он расправил его, приложил мерку заново и сделал надрез.

Оба отреза стоили четыре серебряных. За восемь медяков я взяла еще нитки подходящих цветов. Убрала сдачу, дождалась, пока покупки завернут, и завязала сверток своей тесьмой.

— Вы быстро решили, — сказал Гаррет.

— Я знала, что мне нужно. Просто не все оказалось подходящим.

— Видел. На том сером я бы ничего не заметил.

— А я бы купила ваши доски вместе с трещинами.

Он улыбнулся и придвинул ко мне один из образцов.

— Тогда посмотрите вот это. Как вам цвет?

Ткань была темно-зеленой, плотной, с едва заметным рисунком. Я провела по ней ладонью.

— Хороший. А с чем будет рядом?

Гаррет достал из кармана маленький кусочек отделанной деревянной планки, приложил к краю.

— С этим. И вот здесь будут ремни, темные.

Я посмотрела оба образца возле дерева. Второй оказался коричневым, почти того же оттенка.

— Мне больше нравится зеленый. Но если заказчик любит, чтобы все было одного цвета, выбирайте коричневый.

— Он просил привезти оба. Сначала хотел светлую ткань, потом вспомнил, что ездит с детьми.

— Дети умеют пачкать и темную, — сказала я. — Только на ней это чуть позже замечают.

Гаррет рассмеялся и попросил продавца отрезать образцы побольше. Я ждала рядом, пока он расплачивался, и рассматривала его руку на прилавке. Сегодня хотелось прикасаться к нему почти все время. Особенно когда он поворачивался ко мне с обычным вопросом и оказывался ближе, чем я ожидала.

Из лавки мы вышли к полудню. Гаррет забрал у меня сверток с тканями и понес вместе со своими образцами. У коновязи уложил все в экипаж, прикрыл чистым полотнищем, затем спросил, не хочу ли я есть.

Есть мне хотелось давно.

Возле складских ворот стоял небольшой трактир с навесом. Оттуда пахло жареной рыбой и свежим хлебом. Я остановилась, прочитала написанное мелом на дощечке и спросила у хозяйки, что осталось к обеду.

Мы выбрали рыбу с печеным луком и сели за крайний стол, подальше от проезда. Я устроилась в тени, сняла накидку и положила рядом. Гаррет сел напротив. Рукава платья были свободными, до локтя. Гаррет посмотрел на мою руку, когда я потянулась за кувшином, и я впервые за утро подумала, что, возможно, замечаю сегодня далеко не все одна.

Хозяйка принесла еду и поставила между нами хлеб. Я отломила кусочек, попробовала лук. Он был сладким, с поджаренными краями, совсем не таким, каким получался у меня в горшке.

— Я бы ради этого еще раз приехала, — сказала я.

Гаррет попробовал и кивнул.

— Здесь хорошо кормят. Иногда специально задерживаюсь, чтобы пообедать перед дорогой.

— И все это время вы мне ничего не говорили?

— Вы раньше не спрашивали, куда я езжу обедать.

Он смотрел на меня с таким спокойным видом, что я засмеялась.

— Я раньше вообще почти ничего о вас не спрашивала.

— Теперь можете.

Я сняла с рыбы маленькую косточку и положила на край тарелки.

— Вы за город только по делам ездите?

— Бывает, просто еду. Особенно после нескольких дней, когда из мастерской почти не выходишь. В городе мне все время попадается кто-нибудь знакомый, и обязательно нужно что-то обсудить. А здесь можно ехать и молчать.

Я подняла на него глаза.

— Сегодня у вас не очень получается.

— Сегодня мне и не хочется.

Я потянулась за хлебом, чтобы скрыть улыбку, но Гаррет уже видел ее.

За соседним столом двое возчиков спорили о дороге, размытой после дождей. Хозяйка окликнула мальчика, который собирал посуду. От жары над проездом поднималась пыль, а под навесом было прохладно и спокойно.

— Вы сказали, любите утром читать, — напомнил он. — Что читаете?

— Разное. Последняя книга — записки капитана о южном побережье. Я купила ее из-за описаний городов. Там один дом построен прямо над водой, и к кухне причаливают лодки с рыбой.

— Удобно. Особенно если хозяин проспал рынок.

— Я больше думала о том, как там сушат белье. Наверное, сыро.

Гаррет улыбнулся.

— Вот и съездили к морю. Я представил рыбу, вы — белье.

— Еще там очень красивый сад. Правда, автор не написал, кто его поливает.

Я говорила и сама удивлялась, как легко у нас получается этот разговор.

Гаррет спросил, бывала ли я у моря. Я ответила, что нет. Мы ездили с Рейнаром к озерам, но до побережья так и не добрались.

Произнеся имя бывшего мужа, я на мгновение замолчала. Гаррет спросил, что мне больше нравилось у озера — купаться или гулять по берегу.

— Гулять, — ответила я. — В воду входить всегда долго собираюсь. Сначала проверяю ногой, потом уговариваю себя, что дальше будет теплее.

— Обычно дальше не теплее.

— Я знаю. Но уговоры все равно помогают.

Мы доели. Я убрала с тарелки последние крошки хлеба, а Гаррет попросил принести еще воды. Спросил, не хочу ли я чего-нибудь сладкого. Я покачала головой: после обеда уже не осталось места.

— Тогда можно выезжать, — сказал он. — Только я еще немного посижу, если вы не торопитесь.

— Не тороплюсь.

Он устроился удобнее, вытянул ноги под столом. Я оперлась локтями о край и смотрела на проезд, на людей с покупками. Можно было помолчать, оставаясь рядом с ним.

Потом Гаррет расплатился за обед, и мы пошли к экипажу.

Обратная дорога оказалась тише утренней. Основной поток телег остался у складов. Лошадь шла ровно, колеса негромко стучали по плотной земле. Сложенную накидку я положила за спину, подальше от пыли.

Гаррет спросил, понравились ли мне покупки. Я ответила, что да, и рассказала, для каких вещей подойдет светлая подкладка. Разговор понемногу стих. Мы сидели достаточно близко, чтобы при поворотах я иногда касалась его рукавом.

Один раз, когда экипаж качнулся, я положила ладонь ему на предплечье. Дорога сразу выровнялась, но я не убрала руку. Гаррет посмотрел на мои пальцы, потом на меня.

Я повернулась к дороге, оставив ладонь на его руке.

Гаррет чуть изменил положение руки, чтобы мне было удобнее.

Под моей ладонью ощущались плотная ткань и тепло. От этого простого прикосновения стало трудно смотреть прямо перед собой. Я замечала, как он дышит, как двигается возле локтя рубашка, когда он поправляет поводья.

За поворотом показалась река. Между деревьями блеснула вода, возле берега лежал светлый песок. Я невольно подалась вперед.

— Там можно спуститься?

Гаррет посмотрел туда, куда я показывала.

— Да. Есть тропинка. Хотите остановиться?

— Хочу немного пройтись. Я уже несколько дней собиралась к воде и все откладывала.

Он свернул на ровную площадку в стороне от дороги. Остановил экипаж под деревом, спустился и протянул мне руку. На этот раз я держалась за нее еще несколько мгновений после того, как ноги коснулись земли.

Гаррет дождался, пока я отпущу, потом привязал лошадь и проверил, достаточно ли ей тени.

Мы спустились к берегу. Здесь было слышно, как вода плещется у корней, как шуршат листья над головой. Я остановилась возле пологого песчаного участка, посмотрела на свои туфли и рассмеялась.

— Только не говорите, что дальше теплее.

— Даже не собирался. Я вам поверил с первого раза: вы любите гулять по берегу.

Я подошла к самой воде, не снимая обуви. Гаррет остался рядом, на расстоянии вытянутой руки. Некоторое время мы смотрели на течение. Я чувствовала, что могу просто постоять здесь, сколько захочется, и от этого не хотелось никуда идти дальше.

На другом берегу человек собирал хворост. Я проводила его взглядом, потом повернулась к Гаррету.

Он смотрел на меня.

Я подошла ближе, пока край моей юбки не коснулся его сапога, и положила ладонь ему на руку.

— Мне хорошо с вами, — сказала я.

Голос прозвучал тише, чем я хотела. Гаррет повернул ладонь и взял мои пальцы. Большим пальцем медленно провел по костяшкам.

— Мне с вами тоже, Лидия.

Я подняла глаза к его лицу. Он стоял так близко, что я видела, где возле щеки начиналась короткая темная щетина, как дрогнули губы, прежде чем он заговорил снова.

— Я хочу вас поцеловать.

Я сжала его руку.

— Я тоже хочу.

Гаррет приблизился медленно. Его свободная ладонь легла мне на талию, поверх платья. Я подняла руку к его плечу и сама потянулась навстречу.

Первое касание получилось осторожным. Он поцеловал меня, чуть отстранился, и я успела увидеть его глаза совсем близко. Затем провела ладонью по плечу к шее и снова приблизилась.

Мне нравилось ощущать его пальцы на талии, нравилось, как он наклонял голову, приспосабливаясь ко мне. Я закрыла глаза. Его губы стали настойчивее, и я обняла его за шею.

Гаррет притянул меня немного ближе. Я почувствовала его грудь, тепло под рубашкой, неровность собственного дыхания. У ног шелестела юбка. Я скользнула пальцами под край его ворота и почувствовала горячую кожу. Мне хотелось, чтобы он продолжал меня целовать.

Я отстранилась на короткое мгновение. Гаррет ослабил объятие, а я посмотрела на него и улыбнулась.

— У меня руки дрожат.

Он осторожно взял мою ладонь, которая лежала у него на шее, и поднес к губам.

— Хотите посидеть?

Я покачала головой, придвинулась и сама поцеловала его. Теперь уже знала, как коснуться его губ, как повернуть голову, чтобы быть ближе. Гаррет коротко выдохнул и обнял меня обеими руками.

Его щетина слегка царапнула мне щеку. Я прижалась к нему, провела пальцами по волосам на затылке и почувствовала, как крепче легла его рука у меня на спине.

Когда мы наконец отступили друг от друга, я все еще держалась за его руку. Посмотрела на реку, потом на него и вдруг тихо рассмеялась.

— Что? — спросил Гаррет, улыбаясь.

— Я утром три раза переделала прическу. Теперь все равно придется заново.

Он осторожно убрал прядь с моей щеки.

— Мне и сейчас нравится.

Я почувствовала, что краснею, и впервые за этот день не захотела спрятать лицо.

Мы еще немного постояли рядом. Гаррет отпустил мою руку, только когда я достала шпильку и попробовала вернуть на место выбившиеся волосы. Подождал, пока я справлюсь, и спросил:

— Вы свободны послезавтра вечером?

Я посмотрела на него поверх поднятой руки.

— К шести освобожусь.

— Тогда давайте поужинаем. У моста есть трактир с садом, там сейчас столы вынесли на улицу. Я зайду за вами к шести.

— Хорошо. Я буду ждать.

Гаррет поцеловал меня еще раз, коротко, уже с улыбкой, и мы пошли обратно к экипажу.

На обратном пути мне хотелось все время его касаться. Я положила ладонь ему на предплечье, как прежде, и он накрыл ее своей, прежде чем снова взяться за поводья. Мы почти не разговаривали до городских ворот.

Я поправляла волосы, смотрела на дорогу и иногда поворачивалась к нему. Гаррет тоже смотрел на меня, когда мог отвлечься от лошади. Один раз улыбнулся так открыто, что мне снова захотелось прижаться к его плечу.

Рейнара я увидела, когда мы въехали во двор.

Он стоял возле закрытой двери моей мастерской. На нем был темный сюртук, в руке — перчатки. Услышав колеса, он повернулся. Сначала посмотрел на меня, потом на Гаррета.

Я убрала ладонь с рукава, чтобы взять сумку и свернутую накидку. На мгновение захотелось замедлиться, посидеть в экипаже еще немного, прежде чем спускаться. Гаррет остановил лошадь и посмотрел на меня.

— Подать покупки?

— Да, пожалуйста.

Я сошла на землю, держа его за руку, как держалась утром. Рейнар стоял в нескольких шагах и ждал.

— Добрый вечер, — сказала я.

— Лидия. Я заезжал после полудня, здесь было закрыто.

— Я оставила объявление. Сегодня не принимаю.

Он перевел взгляд на вывеску, затем снова на Гаррета, который доставал свертки.

— Нам нужно поговорить.

— Что случилось?

Рейнар помедлил.

— По поводу свадьбы. Где ты оставила списки для поставщиков?

Я сняла с сумки связку ключей.

— В папке с копиями, которую отдала тебе, когда забирала вещи. Я положила ее на твой стол в кабинете. Ты сказал, что передашь управляющему.

— Передал. Я спрашиваю про твои записи.

— У меня оригиналы. В копиях все то же самое.

Гаррет подошел со свертком моих тканей. Я открыла дверь и показала на стол.

— Положите туда, пожалуйста. Спасибо.

Рейнар посторонился, пропуская его. Мужчины коротко поздоровались. Гаррет назвал свое имя, и я пояснила:

— У него экипажная мастерская напротив.

Я не добавила, где мы были и почему вернулись вместе. Рейнар смотрел на меня так, будто ожидал продолжения.

Гаррет вынес из экипажа свои образцы.

— Я уберу лошадь, — сказал он мне. — Увидимся завтра.

— До завтра. Спасибо за день.

Он улыбнулся и вернулся к экипажу. Я положила сумку и накидку на стол, открыла окно. Рейнар вошел следом, но остался возле двери.

— Ты теперь весь день проводишь за городом?

Я повернулась к нему.

— Сегодня я ездила за тканями. Что ты хотел узнать о списках?

Он сжал перчатки в руке.

— Управляющий прислал мне вопросы. Поставщик предлагает другое полотно для салфеток. Нужно подтвердить количество, выбрать ткань, найти, кто возьмется сшить. Я думал, ты посмотришь свои записи и скажешь, как лучше сделать.

— Количество и адрес поставщика указаны. За тот лен я ничего не платила, я тебе говорила. Если прежнего нет, можете выбрать другой.

— Я это понимаю. Но в тканях ты разбираешься лучше. Тебе достаточно было бы приехать на несколько часов, посмотреть образцы. Заодно объяснить помощнице остальное.

Я подвинула сверток с тканями подальше от края. Развязала тесьму, потом снова завязала: распаковывать покупки при Рейнаре не хотелось.

— Нет. Я не приеду руководить подготовкой. Записи у вас есть. Вы можете решить, какое полотно купить, и нанять швею.

— Ты так говоришь, будто я прошу вернуться в дом.

— Ты просишь меня снова заниматься тем, от чего я уже отказалась.

— Речь о свадьбе Миры, — сказал он негромко.

— Я помню, чья это свадьба.

— Тогда не понимаю, почему обычная просьба вызывает у тебя такую реакцию.

Я посмотрела на рабочую тетрадь. Сегодня я могла не оправдываться занятостью: этот день закончился, и я сама решала, чем займусь завтра.

— Я уже оставила тебе все, что подготовила. Если в копии какой-нибудь лист испорчен или не читается, пришли его, я сверю с оригиналом. Но принимать поставщиков и объяснять помощнице, как устраивать праздник, я больше не буду.

Рейнар прошел к окну. Оно было открыто, из двора доносились негромкие голоса. Гаррет разговаривал с работником у своей мастерской.

— Ты очень быстро здесь освоилась, — сказал Рейнар.

— Я стараюсь.

Он обернулся. Я встретила его взгляд и увидела в нем раздражение, а потом что-то еще, чего не смогла уверенно назвать.

— Мира знает, что ты уезжаешь?

— У нас не было встречи на сегодня. Если она напишет, мы договоримся.

Он помолчал, разгладил перчатки ладонью.

— Хорошо. Попрошу управляющего еще раз разобрать папку.

— Там есть отдельный лист с адресами. В конце.

Рейнар кивнул и пошел к двери. На пороге задержался, будто хотел сказать еще что-нибудь, но только попрощался.

Я дождалась, пока он выйдет со двора, и закрыла дверь.

В мастерской было тепло. На столе лежали мои покупки, рядом — сумка и свернутая накидка. Я постояла, пока за окном не затихли шаги. Разговор с Рейнаром утомил, и хотелось наконец умыться и переодеться.

Я распаковала ткани. Светлую положила на одну полку, темную — на другую, нитки убрала в ящик. Записала расходы. Потом поднялась к себе и вымыла лицо.

В волосах осталась шпилька, которую я поправляла у реки. Я вынула ее, положила на комод и вспомнила, как Гаррет убирал прядь с моей щеки.

Села на кровать, так и не взяв ночную рубашку.

Мне хотелось снова оказаться рядом с ним. Я вспоминала, как он наклонился ко мне, как ждал, когда я сама приблизилась, как тепло было под моей ладонью у него на шее. И еще его улыбку после поцелуя — такую, что я улыбнулась сейчас, одна в комнате.

Я сняла платье и заметила на плече светлую нитку от его рубашки. Убрала ее, провела ладонью по ткани. Послезавтра мне хотелось надеть это платье снова.

Мира написала на маленьком листке, который сложила втрое.

«Мама, прости, что так долго не отвечала. Можно я приду завтра после четырех? Я хочу поговорить с тобой. Мира».

Записку принесли на четвертый день после нашей поездки за город. Я только открыла мастерскую и собиралась разобрать нитки, купленные на складах. Несколько катушек осталось на столе, одна укатилась под тетрадь. Я держала письмо, не замечая, что прижала ее локтем.

После четырех. Дочь помнила, когда я заканчивала принимать заказчиц.

Я достала бумагу и ответила, что буду ждать. Ничего больше не придумывала: ни упрека за молчание, ни заверения, что у нас с ней все хорошо. Мы пока этого не знали.

На почту я сходила до первой посетительницы. Вернувшись, положила Мирину записку в ящик и некоторое время стояла у стола. Еще вчера мне хотелось, чтобы дочь наконец написала. Теперь я боялась предстоящего разговора.

Позавчера Гаррет пришел за мной ровно к шести. Мы ужинали в саду у моста, и я надела то самое платье, в котором ездила на склады. Ветер шевелил ветви над столами, приходилось придерживать салфетки, а Гаррет все время отодвигал мой стакан от края, когда я задевала его рукавом. Потом мы пошли домой пешком. У ворот он поцеловал меня, и я еще долго не хотела подниматься к себе.

Вчера я весь день вспоминала наш ужин, иногда улыбалась посреди работы. Мире я до сих пор ничего не рассказала о Гаррете. Пока не знала, с чего начать.

Под вечер Гаррет заглянул пожелать мне спокойной ночи. Я сказала, что завтра жду дочь. Он предложил увидеться после ее ухода, если я захочу.

Я взяла его за руку.

— Захочу.

На следующий день я закончила прием чуть раньше четырех. Последняя заказчица ушла с подогнанной юбкой; я убрала за ней булавки, проветрила мастерскую и поставила чайник наверху. Свадебное платье оставила в коробе. Сегодня мне не хотелось встречать Миру с работой в руках.

Она пришла, когда я протирала стол.

Постучала, хотя дверь была открыта. Я обернулась и увидела знакомую зеленую накидку, собранные на затылке волосы. В руках дочь держала небольшой сверток.

— Можно?

— Конечно. Заходи.

Я отложила тряпку. Мира переступила порог и положила сверток на стол.

— Это твой платок. Я выстирала.

Она развернула ткань. Платок был сложен ровным квадратом, уголки совпадали. Я помнила, как положила его перед ней во время ссоры, потому что она не позволила себя обнять.

— Спасибо.

Мне хотелось спросить, как она доехала, ела ли, хорошо ли спала. Вместо этого я подошла и осторожно коснулась ее плеча.

Мира сразу обняла меня.

Я прижала ее к себе, чувствуя через накидку тонкие лопатки. Дочь стояла неподвижно, только глубоко вздохнула возле моего уха. Потом я почувствовала, что она сдерживает слезы.

— Давай снимем это, — сказала я, тронув застежку. — Тебе жарко.

Мира отстранилась, расстегнула накидку и отдала мне. Я повесила ее на крючок. Дочь села на тот же стул, что в прошлый раз, и долго смотрела на сложенный платок.

Я устроилась рядом.

— Я поговорила с Вереной, — сказала она наконец. — Позавчера вечером.

Я кивнула, хотя она еще не смотрела на меня.

— Спросила прямо, были ли они с папой вместе еще до твоего ухода. Она сказала, что уже четыре месяца. Все, как ты говорила.

Я смотрела на застежку ее накидки, висящей возле двери.

— Я тебе это говорила, — произнесла я тихо.

— Знаю. Я все время помнила. Просто не хотела спрашивать у нее, потому что тогда уже совсем не осталось бы никакого объяснения. Папа говорил, что вы отдалились. Она говорила, что они давно друг друга знают. А ты была здесь одна, и я…

Мира остановилась, прижав пальцы ко рту.

Я не помогла ей закончить. Слишком многое хотелось произнести самой.

— Я надеялась, что вы как-нибудь все устроите, — продолжила дочь. — Что это взрослые дела, которые меня почти не касаются. Только они касались. Ты ведь ушла.

Мира помолчала, комкая край платка.

— Я сказала Верене, что ты ничего не знала. Она сначала ответила, что они собирались поговорить. Потом я спросила: когда? После свадьбы? Она не стала отрицать.

Они собирались оставить меня в доме еще на два месяца, пока я заканчивала все, что обещала. Я слышала это от Рейнара, теперь вот от дочери.

— Ты спрашивала отца? — сказала я.

— Да. Он признал, что не говорил с тобой раньше. Что я неправильно поняла его перед отъездом. Я ответила, что он сам сказал, будто вы договорились. Я ведь не придумала это, мам.

— Я знаю, доченька.

Мира судорожно вздохнула.

— Он сказал, что хотел меня подготовить. Но получилось, что я пришла к тебе и повторяла его слова, будто знала о вашей жизни больше тебя.

Я отвернулась к окну.

— Мне было очень тяжело тогда, — сказала я. — Я ждала тебя. Думала, придешь, и мы хотя бы немного побудем вместе. А ты начала спрашивать, почему я не могла потерпеть.

— Я помню.

Мира развернула платок и принялась разглаживать складки ладонью.

— Я сказала тебе: «Ты не одна в этой семье». Как будто ты об этом когда-нибудь забывала. Я хотела, чтобы ты вернулась, занялась свадьбой, чтобы мне больше не приходилось думать, что у нас все испортилось. Я даже не спросила, как ты здесь живешь. Только сказала, что комната маленькая.

— Ты спросила, ела ли я.

Дочь подняла на меня глаза.

— Это ведь не то же самое.

— Нет. Но я помню и это.

Она покачала головой, и по щеке скатилась слеза.

— Я должна была подумать о тебе. Мне было плохо, а я решила, что ты все равно справишься. Ты всегда справлялась. И если попросить еще раз, то придешь, даже если не хочешь.

Я узнавала в этих словах нашу жизнь. Но помнила и то, о чем дочь сейчас забыла.

— Иногда я приходила, потому что хотела, — сказала я. — Мне нравилось заниматься твоими делами. Выбирать с тобой ткань, слушать, как вы с Оскаром спорите о доме. Не нужно теперь думать, что я все эти годы только терпела.

— Но тогда я просила тебя терпеть. Уже знала, что тебе больно, и все равно просила.

Она смотрела прямо на меня.

— Прости. За то, что требовала дождаться свадьбы. За то, что решила, будто твой уход мешает нам больше, чем тебе мешало оставаться.

Я накрыла ее руку ладонью. Мира вцепилась в мои пальцы так крепко, что пришлось чуть изменить положение кисти.

— Я прощаю тебя, Мира. И тоже хочу попросить прощения.

— Я получила твое письмо.

— Знаю. Но хочу сказать сейчас, пока ты здесь. Ты пришла ко мне, принесла булочки, обняла. А я сказала, что тебя волнует только свадьба. Это было неправдой. Ты расплакалась, а я так и не извинилась.

Мира вытерла лицо свободной рукой.

— Я думала, ты правда так считаешь. Что для тебя я стала такой же, как папа. Что мне от тебя только что-то нужно.

— Нет, доченька. Ты не стала для меня чужой или плохой. Я рассердилась и сказала слишком много.

— Я хотела ответить на письмо. Садилась писать, а потом получалось, будто я опять объясняю, почему ты должна была остаться. Все время выходило: «Но ты же понимаешь…» Я зачеркивала и начинала сначала.

Я знала эту привычку. Сама так писала ей после ссоры, пока не оставила на листе только короткое извинение.

— А еще мне было стыдно прийти, — призналась Мира. — Я думала, ты спросишь, зачем я вернулась. Ведь я тогда сказала, что не знаю, когда приду.

— Я бы не спросила так.

— Теперь знаю.

Дочь придвинулась ближе, положила голову мне на плечо. Я обняла ее. Некоторое время мы сидели молча. Во дворе проехала тележка, застучали по камням колеса. Я чувствовала, как Мира понемногу перестает сдерживать дыхание.

Мне хотелось сказать, что все уже хорошо. Я сдержалась и только гладила ее по спине.

Потом Мира выпрямилась, взяла платок и высморкалась.

— Зря гладила, — сказала она, глядя на него.

Я не сразу поняла.

— Платок. Я думала, верну тебе чистый.

Я улыбнулась сквозь слезы.

— Постираем еще раз.

Мира тоже улыбнулась, но почти сразу опустила глаза.

— Есть еще кое-что. Я не знаю, как тебе сказать.

Я почувствовала, что снова напряглась, и заставила себя не убирать руку с ее плеча.

— Говори.

— Я все равно хочу с ней видеться. С Вереной. Мне теперь стыдно этого хотеть, но я хочу.

Я смотрела на дочь и пыталась ответить сразу, как отвечала прежде. Да, конечно. Это твоя мать. Вы можете встречаться. Раньше слова давались легко, потому что казались правильными и почти ничего у меня не отнимали.

Сейчас за каждым стояло лицо Верены в кабинете Рейнара.

Мира приняла мою паузу за отказ. Выпрямилась, убрала платок на колени.

— Я понимаю, что после всего этого…

— Подожди, — попросила я. — Я услышала. Мне просто трудно.

Дочь замолчала.

Я провела ладонью по щеке, вытирая влагу.

— Ты можешь с ней видеться, — сказала я. — Я и в прошлый раз не просила перестать. Просто я пока не знаю, как слушать о ваших встречах так же спокойно, как раньше.

— Я не буду рассказывать, если тебе больно.

— Совсем скрывать тоже не нужно. Если я спрошу, где ты была, можешь ответить правду. Но мне не хочется обсуждать ее отношения с твоим отцом. И убеждать меня, что они никого не хотели обидеть, не надо.

Мира кивнула.

— Я больше так не думаю.

Она помолчала, подбирая слова.

— Когда она вернулась, мне все время хотелось, чтобы ей со мной было интересно. Я рассказывала про Оскара, про платье, про то, как мы жили. Иногда ловила себя на том, что молчу о тебе. Хотя почти все, о чем хотела рассказать, было с тобой.

Мне пришлось отвести глаза.

— Почему молчала?

— Боялась, что она опять решит, будто здесь ей нечего делать. У меня есть мама, все хорошо, значит, можно уехать.

Я вспомнила Миру в семь лет: она стояла у окна, когда на улице останавливался экипаж, и смотрела, кто выйдет. Со временем перестала бежать к стеклу на каждый стук колес. Я тогда радовалась, что ей стало спокойнее.

Оказалось, этого страха она не забыла.

— Я ждала ее, — сказала дочь. — Даже когда говорила, что мне все равно. Мне хотелось, чтобы она сама захотела приехать ко мне. А теперь приехала, и я как будто должна за это радоваться всему, что она делает.

— Не должна, Мира.

Она посмотрела на меня.

— Я вчера сказала ей, что мне больно из-за тебя. Она ответила, что я не понимаю, как все сложно. А я впервые подумала, что тоже не обязана все понимать сразу. Я просто хотела, чтобы она услышала.

Я сжала губы. Где же Верена была раньше, когда Мира ее ждала? Пришлось отвернуться, чтобы дочь не увидела моего лица.

— И как вы расстались? — спросила я.

— Нормально. Она обняла меня. Сказала, что не собирается уезжать. Я хочу ей верить. Но уже не так, как раньше, когда боялась спросить хоть что-нибудь неприятное.

Дочь потерла пальцем край платка.

— Я твоя дочь, мам. Но ведь и ее тоже. Я не знаю, как это теперь сделать, чтобы тебя не ранить.

Я посмотрела на нее. Мне хотелось, чтобы Мира все поняла сама и больше не стремилась к матери, которая оставила ее. Но запретить ей я бы не смогла. Даже после всего, что случилось.

— Иногда мне будет больно, — сказала я. — Даже если ты ничего плохого не сделаешь. Давай ты будешь рассказывать, что хочешь. Если мне станет тяжело, я попрошу остановиться.

Мира медленно кивнула.

— А ты не думай, что я иду к ней вместо тебя. Я знаю, что так получается, когда прихожу редко. Но это не потому, что она вернулась и ты больше не нужна.

Я прикрыла глаза. Значит, она тоже об этом думала.

— Я думала об этом, — призналась я.

Мира подалась ко мне.

— Мам…

— Думала, что теперь у тебя будет мать, которая тебя родила, а я останусь человеком, который когда-то жил в вашем доме. Что ты будешь заходить из вежливости или когда что-нибудь понадобится. Мне стыдно говорить это тебе, но я боялась.

Дочь заплакала снова, уже не пытаясь спрятать лицо.

— Я не хочу заходить из вежливости. Я хочу приходить к тебе. Раньше можно было просто спуститься вниз, и ты там. А теперь надо решать, когда, писать, думать, не занята ли ты. Я все время откладывала, как будто ты никуда не денешься.

— Я здесь, — сказала я. — Ты знаешь, где меня найти.

— Знаю. Но я должна приходить сама. Не ждать, что ты опять вернешься, чтобы мне было удобнее.

Я притянула ее к себе, и на этот раз Мира обняла меня крепко, обеими руками. Я положила щеку ей на волосы и позволила себе плакать. Не старалась закончить первой, чтобы утешить дочь. Она гладила меня по плечу, и я плакала все сильнее, цепляясь за нее, как сама она цеплялась за меня в детстве.

Когда мы наконец отстранились, у Миры прилипла к щеке выбившаяся прядь. Я убрала ее за ухо.

— Пойдем умоемся. А то у меня уже лицо болит.

Дочь негромко рассмеялась и провела ладонями по щекам.

— У меня тоже. Мам, а можно посмотреть, как ты устроилась наверху?

В прошлый раз она поднялась туда только умыться. Теперь шла по наружной лестнице следом за мной, придерживая юбку, и спрашивала, не скользко ли здесь в дождь.

— Если не бежать, вполне можно пройти. Только на верхней ступеньке не стой, мне дверь открыть надо.

В комнате было тепло. Чайник на краю плиты давно перестал шуметь. Я налила воду в таз, подала дочери полотенце. Мира умылась, долго прижимала влажные пальцы к векам, потом уступила мне место.

Когда я выпрямилась, она уже достала чашки с полки.

— Эти?

— Да. Только зеленая с трещиной, возьми другую.

— Надо выбросить.

— Я в нее меряю крупу.

Мира поставила зеленую чашку обратно и выбрала другую.

Я заварила чай и нарезала хлеб. Нашлись масло и немного вишневого варенья. Дочь села на кровать поближе к столу, намазала кусок и оглядела комнату.

— У тебя утром солнце?

— Почти до полудня. Иногда приходится завешивать окно, иначе за столом ничего не видно.

— Ты ведь любишь, когда светло.

— Люблю.

Мира посмотрела на книгу возле кровати.

— Читаешь?

Я кивнула.

— По несколько страниц. Иногда засыпаю раньше, чем узнаю, куда они доплыли.

Она подвинула ко мне варенье и принялась рассказывать, как Оскар вчера пытался объяснить ей, почему шкаф в их будущем доме не встанет туда, куда она придумала. Она не поверила его чертежу и заставила отмерить нужную ширину прямо в гостиной, сдвинув два стула.

— И что? — спросила я.

— Не встал бы. Дверь открывается как раз в ту сторону.

— Он тебе говорил.

— Очень много раз. Потом сказал, что за объяснения о дверях с меня будет отдельная плата.

Я засмеялась. Мира посмотрела на меня с таким облегчением, что смех защипал в горле.

Мне хотелось слышать про их шкаф. Еще час назад я не могла представить, что мы будем сидеть, есть хлеб с вареньем и обсуждать, где поставить мебель.

Допив чай, Мира задержала чашку в руках.

— Мам, можно я сегодня примерю платье?

Я взглянула на нее.

— Конечно. Только я после той примерки ничего не меняла. Хотела еще раз посмотреть на тебе.

— Я знаю. Ты тогда сказала, что плечо не так сидит.

— Левое. Ткань там плохо легла.

Она коснулась плеча, словно платье уже было на ней.

— Помню.

Мы спустились в мастерскую. Я достала короб, откинула тонкую ткань, которой накрывала шелк. Мира встала рядом и провела пальцами над рукавом, не касаясь его.

— Оно все-таки красивое.

Я рассмеялась.

— Ты как будто удивилась.

— Я столько дней думала о той примерке, что уже почти не помнила самого платья.

Я вынула платье и подождала, пока Мира развяжет пояс.

— Фасон оставим? — спросила я.

— Оставим. Мне нравится, как мы придумали.

Она ушла за ширму. Я приготовила булавки и встала рядом с зеркалом. За тонкой перегородкой зашелестела ткань, потом дочь позвала меня помочь с застежкой.

Подойдя, я поправила выбившуюся прядь у ее затылка. Мира чуть наклонила голову. Я скрепила края лифа, расправила подкладку. Руки еще немного дрожали после разговора, и я подождала, прежде чем взять следующую булавку.

— Все хорошо? — спросила Мира.

— Сейчас пройдет.

Она стояла спокойно. Я закончила и помогла ей выйти из-за ширмы.

Шелк лег мягкими складками. Сливочный оттенок шел к ее коже, вырез открывал ключицы, рукава заканчивались у локтей. Мира подошла к зеркалу и впервые за день посмотрела на себя с интересом.

— Подними левую руку. Теперь опусти. Так, подожди…

Я приколола плечевой шов чуть иначе. Дочь повернулась боком.

— Уже лучше.

— Попробуй обнять кого-нибудь. Только осторожно, здесь булавка.

Мира вытянула руки перед собой и замерла в странной позе.

— Так?

— Если ты собираешься обнимать бочку.

Она фыркнула и согнула локти.

— Оскар не настолько широкий.

— Вот и представляй Оскара.

Мира покраснела. Я увидела это в зеркале, улыбнулась и снова занялась рукавом. Пусть думает о женихе. Мне нравилось, что при одном его имени у нее менялось лицо.

Когда складка возле плеча исчезла, я отступила на шаг.

— Пройдись немного.

Она дошла до двери, осторожно повернулась и пошла обратно. Подол еще нужно было выровнять, поэтому я попросила ее приподнять передний край. Мира взялась за юбку обеими руками.

— Вот теперь я опять хочу выйти замуж, — сказала она.

Она заметила мой взгляд и пояснила:

— Я даже предлагала Оскару все отложить. Мне казалось, как только начинаю радоваться, обязательно еще кто-нибудь поссорится. Он спросил, я передумала быть с ним или боюсь самого дня. Я поняла, что дня.

Я опустилась на низкую скамеечку и поправила складку на юбке, чтобы не тянула в сторону.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы откладывали свадьбу из-за нас.

— Я теперь тоже не хочу. Только мне нужно спросить тебя кое о чем.

Дочь перестала смотреть в зеркало. Я подняла голову.

— Ты придешь, мам?

В мастерской было тихо. Со двора доносился чей-то разговор, но слов я не разбирала.

Я представляла этот день много раз. Мира у зеркала, мои руки на застежке, Рейнар в дверях, нетерпеливый и гордый. После ухода из дома я больше не позволяла себе таких мыслей. Думала только о том, как закончить платье и отдать дочери.

Теперь дочь стояла передо мной и ждала ответа.

— Верена тоже будет? — спросила я, хотя знала.

— Да. Я хочу, чтобы она пришла.

Я кивнула. Под пальцами оказался залом на шелке; я расправила его и заставила себя убрать руки. Нельзя было бесконечно поправлять юбку, пока Мира ждала.

— Мне будет непросто видеть их вместе.

— Я понимаю. Не буду просить тебя сидеть рядом с ними. Или разговаривать, если не захочешь. Мы с Оскаром уже говорили о гостях. Я хочу, чтобы ты была возле нас, и он тоже.

— Ты обсуждала это с отцом?

— Еще нет. Сначала хотела спросить тебя.

Я поднялась со скамеечки, держась за край стола.

— Я приду, — сказала я. — Хочу увидеть, как ты выйдешь за Оскара.

Мира шагнула ко мне. Я успела перехватить ее за предплечья.

— Осторожно. Булавки.

Она остановилась, засмеялась и тут же опять начала плакать.

— Ну мам…

— Сначала снимем платье. Потом можешь меня обнимать сколько угодно.

Пока я освобождала застежку, дочь продолжала говорить, чуть повернув голову.

— Я сама поговорю с папой и Вереной. Объясню, где ты будешь сидеть, что придешь ко мне. Чтобы никто потом не решил, что тебя куда-нибудь пересадят или попросят подождать.

— Мира, я не хочу скандала на твоей свадьбе.

— Я тоже. Поэтому скажу заранее. Не в тот день, когда уже все собрались.

Я отметила новую линию плечевого шва, вынула булавки и закончила с застежкой. Придержала платье, пока дочь осторожно вывела руки из рукавов и скрылась за ширмой.

— Оскар сказал, что вообще-то мы сами приглашаем людей, — донеслось из-за перегородки. — И если будем ждать, пока все на всех перестанут обижаться, придется жениться совсем без гостей.

Мира вышла из-за ширмы, застегивая манжету. Я помогла просунуть тугую пуговицу в петлю и не отпустила ее руку сразу.

— Я хочу прийти к тебе на свадьбу гостьей. Платье закончу, как обещала. Но заниматься всем остальным, ездить в дом и проверять приготовления я не буду.

Дочь помолчала, поправляя манжету.

— Мне будет непривычно, — сказала она. — Я даже сейчас хотела спросить, что делать с рассадкой.

Я отпустила ее запястье.

— У тебя получится.

Мира вздохнула, потом улыбнулась.

— Оскар тоже так считает. Он уже приготовил бумажки с именами. Мне осталось перестать их терять.

Она подошла к столу, где лежало платье, и посмотрела на открытый шов.

— А с этим когда лучше прийти? Я подстроюсь.

Мы договорились на послезавтра, снова после четырех. Я успевала закрепить плечо и проверить рукав. До подола и окончательной отделки было еще далеко, но после сегодняшней примерки я наконец знала, как продолжить работу.

Платок Мира оставила у меня на столе.

Я проводила ее до ворот. Дочь еще раз обняла меня, поправила на плече накидку и пошла к улице. Возле поворота оглянулась. Я стояла там же, и она помахала мне рукой.

Вернувшись, я села на стул, с которого только что поднялась Мира. Мне хотелось немного побыть в тишине.

Я не знала, как поведу себя на свадьбе, когда увижу Рейнара и Верену вместе. Но дочь хотела, чтобы я пришла. Сегодня я ей поверила.

Гаррет постучал, когда я складывала платье в короб.

— Уже можно?

— Да. Входите.

Он остановился возле стола, посмотрел мне в лицо.

— Тяжело поговорили?

Я пригладила ткань и закрыла короб.

— Хорошо поговорили. Просто долго. Я теперь ужасно устала.

— Хотите, я уйду?

Я покачала головой и подошла к нему сама. Гаррет обнял меня, а я прижалась лбом к его груди. От рубашки пахло деревом и чистым полотном. Он погладил меня по спине, остановил ладонь между лопатками.

Мы постояли так, пока со двора не донесся голос Йоста. Гаррет чуть повернул голову к двери, прислушался; звали другого мастера. Я усмехнулась ему в рубашку.

— Вам ведь тоже хочется знать, чем закончилось.

— Хочется. Она еще придет?

— Послезавтра. Мы примеряли платье.

Он посмотрел на короб.

— И я поеду на ее свадьбу, — добавила я. — Она пригласила меня.

— Вы рады?

Я выдохнула и только тогда поняла, что улыбаюсь.

— Да. Очень. Хотя боюсь, конечно.

Он поцеловал меня в лоб. Я обняла его за пояс и закрыла глаза. Сил разговаривать почти не осталось.

Гаррет проводил меня до лестницы и пожелал спокойной ночи. Я поднялась к себе, зажгла лампу, убрала со стола чашки. На краю Мириного блюдца застыла капля вишневого варенья. Я вытерла ее тряпкой, вспомнив, как дочь сердилась на шкаф.

Назавтра я сняла старую наметку с плечевого шва и закрепила его по новой отметке. Несколько раз прерывалась, чтобы принять заказчиц. Оставшись одна, снова доставала платье. Мне уже не хотелось убирать его подальше.

На следующий день дочь появилась в четверть пятого. Я уже закончила с заказчицами и сидела у стола, записывая, сколько нужно докупить пуговиц. Мира вошла, поздоровалась и положила на свободное место небольшую корзинку.

— Я принесла яблоки. Только они уже не очень твердые.

— Испечем.

— Я так и подумала.

Мира сняла накидку, повесила на крючок и заглянула в корзинку, проверяя, не помялось ли нижнее яблоко.

— Папе я сказала, — произнесла она, не поднимая головы.

Я отложила тетрадь.

— О свадьбе?

Дочь кивнула.

— И Верене тоже. По отдельности. Папа хотел поговорить с тобой сам, но я попросила не надо. Ты уже согласилась прийти ко мне. Не нужно еще раз приглашать тебя и объяснять, как себя вести.

Я посмотрела на нее. Мира взяла яблоко, потерла бок пальцем и положила обратно.

— Он не сказал, что собирается объяснять, — добавила она. — Просто… он сразу начал говорить, что всем надо постараться, чтобы получилось прилично. Мне показалось, ты такое уже слышала.

— Слышала.

— Я сказала, что место для тебя выберем мы с Оскаром. И с приглашением все решено. Папа согласился.

Я помолчала, не сразу решившись спросить:

— А Верена?

— Ей было неприятно. Она спросила, чего ты хочешь. Я ответила, что это я хочу, чтобы ты пришла. В конце она сказала, что поняла.

Мира подняла на меня глаза.

— Я не знаю, поняла ли. Но я сказала.

Я выдохнула и протянула руку дочери. Она подошла ближе.

— Спасибо, — сказала я.

Мира кивнула и посмотрела на платье, которое я разложила перед ее приходом.

— Можно надевать?

В этот раз она примеряла его без слез. Мы проверили плечо, потом я попросила ее сесть и наклониться, чтобы поднять с пола катушку. Рукав больше не тянул. Одна складка у талии мне все еще не нравилась; я отметила ее и записала поправку, пока дочь переодевалась.

— До следующей примерки немного подождем, — сказала я. — Мне нужно заняться другими заказами. Я напишу тебе, когда буду готова.

— Хорошо.

Мира вышла из-за ширмы с шелковым платьем на руках и осторожно передала мне. Я уложила его в короб. Дочь стояла рядом, разглядывая корзинку с обрезками, но ничего не трогала.

— Мам, а по утрам ты тоже сразу работаешь?

— Обычно открываю в десять. Почему?

Она пожала плечом.

— Я хотела позвать тебя позавтракать. Помнишь пекарню на Сенной, где мы покупали булочки с корицей? Там теперь можно сесть у окна.

Я замерла, придерживая крышку короба.

— В пекарню?

— Да. Можно завтра. Или когда тебе удобно.

Мира смущенно улыбнулась.

— Мне не нужно ничего примерять. Я просто хочу с тобой посидеть.

Я закрыла короб, не сводя глаз с дочери.

— Завтра удобно. Только до десяти мне надо вернуться.

— Тогда в девять? Я зайду за тобой. Успеем.

Я кивнула.

Мира взяла накидку, а я раскрыла тетрадь на столе. Под записями о пуговицах оставалось свободное место. Я вывела: «Девять. Завтрак с Мирой».

— Будешь меня проверять по списку? — спросила дочь, заглянув через плечо.

— Буду ждать в девять.

Она поцеловала меня в щеку.

— Я приду, мам.

В девять Мира уже ждала меня у лестницы. Я увидела ее из окна, торопливо застегнула последнюю пуговицу и только у дверей вспомнила, что оставила деньги на столе.

— Не надо, мам, — сказала дочь, заметив, что я повернула обратно. — Я тебя пригласила.

В пекарне мы сели возле окна. Нам принесли чай и теплые булочки на одной тарелке.

Я хотела спросить, как идут приготовления, но дочь уже рассказывала о собачонке, которая увязалась вчера за Оскаром и дошла с ним до самой конторы. Он не сумел ее прогнать, накормил, а потом выяснилось, что собака принадлежит писцу и каждое утро проделывает то же самое с кем-нибудь из посетителей.

Мира смеялась, отламывая липкую от сахара корочку. Я смотрела на нее и понемногу переставала ждать, что сейчас прозвучит просьба.

В половине десятого Мира сама предложила возвращаться, чтобы мне не пришлось торопиться. Проводила меня, расцеловала у ворот и пошла по своим делам. Я открыла мастерскую за несколько минут до десяти. На столе лежала тетрадь со вчерашней записью о завтраке. Мне захотелось оставить ее раскрытой, но вскоре пришла госпожа Пелт, и пришлось искать чистую страницу.

На этот раз заказчица была не одна.

Две ее дочери вошли следом, придерживая большие свертки. Старшая сразу поставила свой на стул, младшая осталась стоять посреди мастерской и принялась разглядывать полки.

— Мама сказала, у вас умеют шить так, чтобы можно было дышать.

— Я сказала, что в моем платье удобно сидеть, — поправила госпожа Пелт. — Не приписывай мне лишнего.

— Это почти одно и то же.

Я улыбнулась и предложила разложить ткани.

Стол заполнился так быстро, что игольник пришлось убрать на полку. Песочный лен, темно-зеленая ткань помягче, светлое полотно для блузок и два отреза на юбки — серый и зеленый, с едва заметной полоской. Я провела ладонью по каждому, посмотрела на просвет.

Госпожа Пелт хотела два повседневных платья для лета. Старшая дочь — две блузки, которые можно было носить с уже имевшимися юбками. Младшая начала с рассказа о складках, потом решительно отмела собственную мысль.

— Только не столько, как на мамином рисунке. У меня от них впереди все торчит.

— Потому что ты выбираешь слишком жесткую ткань.

— Поэтому я и пришла к портнихе, мама.

Я попросила ее приложить серый отрез к талии. Девушка послушалась, взглянула в зеркало и притихла.

— Вот так мне нравится. Можно без лишнего?

— Можно. А на зеленой сделаем складки с боков, чтобы не мешали ходить. Спереди она останется гладкой.

Пока младшая рассматривала себя, старшая показала мне запястье. На коже виднелась красная полоска от тесной манжеты.

— Мне нужны рукава, которые можно расстегнуть и подвернуть. И чтобы пуговица потом застегивалась без посторонней помощи. Я уже два раза вырывала ее вместе с ниткой.

Я делала наброски и подписывала каждый. Становилось понятнее, что нужно кроить, где потребуется подкладка, сколько времени займет отделка.

— Когда вы хотели бы получить заказ? — спросила я.

Заказ ей был нужен через восемь дней.

Я посмотрела в тетрадь. Две небольшие работы заканчивала сегодня, новых примерок на ближайшие дни пока не назначала. Платье Миры могло подождать несколько вечеров. Если не браться за сложную отделку и работать последовательно, я успевала.

— Через четыре дня приходите на первую примерку. К двум часам. Если все трое сможете прийти вместе, будет удобнее. Готовые вещи отдам еще через четыре дня, тоже после двух.

— Нам подходит, — сказала госпожа Пелт. — Сколько за работу?

Я назвала тридцать серебряных и на мгновение задержала дыхание. Такую сумму мне еще не приходилось произносить здесь за один заказ.

Госпожа Пелт посмотрела на дочерей, затем снова на меня.

— Половину сейчас?

— Да. Ткани ваши. Пуговицы покажу до того, как куплю, их оплатите отдельно. Остальное — при выдаче.

Она раскрыла кошелек. Я записала аванс, передала ей расписку и только потом позволила себе подумать о деньгах. Эта работа могла оплатить следующий месяц мастерской и комнаты, а после обычных расходов еще что-то осталось бы.

Снимая мерки, я проверяла подписи в тетради. Старшая дочь стояла спокойно, младшая вертелась перед зеркалом, пока мать не попросила ее хотя бы минуту постоять смирно.

Когда они ушли, я закрыла дверь и вернулась к столу. Пятнадцать серебряных лежали возле тетради аккуратной стопкой. Я убрала их в ящик, раскатала песочную ткань и попробовала представить день, когда повешу рядом все шесть готовых вещей.

Мне хотелось, чтобы заказчицы вернулись довольными. Чтобы снова привели кого-нибудь. Я даже положила ладонь на рот, сдерживая улыбку, хотя в мастерской никого не было.

Вечером Гаррет застал меня за наброском зеленого платья.

— У вас сегодня людно было, — сказал он.

— У меня большой заказ. Шесть вещей.

Он подошел к столу, но остановился, заметив расстеленную ткань.

— Можно здесь положить?

В руках у него был отрез плотного серого полотна. Я освободила угол.

— Только осторожно. Что это?

— Для съемных чехлов на подушки сидений. Помните экипаж для семьи с детьми? Решили сделать так, чтобы чехлы можно было снять и выстирать. Возьметесь за два?

Я развернула край ткани, попробовала ее между пальцами. Полотно было крепкое, без пропитки, вполне подходящее для обычной стирки.

— Точные размеры есть?

— Завтра к полудню будут. Йост заканчивает рамки, после этого окончательно подгоним подушки.

— А нужны когда?

— Через пять дней от сегодняшнего, к полудню. После обеда приедут смотреть экипаж. Мне хотелось бы показать сразу и чехлы.

Я еще раз посмотрела в тетрадь. На эту работу уходило несколько часов, если все было измерено правильно. Между раскроем платьев и примеркой блузок оставались промежутки, и я уже мысленно распределила по ним оба чехла.

— Сделаю. Три серебряных за работу, ткань ваша. Рассчитаемся, когда заберете.

Я записала согласованную цену и срок. Он дождался, пока я отложу перо, потом взял меня за руку.

— А теперь можно поздравить вас с заказом?

Я улыбнулась и подошла ближе.

Его ладонь легла мне на талию. Гаррет наклонился, и я подняла лицо раньше, чем он коснулся моих губ. От этого он тихо засмеялся. Я прижалась к нему, довольная и его смехом, и собственной смелостью.

Мы поцеловались возле стола. Я держалась за его предплечье, чувствуя, как под рукавом напрягаются мышцы, и на несколько мгновений забыла, что возле моего локтя лежат ножницы.

Гаррет первым немного отстранился.

— Вы поели?

— Еще нет. Собиралась запечь яблоки, которые Мира принесла.

— Тогда пора ужинать. Я тоже задержался.

Он поцеловал меня еще раз, коротко. Уже у двери обернулся:

— До завтра.

Я проводила его взглядом и некоторое время стояла, прижав пальцы к губам. Потом закрыла мастерскую. В тот вечер я еще успела поужинать горячим.

На следующий день все стало сложнее понемногу.

Сначала женщина, которой я отдавала готовую переделку, достала из сумки блузку с потертыми манжетами. Оказалось, запасная ткань у нее сохранилась. Нужно было только выкроить новые детали и аккуратно пришить.

— Когда вам удобно, — сказала она. — Но если бы через два дня, я была бы очень благодарна.

Я согласилась. Четырнадцать медяков и не самая трудная работа.

Потом принесли юбку, которую следовало подшить. Я назвала двенадцать медяков и пообещала к тому же дню. Два небольших заказа не казались причиной менять расписание. Я принимала их, не убирая со стола крой госпожи Пелт, и собиралась закончить по вечерам.

Незадолго до полудня пришел Гаррет. Листка с размерами у него не было.

— Сегодня не получится, — сказал он. — Подушки пришлось сделать шире, а под них переделываем рамки. Я поторопился, когда назвал время. Не режьте пока.

— Хорошо. Я начну с платьев.

— Принесу, как только будет окончательно.

Я уже собиралась закрываться, когда увидела на полке свернутую блузку с манжетами. Вспомнила, что обещала ее к послезавтра. Решила хотя бы распороть старые, чтобы утром сразу взяться за новые.

Потом осталась еще одна короткая строчка. Я поднялась нагреть утюг, разогрела похлебку и налила в миску, но есть не села. Хотелось сначала закончить манжету. Когда вернулась, похлебка уже остыла.

Наутро у меня болела шея. Я поудобнее устроилась у окна и принялась размечать светлое полотно для блузок. Сегодня нужно было закончить весь раскрой.

Мира пришла после трех. Постучала, дождалась, пока я подниму голову, и показала длинную плоскую коробку.

— Мам, у тебя есть минутка? Я купила фату, хочу показать.

Она открыла крышку. На тонкой светлой ткани лежало кружево, широкое по нижнему краю и совсем узкое возле лица. Я вытерла руки о чистую салфетку и взяла фату за угол.

— Красивая.

Мира улыбнулась.

— Я тоже так подумала. Но она, наверное, слишком длинная. Можно укоротить и пришить это кружево повыше? Через четыре дня мне будут пробовать прическу, хотелось бы уже с ней.

Я посмотрела на край. Кружево было пришито частыми мелкими стежками. Его нужно было снять целиком, выровнять ткань и снова закрепить, следя, чтобы не стянуло.

— Можно. Оставляй.

— Ты успеешь?

Я оглянулась на стол, где лежали два начатых лифа. С полки свешивался край чужой юбки, которую завтра приходили забирать.

— Успею. Заберешь накануне вечером, чтобы утром не торопиться.

Дочь поцеловала меня в щеку. Мы на минуту приложили фату к ее волосам перед зеркалом, и я предложила закрепить ее повыше, чтобы кружево не закрывало лицо.

Мира выглядела счастливой. Я уже несколько дней радовалась каждому ее приходу и сейчас не хотела даже на мгновение увидеть разочарование.

Когда она ушла, я прикрыла коробку и поставила ее рядом со свадебным платьем.

Ночью я закончила манжеты и подшила принесенную юбку. Свет лампы уже резал глаза, но на большой заказ за целый день осталось так мало времени, что я взялась за песочное платье и стала соединять лиф с юбкой. Хотелось хотя бы подготовить его к примерке.

Наверх я поднялась далеко за полночь.

Следующим утром долго не могла найти наперсток. Он стоял прямо передо мной возле тетради, но я успела обыскать все карманы. Разозлилась на себя, торопливо убрала волосы и открыла дверь заказчице, пришедшей за манжетами.

К полудню обе небольшие работы были выданы и оплачены. Я проводила вторую женщину, закрыла кошелек и подумала, что теперь наконец никто не помешает.

Гаррет принес размеры через несколько минут.

На листке были нарисованы обе подушки и подписаны ширина, длина и высота. Я посмотрела на числа, потом на него.

— На два дня позже, — сказала я.

— Знаю. Рамки пришлось пересобирать, я недооценил работу. Вот теперь все точно. До показа осталось двое суток. Скажите, если уже не успеваете.

Нужно было проверить, сколько еще предстояло наметать до завтрашней примерки, вспомнить фату. Но Гаррет стоял передо мной с усталым лицом, и я ответила:

— Успею. Здесь работы на несколько часов.

— К полудню послезавтра?

— Да.

Он положил листок на серую ткань.

— Спасибо. Тогда я подтвержу заказчику, что все покажем вместе.

Гаррет наклонился поцеловать меня. Я повернулась к нему, но едва он коснулся моих губ, вспомнила, что не проверила длину второго отреза на юбку.

— Вы сейчас совсем не здесь, — сказал он, отстраняясь.

Я смутилась.

— Прости… простите. У меня завтра трое на примерку.

— Тогда не отвлекаю.

Он ушел, а я долго смотрела на рисунок двух подушек. Работы действительно было на несколько часов. Только я уже обещала эти часы нескольким людям.

Я все же выкроила чехлы. Хотелось хотя бы начать, чтобы завтра не возвращаться к меркам. Сложила детали, подписала, убрала на полку. После этого пришлось снова раскладывать светлое полотно, которое я сдвинула ради серого.

За окном понемногу темнело. Я услышала, как во дворе запирают ворота, и поняла, что опять осталась дольше всех.

Вечером я не спустилась за водой, хотя кувшин был почти пуст. Хватило умыться кое-как и выпить полчашки. Я легла, чувствуя в пальцах мелкую дрожь. Перед сном представляла, какие вещи еще нужно подготовить к примерке.

Госпожа Пелт с дочерьми пришли к двум, как мы договорились. Я разложила вещи для примерки и улыбнулась всем троим так бодро, что сама удивилась своему голосу.

На старшей обе блузки сидели хорошо. Она расстегнула манжету, попробовала подвернуть рукав и сказала, что наконец-то сможет делать это без борьбы с собственной одеждой. Я отметила небольшую поправку возле горловины. Младшей понравилась серая юбка; зеленую пришлось чуть укоротить по ее просьбе.

Потом госпожа Пелт надела песочное платье.

Я увидела перекос раньше, чем она повернулась к зеркалу.

Справа юбка начиналась выше, чем слева. Я сбилась с отметки, когда соединяла ее с лифом ночью, и теперь шов тянул ткань к боку. На столе, в складках, этого почти не было видно. На фигуре ошибка стала очевидной.

— Здесь что-то мешает, — сказала заказчица, проведя ладонью по талии.

Я наклонилась, проверила шов и почувствовала, как лицо заливает жар. Захотелось сказать, что на примерке многое бывает не так, но дело было в моей торопливости.

— Я неверно соединила детали. Нужно распороть и собрать заново. Ткани хватает, ничего перекраивать не придется.

— Хорошо. Только давайте сейчас поправим так, чтобы я поняла, как оно будет сидеть.

Я взяла ножницы, осторожно освободила часть шва и сколола ткань по правильной линии. Госпожа Пелт стояла неподвижно. Старшая дочь придвинула мне игольник, который я оставила слишком далеко.

Никто не сердился. От этого мне почему-то стало еще стыднее.

Когда мы закончили, заказчица посмотрела на себя сбоку, потом села на стул. Платье больше не тянуло. Я записала поправку крупнее остальных.

— К выдаче успеете? — спросила она, уже переодевшись. — Мы собираемся уехать на следующий день. Мне нужно знать заранее, если что-нибудь меняется.

Я задержала перо над тетрадью.

— К условленному дню успею. Если понадобится, возьму помощницу на сборку.

Впервые за эту неделю я произнесла это вслух.

Госпожа Пелт кивнула.

— Мне важно получить хорошие вещи. Кто будет пришивать подкладку, я вам оставляю решать.

Перед уходом мы выбрали пуговицы по образцам. Их цену госпожа Пелт тоже одобрила; покупку собиралась оплатить при окончательном расчете. Я проводила заказчиц и села перед песочным платьем.

До выдачи оставалось четыре дня. На полке лежали два выкроенных чехла. Я помнила, сколько на них нужно времени, но уже не пыталась убедить себя, что найду его между другими делами.

В лавке на Сенной мне дали адрес швеи, которая брала работу на дом. Дверь открыла женщина с коротко подколотыми темными волосами и ниткой на рукаве.

— Сабина Тресс? — спросила я.

— Да. Вы по поводу шитья?

Пока я объясняла, какая помощь мне нужна, Сабина слушала, придерживая дверь. За ее спиной я видела стол с разложенным детским платьем.

— До какого дня?

Я назвала срок. Она ненадолго задумалась.

— Этот заказ я сегодня закончу. Завтра могу прийти посмотреть ваш. Но цену по рассказу не скажу. Бывает, просят только собрать вещи, а там еще половина не выкроена.

— Все выкроено. Примерку мы сделали сегодня.

— Тогда к девяти приду. Адрес запишете?

Я записала адрес.

По дороге я досадовала на себя: зачем брала манжеты, подол, фату, если не собиралась передавать часть большого заказа другой швее? Теперь за помощь придется отдать деньги, которые я уже считала заработанными.

В мастерской я зажгла лампу и достала чехлы. Они были нужны завтра к полудню. Несколько часов я могла найти только одним способом — снова не лечь спать.

Я взяла иглу, попыталась продеть нитку и с третьей попытки промахнулась мимо ушка.

В дверь постучали.

Гаррет вошел, снял с плеча рабочую куртку и положил на свободный стул. Он выглядел уставшим, но, увидев меня, улыбнулся. Я почувствовала такое облегчение, что едва не встала ему навстречу.

Потом он посмотрел на серую ткань у меня на коленях.

— Как идут дела? Завтра к полудню можно забирать?

Я положила иглу в игольник.

— Гаррет, я не успеваю.

— Совсем не успеваете или нужно еще несколько часов?

— Я пока не могу назвать другой срок. Сегодня была примерка, пришлось переделывать. Завтра придет швея, мы разберем оставшуюся работу, и я скажу точно.

Гаррет посмотрел на чехлы, затем на меня.

— Вы вчера подтвердили полдень. Я после этого договорился с заказчиком.

— Помню.

— И размеры у вас были. Вы их посмотрели, сказали, что все в порядке.

Я стиснула ткань.

— Они у меня были на два дня позже обещанного. Я тоже рассчитывала на ваше слово.

— Но вы же могли сразу сказать, что срок нужно менять. Я спросил об этом.

— А я не смогла все пересчитать за ту минуту, пока вы здесь стояли.

Он нахмурился.

— Я вас не торопил.

Это было правдой. Гаррет ждал ответа, спокойно, без требования немедленно взяться за его заказ. Я помнила, как сама решила, что справлюсь, и от этой памяти злилась еще сильнее.

— Зато теперь торопите.

— Теперь показ завтра. И я узнаю, что чехлы не готовы, только вечером, потому что сам зашел.

— Я сама поняла это только сейчас.

Гаррет провел рукой по волосам. По тому, как резко он выдохнул, я поняла, что он тоже сдерживается.

— Лидия, я не могу объяснять заказчику, что портниха рассчитывала успеть, а потом занялась другими вещами. Мы договорились о сроке.

У меня похолодело лицо.

— Другими вещами?

Я поднялась. Серая ткань соскользнула с колен, и я поймала ее уже у самого пола.

— У меня большой заказ, о котором вы знали с первого дня. И ваши чехлы я собиралась шить, когда вы обещали передать размеры. Мне пришлось переставить работу, потом еще раз. А теперь выходит, что я просто занималась чем-то посторонним?

Он шагнул ко мне, но я отступила за край стола.

— Не надо. Я сейчас не могу.

Гаррет остановился. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга через песочное платье, которое я так и не убрала.

— Мне тоже неудобно, что работа задержалась, — сказал он. — Но если вы обещаете, я рассчитываю, что закончите работу в срок. Иначе как нам работать?

— А вам удобно только когда я все успеваю?

Он посмотрел на меня с недоумением.

Я уже думала о доме Эстен, о том, как Рейнар удивлялся моему отказу закончить подготовку к свадьбе после его измены.

— Вам тоже нужна женщина, которая подстроится, — сказала я. — Днем сошьет, вечером накормит. И будет улыбаться, когда вы придете, потому что вы устали. А если она не справилась, сама виновата.

Гаррет медленно выпрямился.

— Вы сейчас об ужине, на который сами меня позвали?

Я молчала.

— Мне казалось, вам хотелось, чтобы я остался. Я не знал, что вы считали это обязанностью.

— Я не считала…

Я вспомнила, как он чистил яблоко, как мы сидели рядом и я не хотела, чтобы вечер заканчивался. Что же я говорю?

Гаррет отвел взгляд. Поднял куртку со стула, но не надел.

— Я пришел к вам сегодня, потому что хотел увидеть. И спросить про работу. До сих пор мне не казалось, что одно мешает другому.

Я опустила чехлы на стол. Пальцы почти не разжимались.

— Я очень устала.

— Вижу. Но я не могу догадаться, что вы уже не справляетесь, если вы говорите обратное.

От этого спокойного тона стало больнее, чем от прежней резкости.

— А про свои два дня вы даже вспоминать не хотите.

Он поджал губы.

— Я помню, что задержался.

Гаррет надел куртку.

— Когда сможете назвать новый срок?

— Утром. После разговора со швеей.

Он кивнул.

— Хорошо. Зайдите ко мне, когда разберетесь.

У двери он задержался, посмотрел на меня. Я подняла глаза, но не нашла ни одного слова, которое не стало бы продолжением ссоры.

— До завтра, Лидия.

— До завтра.

Он закрыл дверь без стука. Я осталась возле стола, вслушиваясь в его шаги по двору.

Я едва не вышла за ним. Но стоило вспомнить его слова о сроке, и я опять злилась.

Я накрыла платье, убрала ножницы и погасила лампу.

Наверху долго стояла возле кровати, не снимая платья. Мне было стыдно за сказанное об ужине. Я хотела именно его прихода, его рук, его смешной попытки красиво нарезать яблоко. И все же злость не проходила: он принес размеры позже, а теперь разговаривал так, будто вся задержка началась у моего стола.

Мне хотелось лечь прямо в платье. Я все же заставила себя переодеться и умыться. До прихода Сабины нужно было хотя бы поспать.

Сабина пришла ровно в девять. Сняла накидку, достала из сумки собственный наперсток и попросила показать весь заказ.

Она разложила детали, осмотрела изнутри песочное платье и попросила тетрадь с поправками после примерки.

— Эти две блузки я соберу, — сказала она. — Пояса к юбкам тоже могу пришить, и низ потом обработать. С подкладкой к платьям помогу. Но примерки, исправления посадки и всю отделку сверху оставьте себе. Если начнем вдвоем по очереди менять одно и то же, потеряем время.

Я кивнула, сдержав желание забрать у нее светлую блузку и самой показать, что делать сначала.

— Сколько возьмете?

— Десять серебряных за то, что назвала. Четыре вперед, остальное, когда закончу. До вашего дня выдачи времени достаточно, если крой не меняется. Вечерами я здесь не остаюсь и домой работу не забираю.

Десять серебряных были большой суммой. Но Сабина собиралась сделать значительную часть того, что я пыталась уместить в три бессонные ночи.

— Согласна.

Я достала деньги, отсчитала четыре монеты. Мы записали, какие вещи она берет в работу и сколько остается получить. Сабина убрала деньги, вымыла руки и придвинула стул к окну.

— Вам стол сейчас нужен для кроя?

— Нет. Только здесь платье поправлю.

— Тогда я разложу блузки на этом краю.

Она взялась за работу. Я несколько раз отвлекалась на ее руки, собиралась подсказать, но шов ложился ровно и без моих замечаний. Я вернулась к своему платью.

До открытия я успела разобраться со своими сроками.

Большой заказ оставался к назначенному дню. Свадебное платье Миры не требовало срочной работы сегодня: левое плечо мы уже поправили, следующую примерку еще не назначали. Чехлы я могла закончить послезавтра к полудню, если оставлю для них отдельное время. А фату нужно было вернуть дочери целой.

Я открыла коробку. Ничего не отрезала и не распарывала, фату еще можно было вернуть такой, какой ее принесла Мира.

Я написала короткую записку: просила дочь зайти сегодня, если сможет; предупредила, что переделать фату не возьмусь и хочу вернуть ее вовремя. До первой посетительницы отнесла записку на почту.

Потом пересекла двор.

Гаррет стоял возле экипажа и обсуждал с Йостом крепление под сиденьем. Увидев меня, выпрямился и вышел навстречу. Мы отошли к двери его конторы, чтобы не мешать мастерам.

— Послезавтра к полудню, — сказала я. — Оба чехла. Я проверила работу, теперь могу назвать срок точно.

Он кивнул.

— Хорошо. Заказчика я уже предупредил, что сегодня съемных чехлов не будет. Посмотрит пока сам экипаж, остальное привезем позже.

— Мне жаль, что пришлось менять показ.

Гаррет посмотрел на меня. Я знала, что нужно сказать еще и о вчерашнем, но возле открытой двери мастерской не могла начать.

— Я хочу с вами поговорить, — произнесла я. — О нас тоже.

Он ненадолго опустил глаза, затем снова посмотрел на меня.

— Я тоже хочу. Сегодня после показа придется еще разбирать замечания. Давайте завтра вечером, в шесть. Я приду к вам?

— Да.

Мне стало легче. Я ждала этого разговора, хотя боялась, что услышу.

Гаррет коснулся моей руки. Я не отстранилась. Через мгновение он отпустил меня, и я вернулась через двор в мастерскую.

После полудня женщина принесла пелерину с оторванным кружевом. Я осмотрела разрыв и сказала, что раньше чем через полторы недели не возьмусь.

— Но тут совсем немного, — возразила она. — Только прихватить.

Я снова показала ей край, где тонкая ткань разошлась вместе со стежками.

— Нужно укрепить под кружевом. Быстро прихватить можно, но оторвется опять. Сейчас у меня нет времени сделать это как следует.

Женщина забрала пелерину. Сказала, что поищет еще, и ушла явно недовольная.

Я проводила ее до порога. Хотелось позвать обратно и предложить оставить вещь. Я взялась за ручку двери, но потом вернулась к столу, где меня ждала собственная работа.

Мира пришла после трех.

Сабина шила у окна. Я представила их, затем взяла коробку с фатой и вышла с дочерью во двор. Возле лестницы было тихо, на камни падала тень от навеса.

— Ты совсем не успеваешь? — спросила Мира.

— Я взяла слишком много работы. Когда ты принесла фату, уже знала об этом, но все равно согласилась. Прости. Мне нужно было сразу сказать.

Дочь открыла коробку, посмотрела на кружево. Она была разочарована. Я с трудом удержалась от нового обещания.

— Завтра мне будут делать прическу, — сказала она. — Я думала, уже приложим, как будет на свадьбе.

— Знаю. Поэтому и написала сегодня. Фата целая, я ничего не меняла. Можешь попробовать с ней, а длину пока подколоть. Но за переделку я сейчас не возьмусь.

Мира осторожно вынула уголок ткани.

— Ты думаешь, можно сначала попробовать и решить потом?

— Конечно. Вдруг тебе понравится, как она лежит целиком. Мы ведь только приложили ее перед зеркалом.

Она помолчала, затем закрыла коробку.

— Хорошо. Возьму так. Только ты скажи в другой раз сразу, ладно? Я ведь спрашивала, успеешь ли.

— Скажу.

Мира посмотрела на мое лицо.

— Ты спала сегодня?

Я улыбнулась.

— Сегодня спала. До этого было хуже.

— Понятно.

Она поправила крышку, которая села неровно, и прижала коробку к себе.

— А платье?

— Платье закончу. С ним у нас все идет вовремя. Когда разберусь с этим заказом, напишу насчет следующей примерки, как обещала.

Дочь кивнула и рассказала, как завтра хочет убрать волосы. Я слушала, поправляя угол коробки, чтобы тонкая ткань не попала под крышку.

У ворот Мира поцеловала меня в щеку.

— Я потом расскажу, что получилось.

— Буду ждать.

Она ушла с фатой. Мне было жаль, что я подвела ее, но я проводила дочь спокойнее, чем встретила.

К четырем Сабина закончила намеченную на сегодня работу. Мы посмотрели обе блузки, договорились, с чего начнем утром. Я не стала просить ее задержаться еще на один шов.

Когда она ушла, я накрыла ткани, убрала со стола чашку и подошла к двери. Во дворе еще работали. Из мастерской Гаррета доносились голоса приехавших заказчиков; сам он стоял возле экипажа, положив ладонь на спинку сиденья. Я увидела его через открытые ворота и остановилась на мгновение.

Завтра в шесть.

Мне предстояло сказать ему то, что сегодня не помещалось в разговор о двух чехлах. И выслушать его ответ, даже если он мне не понравится.

Я закрыла мастерскую в назначенное время. Поднялась к себе, умылась и сменила рабочее платье. Разогрела похлебку и села у открытого окна. Ела, прислушиваясь к голосам во дворе, а потом отнесла миску к тазу и легла отдохнуть.

К шести я успела дважды переставить чашки.

Сначала поставила их рядом, потом рассердилась на себя за то, что заранее выбираю, где Гаррет сядет, и убрала обе на поднос.

Днем мне было проще. Я отдала Руте двенадцать серебряных за следующий месяц, забрала в лавке выбранные пуговицы и вернулась к работе. Сабина занималась блузками, я закончила один чехол и собрала второй. Здесь я уже знала, что делать. К разговору готовилась с куда меньшей уверенностью.

Он пришел вовремя.

Постучал, вошел и задержался у двери. Я заметила, что он переоделся: на нем была чистая рубашка, ворот расстегнут, волосы еще влажные у висков.

— Здравствуйте, Лидия.

— Здравствуйте. Садитесь. Я сейчас принесу чай.

— Подождите немного.

Я остановилась возле подноса, приготовившись услышать что-нибудь неприятное.

— Я был неправ, когда говорил с вами о чехлах, — сказал он. — Принес размеры на два дня позже, а потом вел себя так, будто это не имело значения. Оно имело. Вы рассчитывали на другое время. Мне было неприятно менять показ, и я выместил это на вас. Простите.

Я села, не дожидаясь, пока он подойдет к столу. Гаррет опустился на второй стул.

— Меня задело, что вы назвали остальные заказы другими вещами, — сказала я. — Будто я могла все отложить, когда вы принесли мерки.

— Понимаю. Я знал о заказе госпожи Пелт. Не должен был так говорить.

Он положил руки на колени. Я смотрела на его пальцы, собираясь с духом.

— Вы предложили мне изменить срок, — сказала я. — А я ответила, что успею. Даже после того, как посмотрела размеры. Мне хотелось оказаться человеком, который справится. Потом стало понятно, что я не справляюсь, и я рассердилась, когда вы мне об этом напомнили.

Гаррет молчал.

Я провела пальцем по краю стола и заставила себя поднять голову.

— Про ужин я сказала неправду. Мне хотелось, чтобы вы остались. Я радовалась весь вечер. Вы не заставляли меня готовить и не ждали от меня того, в чем я вас обвинила. Простите за эти слова.

Он выдохнул, чуть опустив плечи.

— Мне было очень хорошо с вами. Я потом вспоминал, как мы сидели здесь. Поэтому и не понял, откуда вдруг взялась обязанность.

— Ее тогда не было. Это я вспомнила о другом человеке, пока сердилась на вас.

Я с трудом удержала его взгляд.

— Если бы я действительно начал так себя вести, мне нужно было бы это услышать, — сказал он. — Но я не хочу каждый раз спорить еще и с тем, чего сам не делал.

— Я понимаю.

Я чуть не пообещала, что больше никогда, но остановилась.

— Я постараюсь раньше говорить, что мне тяжело, — сказала я. — Пока еще могу объяснить, что происходит, а не только сердиться.

Гаррет кивнул.

— А я в следующий раз, если задержу размеры, сразу предложу сдвинуть и выдачу. Не буду считать, что вы должны уложить все в оставшиеся часы.

— Даже если я снова скажу, что успею, дайте мне сначала посмотреть тетрадь.

Он едва заметно улыбнулся.

— Дам. И сам буду смотреть свою до того, как обещаю.

Гаррет разлил чай, передал мне чашку. Мы еще немного помолчали, прислушиваясь к шуму во дворе.

— Как прошел показ? — сказала я.

— Семье экипаж понравился. Попросили еще одну ручку возле ступеньки, чтобы детям было удобнее подниматься. Йост уже занимается. Ему я передал и два текущих ремонта. Сегодня впервые за несколько дней не проверял за ним каждую мелочь.

— Было трудно?

Гаррет усмехнулся.

— Он попросил меня выйти. Сказал, если я все равно стою над ним, можно не делать вид, что поручил работу другому.

Я рассмеялась, вспомнив, как утром смотрела на руки Сабины.

Гаррет покрутил чашку на столе, потом остановил ее ладонью.

— Я говорил вам, что развелся четыре года назад. Не рассказывал почему.

Я поставила свою чашку.

— Вы не обязаны.

— Знаю. Но хочу рассказать.

Он помолчал, подбирая слова.

— У нас с женой долго было хорошо. Мы любили выбираться из города, встречали у себя друзей. Потом заказов стало больше. Я приходил позднее, уходил раньше. Все время говорил: закончу этот экипаж, разберусь с поставкой, и тогда поедем. Она сначала сердилась, потом стала ездить без меня.

Он провел ладонью по затылку.

— Однажды я вернулся, а она уже поужинала. Обычно ждала. Я еще обрадовался: наконец-то не будет разговора о том, почему опять так поздно. Поел один, пошел спать. Думал, мы привыкли, стало спокойнее.

Я хорошо знала, каково это — ждать к ужину. Слушала его, опустив глаза.

— Потом она сказала, что хочет уехать, — продолжил Гаррет. — Жить отдельно. Я начал объяснять, что скоро станет свободнее. Впервые за долгое время действительно предложил поездку. А ей уже не хотелось ехать со мной.

— Вы не ожидали?

— Нет. Я был уверен, что делаю для нас что-то нужное. Зарабатываю, привожу дом в порядок. Если ей что-нибудь требовалось, покупал. Мне казалось, я хороший муж, просто занятой. А оказалось, у нее уже целая жизнь, о которой я почти ничего не знаю.

Он помолчал, глядя на стол.

— Мы развелись. Она уехала в другой город. Я еще какое-то время злился, что не дождалась. Хотя сейчас не понимаю, чего именно она должна была ждать после стольких лет.

Мне было грустно за женщину, которую я не знала. И страшно за себя. Слова Гаррета во многом напоминали то, что я слышала в собственном доме.

Гаррет тихо добавил:

— Резким я, как видите, быть не разучился.

Я провела ладонью по теплому боку чашки.

— Мне не хочется однажды снова ждать, пока для меня найдется время.

— Я знаю.

Он посмотрел на меня.

— Я не все сразу понял после развода. Сначала даже работал больше. Потом начал оставлять Йосту ремонты, перестал брать заказы, на которые у нас не хватало рук. А теперь мне опять приходится напоминать себе, что, если я хочу провести с вами вечер, нужно действительно уйти из мастерской.

Сегодня он пришел в шесть. Переоделся, оставил работу. Я посмотрела на его чистую рубашку и подвинула руку ближе к нему.

Гаррет протянул руку. Я положила свою ладонь в его.

— Я хочу быть с вами, Лидия. Мне жаль, что мы так поссорились.

— Мне тоже.

Я придвинула стул ближе. Он поднял мою руку и коснулся губами пальцев. От этого простого движения у меня защипало глаза, и я сердито моргнула: плакать больше не хотелось.

— Давай на ты, — сказала я.

Гаррет улыбнулся.

— Давай.

Я наклонилась первой. Поцелуй вышел неловким: мы оба потянулись одновременно, и я чуть задела его носом. Гаррет придержал меня за затылок, дождался, пока я перестану смеяться, и поцеловал снова.

Я закрыла глаза. Он гладил меня по щеке, и я наконец позволила себе придвинуться вплотную.

Когда он отстранился, я не убрала руку с его плеча.

— Побудешь еще немного?

— Побуду.

Мы допили чай уже рядом, не возвращая стулья на прежние места.

На следующий день к полудню оба чехла были готовы. Я принесла их в мастерскую Гаррета, пока Сабина занималась подкладкой. Мы надели чехлы на подушки, проверили, свободно ли они снимаются. Серое полотно легло ровно, углы не морщили.

Гаррет рассчитался со мной тремя серебряными. Я убрала монеты и только потом потянулась поправить у него воротник, который подвернулся сзади.

— Стой, здесь загнулось.

Он послушно наклонил голову. Йост прошел мимо нас с доской под мышкой, поздоровался и спросил у Гаррета, где оставить приготовленные детали.

— Сам реши, где тебе удобнее, — ответил тот. — Проезд только не занимайте.

Йост кивнул и пошел дальше.

Гаррет проводил меня до двери, коснувшись ладонью моей спины.

Вернувшись к себе, я пришила купленные пуговицы к одному из платьев. Пуговицы для всего заказа обошлись в две серебряные; я записала расход рядом с согласованной ценой работы. Сабина работала над второй блузкой и время от времени спрашивала, достаточно ли я оставила свободного места у запястья.

Госпожа Пелт с дочерьми пришла за вещами на следующий день после двух. Я волновалась, оглядывая готовые вещи, разложенные для примерки.

Сначала примерили песочное платье. Госпожа Пелт села, встала, повернулась к зеркалу. Шов на талии лежал ровно. Потом она надела темно-зеленое и попросила чуть переставить крючок у горловины.

— Здесь совсем немного. Мне нравится, когда посвободнее.

Я отметила место и предложила ей переодеться. Пока дочери примеряли свои вещи, спокойно переставила крючок. Старшая несколько раз расстегнула манжеты и осталась довольна. Младшая прошлась по мастерской в зеленой юбке, засунув руку в карман, и не стала его вынимать даже перед зеркалом.

— Мама, смотри. Ничего не торчит.

— Вижу, — сказала госпожа Пелт. — Только не растяни его сразу.

Мы проверили все шесть вещей. Госпожа Пелт отсчитала оставшиеся пятнадцать серебряных и еще две за пуговицы. Я сверила запись, расписалась в получении денег и помогла уложить заказ так, чтобы платья меньше помялись по дороге.

— После поездки зайду, — сказала она. — У меня есть еще одна вещь, которую хочется переделать. Но это уже без спешки.

— Приходите. Посмотрим.

Когда дверь закрылась, я долго стояла возле опустевшего стола. Сабина собирала инструменты. Я достала шесть серебряных, оставшихся по нашей договоренности, и положила перед ней.

— Спасибо. За все.

Она пересчитала деньги и убрала в кошелек.

— Хорошо получилось. Только в следующий раз зовите до того, как перестанете спать.

— Позову. Вы бы взялись еще за работу со мной?

Сабина посмотрела на меня и улыбнулась.

— Взялась бы. Сперва покажете, что нужно сделать, а там договоримся.

Я кивнула и помогла ей сложить оставшиеся инструменты.

После ее ухода я написала Мире: «Доченька, я встречаюсь с Гарретом Браном. Хочу познакомить его с тобой и Оскаром. Приходите завтра после четырех, если сможете».

Прежде чем отнести записку на почту, я показала ее Гаррету.

Он прочитал и сказал, что завтра после четырех свободен.

Я взяла записку. Немного помедлив, Гаррет добавил:

— Я, пожалуй, тоже волнуюсь.

От этого мне почему-то стало легче. Я отнесла записку на почту.

На следующий день Мира и Оскар пришли вместе. Дочь вошла первой, поцеловала меня, потом посмотрела на Гаррета. Он уже был здесь, принес из своей мастерской два дополнительных стула и теперь поднялся навстречу гостям.

Я назвала их друг другу. Оскар пожал ему руку, Мира поздоровалась и чуть поправила волосы возле уха. Я заметила, что уложены они иначе, чем обычно.

— Сама уложила? — спросила я.

— Да, попробовала повторить. Тогда было красивее.

Она посмотрела на меня с таким знакомым недовольством собой, что я улыбнулась.

— Сейчас тоже хорошо.

— Зато с фатой мы решили. Длину оставлю. Если закрепить чуть дальше, она ложится совсем иначе.

Я обрадовалась, что ей понравилось.

Оскар принес пакет печенья. Гаррет предложил помочь с чаем, и мы ненадолго ушли наверх за чайником и чашками. Вернулись с подносом, на котором уместились и кружки, и чайник.

Гаррет поставил свой стул сбоку, чтобы мне было куда отодвинуться. Оскар развернул печенье, передал пакет Мире.

Первые минуты разговор получался слишком вежливым. Гаррет спросил, как идут приготовления. Мира ответила, что почти все успевают, и немедленно посмотрела на меня, словно боялась, что я приму это за просьбу.

— Хорошо, — сказала я. — Значит, можете немного посидеть спокойно.

Она улыбнулась и потянулась за печеньем.

Оскар заговорил о доме. Оказалось, шкаф, из-за которого они спорили, все-таки решили ставить в другой комнате. Теперь Мира хотела повесить возле него зеркало, но он уже не собирался вмешиваться.

— Пока не проверишь, открывается ли дверь? — спросила я.

Мира рассмеялась.

Гаррет посмотрел на меня, потом на Оскара. Тому пришлось объяснить, как они измеряли шкаф двумя стульями. Пока он рассказывал, дочь несколько раз поправила его, и я поняла, что они почти перестали смущаться.

Гаррет слушал Оскара, а Мира уже спрашивала его об экипажах. Я сидела рядом и радовалась, что никто не торопится уйти.

Когда я потянулась за чайником, Гаррет придержал его за ручку и налил мне сам. Наши пальцы встретились, я не отдернула руку. Мира заметила это. На мгновение ее взгляд задержался на мне, потом она опустила глаза к чашке.

— Вы придете с мамой на свадьбу? — спросила она у Гаррета.

Я подняла голову.

Оскар кивнул, поддерживая приглашение.

— Будем рады вас видеть.

Гаррет посмотрел на меня.

— Если Лидия хочет, чтобы я ее сопровождал, с удовольствием.

— Хочу, — сказала я.

Мира улыбнулась.

— Тогда я скажу, что вы придете вдвоем. И с местами разберемся.

У меня защипало в носу. Я взяла чашку, хотя чай уже закончился, и постаралась дышать ровно. Дочь заметила, но не стала спрашивать, почему я опять готова расплакаться.

Когда они собирались уходить, я договорилась с Мирой о следующей примерке платья — через пять дней, после четырех. Она повторила время и пообещала записать, чтобы не перепутать с другими делами.

У двери Оскар задержался с Гарретом, а дочь обняла меня.

— Спасибо за чай, мам.

Я прижала ее к себе.

Когда за ними закрылась дверь, Гаррет повернулся ко мне.

— Кажется, я выпил слишком много чая.

— Я все время подливала. Не знала, что еще делать руками.

Он рассмеялся и забрал у меня чашку, которую я все еще держала.

— Мне понравилась твоя дочь.

Я поняла, как сильно хотела это услышать, и обняла его.

Мы убрали посуду. Гаррет вернул лишние стулья в мастерскую, потом проводил меня до лестницы и спросил, смогу ли я освободить день послезавтра.

— Куда ты хочешь поехать?

— За город. Погулять, поесть где-нибудь у реки. Я еще хочу полетать. Давно не выбирался.

Я остановилась на первой ступеньке. Теперь наши лица были почти на одной высоте.

— Я бы хотела посмотреть на тебя в другом облике. Все время пытаюсь представить, каким ты бываешь, когда летаешь.

— Конечно. А если захочешь, полетим вместе. Ты когда-нибудь летала?

— Нет. Мы всегда ездили в экипажах.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Ты возьмешь меня?

— Возьму. На стоянке за южными воротами есть седла для пассажиров. Слетать можно недалеко, вдоль реки. Если не понравится, вернемся.

Я почувствовала, как у меня холодеют пальцы от одной мысли о высоте. И все же не хотела отказываться.

— Давай попробуем.

Мы договорились выехать в девять. Гаррет обещал нанять экипаж до стоянки, я — взять с собой теплую шаль и надеть платье, в котором смогу удобно сесть в седло.

На следующий день я закончила начатые переделки, подготовила платье Миры к примерке и повесила записку, что завтра мастерская будет закрыта. Новые вещи попросила приносить после выходного.

Для поездки я выбрала простое платье, в котором удобно было двигаться. Положила рядом шаль и легла спать, стараясь не представлять высоту.

Утром Гаррет пришел с небольшим свертком еды. Наемный экипаж ждал у ворот; возница придержал дверцу, пока я забиралась внутрь. Гаррет сел рядом, поставив сверток себе под ноги.

— Пытаюсь угадать, какого ты цвета, — сказала я.

— Серый.

Я посмотрела на его темные волосы и улыбнулась.

— Моя догадка оказалась совсем неудачной.

Гаррет взял меня за руку. Пока мы ехали через город, я смотрела в окно, но пальцы его не отпускала.

Стоянка оказалась просторным огороженным двором возле дороги. За ним начиналось открытое поле, дальше виднелась река. С одной стороны стоял домик служителя, с другой — высокий деревянный щит, закрывавший место для обращения. Я успела заметить под навесом несколько седел с широкими ремнями, прежде чем Гаррет помог мне выйти.

С возницей он договорился, что тот вернется за нами к пяти. Я услышала время и обрадовалась: после полета у нас еще оставался почти целый день.

Служитель приготовил ремни и седло. Я села на скамью, придерживая шаль.

Гаррет присел передо мной.

— Если захочешь вернуться, дважды похлопай меня по шее. Я почувствую и поверну к стоянке. В этом облике отвечать тебе словами не смогу.

— Хорошо.

Он посмотрел мне в лицо.

— Мы можем просто погулять, Лидия.

Я покачала головой.

— Я хочу попробовать. Если передумаю, скажу.

Гаррет поцеловал меня в висок и ушел за перегородку, где оставил одежду. Послышался тяжелый шорох.

Потом над краем щита показалась голова дракона.

Я поднялась со скамьи.

Он вышел на открытое место медленно, осторожно ставя лапы. Железно-серая чешуя на спине казалась темнее, чем на шее. Сложенные крылья возвышались над ним.

Гаррет остановился в нескольких шагах от меня.

Я стояла неподвижно, запрокинув голову. Он наклонился, приблизив морду, и негромко выдохнул. Теплый воздух коснулся моего лица, зашевелил прядь возле виска.

— Я здесь, — сказала я зачем-то.

Он моргнул.

Я подняла руку и коснулась чешуи сбоку на шее. Под ладонью было тепло. Я чувствовала дыхание, едва заметное движение мышц.

Страх не исчез, но я смогла подойти ближе.

Служитель подкатил седло на низкой тележке. Гаррет опустился на землю, вытянув шею. Я отошла, пока человек закреплял ремни, затем подошла к приставленным ступенькам.

Сесть оказалось проще, чем я ожидала. В седле была невысокая спинка, ноги можно было удобно поставить на опоры. Служитель помог расправить юбку, проверил ремень у меня на поясе и показал, за что держаться.

Я немного подвигалась, проверяя, не тянет ли ремень. Служитель дождался моего кивка и отошел. Гаррет повернул голову, посмотрел на меня. Я кивнула, чувствуя, что улыбаюсь слишком широко.

— Можно.

Он поднялся.

Я вцепилась в рукоять седла. Мы еще не взлетели, а земля уже была далеко внизу.

Гаррет расправил крылья. Воздух ударил в лицо, прижал шаль к плечам. Я успела вдохнуть, потом почувствовала толчок — и двор со скамьей, перегородкой и домиком остался под нами.

Несколько мгновений я видела только серую шею впереди. Держалась так крепко, что заболели пальцы, и не решалась повернуть голову.

Потом Гаррет выровнялся.

Я осторожно посмотрела в сторону.

Река лежала под нами длинной светлой полосой. Возле берега виднелись лодки, на дороге двигался экипаж. Я узнала поворот, по которому мы приехали, и вдруг поняла, как мало места занимает на земле путь, казавшийся довольно долгим.

Ветер забирался под шаль. Я поправила ее одной рукой и снова ухватилась за седло, но уже не так отчаянно.

Гаррет летел ровно, без резких поворотов. Крылья поднимались по сторонам, и я могла следить за их движением. Иногда мы чуть опускались, тогда у меня перехватывало живот, но впереди оставалась его широкая шея, и я знала, куда положить руку, если захочу вернуться.

Я даже рассмеялась. Звук сразу унесло ветром.

На другом берегу проступили поля, разделенные узкими дорогами. Дальше стоял город. Я увидела крыши, светлую башню у рынка, маленькую площадь, по которой столько раз ходила пешком. Попробовала найти наш ремесленный двор и не смогла. Он оказался одним из множества таких же дворов, незаметных с высоты.

Чуть позже начали мерзнуть щеки. Я поняла, что устала все время держать спину прямо, и дважды похлопала по чешуе, как мы договаривались.

Гаррет плавно повернул к стоянке.

Я смотрела, как растет знакомое поле. При посадке меня качнуло вперед, ремень удержал, и я с облегчением выдохнула. Лапы коснулись земли, крылья сложились, рядом снова оказался служитель.

Когда я спустилась, ноги немного дрожали. Я села на скамью, растерла пальцы и только теперь поняла, что все время улыбалась.

Служитель снял седло. Гаррет ушел за перегородку и вернулся уже одетым, застегивая рубашку. Волосы растрепались, на щеке темнела полоска пыли.

Он остановился передо мной.

— Как ты?

Я поднялась и обняла его прежде, чем ответить.

— Мне понравилось. Сначала страшно было ужасно, а потом… Ты видел лодки возле поворота? Они совсем маленькие оттуда. И дорога, по которой мы ехали…

Я сбилась, рассмеялась и уткнулась лицом ему в плечо.

Гаррет обнял меня, растер холодные пальцы и поцеловал в щеку.

— В следующий раз возьмем шаль потеплее.

Я не стала спрашивать, когда. Мне нравилось думать, что следующий раз будет.

После полета Гаррет очень хотел есть. Мы забрали сверток и пошли по тропинке к реке. Нашли место в стороне от дороги, расстелили на траве принесенное покрывало. Пока я доставала хлеб, сыр и холодное мясо, он наполнил две кружки водой из нашей фляги.

Я ела медленно, время от времени снова начиная рассказывать о городе сверху. Гаррет слушал, но успел съесть почти вдвое больше меня.

Я подвинула ему последний кусок хлеба и улыбнулась.

После еды мы долго сидели у воды. Гаррет лег на спину, подложив под голову свернутую куртку, а я устроилась рядом и перебирала в руках травинки. Он прикрыл глаза. Я смотрела на его лицо, на седину у висков, на линию рта, которую уже знала на ощупь, и чувствовала совсем тихую радость.

Позже мы гуляли вдоль берега, останавливались возле воды. Гаррет держал меня за руку, и мне уже не хотелось торопиться к дороге.

К стоянке мы вернулись раньше возницы. Сели на скамью под навесом. Я положила голову Гаррету на плечо и ненадолго задремала.

Ближе к вечеру мы вернулись в город, отпустили экипаж неподалеку от мастерских и зашли за хлебом. Гаррет купил еще небольшой мясной пирог, который нам завернули в плотную бумагу.

— Поужинаешь у меня? — спросил он.

Я кивнула.

Его дом примыкал к мастерской, но вход в жилую часть был с боковой улицы. Я прежде видела эту дверь и знала, куда он уходит по вечерам. Внутрь заходила впервые.

Гаррет пропустил меня вперед, повесил мою шаль на крючок в прихожей и провел на кухню.

Помещение было небольшим, с тяжелым столом и окном во двор. На полке стояли тарелки, возле печи лежала связка лучин для растопки. Гаррет достал блюдо, развернул пирог и попросил меня подать нож из ящика.

Он разрезал пирог, налил воду в чайник и показал, где можно умыться. Когда я вернулась, на столе уже стояли две тарелки.

За ужином Гаррет признался, что однажды после полета не сразу нашел оставленную одежду: забыл, под каким навесом разделся. Я засмеялась, едва не опрокинув чашку. Он придержал ее, а потом не убрал руку с моей.

Постепенно разговор стал тише. Я перестала смотреть на часы, висевшие возле двери. Было поздно, но мне не хотелось уходить.

Гаррет поднялся, собрал тарелки. Я взяла свою чашку, собираясь отнести к умывальнику, и он остановился рядом.

— Лидия.

Я посмотрела на него.

— Останься сегодня.

У меня сразу пересохло во рту. Я ждала этих слов и все же несколько мгновений не могла ответить.

— Я хочу остаться, — сказала наконец. — Только немного боюсь.

Он поставил тарелки на стол.

— Чего?

Я покачала головой. Мне вдруг стало неуютно в собственном платье, хотя весь день хотелось прижиматься к нему.

— Я не знаю, как это будет с тобой, — сказала я тихо.

Гаррет подошел ближе, но не торопился касаться.

— Я тоже еще не знаю.

От этого ответа мне неожиданно стало легче. Я поставила чашку и положила ладони ему на грудь.

— Поцелуй меня.

Он наклонился. Я почувствовала его губы, знакомое тепло ладони у себя на спине, и напряжение понемногу стало отпускать. Потянулась ближе, прижалась к нему. Гаррет обнял меня крепче, и я сама подняла руку к его затылку.

Мы целовались, пока мне не пришлось отстраниться, чтобы вдохнуть. Он посмотрел на меня, провел пальцами по щеке.

Я не опустила глаз.

— Пойдем, — сказала я.

Спальня была наверху. Гаррет зажег лампу, прикрыл дверь и подождал, пока я оглянусь. У стены стояла широкая кровать, на стуле лежала сложенная рубашка. На подоконнике — книга, заложенная полоской бумаги.

Он поцеловал меня в висок, потом в щеку. Я закрыла глаза, прислушиваясь к его дыханию. Почувствовала, как он коснулся застежки моего платья, и помогла ему, сама расстегнув верхнюю пуговицу.

Когда ткань соскользнула с плеч, мне захотелось прикрыться. Я удержала ее у груди. Гаррет остановился и посмотрел мне в лицо.

— Убавь свет, пожалуйста, — попросила я.

Он убавил фитиль и вернулся ко мне.

Я выдохнула. Платье легло на стул, рядом с его рубашкой. Я стояла в нижнем белье и смотрела на Гаррета, пытаясь привыкнуть к тому, что он так близко. Он протянул руку, и я подошла сама.

Я прижалась щекой к его плечу, прислушиваясь к дыханию. Он гладил меня по спине, и понемногу я перестала прятать лицо.

— Не торопись, — попросила я.

— Хорошо.

Он провел ладонью по моим волосам. Я подняла голову и поцеловала его. Теперь сама медленно, не отстраняясь от каждого непривычного прикосновения. Гаррет отвечал, и мне нравилось чувствовать, что он тоже волнуется.

На кровати я устроилась рядом с ним, подложив подушку под голову. Гаррет убрал волосы с моей щеки, дождался, пока я открою глаза, и улыбнулся.

Он достал из тумбы небольшой запечатанный пакет с предохранительным средством и позаботился о защите. Я придвинулась к нему и коснулась губами его плеча.

Я перестала торопиться. Если мне было неловко, говорила ему, а потом снова тянулась ближе. И слышала свое имя в его голосе так, что хотелось отвечать.

Позже мы лежали под легким одеялом. Гаррет гладил меня по плечу, я устроилась рядом, положив голову ему на руку. В открытое окно доносились редкие шаги с улицы.

— Мне завтра к десяти нужно открыть мастерскую, — произнесла я сонно.

— Разбужу. Успеем позавтракать.

Я повернулась к нему и поцеловала в щеку.

— Хорошо.

Ночью я проснулась один раз. Под моей щекой оказалась чужая подушка, в комнате было темно, и несколько мгновений я не понимала, где нахожусь. Потом Гаррет пошевелился рядом, обнял меня, не открывая глаз. Я положила ладонь ему на руку и снова уснула.

Утром меня разбудил его голос.

— Лидия, ты уже проснулась?

Я приоткрыла глаза. Гаррет стоял в дверях, одетый, с полотенцем на плече.

— Почти. Который час?

— Начало девятого. Завтрак скоро будет готов.

Я приподнялась, придерживая одеяло. Он подошел, поцеловал меня и спросил, как я спала.

— Хорошо, — ответила я. — Только не сразу поняла ночью, где я.

Он коснулся моих волос и вернулся на кухню.

Я оделась, умылась и спустилась к нему. Платье за ночь немного помялось, волосы не хотели укладываться. Мне было неловко, но Гаррет посмотрел на меня так, что я перестала разглаживать юбку.

На столе стояли яйца, хлеб, масло и горячий чай. Он придвинул мне тарелку, сам сел напротив. Некоторое время мы ели молча. Я разламывала хлеб, смотрела на его руки и улыбалась, когда наши взгляды встречались.

— Ты сегодня до четырех? — спросил он.

— Да. После хочу заняться платьем Миры. У нас послезавтра примерка.

— А вечером увидимся?

Я кивнула.

— В шесть приходи ко мне. Я хочу еще немного побыть с тобой.

Он улыбнулся.

— Приду.

До мастерской мы дошли вместе. Гаррет нес мою шаль, потому что утро было теплым. У двери я взяла ее, достала ключ и на мгновение задержалась.

— Спасибо за вчерашний день.

Он коснулся моей щеки.

— Мне тоже было хорошо.

Я поцеловала его, прежде чем открыть дверь. Гаррет проводил меня взглядом и пошел через двор к своим мастерам.

Внутри пахло тканью. Я поставила сумку, убрала шаль на крючок и открыла окно. На столе лежала тетрадь с новой примеркой Миры. До первой заказчицы оставалось немного времени, и я достала свадебное платье, чтобы посмотреть отмеченную складку у талии.

Я помнила, как Гаррет обнимал меня, как утром разрезал хлеб, как сказал, что придет в шесть. Работала, иногда улыбаясь своим мыслям, и к стуку в дверь уже успела закрепить нужную наметку.

На следующее утро я нашла под столом пуговицу от рубашки Гаррета.

Накануне он пришел к шести, как мы и договорились. Я уже убрала платье Миры и ждала его. Прижалась к нему так поспешно, что зацепилась за пуговицу на манжете. Мы услышали, как она стукнула об пол, поискали немного и оставили до утра. Гаррет подвернул рукава. Мы пили чай у открытого окна, потом гуляли по соседним улицам и вернулись, когда в лавках начали закрывать ставни.

Я положила пуговицу в пустую коробочку и поставила на полку, чтобы отдать. Еще немного постояла у стола, вспоминая, как вчера мы прощались на лестнице, а потом услышала, что открылась дверь.

На пороге стоял посыльный с письмом.

— Госпожа Мерр?

Я вытерла ладони о фартук. Почерк Рейнара узнала еще до того, как взяла конверт.

Посыльный спросил, будет ли ответ. Я попросила подождать во дворе, вскрыла письмо и прочла его стоя.

«Лидия, я хочу поговорить с тобой о нас. Мне нужно сказать тебе кое-что лично. Если ты согласна, предлагаю встретиться послезавтра, в два часа, в чайной на Пекарской улице. Я могу приехать в другое место, если тебе так удобнее. Рейнар».

Я перечитала первую строку.

Еще несколько недель назад я хотела спросить, как он мог приходить от Верены, целовать меня, интересоваться, что я делала за день. Придумывала вопросы, от которых становилось дурно, и боялась получить ответы. Потом перестала ждать писем.

Я села. С улицы донесся голос посыльного: он спрашивал Руту, где набрать воды.

Чайную на Пекарской я знала. Небольшой зал, сад за домом, столики под полотняным навесом. Я могла бы выслушать его там.

Я достала лист.

«Я приду послезавтра к двум. Лидия».

Сложила записку, вложила в конверт и сама вынесла ее посыльному. Он убрал ответ в сумку, поблагодарил Руту за воду и ушел.

До первой заказчицы оставалось четверть часа. Я вернулась к столу и несколько раз переставила ножницы, прежде чем поняла, что они мне сейчас вообще не нужны.

Я боялась, что услышу именно то, чего так хотела в день своего ухода.

Мира пришла на примерку на следующий день, немного позже четырех. В одной руке она держала сверток с туфлями, в другой — небольшую корзинку.

— Это тебе. Мы с Оскаром купили землянику, но потом оказалось, что дома тоже есть. Только съешь сегодня, она долго не пролежит.

Я взяла корзинку, заглянула под лист, которым были прикрыты ягоды. Пахло теплым лесом.

— Спасибо, доченька. Туфли те самые?

— Да. Я в них вчера ходила по комнате. Правую все время хочется снять.

— Тогда сегодня посмотрим платье в них, а после отнеси обувщику. Лучше сейчас, пока есть время.

— Уже договорилась. Зайду по дороге обратно.

Я помогла ей переодеться. Когда застегнула лиф, Мира повернулась к зеркалу, расправляя юбку. Сливочный шелк светился у окна. Рукав больше не тянул, линия плеча лежала ровно. Я несколько секунд просто смотрела на дочь.

Мира встретилась со мной взглядом в зеркале.

— Что?

— Ты мне очень нравишься.

Она улыбнулась, потом нахмурилась, приподнимая подол.

— А туфля все-таки ужасная.

Я рассмеялась и поставила перед ней низкую скамеечку.

— Поднимись. Проверим длину, потом разуешься.

На этот раз нам почти не пришлось поправлять верх. Я закрепила складку у талии, которую наметала два дня назад, попросила Миру повернуться. Дочь придерживала волосы, чтобы они не мешали, и рассказывала, как Оскар спорил с управляющим о столах на случай дождя.

— На плане они все прекрасно помещались. А когда попробовали поставить настоящие, между двумя спинками нельзя было пройти. Папа сначала сказал, что гости как-нибудь подвинутся. Потом сам попытался сесть и застрял коленом.

Я представила лицо Рейнара и невольно улыбнулась.

— Чем закончилось?

— Два стола перенесли в соседнюю комнату. Двери там широкие, все друг друга увидят. Оскар с управляющим еще раз все измерили. Папа еще договорился насчет навеса в саду. Его привезут за два дня до свадьбы.

Я присела у подола. Мира смотрела вниз, на мои руки.

— Не наклоняйся, — попросила я. — Иначе сзади будет короче.

Она выпрямилась.

— А с цветами мы решили наконец. Верена хотела белые розы, но их не хватит на все столы. Будут еще садовые цветы. Я сначала расстроилась, а потом подумала, что вообще не помню цветы ни на одной свадьбе, где была.

Имя Верены прозвучало буднично. Я выронила булавку, нагнулась за ней и попросила дочь постоять спокойно.

— Главное, чтобы тебе нравилось, — сказала я.

Мира кивнула и больше не стала рассказывать о цветах. Я подняла на нее глаза.

— Рассказывай дальше, доченька.

— Я иногда еще не понимаю, что можно.

Я расправила шелк у ее щиколотки.

— Про свадьбу можно. Мне хочется знать, как вы готовитесь.

Она помолчала, потом рассказала, как они выбирали пироги для свадебного стола.

— Оскар столько перепробовал у булочника, что потом не захотел ужинать. Я обиделась, мы ведь собирались поесть вместе. А он сказал, что поужинает со мной, только без еды. Пришел и полчаса смотрел, как я ем рыбу. Мне стало смешно. Пришлось перестать сердиться.

Я тоже засмеялась. Мне нравилось слушать про их вечер, видеть, как Мира улыбается, говоря об Оскаре. Я попросила ее осторожно сойти со скамеечки.

Она прошла по мастерской, вернулась к зеркалу и чуть покачала юбку из стороны в сторону.

— Мам, я сказала папе, что ты будешь с Гарретом. И Верене тоже. Мы с Оскаром вписали вас рядом. Ты же не передумала?

— Нет. Спасибо, что предупредила их.

Мира опустила руки.

— Папа спросил, давно ли вы знакомы. Я сказала, что ты сама расскажешь, если захочешь. Больше ничего не спрашивал.

Мне захотелось задать еще несколько вопросов, но я промолчала и принялась расстегивать платье.

— Все хорошо, — сказала я. — Мы придем вместе.

Когда Мира переоделась, мы вымыли ягоды и сели у окна. Она выбрала самую крупную, положила мне на ладонь.

— А ты в чем будешь?

— Ты про свадьбу? Еще не решила.

Я собиралась надеть сине-серое. Оно хорошо сидело, почти не требовало переделки, и я уже мысленно отложила его. Но мне вдруг захотелось выбрать наряд с тем же вниманием, с каким я подбирала ткань для дочери.

— Может быть, сошью другое, — сказала я.

Мира оживилась.

— Правда? Какого цвета?

— Еще не решила. Ты хотя бы дай мне сначала захотеть.

Она рассмеялась и откинулась на спинку стула.

Мы договорились о последней примерке через девять дней, после четырех. Мира записала день на обороте бумажки от обувщика. Я объяснила, что после примерки закончу отделку и передам платье заранее: ей не придется приезжать за ним в свадебное утро.

Я обняла ее на прощание. Из свертка выглядывал носок тесной туфли. Мира поправила бумагу и отправилась к обувщику, а я еще несколько минут сидела у окна с недоеденной земляникой.

Потом убрала платье и достала письмо Рейнара.

В чайную я пришла за несколько минут до двух.

Утром работала без особенного толка. Дважды теряла конец нити, долго выбирала платье, хотя ни одно не могло облегчить предстоящий разговор. В конце концов надела то самое сине-серое и заколола волосы обычным гребнем. Гаррету я еще не рассказывала о письме. Мне не хотелось заранее разбирать с ним все, что может сказать Рейнар. Я и без того плохо спала.

На двери мастерской оставила записку, что вернусь к четырем. Прием на это время не назначала.

Рейнар уже ждал в саду. Столик стоял у стены, увитой зеленью. Рядом, через проход, сидели две пожилые женщины. Одна показывала другой маленький рисунок, прижимая его к столу ладонью. Из зала доносился звон посуды.

Рейнар встал, увидев меня.

— Здравствуй, Лидия. Спасибо, что пришла.

Я поздоровалась и села. Он подвинул мне стул, как делал много раз. От этого знакомого движения стало неприятно тесно в груди.

На нем были светлая рубашка и темный жилет. Я помнила, как выбирала этот жилет вместе с ним, как он вертелся перед зеркалом, не в силах решить, нравится ли ему.

— Чаю? — спросил он.

— Да. Без сладкого, пожалуйста.

Рейнар подозвал служанку, сделал заказ и дождался, пока она отойдет.

— Мира вчера вернулась от тебя довольная. Рассказала, что платье почти готово.

— Нам остались подол и отделка. Последняя примерка через восемь дней.

— Она его ждет.

Я кивнула. Рейнар провел большим пальцем по краю пустого блюдца.

— Ты хорошо выглядишь.

— О чем ты хотел поговорить?

Он убрал руку со стола.

— Я хочу, чтобы ты вернулась домой.

Я смотрела на него, не находя ответа.

Рейнар подался вперед.

— Я понимаю, что тогда сделал. И что ты не обязана сейчас мне верить. Но я хочу попытаться вернуть наш брак. Если ты согласишься, мы снова поженимся. Когда ты будешь готова.

За соседним столиком тихо рассмеялись. Женщина с рисунком свернула его и спрятала в сумку. Я следила за ее руками, потому что не могла сразу ответить.

— Что изменилось? — спросила наконец.

— Я ошибся.

— В чем именно?

Рейнар выдохнул, посмотрел в сторону двери.

— Я думал, что смогу вернуться к Верене и получить то, чего у нас когда-то не вышло. Что мы оба теперь другие. Что она вернулась к дочери и… — Он замолчал, потом снова посмотрел на меня. — Мне нравилось, как она на меня смотрела. Я знал, что тебе будет больно, и старался об этом не думать. Говорил себе, что после свадьбы у нас будет время все устроить. Надеялся, что ты поймешь и подождешь. Я ведь даже тогда просил тебя остаться, когда ты все узнала.

Мне стало жарко. Я сняла перчатки и сложила рядом с сумкой.

— А Верена? — спросила я.

— Я прекращу отношения с ней. Скажу ей сам. Мира сможет видеться с матерью, как и прежде, но мы с Вереной больше не будем вместе.

— Она знает, что ты предлагаешь мне снова стать твоей женой?

Он помедлил.

— Нет. Я хотел сначала поговорить с тобой.

Служанка принесла чай. Мы подождали, пока она расставит чашки и уйдет.

Я налила себе чай. Рука чуть дрожала, пришлось придержать крышку.

— Ты снова обсуждаешь будущее с одной женщиной, пока другая о нем ничего не знает, — сказала я. — Поговори с Вереной сам. Не жди моего ответа, чтобы решить, хочешь ли с ней остаться.

Под навесом почти не было ветра. Я отодвинула горячую чашку.

— Хорошо, — сказал Рейнар. — Ты права. Я должен был решить это до нашей встречи.

Он немного помолчал.

— Но я позвал тебя не только из-за того, что у нас с ней что-то не получается. — Я скучаю по тебе. Мне не с кем поговорить так, как мы разговаривали. На прошлой неделе приехал человек из загородного дома. Рассказал про старую сливу, которую все собирался срубить садовник. Она наконец дала новые ветки. Я вернулся в дом и пошел искать тебя, чтобы рассказать. Уже у лестницы вспомнил.

Я знала эту сливу. Мы однажды поссорились из-за нее: садовник хотел убрать дерево, Рейнар согласился, а я попросила подождать до следующей весны. Любила сидеть под ним в жару.

Мне захотелось спросить, много ли новых веток. От этого желания стало особенно больно.

— У нас было хорошее, Лидия. Много хорошего. Я не хочу говорить, будто все двенадцать лет были ошибкой.

— Я тоже так не говорила.

— Помнишь первую зиму? Ты отказалась ехать на вечер к нашим знакомым, потому что не знала нового танца. Сказала, что у тебя болит голова.

Я невольно посмотрела на него.

— Голова у меня действительно болела.

— А танца ты все-таки не знала.

Я помнила, как он вернулся рано, отослал слугу и отодвинул кресло в малой гостиной. Я еще сердилась на него за то, что заметил мою неловкость, а он попросил дать ему руку. Без музыки было неудобно, мы сбивались и смеялись, стараясь не разбудить Миру.

Она все равно пришла. Стояла босая в дверях и смотрела на нас сонными глазами. Рейнар взял ее на руки, а другой рукой держал меня, и мы кое-как протоптались втроем до дивана.

— Ты тогда наступила мне на ногу, — сказал он.

— Несколько раз.

Он улыбнулся. Когда-то я любила поддразнивать его, чтобы увидеть эту улыбку, услышать, как он засмеется. Я опустила глаза.

— Зачем ты мне напоминаешь?

Улыбка исчезла.

— Потому что я хочу снова жить с тобой. Я ведь умел делать тебя счастливой.

Я посмотрела на его руку у чайника. Ночью я часто искала эту руку, не открывая глаз, успокаивалась, едва находила.

Потом вспомнила, как он держал Верену за затылок. Как поднял на меня глаза, когда я вошла. Как быстро перешел к разговору о том, что нам следует сделать до свадьбы Миры.

Я убрала руки со стола к себе на колени.

— Я любила тебя, Рейнар. И те годы мне дороги. Именно поэтому мне было так больно уходить. Я столько времени не могла понять, как ты сумел все это забыть.

Он слушал, не перебивая.

— Но я больше не хочу быть твоей женой.

Он выпрямился. Я видела, как напряглись мышцы у его рта, и мне захотелось сказать это мягче. Добавить, что прошло мало времени, что я пока не знаю, что будет потом. Но он бы мне поверил.

— Ты сейчас сердишься, — произнес он. — Я понимаю. Я не жду, что ты простишь меня за один день.

— Я говорю тебе о своем решении. Я не вернусь.

Рейнар отодвинул чашку. Немного чая перелилось в блюдце.

— Ты совсем не допускаешь, что мы могли бы попробовать?

Я покачала головой.

В первые ночи в пансионе я представляла, как он приходит за мной. Признается, что испугался собственной ошибки, просит вернуться, прижимает к себе. Мне тогда хотелось заснуть в своей постели и проснуться до того дня, когда я открыла дверь малой гостиной.

А теперь я понимала, что после возвращения начну прислушиваться к его шагам. Буду угадывать по голосу, кто заходил в мое отсутствие. Постараюсь не задавать лишних вопросов, потом не выдержу и задам. Стану стыдиться подозрений и сердиться на себя за них.

Я устала даже от одной этой мысли.

— Я не смогу спокойно жить с тобой, — сказала я. — И не хочу снова учиться тебе доверять. Мне жаль, что мы дошли до этого, но я не хочу.

Он долго молчал.

— Мира сказала, что ты придешь с Браном.

Я ждала этого имени и все равно почувствовала, как напряглась спина.

— Да.

— У вас серьезно?

— Он мне дорог.

— Если бы его не было, ты бы дала мне время?

Я помедлила, представляя свою комнату над мастерской, вечер, который могла провести одна. Тесную лестницу, стул у окна, счет за следующий месяц. Если бы во дворе не было Гаррета, все это осталось бы со мной. И все равно я выбрала бы вернуться туда.

— Нет, Рейнар.

Он опустил голову.

— Я ушла от тебя еще до того, как мы с Гарретом познакомились. Мне было страшно. Я не знала, как устроюсь, смогу ли работать, будет ли Мира приходить. Я уже тогда решила, что у нас с тобой все кончено.

Он взял салфетку и промокнул чай на блюдце, не поднимая глаз.

Мне было жаль его. Я с трудом удержалась от того, чтобы коснуться его руки.

— Прости меня, — сказал он.

Я сжала край перчатки.

— Мне нужно время, чтобы перестать вспоминать ту сцену каждый раз, когда я тебя вижу. Я не знаю, сколько.

Рейнар отложил мокрую салфетку.

— Ты придешь на свадьбу?

— Конечно. Мы с Мирой договорились.

— Я знаю. Просто после сегодняшнего…

— Наш разговор ничего не меняет в ее приглашении.

Он кивнул и откинулся на спинку стула. Под глазами у него залегли тени. Я смотрела на него и ждала, не скажет ли он еще чего-нибудь.

Я надела одну перчатку, потом другую.

— Мне будет неловко в доме, я это понимаю. Но я хочу побыть с дочерью и порадоваться за нее. Пожалуйста, не возвращайся в тот день к этому разговору.

— Не буду.

— И не проси Миру убеждать меня.

Рейнар потер лоб.

— Я ее не просил. И не буду просить, Лидия. Я услышал тебя.

— По подготовке к кому обращаться, если понадобится?

— К управляющему. Он занимается гостями, столами, работниками. Все твои записи у него. Если что-нибудь действительно касается тебя, я спрошу прямо. Без Миры.

— А о самой Мире мы можем говорить. Если она захочет, чтобы мы оба что-то знали, или если ей понадобится помощь. У нее скоро будет свой дом, Рейнар. Давай дадим ей им заняться.

Он посмотрел в сторону сада.

— Она вчера полчаса рассказывала мне про зеркало, которое они выбрали. Я сначала не понял, почему это так важно.

Значит, все-таки выбрали. Я вспомнила, как Мира говорила, что хочет повесить зеркало возле шкафа.

— Ей хочется, чтобы дома было красиво, — сказала я.

— Да. Я потом понял.

Мы могли бы еще поговорить о дочери. Нам хватило бы общих воспоминаний до вечера, и от этого стало страшно легко представить, будто ничего между нами не случилось. Я взяла сумку.

— Мне пора.

Рейнар поднялся вместе со мной.

— Я заплачу за чай.

— Спасибо.

Он немного постоял, словно хотел предложить проводить меня, но отступил, освобождая проход.

— До свадьбы, Лидия.

— До свадьбы.

Я вышла через зал, спустилась на улицу и пошла в сторону мастерской.

На первом повороте пришлось остановиться.

Я прижала платок к глазам и стояла у глухой стены, пропуская людей. Никто не заглядывал мне в лицо. Мимо провезли тележку с корзинами, где-то торговались о цене муки.

Мне было больно за нас прежних. За ту женщину, которая доверчиво засыпала на его плече. За мужчину, умевшего заметить ее испуг перед незнакомым танцем. Я не хотела вычеркивать их из своей памяти.

Когда смогла, убрала платок и пошла дальше. В чайную возвращаться не хотелось.

В мастерской я умылась и открыла окно. Потом села у стола и немного отдохнула.

Я вернулась раньше четырех. Во дворе стучали колеса: у Гаррета выводили один из экипажей. Из окна я видела, как Гаррет и Йост остановились у ворот, склонившись к переднему колесу. Через некоторое время экипаж выехал на улицу.

Я убрала письмо в ящик и взялась за намеченную на сегодня работу. Не справилась с первого раза, распустила несколько стежков и начала снова.

К вечеру голова прошла. Я закрыла мастерскую и сама пересекла двор.

Гаррет стоял у верстака, склонившись над деревянной деталью. Увидел меня и положил инструмент.

— Ты уже закончила?

— Да. Можно с тобой поговорить?

Он посмотрел внимательнее.

— Конечно. Здесь или пойдем к тебе?

— Давай пройдемся немного.

Гаррет вытер руки и сказал Йосту, что уходит. Мы вышли через ворота. На улице он взял меня за руку, но я почти сразу остановилась.

— Я сегодня встречалась с Рейнаром.

Его пальцы чуть сжались, потом снова расслабились.

— Он написал позавчера. Попросил поговорить, я согласилась. Мы были в чайной на Пекарской. Я собиралась сказать тебе утром, но не знала, как начать.

Гаррет помолчал.

— Что он хотел?

— Чтобы я вернулась. Предлагал снова пожениться, обещал расстаться с Вереной. Я отказалась. Сказала, что больше не хочу с ним жить. И попросила не возвращаться к этому на свадьбе.

Гаррет медленно кивнул.

— Как ты?

Я хотела сказать, что хорошо, но Гаррет смотрел мне в лицо, и я ответила честно:

— Я плакала по дороге. Мне до сих пор тяжело, когда он вспоминает, какими мы были раньше.

— Пойдем туда, — сказал Гаррет, кивнув на свободную скамью в небольшом сквере.

Мы сели. Он не отпустил мою руку.

— Это не значит, что я хочу к нему, — произнесла я.

— Я тебе верю, Лидия.

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня серьезно, без той улыбки, с которой обычно встречал.

— Тебе неприятно?

— Что он просил тебя вернуться? Да. Я не хотел бы тебя потерять. Я рад, что ты мне рассказала.

Я провела большим пальцем по его ладони.

— Я не хотела молчать до тех пор, пока ты узнаешь случайно. Просто боялась заранее обсуждать, что он может сказать. Сама успела придумать столько, что ночью почти не спала.

— Можно было сказать мне это. Я бы не стал расспрашивать. А сейчас хочешь поговорить?

Перед глазами по-прежнему стояло лицо Рейнара, когда он сказал «прости». Мне не хотелось снова пересказывать наш разговор.

— Пока нет. Можно мы просто посидим?

Гаррет придвинулся, и я оперлась щекой о его плечо. Он пах деревом и нагретой на солнце тканью. Я сидела, положив ладонь ему на запястье, и через некоторое время заметила, что на манжете по-прежнему не хватает пуговицы.

— Я нашла твою пуговицу, — сказала я. — Она в коробочке на полке.

Он повернул запястье, осмотрел манжету.

— Хорошо. Я уже думал, придется искать похожую.

— Можешь принести рубашку, я пришью. Все-таки это я оторвала.

— Могу и сам. Но ты, пожалуй, сделаешь лучше.

Я улыбнулась. Гаррет коснулся губами моих волос, и мы еще немного посидели молча.

Позже по дороге обратно я рассказала ему, что собираюсь шить себе новое платье.

— На свадьбу? — спросил он.

— Да. У меня есть подходящее, но захотелось другое. Только еще нужно выбрать ткань.

— Ты успеешь?

Я подумала о подоле Мириного платья, о записях в тетради, о нескольких свободных вечерах.

— Если не стану усложнять, успею.

— Покажешь мне, когда сошьешь?

— Только заранее предупреждаю: на примерке придется говорить что-нибудь полезнее, чем «хорошо».

Гаррет усмехнулся.

— Я постараюсь объяснить подробнее.

У моих дверей он остановился. Я достала ключ, но не стала сразу открывать.

— Обними меня еще немного.

Он обнял. Я прижалась к нему, положив ладонь между лопаток. Он погладил меня по спине. Через некоторое время я подняла голову и поцеловала его.

За тканью я пошла через день, после утреннего приема.

Я долго сравнивала отрезы у окна. Сперва выбирала только немаркие, потом поймала себя на этом и попросила показать остальные цвета. В конце концов оставила на прилавке два отреза.

Один был красивого серо-зеленого цвета. Другой — вишневый, без узора, из мягкого плотного хлопка. На свету он казался теплее, чем на прилавке. Я приложила край к груди и посмотрела в маленькое зеркало возле окна.

Мне понравилось.

Я повернулась боком, расправила ткань ладонью. Представила простой вырез, короткий рукав, юбку, в которой можно свободно шагнуть и сесть. Никакой новой отделки, ради которой придется работать по ночам. У меня в комнате лежала небольшая брошь, которую я забрала вместе с остальными украшениями. Она должна была подойти.

За отрез я отдала пять серебряных. Подкладка у меня была, нитки подходящего оттенка обошлись еще в четыре медных.

Покупку несла сама. По дороге зашла в булочную, взяла хлеб и вдруг поймала себя на том, что хочу поскорее вернуться домой, чтобы еще раз посмотреть на ткань. Я даже миновала лавку с лентами, хотя собиралась заглянуть.

Кроила на следующий вечер. Перед этим открыла тетрадь и посмотрела, что уже обещано. На собственное платье оставила два вечера и часть свободного дня, а день последней примерки Миры обвела, чтобы сразу замечать его, когда назначаю прием.

Убавила полноту рукава на выкройке, еще раз проверила ширину юбки и взялась за ножницы.

Когда Гаррет принес рубашку, платье уже лежало на столе в отдельных деталях. Я пришила найденную пуговицу, вернула ему рубашку и показала ткань.

Он провел ладонью по краю, посмотрел на меня.

— Тебе пойдет.

— Ты еще не видел на мне.

— Тогда покажешь, когда можно будет надеть.

Я предложила ему зайти через два дня, после закрытия мастерской.

— Приду, — пообещал Гаррет. — Только скажи, где стоять.

К назначенному вечеру до свадьбы оставалась неделя. Я убрала со стола рабочие вещи, повесила на дверь табличку и переоделась за ширмой. Платье держалось на наметке, но уже можно было застегнуть его и осторожно пройтись.

Гаррет ждал возле окна. Услышав, как я отодвинула ширму, повернулся и выпрямился.

Я остановилась у зеркала.

— Ну?

Он подошел ближе. Сначала посмотрел мне в лицо, потом на платье, и от его неторопливого взгляда я вдруг смутилась сильнее, чем ожидала.

— Очень красиво, — сказал он. — Мне нравится, как открыта шея. И вот здесь.

Он показал на талию, не касаясь ткани.

— Здесь что?

Гаррет встретился со мной глазами.

— Здесь хочется тебя обнять. Это достаточно полезное замечание?

Я рассмеялась и положила руки ему на плечи.

— Пока осторожно. Швы еще временные.

Он обнял меня за талию, почти не прижимая к себе. Я посмотрела в зеркало. Он смотрел на наше отражение, улыбаясь мне, и я улыбнулась в ответ. Вишневый цвет шел к коже, вырез действительно получился удачным.

— Нужно немного забрать сзади, — сказала я, поворачиваясь.

Гаррет убрал руки, давая мне рассмотреть спинку. Я отметила пальцами лишнюю ткань, потом снова повернулась к нему.

— А танцевать ты умеешь?

— Умею. Только давно не приходилось.

— Мне тоже.

Он протянул руку.

— Проверим?

Я оглянулась на стол и покачала головой.

На последней примерке Мира впервые попросила меня отойти от зеркала.

— Мам, я только на себя посмотрю. Без тебя с булавками за спиной.

Я отступила к столу. Дочь повернулась боком, подняла подбородок, потом опустила его и улыбнулась собственному отражению.

До свадьбы оставалось четыре дня.

Мира пришла после четырех, как мы и договорились. Принесла туфли, уже побывавшие у обувщика, и прямо с порога сообщила, что теперь может думать о чем-нибудь, кроме правой ноги. Мы проверили длину юбки, посадку лифа, застежку. Я попросила ее сесть, поднять руки, пройтись. Все, что месяц назад вызывало досаду, теперь сидело так, как мы задумывали.

Я смотрела, как шелк движется вместе с ней, как рукава не мешают взяться за волосы. Мира медленно повернулась и вдруг перестала улыбаться.

— Я ведь правда в нем выйду замуж.

Я кивнула.

Она провела пальцами по складке у талии и замерла.

— Мам, — сказала она тихо, — оно получилось именно таким.

Я подошла и обняла ее. Дочь прижалась ко мне щекой. От нее пахло мылом и улицей. Я вспомнила, как мы сидели над рисунками, откладывали в сторону слишком пышные юбки, спорили о длине рукавов. Мира хотела, чтобы было красиво и можно было обнять Оскара, не боясь разойтись по швам.

Оставалось закончить ручную отделку внутри лифа и отутюжить подол. Я отпустила дочь.

— Завтра после обеда можешь забрать, — сказала я. — Я уложу в короб. Дома лучше сразу вынуть и повесить, чтобы юбка расправилась.

— Приеду сама. Оскару все еще не показываю. Пусть потерпит до свадьбы.

Я помогла ей расстегнуться. Мира ушла за ширму, но продолжала говорить, и голос доносился вместе с шорохом ткани.

— Церемония будет в полдень. Приезжайте к одиннадцати, хорошо? Мне хочется увидеть тебя до того, как все начнется. Гостей собирают позже, вы спокойно пройдете.

— Мы будем к одиннадцати.

— И не завтракай слишком рано. Обед только после церемонии. Я вчера спросила, когда нам самим дадут поесть, а папа удивился, будто невесте вообще не положено хотеть есть.

— Попроси, чтобы тебе принесли что-нибудь утром в комнату.

— Уже попросила. Я просто тебя предупреждаю.

Я приняла платье, которое она передала из-за ширмы.

— Спасибо, доченька. Я позавтракаю.

Пока Мира переодевалась, я закрыла тетрадь заказов. Еще утром выдала последние вещи, которые обещала на эту неделю. Заказчиц предупредила о выходном; на день свадьбы приемов не назначала.

Сабине тоже сказала, что в этот день мастерская будет закрыта. Мы встретились накануне в лавке ниток. Пока работы на двоих не набиралось, но она готова была снова прийти, если появится большой заказ.

— Только сообщите заранее, — попросила она. — Я ведь тоже обещаю людям сроки.

Я кивнула и записала в тетрадь, что нужно обсудить с ней новый заказ, как только он появится.

Когда Мира вышла из-за ширмы, я подняла глаза от тетради. Она держала туфли в руках и смотрела на мой вишневый наряд. Я сняла легкую ткань, которой прикрывала его от пыли.

За два вечера я успела закрепить швы, убрать лишнее сзади и закончить рукава. Утром подшила низ.

Мира подошла ближе.

— Какой красивый цвет. Покажешь на себе?

Я взяла платье и пошла за ширму.

Когда вышла, дочь обошла меня кругом.

— Мне нравится. Особенно вырез. Ты волосы так же уберешь?

Я пожала плечами, и Мира подвела меня к зеркалу.

— Попробуй чуть свободнее возле лица. Вот здесь.

Она осторожно вытянула прядь у моего виска. Я посмотрела на себя. Так мне тоже нравилось.

На следующий день я закончила отделку, отутюжила платье и уложила его в короб. Разгладила бумагу между складками и долго не могла закрыть крышку.

Хотелось найти еще какую-нибудь мелочь, которой можно заняться. Я второй раз проверила застежку и услышала шаги во дворе.

Мира приехала одна, в наемном экипаже. Помогла завязать ленты на коробе и обещала дома сразу повесить платье.

Мы вдвоем вынесли короб к экипажу. Возница помог устроить его на сиденье, придержал дверцу. Мира обернулась ко мне.

— Спасибо, мам.

Я поправила выбившуюся прядь у нее за ухом.

— Носи с удовольствием.

Слова вышли обычные, какие я говорила заказчицам. Мира улыбнулась, будто поняла, почему я не нашла других, и обняла меня прямо у подножки.

Я смотрела вслед экипажу до поворота. Вернулась к себе, села возле стола, на котором все эти недели стоял короб. Здесь стало просторнее. Больше сегодня я ничего шить не стала.

Вечером Гаррет рассказал, что первый дорожный экипаж забрали. За вторым, семейным, должны были приехать через день.

— Ручку у ступеньки поставили? — спросила я.

— Да. Йост закончил. Дети на последней проверке поднимались и спускались, пока мать не велела выбрать что-нибудь одно.

Мы сидели у меня за столом, пили чай. Я сообщила, к которому часу нас ждут, и Гаррет сказал, что утром зайдет на стоянку экипажей. Договорились выехать в половине одиннадцатого, а обратно — около половины седьмого.

— Если захочешь остаться дольше, скажем вознице, — предложил он.

— Посмотрим на месте. Я пока даже не представляю, как это будет.

Гаррет накрыл мою ладонь своей.

— Я тоже почти никого там не знаю. Будешь знакомить.

Я подняла на него глаза. До этой минуты думала только о том, как сама войду в дом, куда дену руки, что скажу при встрече с Рейнаром. Гаррету предстояло провести целый день среди людей, которые помнили меня женой другого мужчины.

— Конечно, — сказала я. — Только не обижайся, если чье-нибудь имя вспомню не сразу.

— Я все равно не замечу. Подожду, пока скажут сами.

Я рассмеялась и подвинулась к нему ближе.

В свадебное утро я проснулась раньше, чем было нужно.

Снизу доносились голоса, кто-то окликнул Йоста. Второй экипаж Гаррета забрали накануне. Я видела из окна, как хозяин проверял ручку у ступеньки, а потом уселся внутрь.

Накануне вечером Гаррет подтвердил, что наемный экипаж на свадьбу заказан. Текущие ремонты он оставил Йосту.

Я встала, позавтракала у окна, как обещала дочери. Убрала посуду, налила свежей воды в таз и занялась волосами.

Сперва заколола слишком туго. Вынула гребень, расчесалась заново. Перед маленьким зеркалом над умывальником было неудобно, но я все-таки сумела уложить волосы чуть свободнее у висков, как советовала Мира.

Платье я надела без спешки. Застегнула, разгладила ладонями юбку. Брошь приложила к вырезу, потом убрала в коробочку. Без нее шея казалась длиннее. Захотелось надеть только маленькие серьги.

К приходу Гаррета я уже была готова.

Он постучал снизу, и я вышла на наружную лестницу. На нем был темный праздничный костюм. Я привыкла видеть его с открытым воротом, с закатанными рукавами, и теперь на мгновение замедлила шаг.

Я спустилась, остановилась на последней ступеньке и поправила край его воротника. Мне хотелось прикоснуться.

— Ты очень красивый.

Он улыбнулся, притянул меня к себе и поцеловал. Я положила ладонь ему на грудь, еще немного постояла рядом, прежде чем отпустить. Гаррет помог мне сесть в экипаж.

Рута выглянула из своей двери и пожелала хорошо погулять. Я помахала ей рукой. Во дворе осталась моя мастерская с запиской о выходном, а у меня на коленях лежала маленькая сумка с платком и перчатками.

Первые улицы я почти не замечала. Потом экипаж повернул, и я узнала дорогу.

Здесь я часто ездила за покупками. У булочной стояла та же скамья, у дома на углу подправили ограду. Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее я сжимала сумку. Достала перчатки, медленно надела, расправляя ткань на пальцах.

У дома уже стояли экипажи. Ворота были открыты, двое работников переносили к саду корзины. Над дорожкой мелькало светлое полотно навеса. Его привезли вовремя: Мира накануне прислала короткую записку, что все установлено и платье ждет ее в комнате.

Гаррет вышел первым, протянул руку.

Я спустилась. Под ногами оказался знакомый камень, в трещине у края крыльца росла тонкая травинка. Я вдруг вспомнила, сколько раз переступала через это место с корзиной, спеша попасть в дом до дождя.

Теперь стояла и не могла сделать следующий шаг.

— Лидия? — тихо позвал Гаррет.

Я посмотрела на него.

— Сейчас. Мне нужно немного привыкнуть.

Он подождал, пока я сама возьму его под руку.

Дверь открыла горничная, которую я хорошо знала.

Она улыбнулась при виде меня, потом перевела взгляд на Гаррета и отступила, пропуская нас.

— Добрый день, госпожа. Госпожа Мира просила сразу проводить вас наверх.

Я едва не ответила, что знаю дорогу. Сдержалась, поздоровалась и сняла перчатки.

В холле пахло цветами. На стене висела картина, перед которой я когда-то учила Миру застегивать плащ. Она смотрела на нарисованную лошадь и забывала про пуговицы.

Я положила перчатки в сумку. Гаррет оглядывался, а я смотрела на столик, который передвинули к лестнице. Прежде он стоял у стены.

Из боковой двери вышла женщина с подносом.

— Госпожа, простите, чайные приборы оставить здесь или перенести к выходу в сад?

Я уже повернулась к столику, собираясь ответить, но остановилась.

— Спросите управляющего, пожалуйста. Он занимается столами.

— Хорошо, госпожа.

Женщина пошла дальше. Горничная предложила проводить Гаррета в сад, но в это время из коридора появился Рейнар.

Он остановился, увидев нас вместе. На нем был праздничный сюртук, у воротника закреплен небольшой светлый цветок. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга.

— Здравствуй, Лидия, — произнес он наконец.

Я поздоровалась.

— Рейнар, это Гаррет Бран.

Рейнар протянул руку, Гаррет пожал ее. Они обменялись приветствиями.

— Мира наверху, — сказал Рейнар. — Просила, чтобы тебя не задерживали. Оскар в саду, я провожу господина Брана.

Я посмотрела на Гаррета. Он слегка коснулся моей спины.

— Иди. Увидимся внизу.

Я поднялась по лестнице, приподняв юбку на повороте. У двери Миры остановилась, чтобы перевести дыхание, потом постучала.

— Входи, мам!

Я открыла дверь и сразу увидела ее у туалетного столика. Волосы были подняты, несколько прядей обрамляли лицо. В прическе поблескивали жемчужные заколки Верены. На плечах лежала легкая накидка, которую дочь придерживала у груди.

Верена стояла у окна со сложенной фатой. На ней было дымчато-голубое платье. Она повернулась, и мы поздоровались.

Мира переводила взгляд с одной на другую. Я поставила сумку на комод, рядом с вазой, в которой стоял букет.

— Ты завтракала? — спросила дочь.

— Да. А ты?

— Половину булки съела. Вторую не смогла. Теперь опять хочу.

Верена подошла к столику, взяла тарелку с оставшейся половиной и подала ей.

— Поешь сейчас. Еще успеешь.

Мира доела булку, вытерла руки и встала.

— Мам, поможешь мне застегнуться?

— Конечно.

Верена положила фату на кровать и отступила, освобождая место. Я подержала платье, пока Мира сняла накидку и осторожно вдела руки в рукава. Шелк расправился, я соединила края лифа у нее на спине.

Мира стояла передо мной, чуть склонив голову. Я видела знакомую родинку у нее на затылке, светлую полоску кожи под поднятыми волосами. Сколько раз я расчесывала эти волосы, когда она еще не умела сидеть спокойно и сердилась на каждый узелок.

Пальцы на первой пуговице дрогнули. Я подождала немного и застегнула следующую, потом еще одну. Дочь молчала, и я слышала, как она дышит.

Когда закончила, Верена подошла с фатой.

— Подержи волосы здесь, — попросила она Миру. — Я закреплю, как нам показали.

Мира придержала волосы. Верена закрепила фату; ткань осталась полной длины, мягко легла за плечами.

Я расправила нижний край, чтобы он не завернулся, и отошла.

Мира повернулась к зеркалу. Мы обе смотрели на нее.

— Вот теперь я начинаю бояться, — сказала дочь. — Мам, побудь со мной еще немного.

Я взяла ее за руку.

Верена взяла пустую тарелку со столика.

— Я спущусь. Твой отец должен скоро зайти за тобой. Скажу, что вы еще здесь.

— Спасибо, — ответила Мира. — И за заколки тоже. Мне с ними очень нравится.

Верена поцеловала ее в щеку и вышла. Я поправила подушку на стуле, помогла дочери сесть.

Некоторое время мы молчали.

— Я вчера убирала вещи, — сказала Мира. — Те, которые заберу к Оскару. Думала, быстро сложу, а потом нашла ленту от старого платья. Помнишь, с желтыми цветами?

Я помнила. Мира носила его лет в двенадцать, пока рукава не стали короткими.

— Я еще из остатков сделала тебе пояс, — сказала я.

— Да. Вот его и нашла. Села на пол, стала перебирать все подряд. Оскар пришел за мной, а я еще не одета и вокруг ничего не убрано.

Я погладила ее пальцы.

— Трудно собираться?

— Да. Хотя я же хочу к нему. Мы все там устроили, я вчера полдня не могла дождаться, когда поеду смотреть полку в кухне. А потом пришла сюда и почему-то расплакалась. Я не передумала. Просто раньше мне казалось, что дома все всегда останется как есть. Я выйду замуж, буду приезжать, ты будешь здесь…

Она сжала мою ладонь.

— Я не прошу тебя вернуться. Просто вспомнила, как представляла это раньше.

Я тоже представляла, как они приедут в первый раз после свадьбы, как мы с Рейнаром будем слушать их за ужином. Собиралась притворяться, что не скучала слишком сильно.

— Я тоже об этом думала, — сказала я. — Но ты будешь приезжать ко мне. И я к вам. Ты ведь еще свой дом мне не показала.

Мира кивнула, вытерла уголок глаза. Я достала платок из сумки и вложила ей в руку.

— Только осторожно. Не три щеку, у тебя румяна.

Мира промокнула глаза и некоторое время рассматривала ткань у себя на коленях.

— Я хочу, чтобы у нас с Оскаром получилось, — сказала она наконец. — Вчера он сидел на кровати, ждал, пока я перестану плакать, и спрашивал, что взять первым. А я даже ответить не могла. Мне хотелось, чтобы он сам понял.

Я поправила край фаты у нее на плече.

— И что ты ему сказала?

— Попросила убрать маленький сундук вниз. Он убрал. Потом я смогла встать.

Она посмотрела на меня.

— А если я опять начну требовать, чтобы он все угадывал?

Я убрала влажную прядь с ее щеки.

— Наверное, начнешь. Я тоже иногда так делаю. Потом приходится говорить словами. Ты ведь вчера смогла.

Она слабо улыбнулась.

Мне хотелось дать ей еще несколько советов, но я сдержалась. Дочь сидела передо мной в свадебном платье. Я поцеловала ее в щеку.

— Ты любишь его? — спросила я.

Мира кивнула сразу.

— Очень.

— Я вижу, доченька. И очень рада за вас.

Она обняла меня. Я осторожно обхватила ее плечи, чтобы не сдвинуть фату.

В дверь постучали.

— Мира, можно? — спросил Рейнар.

Дочь отстранилась, поднялась со стула, быстро вытерла глаза и ответила, что можно.

Рейнар вошел и остановился у порога. Посмотрел на Миру, потом на платье, снова на нее. Дочь стояла возле стула, с моим платком в руке, и вдруг засмеялась.

— Только не говори, что я выросла. Ты меня вчера видел.

Он покачал головой, подошел и поцеловал ее в лоб.

— Я собирался сказать, что ты красивая.

Мира прислонилась к нему на мгновение. Я взяла сумку с комода.

— Пойду вниз. Встретимся в саду.

Дочь поймала меня за руку.

— Мам, ты сядь впереди. Там для вас оставили места.

— Хорошо.

Я вышла и закрыла дверь. На лестнице задержалась, чтобы убрать платок, который Мира успела вернуть. Он был чуть влажным.

Гаррет ждал у выхода в сад. Разговаривал с Оскаром и пожилым мужчиной, в котором я узнала отца жениха. При моем появлении Оскар шагнул навстречу.

— Как она? Очень волнуется?

— Немного. Но ей хочется поскорее тебя увидеть.

Оскар улыбнулся. Я поздоровалась с его отцом и взяла Гаррета под руку.

Возле слив был настелен помост. Стулья стояли ровными рядами, между ними оставался широкий проход. За ними виднелись столы под навесом, белые скатерти, невысокие букеты. Я помнила сад совсем другим в тот вечер, когда уезжала: рабочие только складывали доски у стены, а мы еще считали, сколько нужно мест.

Люди рассаживались, здоровались через проход, поправляли одежду на детях. Музыкант проверял струны. Я кивнула знакомой женщине, которая когда-то часто бывала у нас на ужинах. Она улыбнулась в ответ.

В первом ряду на двух стульях лежали карточки. Я увидела свое имя — «Лидия Мерр» — и на мгновение замедлила шаг. Рядом была карточка Гаррета.

Я положила карточки в сумку и села.

Отсюда было хорошо видно стол городского писца и открытые двери дома. Я немного отодвинула стул от края помоста, устроилась удобнее.

Верена села по другую сторону прохода. Гаррет наклонился ко мне, тихо спросил, хорошо ли видно. Я кивнула и положила ладонь ему на руку.

Музыка изменилась. Разговоры стихли не сразу: еще кто-то пересаживался, шепотом просил подвинуться. Потом я увидела дочь.

Мира шла под руку с Рейнаром. Сначала смотрела перед собой, осторожно ставя ноги на дорожку. Фата двигалась за ее плечами. Увидев Оскара, она улыбнулась так широко, что у меня перехватило горло.

Я крепче сжала пальцы Гаррета.

Рейнар подвел дочь к жениху, задержал ее ладонь в своей, потом отпустил. Оскар шагнул к Мире и тихо что-то сказал. Я не разобрала слов, но увидела, как она выдохнула и перестала так крепко прижимать букет к себе.

Рейнар прошел к свободному месту рядом с Вереной. Я проводила его взглядом лишь на мгновение и снова посмотрела на дочь.

Писец открыл книгу.

Я слышала его ровный голос, знакомые слова о добровольном согласии, о двух людях, которые хотят стать семьей. Но больше всего смотрела на руки Миры. Она держала Оскара за пальцы, иногда проводила большим пальцем по его ладони. Когда он повернулся к ней, дочь вскинула голову.

На вопрос писца она ответила ясно:

— Да, я согласна.

Оскар тоже ответил без заминки. Потом Мира передала букет стоявшей рядом девушке и протянула ему руку. Он надел кольцо, придерживая ее пальцы. Когда пришла его очередь, дочь чуть нахмурилась от старания, и он улыбнулся ей.

Я уже плакала. Тихо, стараясь только не пропустить ничего за платком.

Гаррет держал меня за руку, смотрел туда же, куда я.

Мира склонилась над книгой. Перед тем как подписать, приподняла фату у плеча, чтобы не задеть чернила. Я едва не встала помочь. Она справилась сама, выпрямилась и передала перо Оскару.

Когда писец закрыл книгу, в саду заговорили разом. Кто-то захлопал первым, за ним остальные. Оскар обнял Миру и поцеловал. Дочь засмеялась, прижав ладонь к его щеке.

Я встала вместе со всеми.

Мира увидела меня почти сразу. Взяла Оскара за руку, повела к первому ряду и обняла меня так порывисто, что пришлось отступить на шаг.

— Мам!

Я прижала ее к себе. Фата коснулась моего лица, прохладный шелк — ладони. Дочь была теплая, живая, счастливая, и я вдруг смогла только смеяться сквозь слезы.

— Поздравляю тебя, доченька.

Она поцеловала меня в щеку и повернулась к Гаррету. Он поздравил их обоих, пожал руку Оскару. Я обняла жениха — теперь уже мужа Миры — и почувствовала, как он крепко обнял меня в ответ.

— Спасибо, что пришли, — сказал он негромко.

— Я бы не пропустила.

К молодым уже подходили другие гости. Мира протянула руку Верене, потянулась поцеловать отца. Я отступила к Гаррету, чтобы дать им место. Он обнял меня за плечи.

За столом мы оказались рядом с родителями Оскара, недалеко от молодых.

Рейнар и Верена сидели с другой стороны от них. Мне было непривычно видеть Рейнара через цветы и бокалы. Я отвела взгляд, прислушалась к разговору рядом.

Гаррет придвинул мне стул. Я села, расправила салфетку на коленях и подняла глаза на мать Оскара.

Она улыбнулась.

— Мира рассказывала, что вы сами сшили платье. Я еще утром хотела спросить, но так волновалась, что забыла все вопросы.

— Мы вместе его выбирали, — сказала я. — Мира очень хотела свободные рукава, чтобы танцевать и всех обнимать.

Мать Оскара улыбнулась и призналась, что сама едва дождалась конца церемонии, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу.

Служанка поставила передо мной тарелку. Над мясом поднимался пар, от соуса пахло травами. Я по привычке оглядела стол: всем ли хватило места, успели ли подать хлеб, не забыли ли про дальний край.

Мира сидела, наклонившись к Оскару, и что-то шептала ему на ухо. Управляющий разговаривал с работником у входа под навес.

Я взяла нож и вилку.

Мясо оказалось мягким, соус — горячим. Я чуть обожгла язык, отпила воды и снова взялась за вилку.

Отец Оскара рассказывал о первой работе сына. Тот однажды так старательно перепроверял измерения, что опоздал на праздничный ужин к собственным родителям. Мать Оскара перебила мужа: он сам тогда опоздал еще сильнее. Я засмеялась вместе с ними.

Гаррет спросил о дороге возле их дома. Разговор потек дальше, и я включилась в него, когда речь зашла о торговой площади. Мне было что сказать: я теперь проходила там несколько раз в неделю.

Позже Рейнар поднялся с бокалом. Поздравил дочь и Оскара, немного сбился, когда назвал их семьей. Мира улыбнулась ему. Он пожелал им беречь друг друга, поднял бокал еще раз и сел.

Я тоже выпила глоток. Мира накрыла руку мужа своей и слушала пожелания его матери.

Потом Мира сама поднялась.

— Я не собиралась говорить, — начала она и сразу повернулась к Оскару. — То есть собиралась, но дома все получалось лучше.

Он встал рядом.

Дочь рассмеялась, выдохнула и поблагодарила гостей. Сказала несколько теплых слов родителям Оскара, отцу, Верене. Когда посмотрела на меня, я сжала салфетку.

— Мам, спасибо за платье. Я знаю, сколько ты с ним возилась. И за то, что мы смогли его закончить вместе.

Она улыбнулась мне и села, потянув Оскара за руку.

Я почувствовала, как Гаррет коснулся моего колена под столом. Посмотрела на него, положила свою ладонь поверх его и некоторое время просто сидела так.

Дочь уже разговаривала с мужем, а я все еще смотрела на нее. Потом заметила, как измяла салфетку, расправила ее на коленях.

К танцам стало жарче. Я выбрала место в тени и попросила принести воды.

Мира сняла фату. Я видела, как Верена помогла ей вынуть заколки, которые держали ткань, и сложила ее на руках. Остальные жемчужины поблескивали в волосах. Дочь провела ладонью по затылку, облегченно улыбнулась и пошла к Оскару.

Я стояла возле стола, допивая воду, когда подошла знакомая женщина. Мы не виделись со дня моего ухода. Она поздоровалась, взглянула на Гаррета, и я представила их друг другу.

— Мне сказали, вы теперь шьете на заказ, — обратилась она ко мне. — Это правда?

— Да. У меня мастерская в ремесленном дворе.

— Я помню, вы раньше говорили о работе, еще когда Мира была маленькой. А потом все больше о доме.

Я немного помолчала.

— Я и дома шила. Теперь снова беру заказы.

Женщина улыбнулась. Спросила, возьмусь ли я посмотреть платье, которое ей неудачно переделали. Я сказала, в какие часы принимаю, и предложила принести его после свадьбы.

Она поблагодарила. Еще немного поговорила с нами, потом ее позвали.

Гаррет протянул мне руку.

— Потанцуем?

Я поставила стакан.

— Теперь можно. Подол закончен.

Он улыбнулся и повел меня к свободному месту.

Первые шаги я делала осторожно. Успела посмотреть на свои туфли, на край юбки, на чужое плечо совсем рядом. Гаррет подстроился под меня, замедлил движение, и я постепенно перестала считать.

Его ладонь лежала у меня на спине. Я чувствовала тепло даже через платье. Подняла голову и увидела, что он смотрит на меня, чуть склонившись, чтобы слышать.

Платье свободно двигалось вокруг коленей. Я держалась за плечо Гаррета, позволяла ему вести. Когда он снова повернул меня, я приблизилась чуть больше, чем требовал танец.

Один раз мы почти столкнулись с другой парой. Гаррет остановился, пропустил их и обернулся ко мне. Я рассмеялась, поправила ладонь на его плече. Мы снова попали в такт.

На следующем повороте увидела Миру. Она танцевала с Оскаром, что-то ему рассказывала и показывала глазами на нас. Потом поймала мой взгляд и улыбнулась.

Когда музыка закончилась, Гаррет не сразу отпустил мою руку. Поднес к губам, поцеловал пальцы. Я почувствовала, как у меня нагрелись щеки, и вдруг захотела, чтобы он поцеловал меня по-настоящему.

— Пойдем немного в тень, — попросила я.

Мы отошли от помоста к деревьям. Здесь все еще было слышно музыку, но гости находились дальше. Гаррет остановился рядом со скамьей, а я взяла его за край жилета и потянула к себе.

Поцелуй получился коротким. Мне хотелось дольше, но за деревьями кто-то прошел, и я со смехом прижалась лбом к его плечу.

Гаррет убрал прядь с моей щеки, улыбнулся.

— Я еще в экипаже хотел тебя поцеловать. Но ты так волновалась, что я решил подождать.

Я снова потянулась к нему. На этот раз мне было все равно, ходит ли кто-нибудь за деревьями.

Я провела ладонью по его груди, чувствуя, как он дышит под тканью. Потом отступила и села на скамью.

Гаррет устроился рядом, обнял меня. Я положила голову ему на плечо. Из-под навеса донесся смех, заиграла новая мелодия. Мы решили еще немного посидеть, а потом снова пойти танцевать.

К половине седьмого я устала.

Мы еще танцевали, пробовали пироги. Я успела побыть с Мирой и рассмотреть ее кольцо. Она показывала его с таким удовольствием, что я попросила повернуть руку к свету еще раз, хотя и так все видела.

Возница прислал мальчика узнать, готовы ли мы ехать. Гаррет посмотрел на меня.

— Хочешь остаться?

Я оглянулась на сад. Праздник продолжался, музыканты собирались играть снова. На одном столе уже меняли скатерть, у другого гости спорили, кому достанется последний кусок пирога с ягодами.

Управляющий уже распоряжался, что убирать с дальних столов. Я несколько мгновений следила за ним, потом повернулась к Гаррету.

— Поедем, — сказала я. — Только попрощаемся с Мирой.

Мы нашли молодых у дорожки. Дочь сразу заметила мою сумку.

— Вы уже уходите?

— Да, доченька. Мы хорошо погуляли.

Она обняла меня.

— Мам, приходите к нам через неделю, к часу дня. Мы накормим вас обедом.

Оскар положил ладонь ей на спину.

— Мы будем рады. Если вы свободны.

Я посмотрела на Гаррета, он кивнул.

— Придем, — сказала я.

— И ничего с собой не несите, — добавила Мира, целуя меня в щеку. — Я все приготовлю.

Я пожелала им хорошего вечера, и мы с Гарретом пошли к дому.

У крыльца мы встретили Рейнара. Он стоял с бокалом воды, разговаривал с одним из гостей. Увидев нас, извинился перед собеседником и подошел.

— Уезжаете?

— Да. Спасибо за праздник.

Рейнар поблагодарил нас за то, что пришли. Мы попрощались, и я прошла к экипажу, держась за руку Гаррета.

Гаррет помог мне сесть. Внутри было тепло. Я уложила сумку на колени, он устроился рядом, возница тронул лошадей.

На повороте я оглянулась. У ворот еще стоял работник, на крыльцо вышли двое гостей. Окна верхнего этажа отражали вечернее солнце. Я отвернулась от окна, поправила подол.

— Туфли выдержали? — спросил Гаррет.

— Выдержали. Но теперь я не отказалась бы их снять.

Гаррет помог отодвинуть юбку, чтобы я добралась до застежек.

Я расстегнула туфли и поставила их рядом. Подобрала ноги чуть ближе, прислонилась к Гаррету. Он обнял меня за плечи.

Несколько минут мы ехали молча. За окном менялись знакомые улицы, стук колес становился то громче, то тише.

Гаррет поцеловал меня в висок. Я опустила голову ему на плечо и закрыла глаза.

Вспомнила приглашение Миры и улыбнулась. Через неделю она будет встречать нас у своей двери, показывать комнаты, волноваться, понравится ли обед. Мне уже хотелось туда.

Я устроилась удобнее, положила ладонь на руку Гаррета. Он переплел наши пальцы и остался сидеть тихо, пока я отдыхала.

Через четыре месяца после свадьбы Миры мы с Сабиной закончили заказ на два дня раньше, чем обещали.

Я еще раз осмотрела ворот, провела пальцами по застежке и повесила платье перед ширмой. Сабина убрала утюг.

— Если госпожа Пелт попросит к отъезду второе такое же, я оглохну, — сказала она. — Временно, до ее отъезда.

— Только не во время примерки. Мне еще понадобится ваша помощь.

Сабина засмеялась, а я пошла открывать дверь: за стеклом уже показалась наша заказчица.

В последние дни октября дождь шел почти без перерыва. Госпожа Пелт сняла мокрый плащ, погрела руки у печи и только потом отправилась за ширму.

— У вас хорошо. Я уже в двух лавках успела замерзнуть.

Я помогла ей застегнуться, отошла к окну и посмотрела, как лег ворот. Темно-синяя шерсть мягко облегала плечи; мы долго выбирали между этим оттенком и серым, и сейчас я радовалась, что заказчица послушалась.

— Можно забрать сегодня?

— Да, платье готово.

Она подняла руки, повернулась, села. Я терпеливо ждала: если не дать ей проверить все самой, она и дома будет присматриваться к каждому шву.

— Хорошо, — сказала госпожа Пелт. — А второе вы успеете через четыре дня?

Сабина склонилась над столом. Я открыла тетрадь и для верности посмотрела записи, хотя и без них знала ответ.

— Ближайшее свободное время у нас уже после вашей поездки. Тогда и сошьем, если еще захотите.

Заказчица вздохнула.

— Придется взять с собой старое серое. Впрочем, для дороги оно годится.

Она переоделась, расплатилась и ушла с аккуратно завернутым платьем. Сабина дождалась, пока я закрою дверь.

— Я все слышала, — призналась она.

— А я заметила, как вы замерли с ножницами.

Мы улыбнулись друг другу и принялись разбирать работу на завтра. Сабина предложила закончить подкладку утром, пока я буду принимать первую заказчицу, а после обеда вместе проверить новый раскрой.

С начала осени она приходила пять дней в неделю, с девяти до четырех. Мы заключили постоянный договор: двадцать четыре серебряных в месяц, выплата двумя равными частями. Это пугало меня сильнее, чем я ей показывала. Прежде я могла оплатить помощь с уже принятым заказом. Теперь должна была заранее знать, что работы хватит нам обеим.

Пока хватало. После госпожи Пелт пришла ее знакомая, потом женщина, с которой я говорила на свадьбе Миры. Заказчицы возвращались, приводили дочерей, советовали меня соседкам.

Я отсчитала Сабине вторую половину месячной платы. Она убрала деньги в кошелек и потянулась за перчатками.

— Завтра к девяти?

— Да. Первую примерку я назначила на десять.

После ее ухода я прибрала стол, согрела воду для чая. За шитье садиться уже не стала: ко мне собиралась Мира.

Мира принесла рисунок.

Долго разворачивала бумагу, предупреждала, что это всего лишь третье занятие и что кувшин на самом деле стоял совсем не так. Потом сама положила лист передо мной и замолчала.

Кувшин немного заваливался вбок. Зато ткань под ним была прорисована с таким терпением, что я почти чувствовала под пальцами ее толщину.

— Здесь хорошо получилось, — сказала я, показывая на складку.

Дочь наклонилась над столом.

— Правда? Учитель сказал, что я слишком долго с ней возилась.

— Может быть, для занятия слишком долго. Но мне нравится.

Она улыбнулась, села и стянула перчатки.

Теперь два раза в неделю Мира ходила в небольшую мастерскую, где учили рисовать всех желающих. Сперва стеснялась, что рядом с ней будут дети, потом вернулась с первого занятия и сообщила, что самой старшей ученице за шестьдесят и она ругается громче всех, когда не получается.

Я поставила перед дочерью чай. Она держала чашку обеими руками, согревала пальцы.

После того первого обеда, на который мы пришли через неделю после свадьбы, мы с Гарретом бывали у них еще несколько раз. Мира тогда встретила нас ровно к часу и трижды спросила, достаточно ли соли. Оскар водил Гаррета по комнатам, а я смотрела, как дочь расставляет тарелки на собственном столе. В конце она наконец села рядом со мной и позволила мужу убрать посуду.

Теперь она уже не спрашивала о соли в каждом блюде. Иногда просила рецепт, а в прошлый раз сама объясняла мне, как готовит рыбу.

— Ты сегодня к Гаррету? — спросила она.

— Он зайдет сюда. Мы хотим поговорить о доме.

Мира отставила чашку.

Я расправила угол ее рисунка.

— Думаем снять вместе. Небольшой, недалеко отсюда. Завтра пойдем смотреть один.

Дочь смотрела на меня так пристально, что я смутилась.

— Мы еще ничего не решили.

— Я просто рада, мам.

Я подняла глаза. Мира улыбалась.

— И немножко любопытно, — призналась она. — Где он?

Я объяснила дорогу. От нашего двора нужно было пройти два переулка и свернуть к улице с небольшим сквером. Гаррет увидел объявление у лавочника, поговорил с хозяйкой и договорился о просмотре.

Мы думали о совместной жизни уже несколько недель. Летом я оставалась у него, он приходил ко мне. В его доме появились мой гребень и запасные чулки, у меня — его рубашка и книга. По утрам мы все чаще искали нужные вещи и вспоминали, что оставили их через двор.

Мне хотелось засыпать с ним чаще, чем позволяли наши разрозненные вечера. Слышать, как он ходит по комнате утром. Знать, что вечером мы увидимся, даже если день выдался тяжелым и никто не успел пригласить другого на ужин.

— А его комнаты? — спросила Мира.

— Останутся при мастерской. Гаррет хочет устроить наверху место для чертежей. А внизу мастерам будет удобнее обедать.

— Покажешь мне дом, когда выберете?

— Приезжайте оба.

Мы пили чай. Мира рассказала, что Оскар собирается на несколько дней за город, помогать с обмером земли, и она хочет поехать с ним. Дочь рассчитывала погулять и порисовать, пока муж занят. Они уже знали, где остановятся, и сегодня она собиралась забрать из лавки теплый плащ для поездки.

Потом Мира сказала:

— Верена теперь живет отдельно от папы. Они разошлись. Я была у нее на прошлой неделе, в новой квартире.

Я задержала чашку у губ.

Такого я не ожидала. Помнила, с какой уверенностью Рейнар говорил о своем решении, как старательно объяснял мне, что прежней жизни уже нет. И вдруг обнаружила, что даже не хочу спрашивать, кто из них ушел первым.

— Ты с ней видишься? — спросила я.

Мира кивнула.

— Иногда. На прошлой неделе вместе обедали.

— Хорошо.

Она осторожно посмотрела на меня. Я допила чай и подвинула к ней тарелку с печеньем.

— Когда вы с Оскаром уезжаете?

Мира потянулась за печеньем и снова заговорила о дороге. Я слушала, как она выбирает, что возьмет с собой, и понемногу перестала чувствовать ту неловкость, с которой прозвучало имя Верены.

Перед уходом дочь свернула рисунок, потом передумала.

— Можно пока у тебя оставить? Оскару я уже показывала.

— Оставь. Только подпиши внизу.

Она взяла перо, вывела свое имя в углу и вдруг наклонилась меня обнять. Я прижала ее к себе, погладила по спине.

— Я правда рада за тебя, мам, — сказала она мне на ухо.

Гаррет пришел, когда я протирала стол после чая.

Повесил плащ, взял в руки рисунок. Я сказала, что это работа Миры.

— У нее хорошо получился свет, — заметил он. — Смотри, на ручке.

Я подошла ближе. Сама я посмотрела прежде всего на складки, а теперь увидела и то, о чем он говорил.

Гаррет положил рисунок и обнял меня. Я коснулась губами его щеки, почувствовала холодную кожу у виска.

— Долго был на улице?

— Заказчик поймал у ворот. Все никак не мог решить, какой ему нужен верх у повозки.

Я подвинула стул ближе к печи. Гаррет сел, вытянул ноги и несколько мгновений молча грел ладони.

Я налила ему горячего чая. Гаррет обхватил чашку ладонями и прикрыл глаза.

Летом я еще спрашивала, о чем он молчит. Иногда принималась рассказывать что-нибудь веселое, старалась его разговорить, а потом сердилась, что он слушает невнимательно. В конце концов он попросил дать ему немного посидеть в тишине. Я обиделась, но все-таки оставила в покое. Через четверть часа он сам поднялся и спросил, пойдем ли мы ужинать.

С тех пор я старалась помнить об этом. Иногда тоже приходила к нему и некоторое время просто сидела рядом.

— Завтра хозяйка сможет показать дом после трех, — сказал он. — Тебе удобно?

— Да. Примерки закончим раньше. Сабина побудет до четырех, как обычно.

Он посмотрел на меня.

— Ты не передумала жить со мной?

Я села напротив. Хотелось сразу ответить, что нет, но вместо этого я спросила:

— А ты точно хочешь уйти из своих комнат?

— Хочу возвращаться домой, когда работа закончена. У меня за стеной мастерская. Даже если я наверху, все знают, что можно постучать. И я сам спускаюсь проверить то, что вполне может подождать до утра.

Я знала эти вечерние возвращения. Гаррет уходил посмотреть на минуту, а я успевала прочесть целую главу, пока он снова поднимался.

— Я хочу жить с тобой, — сказала я. — Только мне страшно, что я опять начну бросать все свое. Сначала откажусь от одного заказа, потом от другого. Чтобы дома было удобнее.

Он поставил чашку на стол и подался вперед.

— Мне не нужен ужин к определенному часу. Не успеем приготовить, сходим куда-нибудь. Или купим, как вчера.

— Дело ведь не только в ужине.

— Знаю. Я иногда захожу сюда и не решаюсь тебя отвлечь, так ты увлечена работой. Не представляю, как ты все это оставишь.

Я посмотрела на стол. На краю лежали ножницы, рядом — кусочек мела, который я собиралась заменить уже неделю.

— Я тоже не представляю.

Гаррет протянул руку, и я вложила свою ладонь в его.

— Давай посмотрим дом. Если понравится, сядем и посчитаем, сколько нам нужно. А там решим.

Его ладонь уже согрелась. Я погладила его пальцы и согласилась.

В доме пахло вымытым полом.

Хозяйка открыла ставни и предложила нам осмотреться. Она собиралась переехать к дочери, а дом сдавала надолго. Внизу были кухня и небольшая общая комната, наверху — спальня и еще одна, узкая, с окном в сквер.

Гаррет снял сапоги у двери. Я посмотрела на свои мокрые подошвы и последовала его примеру. Он и у себя всегда разувался, даже если возвращался ненадолго за забытой вещью.

На кухне стояли стол и четыре стула. Хозяйка оставляла их, как и шкаф в общей комнате. Остальную мебель нужно было привезти свою.

Я открыла шкаф. Полки были крепкие, широкие. Представила, как поставлю здесь книги, а потом заметила, что Гаррет смотрит на меня.

— Ты уже выбираешь, — сказал он.

— У меня наверху книги лежат на сундуке. Вечно приходится перекладывать, если нужно что-нибудь достать.

Он заглянул в шкаф.

— Моим тоже хватит места.

Я посторонилась и вдруг захотела немедленно договориться с хозяйкой. Сегодня же привезти книги и разложить их рядом с книгами Гаррета.

Вместо этого я пошла проверять кухню. Печь была хорошая, дрова держали под навесом, воду брали из помпы во дворе. Хозяйка показала все сама, объяснила, как топила зимой.

В спальне было прохладно, но сухо. Я остановилась у окна. Листья почти облетели, между ветками виднелась дорожка сквера.

Гаррет встал рядом.

За стеной никто не стучал. Не катили колеса, не окликали друг друга мастера. Я вдруг поняла, сколько звуков успела привыкнуть слышать по вечерам.

— Здесь тихо, — сказала я.

— Поэтому я и попросил посмотреть этот дом первым.

Я повернулась к нему. Он улыбался, но ничего не спрашивал. Дал мне еще немного постоять у окна.

Хозяйка ждала нас внизу. За дом просила восемнадцать серебряных в месяц и столько же залога. Договор предлагала заключить на год, с возможностью продлить. На раздумья у нас был день; освободить дом она собиралась через неделю.

Мы вышли на улицу. Дождь перестал. Гаррет застегнул верхний крючок моего плаща, который я пропустила, и повел меня через сквер.

— Мне нравится, — сказала я. — Только я не смогу платить половину. Если добавить мастерскую и жалованье Сабины, почти ничего не останется.

— Я думал о шести с тебя и двенадцати с меня. Я зарабатываю больше. Залог можем разделить так же.

Мы помедлили возле мокрой скамьи. Я еще раз посчитала про себя. Шесть серебряных на жилье я могла выделять спокойно; хватало и на часть прочих расходов.

— Мне подходит. Только я сначала узнаю у Руты, сколько она возьмет за мастерскую без комнаты.

— А продукты и дрова? Будем откладывать вместе?

Мы договорились завести общий кошелек для таких покупок. Будем класть туда деньги по мере заработка, а через месяц посмотрим, сколько ушло на жизнь. Деньги на работу у каждого оставались свои.

Гаррет взял меня за руку, и мы пошли дальше.

— Кресло привезу в общую комнату, к окну, — сказал он. — Если тебе нравится.

— Нравится. Но когда ты будешь читать, мне придется садиться к тебе на колени.

Он остановился, притянул меня к себе и поцеловал. Пожилая женщина обошла нас по самому краю дорожки; я поспешно отступила, пряча улыбку.

— Пойдем уже, — сказала я. — Рута скоро уйдет.

Рута выслушала меня без удивления.

— Я думала, вы раньше соберетесь, — сказала она. — Две двери через двор, а ходите друг к другу с сумками.

Я улыбнулась, но все равно волновалась, пока она доставала наш договор.

— Мастерскую я хочу оставить. Мне здесь удобно, и заказчицы уже знают, куда приходить.

— За нее отдельно будет восемь. Комнату освободите до следующего платежа, нынешнюю оплату пересчитывать не станем. Залог оставим за мастерскую, те же шесть. Подходит?

Я согласилась. До конца оплаченного срока оставалось достаточно времени, чтобы переехать. Мы записали новые условия и договорились, когда я верну ключ от комнаты.

Рута убрала бумаги.

— Только книги в один короб не складывайте. У меня при переезде дно вывалилось прямо на мостовую, до сих пор жалко один переплет.

Я поблагодарила ее и вышла во двор.

Гаррет ждал у своей двери. По моему лицу понял ответ раньше, чем я подошла, и шагнул мне навстречу.

На следующий день мы подписали договор на дом. В нем стояли оба наших имени. Заплатили за первый месяц и внесли залог: двенадцать серебряных с меня за все, двадцать четыре — с Гаррета.

Ключи получили через несколько дней, когда хозяйка уехала. До переезда успели дважды протопить печь и протереть полки. Я занесла первую связку книг, поставила в шкаф, но домой все равно пошла в комнату над мастерской: там оставались мои вещи и приготовленная наутро одежда.

Уже на лестнице достала новый ключ, покрутила в пальцах и осторожно убрала в кошелек.

Переезжали в свободный день.

Накануне я закончила все, что обещала заказчицам, и предупредила Сабину, когда вернусь к приему. Гаррет заказал повозку с двумя работниками для мебели.

Его широкую кровать и тумбу внесли наверх еще до обеда. На кухне поставили посуду, в общей комнате — кресло из его старых комнат. Мой сундук временно оставили возле лестницы, пока я решала, где удобнее хранить белье.

За последним свертком я поднялась одна. Рута подошла чуть позже, осмотрела помещение, проверила, не осталось ли вещей в комоде. Кровать, стол и остальная мебель оставались здесь, как и при моем въезде.

Я задержалась у окна. Здесь я писала Мире, считала первые заработанные деньги, иногда сидела до темноты, потому что не хотелось ложиться одной. Теперь на столе ничего не было.

Мне стало жаль этой комнаты. Я не думала, что станет.

— Что-нибудь забыли? — спросила Рута.

Я покачала головой, огляделась еще раз и отдала ей ключ. От мастерской оставила себе.

Мы спустились вместе. Рута пошла домой, а я проверила, хорошо ли прикрыто окно внизу. На вывеске по-прежнему было написано: «Лидия Мерр. Платья и переделка». Я поправила ее на крючке и пошла по переулку.

Гаррет встретил меня в дверях нового дома. На щеке у него была полоска пыли, волосы растрепались.

— Ты что-то еще переносил?

— Книги. Решил начать, пока ты у Руты.

Я сняла плащ, разулась и прошла к шкафу.

Книги стояли в два ровных ряда. Я посмотрела внимательнее.

— Ты расставил по высоте?

— Так больше помещается.

— У меня первый том оказался внизу, второй наверху, а третий вообще с твоими чертежами.

Гаррет наклонился к корешкам.

— Я не знал, что они вместе. Дай мне третий, там рядом еще есть место.

Мы переставили книги. Потом я достала рисунок Миры и прислонила к стенке шкафа. Гаррет отступил на шаг, посмотрел, не будет ли его закрывать дверца.

— Видно хорошо. Только бумага сворачивается. Надо подержать под чем-нибудь до завтра.

Я положила лист на стол, прижала по углам двумя томами. Сняла с другой стопки веревку, взялась развязывать следующий сверток, но Гаррет поймал мою руку.

— Давай немного посидим. Ты с самого утра не останавливаешься.

Я пошла с ним к креслу. Он сел, потянул меня к себе на колени. Я устроилась боком, обняла его за плечи и только тогда почувствовала, как устали ноги.

Гаррет подвинулся, чтобы мне было удобнее. Я прижалась щекой к его волосам. От него пахло пылью и холодным воздухом; он вздохнул, положил ладонь на мою спину, и мы долго сидели молча.

К вечеру мы разобрали только то, без чего нельзя было обойтись.

Я достала чистое белье, Гаррет принес воды. Потом сходил за хлебом и готовым ужином, пока я складывала одежду. Мы поели на кухне. Я все еще осторожничала за незнакомым столом, старалась ничего не пролить и поймала себя на том, что мне неловко переставить хозяйкину солонку.

Переставила ближе к Гаррету.

Когда я потянулась убирать тарелки, он взял их сам.

— Я вымою. Завтра твоя очередь.

Я отнесла чашки в общую комнату и села в кресло. Среди разобранных книг нашла ту, которую читала летом; закладкой в ней служила полоска бумаги с моими заметками о рукавах.

Гаррет пришел через несколько минут, сел на подлокотник.

— Опять сначала придется? — спросил он, заглянув в книгу.

— Нет, эту главу помню. Здесь она еще думает, что он уехал.

Я перелистнула страницу, но читать не стала. Положила ладонь ему на колено. Гаррет погладил меня по плечу.

— Завтра могу задержаться, — сказал он. — Нужно закончить расчет нового заказа. К вечеру буду знать, насколько.

— Зайди сказать, прежде чем я уйду домой. Вчера я еще могла посмотреть через двор, горит ли у тебя свет.

— Зайду.

Я подняла голову и поцеловала его. Он задержался у моих губ, а потом вдруг встал.

Я решила, что он хочет принести свою чашку. Но Гаррет подошел к плащу, висевшему у двери, достал что-то из внутреннего кармана и вернулся ко мне.

В его ладони лежала небольшая коробочка.

Я закрыла книгу.

— Лидия, я люблю тебя, — сказал он. — Я хочу жениться на тебе.

Я смотрела на его лицо. Он держал коробочку так крепко, что побелели пальцы.

— Собирался сказать, когда мы выбирали дом. Потом подумал, что ты еще ничего не решила с переездом, и лучше подождать. А сегодня весь день таскаю это в плаще и проверяю, не потерял ли.

У меня дрогнули губы. Гаррет сел на край соседнего стула и открыл коробочку. Внутри лежало кольцо с небольшим светлым камнем.

— Ты выйдешь за меня?

Я потянулась к нему. Нужно было ответить, а я вдруг не могла справиться с голосом.

Гаррет перестал улыбаться.

— Лидия?

— Да. Конечно, да.

Он выдохнул. Я взяла его руку вместе с коробочкой, прижала к своей щеке.

— Я люблю тебя. Просто сейчас опять расплачусь.

— Тогда иди ко мне.

Я пересела к нему на колени и обняла за шею. Кольцо он надел мне уже так, не отпуская далеко от себя. Оно оказалось немного свободным. Гаррет нахмурился, а я засмеялась и сжала пальцы.

— Подгоним. Сейчас не нужно его снимать.

Он поднял мою руку к губам.

Мне хотелось спрашивать, давно ли он купил кольцо, как выбирал. Я представляла его перед чужим прилавком, с этой маленькой вещью на большой ладони, и снова начинала плакать. Гаррет осторожно вытер мне щеку. Я поймала его пальцы, поцеловала.

— Когда ты хочешь? — спросила я.

— Весной? Если тебе подходит.

Я кивнула.

— В начале весны. Зарегистрируем брак, а потом позовем своих пообедать. Миру с Оскаром, Руту, Йоста, Сабину. Мне хочется посидеть с ними спокойно. И с тобой.

Гаррет улыбнулся.

— Со мной ты теперь каждый вечер будешь сидеть.

— Не каждый. Я тоже собираюсь иногда задерживаться.

Он обнял меня крепче. Я провела пальцами по его щеке и наконец стерла полоску пыли, которую заметила еще днем.

— Ты все это время так ходил.

— Надеялся, что ты не придашь этому значения.

Я поцеловала его. Гаррет ответил сразу, и я забыла, что хотела сказать еще.

Наверху я поставила коробочку на тумбу и остановилась возле кровати: на покрывале лежали два свертка с одеждой, которые так и не разобрала.

Гаррет вошел следом и перенес их на стул. Потом подошел ко мне, провел пальцами по щеке.

— Устала?

Я обняла его, прижалась всем телом.

— Да. Побудь со мной.

Он наклонился, поцеловал. Я уже знала, как он целуется, когда хочет задержаться возле моих губ. Сначала нежно, едва касаясь, потом возвращается, будто передумал отстраняться. Я положила руку ему на затылок, удержала рядом.

Мы постояли так. Гаррет гладил меня по спине, и я постепенно перестала думать о вещах, которые остались внизу, о пропавшем гребне, о завтрашнем дне.

Когда он нащупал застежку платья, я повернулась и помогла ему. Сняла платье, положила на стул поверх свертков. Один съехал, потянув за собой ткань.

Я поймала его и рассмеялась. Гаррет поднял с пола рассыпавшиеся чулки, взглянул на меня снизу вверх.

— Завтра первым делом разберем этот стул.

Я взяла его за руку, потянула к себе. Поцеловала еще раз, долго, уже без смеха.

Перед тем как погасить лампу, Гаррет достал из тумбы запечатанный пакет. О защите мы позаботились привычно, без прежней неловкости. Потом я легла рядом с ним и подвинулась ближе, под его руку.

Мне нравилось, как он обнимал меня в темноте. Я узнавала его прикосновения, могла ответить поцелуем, прошептать что-нибудь ему на ухо. Когда он тихо смеялся, я чувствовала это щекой и тоже улыбалась.

Мы долго не засыпали. Я уже не помнила, как далеко отодвинула одеяло; Гаррет нашел край, укрыл нас обоих. За окном шел дождь, стучал по подоконнику ровно и негромко.

Я положила голову ему на плечо.

— Кольцо на ночь лучше снять, — сказала я. — Пока свободное.

Он протянул мне коробочку с тумбы. Я убрала кольцо, на ощупь поставила коробочку обратно и снова легла к нему.

Гаррет поцеловал меня в лоб. Его дыхание понемногу становилось глубже. Я еще немного слушала дождь, а потом уснула, так и не вспомнив, где оставила гребень.

Утром мы искали чай.

Гаррет помнил, что видел жестянку среди посуды. Я уверяла, что положила отдельно, чтобы не потерять. Оказалось, она стояла за хлебом, почти у меня под рукой.

Мы позавтракали, а по дороге на работу зашли к ювелиру. Мастер проверил, как сидит кольцо, и обещал подогнать к вечеру. Я сняла его сама и ненадолго задержала в ладони, прежде чем отдать.

У ремесленного двора мы попрощались. Гаррет направился к своим воротам, я открыла дверь мастерской.

Сабина уже разожгла печь и разбирала принесенные нитки. Свой ключ она получила, когда мы заключили постоянный договор. Я сняла плащ, подошла к столу, взяла верхний отрез.

— Мы с Гарретом решили пожениться.

Она подняла голову.

— Это я вам сразу хотела сказать, — добавила я. — Еще когда вошла.

Сабина улыбнулась, отложила нитки и обняла меня.

— Поздравляю. Когда свадьба?

— В начале весны. Я буду рада, если вы придете.

— Приду. И с платьем помогу. Вы только заранее решите, какое хотите.

Она отпустила меня, а я вдруг поняла, что совсем не думала о платье. Рассмеялась, пообещала решить и раскрыла тетрадь.

Сабина придвинула ко мне отрез, попросила посмотреть отметку у проймы. Я взяла мел и наклонилась над столом.

Вечером мы забрали кольцо. Теперь оно сидело как нужно. Гаррет надел его мне на палец прямо у мастерской ювелира, потом повел домой через сквер.

— На этой неделе давай оставим себе один день, — сказала я. — Съездим к реке. Можно в тот садовый трактир у моста. Если дождь будет, посидим внутри.

— Послезавтра? Я могу передать Йосту прием, а расчет закончу сегодня. Завтра с утра узнаю насчет экипажа.

Я вспомнила записи в тетради. На послезавтра у меня не было примерок, и закончить текущие вещи мы успевали.

— Давай. Только без утреннего «я еще на минуту в мастерскую».

— Тогда и тебе нельзя.

Я протянула руку.

— Договорились.

Он пожал ее, а потом поднес к губам и поцеловал мои пальцы вместе с кольцом.

После ужина Гаррет вернулся к расчету. Заранее сказал, что потребуется около часа, и пришел, когда я еще разбирала последние книги. Я услышала его шаги в прихожей, вышла навстречу.

На следующий день я предупредила Сабину об отъезде. Она собиралась закончить подкладку и пришить застежки. Для тех, кто мог зайти с новым заказом, я оставила записку с часами приема на оставшиеся дни недели.

Гаррет днем договорился с Йостом и заказал экипаж к десяти утра. Сказал мне об этом, зайдя перед закрытием. Я вымыла руки, сняла рабочий передник. Впервые за весь день смогла спокойно посмотреть на кольцо.

— Можно было и не снимать, — заметил он.

— За ткань цепляется. А я не хочу сердиться на такую красивую вещь.

Я надела кольцо, убрала коробочку в сумку. Сабина ушла немного раньше, печь уже прогорела. Я проверила дверь, погасила лампу, и мы отправились домой.

После ужина Гаррет сел в кресло, а я принесла книгу.

— Подвинься, — попросила я.

Он отложил свою книгу и притянул меня к себе. Я устроилась у него на коленях, положила ноги на скамеечку и открыла ту самую главу.

— Тебе с начала главы?

— Лучше с начала. Я ведь пока только знаю, что он куда-то уехал.

Я улыбнулась и начала читать вслух. Он обнимал меня одной рукой, другой время от времени придерживал край страницы.

Когда часы пробили десять, я дочитала до конца абзаца и закрыла книгу.

— Пойдем спать. Завтра у нас с тобой планы.

Гаррет поднялся вместе со мной, забрал чашки со стола. Я дождалась его у лестницы.

Я проснулась оттого, что Гаррет пытался вытащить из-под меня руку.

Приподняла голову. Он осторожно пошевелил пальцами, поморщился, а я спросонья потянулась растереть ему запястье.

— Давно так лежишь?

— Уже немного жалею, что не разбудил тебя раньше.

Я подвинулась. За неплотно прикрытыми ставнями шумели листья. В обычные дни в это время я уже спускалась на кухню, но сегодня могла еще полежать.

Гаррет повернулся ко мне. Я разгладила ладонью след от подушки у него на щеке, потом поцеловала туда же.

— Теперь лучше?

Он обнял меня другой рукой и притянул ближе.

— Лучше. Только дай пальцам отойти, а то опять под тебя попадут.

Я рассмеялась ему в шею.

Мы поженились в марте, три месяца назад. Иногда я еще спотыкалась на слове «муж», особенно когда говорила с незнакомыми людьми. Дома оно давалось легче. Здесь я знала, куда он кладет чистые рубашки и почему открывает окно, даже если собирается через минуту спуститься вниз. Утром он любил свежий воздух. Я любила теплое одеяло и обычно дожидалась, пока он закроет окно, а уже потом вставала.

Я лежала рядом с ним, водила пальцем по краю наволочки и слушала, как за окном, у сквера, разговаривают две женщины.

— Мира с Оскаром обещали быть к девяти, — напомнила я. — До их прихода успеем позавтракать.

— Успеем, если встанем.

Гаррет поцеловал меня. Я положила ладонь ему на затылок и задержала возле себя еще немного.

Сегодня исполнялся год со свадьбы Миры. Они с Оскаром уезжали на несколько дней и собирались зайти перед дорогой. Вчера дочь специально попросила ничего не готовить: завтракать они будут у себя, а к нам заглянут совсем ненадолго.

Готовить я и не стала. Только зашла накануне в пекарню.

На кухне Гаррет развязал мешочек с хлебом и потянулся к одному из свертков, лежавших рядом.

— Эти с собой, — сказала я. — А другие для Миры. Ей с корицей, как она любит.

Он положил сверток обратно, но посмотрел на него с таким сожалением, что я улыбнулась.

— Если хочешь, возьми. Только на прогулке делиться своей булочкой не буду.

— Тогда подожду. Ты ведь еще не решила, сколько мы будем идти.

Я поставила перед ним тарелку и села завтракать.

После завтрака мы собирали сумку для прогулки. Гаррет хотел взять толстый плед, я достала легкое покрывало. Накануне весь день было жарко, и с утра через открытое окно уже тянуло теплым воздухом.

— У реки земля может быть сырой, — сказал он, расправляя плед. — Ты же сама хотела найти место подальше от трактира.

Я посмотрела на плед, на свое покрывало и согласилась:

— Давай толстый. Но тогда корзину не берем, только эту сумку. Устанем нести, еще до реки все съедим.

Мы сложили плед, хлеб, сыр и булочки. Гаррет нашел место для фляги с водой. Я проверила застежку, поставила сумку возле двери и ушла наверх одеваться.

Вишневое платье с Мириной свадьбы по-прежнему было мне впору. Я надела его, застегнулась и повернулась перед зеркалом. За год ткань стала мягче. Я часто носила его, особенно когда мы выбирались куда-нибудь вдвоем.

Я достала туфли, в которых могла долго ходить, и спустилась на стук в дверь.

Мира стояла на пороге с книгой под мышкой. Оскар держал дорожную сумку и пытался освободить руку, чтобы снять шляпу.

— Давайте сюда, — сказала я, забирая у него сумку. — И проходите, у нас чай еще горячий.

Я поставила сумку возле двери. Дочь обняла меня, отступила на шаг и улыбнулась.

— Ты в том самом платье. Мам, подожди, у тебя прядь за ворот попала.

Она осторожно освободила волосы. Я вспомнила, как перед ее свадьбой мы стояли у зеркала в мастерской, а Мира решала, какую мне сделать прическу. Сейчас я дала ей поправить еще что-то у виска, потом поцеловала в щеку.

— Спасибо. Поздравляю вас, мои хорошие.

Оскар наклонился ко мне, позволил обнять себя за плечи. Я отпустила его, и мы прошли на кухню.

Гаррет тоже поздравил обоих, пожал Оскару руку и обнял Миру.

— Мы только на полчаса, — предупредила дочь. — В половине одиннадцатого отходит экипаж. А там еще нужно уложить вещи.

— Значит, у нас есть полчаса, — сказала я и пошла за чашками.

Мира положила книгу на стол и двинулась следом, но я попросила ее пока сесть.

— Сначала скажи, дочитала ли. Ты в прошлый раз так ругалась на середину, что я уже собиралась забрать.

— Дочитала. И Оскару половину вслух. Он теперь знает о ней больше, чем хотел.

— Я до сих пор не понимаю, зачем она поехала обратно за письмом, — сказал Оскар, принимая чашку из моих рук. — Могла хотя бы дождаться утра.

— Тогда бы я тоже не стала читать дальше, — ответила Мира.

Они переглянулись. Я поставила на стол блюдо с булочками и села рядом с дочерью.

Дочь рассказывала о месте, куда они собирались. Они сняли комнату на три ночи у небольшого озера. Оттуда можно было дойти пешком до старой мельницы и дальше, вдоль берега, где росли высокие ивы.

— Я беру бумагу, — сказала Мира. — Хочу нарисовать мельницу, пока там еще светло.

Оскар улыбнулся, посмотрел на нее поверх чашки.

— А я хочу посмотреть, не дадут ли нам лодку. Мельницу можно и с воды увидеть.

— Только не уходи узнавать один. Я тоже хочу выбрать.

Я подлила дочери чаю. Рисунок с кувшином, который она принесла осенью, теперь висел над низкой полкой в общей комнате. Гаррет заказал для рисунка простую рамку вскоре после переезда. Мира давно обещала принести что-нибудь получше, но я пока не хотела ничего менять.

Я попросила показать и рисунки из новой поездки.

— Покажу, — сказала дочь. — Только сначала выберу те, на которые можно смотреть. А вы куда сегодня?

Я объяснила, что мы поедем к реке, а потом пройдемся по дальнему берегу. Экипаж был заказан к половине одиннадцатого, обратно нас должны были забрать к вечеру.

— В тот трактир? — спросила Мира.

— Может быть, зайдем. Но обед взяли с собой.

В первую осень, через несколько дней после переезда, мы действительно съездили туда, как и собирались. Дождь начался еще по дороге. Мы почти не гуляли, сидели за столом у окна, а Гаррет грел мои руки в своих и убеждал, что следующий выходной можно провести дома.

Я тогда согласилась. Потом было еще несколько поездок, но иногда мы и правда оставались дома: читали, спали после обеда, спорили, кому идти за хлебом. Сегодня мне хотелось пройти дальше моста. Я видела ту тропинку с другого берега и все собиралась узнать, куда она ведет.

Мира наконец потянулась за булочкой, отломила кусочек и зажмурилась, попробовав.

— Ты помнишь, какие я люблю. Спасибо, мам.

Я подвинула блюдо к Оскару. Он взял вторую и попросил еще чаю.

Пока я наливала, дочь уже доставала из сумочки маленькую карту. Расправила ее передо мной, показала озеро, стала объяснять, с какой стороны они приедут. Оскар придерживал край бумаги, чтобы та не сворачивалась.

Когда я собирала вещи в доме Эстен, мне было страшно, что Мира постепенно отвыкнет от меня. Сначала перестанет писать, потом и заходить будет все реже.

Теперь она сидела в моей кухне, прижималась плечом к моему плечу и рассказывала о месте, в котором еще не была. Я слушала, смотрела, куда она показывает, и под конец попросила найти на карте мельницу. Дочь передвинула лист. Мы наклонились над ним вместе, а Гаррет тем временем убрал наши чашки, чтобы не залить бумагу чаем.

Когда они собрались, Гаррет принес дорожную сумку. Дочь поднялась на носки и поцеловала меня.

— Мы вернемся в четверг. Можно в субботу зайти? Я бы показала тебе, что получится нарисовать.

— Можно. Приходите вечером, часам к шести. Если будете ужинать у нас, только напиши заранее.

Мира обняла меня крепче.

— Напишу. И рисунки принесу.

Я проводила их до калитки. Оскар взял жену под руку, и они пошли по переулку, несколько раз оглянувшись. Я махнула им, а потом вернулась в дом.

Гаррет убирал со стола. Я взяла оставшиеся чашки, отнесла на кухню, а потом вернулась за книгой Миры. Нашла ей место на полке и немного постояла у шкафа, провела пальцем по корешку.

Гаррет подошел сзади, положил ладонь мне на спину. Я повернулась, обняла его и ненадолго прижалась щекой к его груди.

До приезда экипажа оставалось немного времени. Мы сполоснули чашки. Гаррет пошел за шляпой, а я достала из ящика кошелек и увидела тетрадь, которую принесла домой накануне.

На последней странице рукой Сабины был записан новый срок выдачи платья госпоже Пелт. После примерки мы решили чуть изменить рукав; заказчица согласилась подождать лишний день. Сабина сама поговорила с ней и сказала мне еще в мастерской:

— Я сама займусь этим рукавом. Мы успеваем, не нужно ради него приходить в выходной.

Я тогда еще раз посмотрела платье, согласилась и убрала его в шкаф. Я достала кошелек и закрыла ящик.

Гаррет спустился, держа шляпу в руке.

— Йост говорил, что сегодня будут забирать повозку, — вспомнила я.

— К полудню. Он сам ее принимал в ремонт, все покажет хозяину.

Гаррет поставил сумку на скамью у двери, поправил ремень. Я вернулась в комнату, повесила на крючок сумочку, в которую обычно складывала нитки и ножницы. Вчера машинально оставила ее рядом с дорожной.

Сегодня хватит кошелька и платка.

Гаррет открыл дверь, когда с улицы донесся стук колес. Я надела шляпу, поправила перед зеркалом край ленты. Он подошел сзади и поцеловал меня в шею.

— Готова?

Я повернулась к нему.

— Да. Только дай посмотрю, не перекосилось ли здесь.

Он терпеливо подождал, пока я расправлю ленту, взял сумку, и мы вышли.

Я заперла дом, проверила дверь. Гаррет подал мне руку у ступеньки экипажа. Я устроилась рядом с ним, подняла немного юбку, чтобы не зажать подол, и откинулась на спинку.

До моста ехали недолго. В городе еще пахло утренней выпечкой, возле рынка разгружали корзины, кто-то спорил с возницей из-за места у лавки. Я смотрела в окно, а когда дома стали реже, придвинулась к Гаррету.

Он обнял меня за плечи. Мы договорились с возницей о встрече у трактира, вышли и немного постояли у воды.

На другом берегу трава была выше. Тропинка уходила мимо кустов, огибала низкий ивовый ствол и исчезала за поворотом. Я поправила шляпу и взяла Гаррета за руку.

Мы перешли мост. Он шел чуть быстрее, чем мне было удобно, и я придержала его за пальцы.

— Не так скоро. Я хочу посмотреть.

Гаррет замедлил шаг. Я остановилась у воды, наклонилась к светлым цветам на берегу, потом догнала его. Еще через несколько минут мы нашли скамью в тени, но садиться я пока не захотела.

— Пройдем еще немного?

Он переложил сумку в другую руку.

— Пойдем. У нас до вечера есть время.

Я взяла его под руку. За поворотом тропинка становилась шире, и мы пошли рядом, иногда задевая плечами друг друга. Потом я заметила небольшое ровное место под ивой и свернула туда.

Гаррет поставил сумку на траву. Мы расстелили плед, достали еду. Я сняла шляпу, запрокинула голову: сквозь ветки было видно светлое небо, листья шевелились почти у самого лица.

Гаррет сел рядом, откинулся на локоть. Я протянула ему булочку, но он сперва поймал мою руку и поцеловал пальцы.

Я наклонилась к нему. Он обнял меня за плечи, и я поцеловала его сама, медленно, придерживая ладонью за щеку. Потом устроилась рядом, положила голову ему на плечо и разломила булочку пополам. Гаррет принял половину, не убирая руки с моей спины. Мы ели, смотрели на воду и время от времени улыбались друг другу.