В день похорон маменьки Норы пчёлы в нашем саду вели себя так, словно ничего не случилось. Они деловито гудели над поздней лавандой, ныряли в раскрытые чашечки мальвы и сердито толкались возле ульев. Солнце грело потемневшие доски, пахло воском, мёдом и нагретой травой. Всё было привычным до жестокости. Даже старая груша у колодца, которую маменька каждую весну обещала спилить, шевелила листьями и роняла на землю мелкие твёрдые плоды. Только под восточной яблоней лежала свежая земля.

Я стояла перед невысоким холмиком, сжимая в руке веточку розмарина. В наших краях розмарин клали в могилу, чтобы умершего помнили, хотя маменька считала этот обычай расточительством.

«Память в голове держат, девочка, а хорошую траву — в сухом ящике», — непременно сказала бы она, увидев, сколько душистых веточек сельчане бросили на крышку гроба. Но сказать уже не могла.

Я опустилась на колени и воткнула розмарин в рыхлую землю. Пальцы сразу испачкались, под ноготь забился тёмный комочек. Можно было надеть перчатки. Маменька учила меня беречь руки: по трещинам в коже в тело проникает зараза, а лекарка с больными пальцами полезна примерно так же, как беззубая пила. Утром я даже положила перчатки возле двери, но забыла их там.

Последнюю неделю я вообще многое забывала: закрыть заслонку в печи, посолить суп, подоить козу до того, как та начинала возмущённо бодать дверь хлева. Дважды ставила на огонь пустой чайник, а вчера обнаружила нож для хлеба в корзине с чистым бельём. Маменька посмеялась бы, потом нахмурилась и велела поспать. Я бы ответила, что непременно посплю, когда закончу работу. Теперь никто не приказывал мне отдыхать.

Я поднялась и оглянулась на людей, собравшихся за плетнём. Они пришли из трёх ближайших деревень и стояли неловкой плотной группой, не зная, пора ли уходить или следует ещё немного помолчать. Мужчины сняли шапки. Женщины держали корзины, свёртки и кувшины — будто опасались, что я останусь без маменьки и немедленно забуду, чем питаются живые люди.

Староста Элмер первым переступил с ноги на ногу.

— Хорошая была женщина, — произнёс он, разглаживая седые усы. — Строгая, конечно. Мою Марту однажды половником ударила.

— Ваша Марта пришла к ней на девятом месяце и предложила помочь передвинуть сундук, — напомнила я. — Маменька сочла, что словами до неё не достучаться.

— Так ведь помогло. — Староста вздохнул и снова посмотрел на могилу. — Марта после того три дня сидела смирно. Редкое событие.

Его жена, стоявшая рядом с младшей дочерью, шмыгнула носом.

— Нора нашего Фина приняла, когда повитуха из Торнли в снегу застряла. Он тогда не дышал. Она его вниз головой держала, по пяткам хлопала и ругалась так, что ребёнок, должно быть, решил вернуться из одного любопытства.

Фину исполнилось восемь. Сейчас он прятался за материной юбкой, крепко прижимая к груди деревянную лошадку, и смотрел на могилу круглыми испуганными глазами. Маменька говорила, что дети понимают смерть лучше взрослых: взрослые придумывают красивые слова, а дети сразу замечают, что человека больше нет за столом.

— Она ещё говорила, что у него лёгкие хорошие, — добавила Марта, вытирая щёку краем платка. — И что голос будет громкий.

— В этом она не ошиблась, — согласился староста.

Люди тихо засмеялись. Смех получился виноватым, но мне стало легче. Маменька Нора не любила торжественной скорби и наверняка рассердилась бы, увидев, как мы стараемся выглядеть достойно, вместо того чтобы вспомнить хоть что-нибудь живое.

Постепенно заговорили все. Мельник рассказал, как она заставила его три недели пить горький настой, а позже призналась, что последние семь дней наливала в кружку обычную воду: хотела проверить, не выздоравливает ли он от одного страха перед следующим приёмом. Жена угольщика вспомнила, как маменька Нора ночью шла через лес к её заболевшему сыну и всю дорогу бранила мужа за плохой фонарь. Молодая Гвен, недавно родившая двойню, ничего не сказала — только обняла меня и заплакала в плечо.

Именно от Гвен маменька возвращалась неделю назад.

Роды начались раньше срока и длились почти сутки. Мальчики лежали неправильно; один родился слабым, второй долго не подавал голоса. Маменька спасла обоих, а на обратном пути попала под холодный дождь. Она вошла в дом промокшая до нижней рубашки, поставила корзину на стол и первым делом сообщила, что Гвен следует кормить крепким бульоном, а не той водицей, которую её свекровь называет супом.

Только потом позволила мне снять с неё плащ. К вечеру у неё начался жар. Я сделала всё, чему она меня учила. Растирала руки и ноги, меняла влажное бельё, поила маленькими глотками, проветривала комнату, следила, чтобы в груди не скапливалась тяжесть. На третий день послала мальчишку за старым доктором Фоули в Харроуфилд. Доктор передал порошки и велел не беспокоить его без крайней надобности. Крайняя надобность, по-видимому, должна была сама явиться в город, снять шляпу и оплатить визит серебром.

Порошки маменька понюхала, поморщилась и сказала, что за такую смесь приличного аптекаря следовало бы отлупить его же ступкой. На шестую ночь она перестала узнавать комнату. На седьмое утро попросила открыть окно.

Я не хотела. Воздух был холодным, над садом лежал туман, а от каждого сквозняка маменька начинала кашлять. Но она рассердилась — слабо, едва шевельнув бровями, и я подчинилась. В спальню вошёл запах влажной земли, яблок и последних роз.

— Осень близко, — прошептала она.

— До осени ещё десять дней.

— Зима всё равно приходит раньше, чем её ждёшь. Проверь крышу над кладовой. И не покупай муку у Бреннана, пока не просеешь при нём. Он смешивает хорошую со старой.

— Сами проверите, когда поправитесь.

Она посмотрела на меня ясными серыми глазами. Жар на несколько минут отступил, и от этого стало страшнее.

— Элиза.

— Не хочу.

— Я ещё ничего не сказала.

— Всё равно не хочу.

Маменька с трудом подняла руку и коснулась моей щеки. Ладонь была сухой и горячей, пальцы почти ничего не весили.

— Тогда просто послушай. Дом твой. Сад твой. В старом сундуке под зимними одеялами лежат бумаги твоей матери. Не доставай их без нужды и никому не показывай печать. Если придут люди Розвудов — не верь первому слову, даже если они станут плакать и называть тебя родной кровью.

Я накрыла её руку своей.

— Они не знают, где я.

— Люди узнают всё, если за знание хорошо заплатить.

— Я никуда не уйду.

— Иногда уходить приходится не от страха, а ради того, чтобы однажды вернуться. — Она закрыла глаза, собираясь с силами. — И не выходи за Харроу.

Несмотря на слёзы, у меня вырвался короткий смешок.

— Вот это наставление я запомню без труда.

— Он смотрит на тебя как кот на сливки. Не любит, а уже считает своими.

— Я ему отказала. Это не обсуждается.

— Отказ для порядочного мужчины — ответ. Для Харроу — оскорбление. Запри дверь, если снова приедет один.

Она умерла через два часа, не проснувшись. Теперь дверь действительно следовало запирать. И крышу проверить. И муку просеивать при Бреннане. Дел было столько, что хватило бы на две жизни, а у меня внезапно осталась только одна — собственная.

Люди начали расходиться после полудня. Каждый оставил что-нибудь на длинном столе под навесом: круг сыра, мешочек овсяной крупы, копчёного гуся, две связки лука, кувшин мёда, корзину яиц. Гвен принесла кусок хорошего льняного полотна.

— Это слишком дорого, — возразила я, проведя пальцами по ровному переплетению нитей. — Забери. Тебе пелёнки нужны.

— У меня ещё есть. Маменька Нора не взяла платы за роды.

— Она никогда не брала с рожениц.

— Поэтому возьми ты.

Гвен говорила тихо, но упрямство в её лице мне было знакомо. Два дня назад она родила близнецов, а уже сегодня пришла через половину леса, чтобы проводить маменьку. Спорить с такой женщиной было всё равно что объяснять каменной ограде преимущества нового местоположения.

— Хорошо. Но из половины я сошью рубашки мальчикам.

— Элиза…

— Это моё последнее слово.

— Ты говоришь совсем как она.

Гвен снова обняла меня. На этот раз я не удержалась и заплакала вместе с ней.

К вечеру двор опустел. Староста увёз складные скамьи, мужчины забрали лопаты, женщины перемыли посуду и погасили огонь под котлом. Последней ушла Марта Элмер. Перед калиткой она долго поправляла платок, потом вернулась и сунула мне небольшой полотняный мешочек.

— Здесь деньги, — сказала она прежде, чем я успела возразить. — Не милостыня. Нора помогала нам двадцать лет, и каждый дал сколько мог. Купишь соль, свечи и всё, что нужно к зиме.

— Я не могу это взять.

— Можешь. Просто не умеешь.

— Марта…

— А ещё староста велел передать: если ночью станет страшно, приходи к нам. Фина положим с младшими, тебе постелем у печи.

В её голосе не было жалости. Только простое предложение места в доме, где и без меня теснились шестеро детей, старая бабка и собака, считавшая себя седьмым ребёнком.

Я взяла мешочек.

— Спасибо.

— Вот и умница. Завтра пришлю Фина починить плетень.

— Ему восемь.

— Значит, самое время выяснить, на что годен мужчина в восемь лет.

Марта ушла, оставив меня одну среди вытоптанной травы, пустых кружек и множества подарков, которые следовало убрать до росы.

Я работала до заката. Отнесла продукты в кладовую, подвесила гуся под потолком, пересыпала яйца овсяной шелухой и проверила сыр. Один край уже начал сыреть, поэтому я срезала его, натёрла круг солью и завернула в чистое полотно. Мёд поставила на верхнюю полку, подальше от мышей и собственного желания есть его ложкой прямо из кувшина.

В доме пахло поминальным пирогом, воском и отваром, которым я всю неделю поила маменьку. Я распахнула окна, собрала простыни с её кровати и вынесла во двор. Матрас нужно было просушить, пол — выскоблить с уксусом, одежду — перебрать. Всё это я знала. Каждое действие имело смысл и порядок.

Только рука не поднималась снять с крючка её серую шаль.

Она висела возле печи, потёртая на сгибах, с маленькой заплаткой у бахромы. Маменька набрасывала её, когда выходила ранним утром кормить кур, укрывала ею больных детей, сворачивала валиком под поясницу роженицам и однажды поймала в неё разозлённого гуся. Шаль следовало выстирать. Или сложить в сундук. Или отдать кому-нибудь, кому она ещё могла согреть плечи.

Я прижала шерсть к лицу и почувствовала знакомый запах: дым, лаванда и чуть-чуть камфары.

Колени ослабли. Я опустилась на лавку, всё ещё держа шаль, и впервые за семь дней позволила себе ничего не делать.

Дом сразу стал огромным.

Раньше он казался маленьким: две спальни, общая комната с печью, кладовая и пристроенная маменькой лечебница, где стояли шкафы с травами. Мы постоянно сталкивались в дверях, спорили, кому мешает корзина, и жаловались, что книги вытесняют посуду. Теперь между стенами появилось слишком много воздуха. Тикали часы. В остывающей печи осыпались угли. За перегородкой коза Лепёшка требовательно мекнула, напоминая, что чужое горе не освобождает от вечернего молока.

Я вытерла лицо шалью.

— Иду, — сказала я козе. — Хоть ты не притворяйся умирающей от недостатка внимания.

Лепёшка не притворялась. Она была совершенно уверена, что именно от этого и умирает.

К темноте я управилась со скотиной, закрыла курятник и принесла в дом охапку дров. Есть не хотелось, но маменька считала отказ от ужина разновидностью дурного воспитания. Я разогрела похлёбку, отрезала хлеб и заставила себя проглотить несколько ложек. За столом напротив стояла пустая чашка. Я убрала её в шкаф.

Потом достала тетрадь запасов. До зимы требовалось купить два мешка муки, соль для мяса, ламповое масло и ещё одну пару тёплых чулок. В саду созревали яблоки и сливы. Нужно было собрать корни алтея, выкопать валериану, срезать последние стебли зверобоя и перебрать сушившиеся под крышей травы. Крышу над кладовой действительно следовало залатать: после вчерашнего дождя на балке выступило тёмное пятно.

Денег в мешочке Марты хватало на самое необходимое. Если продать часть мазей и сиропов на осенней ярмарке, можно было купить шерсть и новый котелок. Старый протекал по шву, и маменька всю весну собиралась отнести его лудильщику.

Планы ложились на бумагу ровными строчками. От них становилось спокойнее. Зима больше не выглядела огромным зверем, ожидавшим за дверью. Она распадалась на мешки муки, связки лука, поленницы и часы работы.

Я как раз подсчитывала, сколько свечей можно отлить из оставшегося воска, когда во дворе залаяла Рыжка.

Не тем ленивым голосом, которым она приветствовала соседских детей. Собака захлёбывалась низким, злым лаем и рвалась на цепи.

Я замерла, прислушиваясь.

По дороге приближалась лошадь.

Сельчане ездили на низкорослых рабочих кобылках, шаг которых я научилась узнавать издалека. Сейчас копыта били размеренно и тяжело. Хороший конь, подкованный на все четыре ноги. Всадник не торопился.

Маменькино предупреждение вернулось сразу, будто она произнесла его из соседней комнаты.

Запри дверь, если снова приедет один.

Я закрыла тетрадь, сняла с полки тяжёлый железный подсвечник и только потом подошла к окну.

У калитки остановился сэр Седрик Харроу.

Он сидел на гнедом жеребце так непринуждённо, словно родился в седле и с тех пор спускался на землю лишь затем, чтобы окружающие могли лучше рассмотреть его сапоги. На нём был тёмно-зелёный охотничий камзол, светлые бриджи и высокие сапоги с серебряными шпорами. Волосы цвета спелой пшеницы лежали безупречными волнами, хотя от усадьбы до нашего дома было больше шести миль лесной дороги.

За седлом он привязал ружьё.

Один, как и предупреждала маменька.

Сэр Седрик заметил меня в окне и снял шляпу. Его улыбка была мягкой, печальной и приготовленной заранее.

Я не открыла дверь.

Он подождал, потом постучал рукоятью хлыста.

— Мисс Мур, — позвал он. — Я знаю, что вы дома. Позвольте выразить соболезнования.

— Вы уже выразили их через старосту. Благодарю.

Говорить через закрытую дверь было невежливо. Иногда невежливость отлично заменяла крепкий засов.

— Я хотел сделать это лично.

— Теперь сделали.

Несколько мгновений он молчал. Рыжка продолжала рычать, припав к земле. Сэр Седрик не любил собак, которые не признавали стоимость его камзола.

— Элиза, откройте. Не заставляйте меня вести серьёзный разговор с дубовыми досками.

— Доски умеют хранить тайны и не перебивают. Для серьёзного разговора они подходят лучше многих людей.

Раньше мои ответы его забавляли. Сегодня улыбка осталась на губах, но глаза сделались холоднее.

— Вы провели тяжёлую неделю и, вероятно, не вполне понимаете, что вас ожидает. Я пришёл помочь.

— Если хотите помочь, попросите вашего управляющего не брать пошлину с вдовы Тэлбот за выпас двух коз. Она третий месяц ходит в усадьбу.

— Я пришёл говорить не о вдове Тэлбот.

— Жаль. Ей ваша помощь нужнее.

Он надел шляпу. Медленное движение выдало раздражение сильнее резкого жеста.

— В таком случае выйдите на крыльцо. Обещаю не переступать порога без приглашения.

Обещание ничего не стоило, но из-за двери я плохо видела его руки. Ружьё оставалось у седла, на поясе висел только охотничий нож. На дороге никого не было, зато дом старосты находился слишком далеко, чтобы услышать крик.

Я поставила подсвечник возле косяка, отодвинула засов и вышла, оставив дверь приоткрытой. Рыжка натянула цепь, не сводя с гостя глаз.

Сэр Седрик окинул взглядом моё чёрное платье, неубранные волосы и покрасневшие веки. В его лице появилось выражение ласкового снисхождения.

— Вы совсем одна, — произнёс он тише.

— Ваша наблюдательность по-прежнему безупречна.

— Не прячьте страх за колкостями. В этом нет необходимости. — Он сделал шаг к крыльцу и положил ладонь на сердце. — Нора была для вас матерью. Я понимаю, какую потерю вы пережили.

— Ваша мать жива, сэр Седрик. Отец тоже. Вы не можете понимать, и я не требую этого от вас.

Он слегка поморщился, но быстро вернул лицу сочувствие.

— Именно поэтому вам нужен человек, способный принять решения, пока горе мешает мыслить здраво. Дом стоит на моей земле. До деревни далеко. В лесу появились волки, а осенью сюда приходят бродяги и дезертиры. Молодой женщине опасно оставаться без защиты.

— Двадцать лет этот дом стоял здесь без вашего участия. Не думаю, что сегодня он внезапно начнёт нуждаться в хозяине.

— Я говорю не о доме.

Он поднялся на нижнюю ступень. Я не отступила, хотя тело потребовало сделать именно это.

— Сойдите, пожалуйста.

— Элиза, довольно. — В голосе впервые прозвучала усталость человека, вынужденного объяснять очевидное несмышлёному ребёнку. — Я предлагал вам брак дважды. Тогда вы ссылались на Нору: не хотели оставлять её одну, боялись, что она не приживётся в усадьбе. Теперь этого препятствия нет.

Слова ударили точнее пощёчины.

— Препятствия?

Он понял ошибку и протянул руку, словно мог поймать уже произнесённое.

— Я неудачно выразился. Простите. Я хотел сказать, что теперь вам не о ком заботиться.

— Мне есть о ком заботиться. О себе.

— И как долго вы справитесь? До первого снега? До болезни? До ночи, когда пьяные угольщики решат, что лесная лекарка обязана быть гостеприимной? — Он приблизился ещё на ступень. — Я предлагаю имя, дом, слуг и положение. Вам больше не придётся принимать роды в грязных хижинах и получать за работу корзину яиц.

— Я не стыжусь ни своей работы, ни яиц.

— Потому что не знаете другой жизни.

— А вы не знаете этой. Однако почему-то уверены, что имеете право её презирать.

Ветер шевельнул выбившуюся прядь у меня на щеке. Сэр Седрик смотрел долго и внимательно. Его взгляд остановился на моём лице, спустился к шее, задержался на груди. Траурное платье было старым, наглухо застёгнутым и совершенно нескромным в одном отношении: оно не делало меня невидимой.

— Вы красивы, Элиза, — сказал он уже другим тоном. — Нам обоим известно, что дело не в яйцах и не в деревенских больных. Я желаю вас. Вы станете хозяйкой Харроу-холла, будете носить драгоценности моей матери и родите сыновей, которым достанутся эти земли. Что ещё женщина может потребовать от брака?

— Возможность не содрогаться, когда муж подходит к ней близко.

Его лицо изменилось.

На мгновение передо мной оказался не обходительный землевладелец, а человек, привыкший считать отказ временной неисправностью чужого рассудка. Пальцы в перчатке сжались на рукояти хлыста.

— Вы сейчас не в том состоянии, чтобы отвечать.

— Тогда странно, что вы приехали спрашивать.

— Я приехал избавить вас от необходимости выбирать.

— А я избавлю вас от необходимости ждать. Моим ответом было и остаётся «нет».

Рыжка рванулась вперёд. Цепь звякнула, сэр Седрик невольно отступил со ступени. Этот короткий испуг разозлил его окончательно.

— Привяжите собаку крепче.

— Она привязана достаточно крепко для желанных гостей.

— Вы пожалеете о своей гордости, мисс Мур.

Он говорил негромко, почти без угрозы, но у меня похолодели ладони.

— Возможно. Зато это будет моё собственное сожаление.

Сэр Седрик надел перчатку, которую до сих пор держал в руке, и медленно расправил каждый палец. Потом поклонился — безупречно, как на приёме.

— Я дам вам время опомниться.

— Не тратьте его зря.

Он повернулся и пошёл к лошади. У калитки остановился, оглядел дом, лечебную пристройку, сад и дальний край участка. В его взгляде было что-то неприятно хозяйское, будто он уже прикидывал, какие деревья вырубить и куда перенести забор.

— Нора умела убеждать вас, что этот жалкий клочок земли принадлежит вам, — бросил он через плечо. — Посмотрим, долго ли продержится её влияние.

Я не успела спросить, что он имеет в виду. Сэр Седрик вскочил в седло, развернул жеребца и уехал. Копыта долго грохотали по сухой дороге, затем звук растворился среди деревьев.

Только тогда я поняла, что всё ещё сжимаю край двери. Пальцы побелели, запястье ныло.

Рыжка тихо заскулила.

— Всё хорошо, — сказала я и присела возле неё. — Он ушёл.

Собака лизнула мою ладонь, но продолжала смотреть на дорогу.

Я тоже не сразу отвела взгляд.

После визита сэра Седрика дом уже не казался безопасным.

Я проверила ставни, задвинула засов на задней двери и перенесла топор из сарая под лавку возле печи. Ружьё маменька не держала. Она говорила, что оружие в доме чаще находит испуганную руку, чем настоящего врага. Зато у неё имелся короткий охотничий лук, оставшийся от покойного мужа. Тетива отсырела, стрелы затупились, а я последний раз стреляла в пятнадцать лет и попала в корзину с бельём.

Корзина после этого выжила. Враг мог оказаться менее покладистым.

До темноты оставалось около часа. Я решила заняться крышей: не потому, что небольшой человек с молотком был способен защитить дом от Седрика Харроу, а потому, что маменька велела проверить протечку. Исполнение её последнего распоряжения возвращало миру порядок.

На чердаке пахло пылью, яблоками и сушёными травами. Под стропилами висели связки мяты, тысячелистника, душицы и крапивы. У дальней стены стояли корзины с корнями, каждая снабжённая деревянной биркой. Я перебрала доски над кладовой, нашла щель возле дымохода и подложила под неё кусок промасленного полотна. До настоящего ремонта следовало дождаться сухого дня и позвать старостиного сына — не восьмилетнего Фина, а его старшего брата.

Спускаясь, я заметила под зимними одеялами тот самый старый сундук, о котором говорила маменька. Крышка была обита потемневшими железными полосами. Замок отсутствовал, но маменька завязала ручки кожаным ремешком и запечатала узел красным воском. В оттиске виднелась роза, окружённая шипами: печать Розвудов, моего настоящего рода.

Я коснулась воска и сразу убрала руку. Маменька просила не открывать сундук без нужды. Одинокий визит настойчивого поклонника ещё не превращался в необходимость. Сэр Седрик мог знать о доме, саде и моём положении, но настоящее имя оставалось тайной.

Во всяком случае, я хотела в это верить.

На закате небо затянуло тучами. День выдался душным, и гроза собиралась давно: ласточки летали низко, листья липы вывернулись светлой стороной, а суставы на правой руке ныли там, где я сломала два пальца в детстве. Первый гром прокатился над дальними холмами, когда я закрывала ставни лечебницы.

В шкафах стояло больше сотни банок. Маменька подписывала их крупными буквами, а я добавляла год сбора и место. Травы из болотистой низины действовали иначе, чем выросшие на сухом склоне; старые листья теряли запах, корни могли отсыреть. Порядок здесь был важнее красоты.

Я проверила ромашку, переложила в новую бумагу сушёную кору и выбросила банку заплесневевших ягод. На нижней полке обнаружила приготовленный маменькой свёрток с семенами редкой белой наперстянки. К нему была привязана записка:

Элизе. Посадить у северной стены. Не перепутать с обычной и не давать дурням.

Я перечитала дважды, потом села прямо на пол. Плакать второй раз за день было непрактично. От слёз болела голова, опухали веки и хотелось пить. Я знала всё это, но тело, очевидно, не интересовалось доводами.

Гроза подошла ближе. Ветер ударил в ставню, по крыше застучали первые крупные капли. Я прижала записку к груди и просидела так, пока в лечебнице не стало темно.

В дом вернулась под ливнем. Расстояние между дверями составляло всего семь шагов, но платье успело намокнуть на плечах, волосы прилипли к вискам. Рыжка спряталась в будку и отказалась выходить даже за коркой хлеба.

— Правильно, — сказала я, отвязывая её и ведя в дом. — Сегодня можешь считать себя комнатной собакой.

Она отряхнулась посреди пола, щедро окропив водой стол, лавку и мою юбку.

— Благодарность бывает разной. Твоя особенно влажная.

Я заперла дверь, подбросила дров в печь и переоделась в сухое платье. Ветер выл в дымоходе. Вода стекала по стёклам сплошными дорожками, за которыми сад исчез. Гром сотрясал посуду на полках.

Ужинать снова пришлось одной. На этот раз я поставила перед собой только одну чашку, но от этого пустое место напротив сделалось ещё заметнее. Я взяла маменькин лечебник и попыталась читать главу о лихорадках. На полях сохранились её пометки, иногда полезные, иногда сердитые.

Возле особенно длинного описания кровопускания она написала: «Если больной до этого был жив, после такого лечения может передумать».

Я рассмеялась и сразу закрыла рот ладонью. Смех прозвучал в пустом доме почти неприлично, зато тишина после него уже не была такой тяжёлой.

Около полуночи гроза начала уходить к северу. Промежутки между вспышкой и громом становились длиннее. Дождь всё ещё шумел, зато ветер стих. Я уложила на угли два полена, проверила засов и легла, положив топор возле кровати.

Сон не приходил.

Я думала о маменьке, о зиме и о сэре Седрике. Его последние слова цеплялись за память: «Этот жалкий клочок земли принадлежит вам». Дом был записан на Нору Мур, а после её смерти должен был перейти мне по завещанию. Бумагу составлял старый писарь в присутствии старосты. Сэр Седрик не мог просто отнять землю.

Но он мог усложнить жизнь пошлинами, запретить собирать хворост в своём лесу, закрыть дорогу к ручью или обвинить меня в незаконном врачевании. Закон охотно защищал женщину, пока рядом находился мужчина, способный потребовать его исполнения.

Мне придётся поговорить со старостой. Потом съездить к писарю. Возможно, отправить копию завещания в городскую канцелярию. Всё это стоило денег и времени, но являлось решаемым.

Я почти убедила себя, что могу заснуть, когда Рыжка подняла голову. Собака лежала у печи. Сначала она лишь насторожила уши, потом тихо зарычала. Я села и взялась за рукоять топора. Во дворе что-то скреблось. Не у двери. Дальше, возле стены. Звук оборвался. Через несколько мгновений раздался снова: тяжёлый, неровный, будто кто-то провёл по доскам камнем. Рыжка вскочила. Шерсть на загривке поднялась, из груди вырвался хриплый лай.

— Тихо.

Собака не послушалась.

Я спустила ноги на пол, надела башмаки и набросила шаль. Свечу зажигать не стала: человек снаружи увидел бы свет, а мои глаза уже привыкли к темноте. Очередная молния осветила комнату белым всполохом.

За окном мелькнула высокая человеческая тень. Я крепче сжала топор, уверенная, что сэр Седрик вернулся.

Мысль появилась мгновенно и показалась настолько очевидной, что я почти произнесла его имя. Но лошадей не было слышно. Ни копыт, ни звона упряжи. Только дождь и тяжёлое дыхание за стеной.

Кто-то ударился о дверь.

Не постучал — именно ударился всем телом. Доски содрогнулись, засов жалобно скрипнул. Рыжка бросилась вперёд, я едва успела схватить её за ошейник. Снаружи послышался низкий мужской стон.

— Кто там? — спросила я, стараясь говорить громко.

Ответа не было. Только сиплое дыхание. Я ждала, считая удары сердца. Если это уловка, человек за дверью рассчитывал на моё любопытство или жалость. Маменька посоветовала бы не открывать. Потом сама взяла бы нож и открыла, потому что не умела оставлять раненых под дождём.

— Назовите себя, — потребовала я. — Иначе дверь останется закрытой.

С той стороны что-то глухо упало на крыльцо. Рыжка перестала лаять и заскулила. Я подождала ещё немного, затем зажгла фонарь и поставила его на пол так, чтобы свет не падал прямо в окно. Топор оставила в правой руке. Левой медленно отодвинула засов.

Дверь сразу подалась внутрь под чужой тяжестью. На пороге лежал мужчина. Он успел упереться ладонью в доски, словно до последнего пытался подняться, но сил не осталось. Мокрые каштановые волосы прилипли к лицу, плащ был разорван от плеча до пояса. На тёмной ткани блестела кровь — слишком много крови, чтобы принять её за воду или грязь.

Я невольно отступила.

Мужчина качнулся и рухнул на бок. Фонарь осветил глубокие борозды на спине и плече. Три параллельные раны, края разорваны, рубашка пропитана тёмным. Так не бил ни нож, ни меч.

Следы очень больших когтей.

— Господи…

Он открыл глаза.

Даже в слабом свете я увидела их цвет — холодный, пронзительно-голубой. Взгляд был мутным от боли, но не беспомощным. Незнакомец мгновенно заметил топор, дверь за моей спиной и собаку. Оценил всё прежде, чем снова посмотрел на меня.

— Заприте, — выдохнул он.

— Сначала я должна затянуть вас в дом.

Его пальцы сомкнулись на моём запястье. Хватка оказалась неожиданно сильной для человека, который едва дышал.

— Дверь… заприте. Они могут идти следом.

— Кто — они?

Мужчина попытался ответить, но вместо слов вырвался хрип. Глаза закрылись, рука соскользнула с моего запястья и тяжело упала на доски.

Я посмотрела в тёмный двор. Дождь серебрился в свете фонаря, ветви яблонь раскачивались, у открытой калитки чернела дорога. Никого. Это не означало, что там действительно никого нет.

Я втянула незнакомца за плечи через порог. Он был высоким и таким тяжёлым, что первые две попытки закончились лишь болью в спине и неприличными словами, которых маменька предпочла бы не слышать. Пришлось перевернуть его, подложить под плечи старое одеяло и тянуть за край. Каблуки оставляли на полу грязные полосы, кровь капала на доски.

Рыжка металась рядом, нюхала его руки и тревожно поскуливала. Наконец ноги мужчины оказались внутри. Я захлопнула дверь, опустила засов и придвинула к ней тяжёлую скамью.

Только после этого позволила себе посмотреть на человека, которого впустила в дом. Он был без сознания. Молодой, не старше тридцати, широкоплечий, с резкими правильными чертами лица. Даже бледность и грязь не скрывали той редкой мужской красоты, которую обычно изображали на героических гравюрах, старательно убирая всё человеческое. У этого героя имелись щетина, разбитая губа, шрам возле левой брови и кровь в волосах.

Ещё у него была дорогая одежда: плотное сукно плаща, тонкое полотно рубашки, сапоги из мягкой кожи. На одном пальце виднелось светлое кольцо без камня. Перчаток не было, но ладони покрывали мозоли, характерные не для землепашца, а для всадника и фехтовальщика. Не бродяга и вряд ли обычный охотник.

Я опустилась рядом и прижала пальцы к его шее. Пульс бился часто, с перебоями. Кожа была холодной, но под ней уже разгорался жар. Кровь продолжала сочиться из раны. На размышления времени не осталось.

— Что ж, господин неизвестно-кто, — пробормотала я, отбрасывая шаль и закатывая рукава. — Если вы намеревались умереть, следовало выбрать другое крыльцо. Здесь и без вас сегодня было достаточно похорон.

Он не ответил. Я вытащила из-под лавки топор, положила его рядом с дверью и побежала за аптечным ящиком маменьки. Дом больше не был пустым, но новый жилец мог не дожить до рассвета.

Спасение человеческой жизни редко выглядит возвышенно.

В книгах раненого обычно укладывали на чистую постель, прикладывали к его губам кубок с целебным питьём и терпеливо ожидали, пока благодарный больной откроет глаза. В действительности незнакомец лежал поперёк моей общей комнаты, пачкал кровью выскобленный пол и весил примерно столько же, сколько мешок зерна, решивший сопротивляться переноске. До кровати я его не дотащила.

Пришлось стащить с лавки тюфяк, расстелить возле печи и перекатить мужчину на бок. Даже без сознания он будто упрямо не желал помогать: длинные ноги цеплялись за ножку стола, рука тяжело упала на пол, мокрый плащ подвернулся под спину. Рыжка крутилась рядом, тревожно сопела и дважды попыталась ухватить незнакомца за сапог, словно подозревала, что я по ошибке притащила в дом особенно крупную дичь.

— Если хочешь быть полезной, принеси воды, — сказала я собаке.

Рыжка посмотрела на меня с оскорблённым достоинством и улеглась у двери. Очевидно, в распределении обязанностей мы не сошлись.

Я сняла с незнакомца плащ. Застёжка не поддавалась, пальцы скользили от крови, и в конце концов пришлось разрезать плотную тесьму у ворота. Под плащом обнаружился тёмный охотничий камзол. Когти распороли его от плеча до поясницы, однако дорогая ткань не разошлась окончательно и прилипла к ранам.

Маменька учила никогда не отрывать присохшую материю. Я нагрела воду, добавила немного соли, нашла самое старое полотно и стала отмачивать ткань, понемногу освобождая кожу. Работа требовала спокойствия, которого у меня не было. За стенами ещё шумел дождь, в голове звучало предупреждение незнакомца, а возле топора на полу расползалась тёмная лужа.

Они могут идти следом. Кто — они? Люди? Охотники? Разбойники? Или раненый просто бредил после встречи со зверем? Я не знала. Зато знала, что кровь не станет ждать ответа.

Камзол пришлось разрезать по швам. Рубашка под ним была испорчена безнадёжно: тонкое полотно превратилось в мокрые красные лоскуты. Когда я наконец сняла их, Рыжка тихо заскулила.

На спине мужчины виднелись три глубокие борозды. Верхняя начиналась у плеча, пересекала лопатку и уходила к позвоночнику. Вторая была короче, третья задевала бок. К счастью, когти прошли по касательной и не распороли живот. К несчастью, слово «касательная» выглядело слишком спокойным для ран, в которые помещались мои пальцы.

Я осмотрела края, удаляя кусочки ткани и грязь. Пахло кровью, мокрой шерстью и резким мужским потом. На коже остались тёмные волоски — бурые, грубые, длиннее моей ладони.

Медведь. В наших лесах медведи редко нападали в конце лета. Ягоды ещё не отошли, в оврагах водилась рыба, а до зимней берлоги оставалось много времени. Разумный зверь избегал людей. Неразумный мог быть ранен, напуган загонщиками или доведён собаками.

Незнакомец вполне походил на человека, способного раздразнить медведя из одного упрямства.

— Если вы выживете, — сообщила я ему, промывая самую глубокую рану, — первым делом объясните, зачем полезли к зверю. Вторым — кто за вами гонится. Порядок может измениться в зависимости от вашей благодарности.

Он не шевельнулся. Я остановила кровь давящей повязкой, затем осмотрела остальное. На затылке обнаружилась рассечённая кожа, на рёбрах — тёмный кровоподтёк, на левом предплечье — длинная царапина. Кости, насколько я могла определить, остались целы. Это уже походило на чудо, хотя маменька не одобряла это слово, когда речь шла о больных.

«Чудо, — говорила она, — объясняет только то, что объяснять некому».

На теле мужчины были и старые шрамы. Тонкая белая полоса возле ключицы, круглый след под правым ребром, несколько отметин на руках. Не охотничьи царапины. Одна напоминала след от стрелы, другая — от клинка. Человек либо участвовал в войне, либо обладал поразительным талантом находить вооружённые неприятности.

Я расстегнула пояс, чтобы проверить живот. В кожаном кошеле звякнули монеты. Не медяки, которыми расплачивались в деревнях, а серебро и по меньшей мере два золотых. Рядом висел пустой чехол для ножа. Самого оружия не было.

Внутри камзола обнаружился узкий потайной карман. Я нащупала твёрдый предмет и остановилась.

Личные вещи больного не относились к лечению. Но если там лежало письмо или знак, способный объяснить, кого я впустила, разумнее было посмотреть сейчас, чем ждать, пока неизвестные «они» постучат в дверь.

Я вытянула маленькую серебряную застёжку. На овальном щитке был выгравирован чёрный волк с поднятой головой, а над ним виднелась крошечная корона. Герб я не узнала. Волки украшали вывески, печати и надгробия во многих северных графствах: здесь ценили верность стае, силу и умение переживать суровые зимы. Корона могла означать преданность монарху, службу при дворе или обычное тщеславие владельца.

Застёжку я завернула в кусок полотна и положила вместе с кошелём в верхний ящик буфета. Потом сняла с его пальца простое светлое кольцо. Внутри обнаружилась надпись, но буквы были слишком мелкими, а времени рассматривать их не осталось: мужчина вдруг вдохнул полной грудью и выгнулся.

Повязка сразу потемнела.

Я прижала ладонь к ране. Незнакомец застонал, дёрнулся и попытался оттолкнуть меня. Глаза не открыл, но пальцы снова сомкнулись на моём запястье.

— Тише. Вы в доме. Я пытаюсь остановить кровь.

— Лошадь… — Голос был хриплым, почти неразборчивым. — Не ведите к оврагу.

— Здесь нет лошади.

— Подпруга… ножом…

Его хватка ослабла. Голова повернулась к огню, дыхание снова стало частым и поверхностным. Я замерла над ним.

Подпруга, перерезанная ножом, не имела отношения к медведю. Если, конечно, я правильно расслышала. Человек с большой потерей крови мог говорить о вчерашнем седле, давней войне или сне, в котором лошади пользовались столовыми приборами. Делать выводы было рано, я лишь запомнила слова.

До рассвета пришлось трижды менять повязку. Кровь понемногу остановилась, зато поднялся жар. Я укрыла больного тонким одеялом, оставив раненое плечо свободным, и каждые четверть часа давала воду. Глотать он почти не мог. Большая часть стекала по подбородку, пропитывала полотенце и добавляла ещё одну заботу к тем, которых и без того хватало.

Когда огонь начинал гаснуть, я подбрасывала полено. Когда веки слипались, умывалась холодной водой. Когда становилось страшно, считала удары его пульса и убеждала себя, что до следующего счёта он обязан дожить.

За окном посерело. Дождь прекратился перед рассветом. С крыши ещё падали тяжёлые капли, в саду кричали проснувшиеся птицы. Рыжка задремала возле двери, положив морду на лапы, но при каждом движении больного открывала один глаз.

Я поднялась на затёкших ногах и подошла к окну. Ночью мне казалось, что двор полон чужих теней. При дневном свете всё выглядело почти обычно: мокрые яблони, поваленная ветка у плетня, лужи на дороге. Только возле калитки темнели следы, взяв топор вышла проверить свои догадки.

Незнакомец пришёл со стороны северной тропы. Кровь оставалась на траве редкими каплями, затем превращалась в широкие пятна возле стены, где он, должно быть, впервые упал. Я прошла по следу до дороги. За поворотом отпечатки его сапог смешались с глубокими вмятинами копыт.

Лошадь здесь была. Она топталась на месте, оставив борозды и клочок чёрной шерсти на кусте. Потом следы уходили обратно к северу, но уже без человеческих шагов рядом. Возможно, испуганное животное сбросило раненого хозяина и убежало. Возможно, он сам отпустил его, чтобы увести преследователей.

На мокрой земле виднелись и другие отпечатки. Два подкованных коня прошли по дороге после дождя. Возле нашего поворота всадники придержали животных, затем двинулись дальше к деревне.

Я присела, рассматривая следы. Маменька научила меня отличать козью ногу от овечьей и больную корову от здоровой по тому, как та ставит копыто. В людских погонях она разбиралась хуже. Я могла сказать лишь, что всадников было двое и они не сворачивали к дому.

Пока.

На обратном пути я тщательно затёрла кровавые пятна землёй, подняла сломанную ветку и закрыла калитку. Потом вымыла крыльцо щёлоком. Если кто-нибудь придёт спрашивать о раненом, ему не следовало видеть красный след, ведущий прямо к двери.

Такое решение могло оказаться глупостью. Я скрывала незнакомца, не зная его имени, прошлого и причин, по которым за ним могли гнаться. Возможно, он был преступником. Возможно, люди на дороге разыскивали его, чтобы помочь.

Но перед потерей сознания он думал не о золоте и не о собственной ране. Он требовал запереть дверь. А ещё кто-то перерезал подпругу. Этого хватило, чтобы повременить с доверием к случайным всадникам.

Утро принесло не только свет, но и обязанности.

Лепёшка требовала дойки, куры — зерна, печь — дров. Мёртвые, раненые и подозрительные не освобождали хозяйку от повседневной работы. Я накормила животных, принесла воду и замесила простой хлеб. Тесто плохо слушалось усталых рук, зато само действие успокаивало. Мука, вода, закваска и соль не скрывали намерений. Если соблюсти меру и дать им время, получался хлеб. Люди были устроены менее разумно.

К восьми часам незнакомец начал метаться. Жар усилился. На лбу выступил пот, дыхание стало хриплым, мышцы под кожей напрягались, будто он снова сражался со зверем.

Я сняла верхнее одеяло, обтёрла его тёплой водой и проверила повязки. К моему удивлению, кровь почти остановилась. Глубокие края ран всё ещё выглядели страшно, но отёк не увеличился, а кожа вокруг не посинела.

— У вас крепкое тело, — сказала я, меняя полотно. — Было бы неплохо, если бы к нему прилагался столь же крепкий здравый смысл.

Незнакомец нахмурился, словно услышал.

— Не туда, — пробормотал он. — Загонщики… назад.

— Вы про охоту?

— Серый…

— Что серое? Плащ? Лошадь?

Он резко открыл глаза, но смотрел сквозь меня.

— Это не случайность.

После этих слов тело обмякло. Я долго сидела рядом, удерживая его запястье. Пульс не исчез. Просто снова сделался слабым и быстрым. Не случайность.

Теперь обрывки складывались в неприятную картину: перерезанная подпруга, загонщики, медведь и всадники на дороге. Но картине недоставало половины частей. Я не знала, говорил ли он об одном происшествии. Не знала, кому принадлежал серый плащ. Не знала даже, был ли незнакомец жертвой.

Поэтому записала услышанное на обороте старого счёта и спрятала лист между страницами лечебника. В десять часов пришёл Фин Элмер.

Восемь лет не мешали ему нести на плече молоток с таким видом, будто деревня доверила ему строительство нового собора. За спиной висела сумка с гвоздями, в руке он держал узелок.

— Мамка велела плетень поправить, — объявил Фин, едва я открыла дверь. — А ещё принесла творог. И сказала посмотреть, поела ли ты.

— Для последнего поручения молоток не нужен. — со смехом сказала ему.

— Это для убедительности. — подбоченился и приподнял голову еще выше.

Мальчик попытался заглянуть мне за плечо. Я вышла на крыльцо и прикрыла дверь.

— Сегодня внутри беспорядок.

— Я не боюсь.

— Зато беспорядок может испугаться и убежать. Ты же не хочешь лишить меня единственного развлечения?

Фин задумался. Потом протянул узелок с творогом.

— Ладно. А почему Рыжка в доме?

— Гроза была сильная.

— Она грозы не боится.

— Зато я боюсь, что она выкопает маменькину могилу. Земля рыхлая.

Это было правдой, и оттого ложь прозвучала убедительно. Фин сразу посерьёзнел.

— Я могу камни принести.

— Принеси. Только сначала позавтракай. В узелке хватит на двоих.

Мы сели под навесом. Я отрезала хлеб, намазала творогом и добавила сверху немного мёда. Фин ел сосредоточенно, не тратя сил на разговор. Из дома не доносилось ни звука. Незнакомец лежал в дальней части комнаты, скрытый от окна занавеской, но один стон выдал бы нас.

— В деревне утром чужие проезжали, — сообщил Фин, принимаясь за второй кусок. — Двое. Спрашивали, не находили ли лошадь.

Нож остановился над хлебом.

— Какую лошадь?

— Чёрную. Большую. С белым пятном на задней ноге. Сказали, она ночью убежала.

— А о всаднике спрашивали?

— Нет. Только о лошади. — Фин облизал мёд с большого пальца. — У одного плащ серый был. Красивый, с серебряной застёжкой. Он мне монету дал.

— За что?

— Чтобы я первым прибежал, если увижу коня.

Я поставила нож.

— Покажи.

Фин достал медяк. Обычная монета, стёртая по краям. Никакой подсказки.

— Они назвали имена?

— Нет. Староста спросил, чьи будут, а серый сказал — из охотничьего отряда. Наверное, большого господина. У них сапоги дорогие.

— Куда они поехали?

— К Харроуфилду. — Фин нахмурился. — А ты видела лошадь?

— Только следы после дождя. Если увидишь её, не подходи. Испуганный конь может ударить.

— Я умею с лошадьми.

— Все мужчины умеют обращаться с лошадьми, пока не оказываются под копытами.

Он хотел возразить, но из дома донёсся глухой удар.

Фин повернул голову.

— Что это?

— Полено упало.

Второй удар прозвучал убедительнее первого. Затем Рыжка залаяла.

— Печь решила убежать вместе с беспорядком, — сказала я, поднимаясь. — Чини плетень и не входи. Там горячие угли.

Я захлопнула дверь прежде, чем мальчик успел ответить.

Незнакомец скатился с тюфяка и пытался подняться. Одна рука упиралась в пол, другая шарила возле пояса, разыскивая отсутствующий нож. Глаза оставались закрытыми.

— Лежите спокойно.

Он вскинул голову, открыл мутные голубые глаза и посмотрел на меня без узнавания.

— Где оружие?

— Не знаю. При вас его не было.

— Лжёте.

— Разумеется. Я всегда начинаю знакомство с ограбления полумёртвых мужчин. Ложитесь.

Он сделал попытку подняться. Раненое плечо не выдержало, и незнакомец рухнул вперёд. Я подхватила его под грудь, приняв на себя значительную часть веса. На мгновение его лицо оказалось возле моей шеи. Горячее дыхание обожгло кожу.

— Отпустите, — прорычал он.

— С удовольствием. Как только вы перестанете падать на мою мебель.

— Кто снаружи?

— Восьмилетний мальчик с молотком. Для вас он сейчас опаснее медведя, поэтому советую не сопротивляться.

Незнакомец попытался сосредоточить взгляд. Потом силы снова оставили его. Я уложила мужчину на тюфяк, поправила повязку и заставила сделать несколько глотков воды.

— Никому… — произнёс он, уже проваливаясь в беспамятство.

— Что никому?

— Не говорите.

— Пока не говорю. Но это не обещание.

Он уже не слышал.

Я сидела рядом, прислушиваясь к стуку молотка во дворе. Человек в сером плаще искал лошадь, но не всадника. Это могло иметь невинное объяснение. Возможно, они знали, что хозяин вернулся к отряду пешком. Возможно, сначала решили отыскать дорогое животное.

Только незнакомец, едва открыв глаза, спрашивал об оружии и людях снаружи.

До появления убедительных ответов он оставался моей тайной.

Первый день прошёл в жаре, запахе хлеба и непрерывной работе.

Фин починил плетень, принёс камни для могилы и ушёл, получив яблоко и строгий наказ не искать чужую лошадь. После полудня заглянула Гвен. Я приняла её в лечебнице, не пустив в дом. Один из близнецов плохо ел, но оказался здоров: просто засыпал раньше, чем успевал насытиться. Я показала, как не давать ему проваливаться в сон, и отправила молодую мать домой отдыхать.

Гвен оставила корзину слив. Обычно мы с маменькой сушили часть, из остальных варили густое повидло с мёдом. Сейчас одна мысль о медном тазу и нескольких часах у печи казалась непосильной. Но сливы не собирались ждать, пока я закончу горевать.

Вечером я перебрала их, вырезала повреждённые места и поставила вариться первую порцию. Сладкий запах быстро наполнил дом, смешавшись с горечью лечебных трав. Незнакомец метался за занавеской, а я помешивала повидло и каждые несколько минут проверяла его дыхание.

Жизнь оказалась странным соединением несоединимого: мужчина мог умирать в трёх шагах от печи, но сливы всё равно пригорали, если забыть о них.

К ночи жар стал опасным. Незнакомец дрожал, хотя кожа горела. Он говорил на нескольких языках, два из которых я не понимала. Иногда отдавал короткие приказы, иногда называл имена — Ральф, Мартин, Кейн. Ни одно мне ничего не говорило.

Потом его голос изменился.

— Не трогайте мальчика, — сказал он отчётливо, будто обращался к человеку возле кровати. — Он передал письмо. Больше ничего.

Я наклонилась ближе.

— Какого мальчика?

— Возьмите меня.

Пальцы сжали край одеяла. На лице появилось выражение такой холодной ярости, что мне стало не по себе.

— Он ребёнок. Отпустите его.

— Здесь нет ребёнка. Вы в безопасности.

— Я сказал… меня.

Он рванулся вверх. Рана открылась, на повязке выступила кровь. Пришлось навалиться всем телом, удерживая его на месте.

— Тише! Вы разорвёте швы.

Незнакомец боролся ещё несколько секунд, затем обмяк. Я осталась сидеть рядом, тяжело дыша и прижимая ладонь к его плечу.

Если это воспоминание, то красивый незнакомец не оставил неизвестного мальчика в беде. Он предложил себя вместо него.

Это ещё не делало его хорошим человеком. Злодеи тоже иногда любили детей, собак или собственных матерей. Но впервые с ночи его появления я подумала не только о том, какую опасность он принёс в дом.

Я подумала о том, от какой опасности он мог пытаться кого-то защитить.

На вторую ночь я уснула возле тюфяка, сидя на полу и положив голову на край лавки.

Утром шея не поворачивалась вправо, повидло застыло прямо в тазу, а больной всё ещё был жив.

Последнее обстоятельство искупало первые два.

Жар немного снизился. Незнакомец по-прежнему не приходил в сознание, но дышал глубже и спокойнее. Я сняла повязки и несколько минут смотрела на раны, не веря собственным глазам.

Они затягивались.

Не просто подсыхали по краям. Самая глубокая борозда стала уже, на её дне появилась новая розовая ткань. Воспаления почти не было. Для обычного человека такая перемена потребовала бы недели, если не больше.

Я потрогала его лоб, проверила пульс и снова осмотрела спину. Ошибки не было.

— Кто же вы такой? — спросила я.

Он, разумеется, не ответил.

Весь второй день я ожидала нового визита всадников. Никто не приехал. По дороге прошли телега угольщика, стадо гусей и две женщины из дальнего хутора. Одна принесла яйца в обмен на мазь для больных суставов, вторая долго шепталась в лечебнице, краснея и глядя в пол.

Она боялась, что снова беременна. Пятого ребёнка семья могла не прокормить.

Я выслушала, задала несколько вопросов и объяснила, что по одним её ощущениям нельзя сделать вывод. Маменька никогда не обещала женщинам невозможного и не давала опасных средств только потому, что просившая плакала. Я тоже не стала. Приготовила безопасный успокаивающий сбор, велела прийти через неделю и пообещала молчать.

Женщина ушла чуть спокойнее. В качестве платы оставила моток грубой шерсти. Когда я вернулась в дом, незнакомец лежал на спине и смотрел в потолок. Я остановилась на пороге. Он не шевельнулся, но взгляд мгновенно переместился на меня. Теперь глаза были ясными. Очень голубыми и очень внимательными.

— Добрый день, — сказала я после паузы. — Если вы намерены снова обвинить меня в краже оружия, предупреждаю: за последние два дня я не стала терпеливее.

— Где я?

Голос оставался слабым, но в нём уже слышалась привычка получать ответы.

— В доме Норы Мур, возле деревни Уиткомб. До Харроуфилда шесть миль, до северного тракта около трёх.

— Кто знает, что я здесь?

Ни благодарности, ни удивления. Маменька сказала бы, что воспитание человека лучше всего проявляется до завтрака. Незнакомец пропустил уже несколько завтраков, но это не оправдывало его полностью. Я поставила корзину на стол и сняла плащ.

— Я, собака и коза. Коза ненадёжна, но далеко не уйдёт.

Его брови сошлись.

— Я спрашиваю серьёзно.

— Тогда научитесь задавать вопрос вежливо. Вы лежите в моём доме, на моём тюфяке и в повязках, которые я меняла трое суток. Начните хотя бы с имени.

Он посмотрел на окна, дверь, занавеску возле тюфяка. Оценивал расстояния и возможные выходы. Я уже видела такой взгляд в первую ночь.

— Сначала ответьте: сюда кто-нибудь приезжал?

— Двое мужчин искали чёрную лошадь. Один был в сером плаще с серебряной застёжкой. Они расспрашивали в деревне, но к дому не свернули.

Лицо незнакомца осталось неподвижным. Только рука, лежавшая поверх одеяла, медленно сжалась.

— Когда?

— Вчера утром.

— Что вы им сказали?

— Ничего. Я их не видела.

Он перевёл взгляд на меня.

— Почему скрыли меня?

— Потому что вы попросили. Потому что они искали лошадь, но не раненого всадника. И потому что один упрямый человек в бреду сообщил мне о перерезанной подпруге.

Несколько мгновений он молчал. В голубых глазах появилось раздражение, направленное скорее на себя, чем на меня.

— Что ещё я говорил?

— Достаточно, чтобы я поняла: охота прошла неудачно. Недостаточно, чтобы узнать причину.

— Забудьте.

— Прекрасный совет. Жаль, человеческая память не подчиняется приказам незнакомцев.

Он попробовал сесть. На этот раз двигался осторожнее, опираясь на здоровую руку. Я не стала помогать. Иногда человеку требовалось лично убедиться, насколько мало общего имеют его намерения и возможности.

На середине движения лицо больного побледнело. Он всё же сел, но спиной к стене не прислонился: повязки мешали. Одеяло соскользнуло до пояса, открыв грудь и старые шрамы.

— Ложитесь, — велела я. — Ваши раны затягиваются удивительно быстро, но потерянная кровь от этого не возвращается.

— Сколько я был без сознания?

— Три дня.

Он резко посмотрел на меня.

— Сегодня какой день?

Я назвала дату.

Незнакомец тихо выругался. Не по-деревенски и не особенно изобретательно, зато на трёх языках подряд.

— Впечатляет, — заметила я. — Вы ругаетесь как образованный человек.

— Воды.

— «Дайте мне воды, пожалуйста».

Он медленно повернул голову. Даже измученный, бледный и наполовину раздетый, мужчина умудрялся смотреть свысока. Для этого требовался редкий талант или очень высокое происхождение.

— Вы всегда мучаете больных хорошими манерами?

— Только тех, кто достаточно окреп, чтобы спорить.

На его губах мелькнуло нечто похожее на улыбку.

— Дайте мне воды, пожалуйста.

Я налила кружку, но не протянула сразу.

— Имя.

Он вздохнул и на мгновение закрыл глаза.

— Рейнар.

— Только Рейнар?

— Рейн.

Ложь прозвучала гладко. Так гладко, что я почти восхитилась.

— Очень приятно, господин Рейн. Я Элиза Мур.

— Вы живёте одна?

— Это не относится к вашему имени.

— Относится к безопасности.

— Моей или вашей?

Он не ответил. Я поднесла кружку. Рейнар потянулся здоровой рукой, но пальцы дрожали. После первой попытки вода выплеснулась на одеяло.

— Я сам.

— Вижу.

— Тогда отпустите.

— Чтобы вы залили тюфяк? Мне и без вас хватит стирки.

Я села рядом и придержала кружку. Ему это не понравилось, но жажда победила гордость. Рейнар пил медленно, маленькими глотками. Вблизи я заметила золотистые крапинки вокруг зрачков и тёмные тени под глазами. Ресницы у него оказались неприлично длинными. Мужчинам вообще доставались вещи, которыми они не умели пользоваться: удобная одежда, свобода путешествовать в одиночку и густые ресницы.

Он допил и задержал взгляд на моём лице.

— Вы меня раздели.

— Иначе лечить спину пришлось бы через камзол.

— Вам часто приходится раздевать незнакомых мужчин?

В голосе появилась слабая насмешка. Вот теперь передо мной был не испуганный раненый, а человек, привыкший проверять действие собственной привлекательности даже на пороге смерти.

— Постоянно, — невозмутимо ответила я. — Лес ими полон. Иногда за один вечер набирается очередь.

Он посмотрел внимательнее, пытаясь решить, шучу я или нет.

— А вы смелая.

— Нет. Просто усталая. Усталость часто принимают за храбрость, потому что человеку уже лень бояться как следует.

Я забрала кружку и поднялась.

— Сейчас принесу бульон. Потом снова осмотрю раны. Если попытаетесь встать, упадёте. Если откроете дверь, Рыжка укусит. Если полезете в буфет за кошелём, я ударю ложкой.

— Значит, вы всё-таки обыскали меня.

— Я спасала вашу одежду от печи. Кошель, кольцо и застёжка лежат в верхнем ящике. Оружия не было.

При упоминании застёжки его взгляд стал жёстче.

— Вы рассмотрели герб?

— Ворона под короной? Рассмотрела. Не узнала.

Напряжение в его плечах немного ослабло.

— Обычная охотничья застёжка.

— Разумеется. Каждый деревенский охотник носит серебро, золотые монеты и рубашки тоньше моего праздничного платка.

— Мне везёт на богатую добычу.

— А медведю, судя по вашей спине, повезло на самоуверенного охотника.

На этот раз улыбка появилась отчётливее. Она сильно меняла его лицо, убирая суровую складку между бровями. На мгновение Рейнар стал моложе и опаснее — не потому, что сердился, а потому, что прекрасно знал силу этой улыбки.

— Вы всем больным читаете нотации, Элиза Мур?

— Только тем, кто врёт о фамилии.

Улыбка исчезла.

Мы смотрели друг на друга через небольшую комнату. Он — настороженно, с холодным расчётом человека, привыкшего скрывать правду. Я — уже почти без страха, потому что три дня видела его беспомощным, меняла повязки и вытирала воду с подбородка. Трудно трепетать перед мужчиной, которого недавно удерживала на тюфяке, пока он спорил с людьми из собственного бреда.

— Вы не похожи на деревенскую простушку, — произнёс Рейнар.

— А вы не похожи на господина Рейна. Хорошо, что первое впечатление бывает обманчивым.

— Допустим, Рейн — не вся моя фамилия.

— Допустим, Мур — не вся моя история.

Его взгляд задержался на мне, но спрашивать он не стал. Это было первое разумное решение, принятое им после пробуждения.

Я направилась к печи.

— Элиза.

Имя в его голосе заставило меня обернуться.

Рейнар больше не улыбался. Он сидел, с трудом удерживая спину прямой, и выглядел не красивым незнакомцем, а человеком, который трое суток пробыл неизвестно где, пока кто-то, возможно, разыскивал его ради второй попытки.

— Вы правильно сделали, что никому не сказали, — произнёс он. — Но если всадники вернутся, не спорьте с ними и не пытайтесь защищать меня. Отправьте их к северному тракту, а сами уходите через сад.

— Это предупреждение или приказ?

— Совет человека, который лучше вас знает тех, кто может прийти.

— Тогда расскажите, кого мне следует опасаться.

Он отвёл взгляд к окну.

— Пока не могу.

— Не можете или не хотите?

— Для вас сейчас нет разницы.

— Для меня разница есть всегда.

Я подбросила полено в печь и поставила бульон разогреваться. Разговор закончился не потому, что мы пришли к согласию, а потому, что Рейнар снова побледнел и был вынужден лечь. Закрывая глаза, он всё ещё хмурился, словно даже слабость считал личным неповиновением тела.

Я смотрела на него, помешивая бульон.

Три дня назад в доме умерла единственная женщина, которую я называла матерью. Вчера сюда явился мужчина, считавший моё одиночество удобным поводом для брака. Ночью на пороге оказался раненый лжец с серебряным волком, золотом в кошеле и людьми на следе. Маменька предупреждала, что зима приходит раньше, чем её ждёшь. Но она ничего не говорила об охотниках, падающих с грозой прямо в дом.

К утру Рейнар решил, что выздоровел. Его тело придерживалось иного мнения, но высказать его достаточно убедительно не сумело.

Я обнаружила больного возле стола. Одной рукой он держался за спинку стула, другой пытался застегнуть остатки камзола, разрезанного мною по швам. На нём уже была рубашка господина Мура — покойного мужа маменьки. Рубашка оказалась коротка в рукавах и тесна в груди, зато прикрывала повязки. Камзол не прикрывал ничего и после моих ножниц годился разве что на тряпки для мытья пола.

Рейнар выглядел так, словно проиграл сражение портному и намеревался взять реванш.

— Что вы делаете? — спросила я, поставив на стол корзину с яблоками.

— Одеваюсь.

— Я вижу. Зачем?

Он поднял на меня глаза. За ночь к его лицу вернулись краски, но под ними ещё лежала болезненная бледность. Тёмные волосы высохли и теперь непокорно падали на лоб. Это делало его почти домашним — впечатление совершенно ложное, потому что взгляд оставался настороженным и властным.

— Затем, что не имею привычки проводить день в постели.

— Вы провели его на тюфяке.

— Тем более пора встать.

— Три дня вы не могли поднять голову без моей помощи.

— Но сегодня поднял всё остальное.

Он отпустил стул, будто желая подтвердить свои слова, сделал шаг и немедленно побледнел. Я успела подхватить его под здоровую руку. Рейнар оказался горячим, тяжёлым и возмутительно довольным тем, что не упал на пол.

— Это не считается, — произнёс он, переводя дыхание.

— Разумеется. Пол тоже качнулся вам навстречу совершенно случайно.

Я усадила его на лавку. Он не сопротивлялся, однако смотрел на меня с тем мрачным достоинством, с каким раненый король мог бы принимать условия победителя. Только королю вряд ли пришлось бы сидеть в чужой короткой рубашке, босиком и с распоротым камзолом на коленях. Я забрала у него испорченную одежду.

— На улицу вы сегодня не пойдёте. Дрова лежат возле печи, вода принесена, завтрак будет через четверть часа. Если вам непременно хочется проявить самостоятельность, можете умыться. Таз на скамье.

— Благодарю за великодушие.

— Не благодарите. Кувшин тяжёлый.

Рейнар проводил меня взглядом до кладовой. Спиной я чувствовала его недовольство и почему-то едва не улыбалась. За последние дни дом привык к тишине, в которой любой звук напоминал об отсутствии маменьки. Теперь за стеной сердито скрипнула лавка, зазвенел умывальный таз, а затем кто-то вполголоса выругался на языке, которого я не знала. Тишина отступила, оскорблённая столь бесцеремонным вторжением.

Это не должно было меня радовать.

Чужой мужчина в доме означал опасность, лишние хлопоты и вопросы, на которые он не желал отвечать. Его могли искать те двое всадников. Его фамилия была выдумана. Застёжка с коронованным волком лежала в буфете рядом с кошелём, а слова о перерезанной подпруге не давали мне покоя.

И всё же, замешивая овсяную муку с водой, я поймала себя на том, что прислушиваюсь не к пустоте.

Рейнар вернулся к столу умытым и причёсанным пятернёй. Мокрые пряди лежали на висках, на щеках проступила тёмная щетина. Он заметил две миски, горшочек с мёдом и яблоки, но сел только после того, как я заняла своё место.

Манеры у охотника были лучше, чем его ложь.

— Прежде чем вы начнёте есть, — сказала я, наливая ему отвар, — нам придётся договориться.

— О плате?

Вопрос прозвучал спокойно, но его пальцы уже потянулись к карману несуществующего камзола. Он привык расплачиваться прежде, чем у него успевали попросить. Возможно, золото было самым простым способом держать людей на расстоянии.

— О правилах.

— Это хуже.

— Для человека, не привыкшего им следовать, несомненно. Первое: вы не встаёте без необходимости, пока я не осмотрю раны. Второе: если в дверь постучат, вы уходите за занавеску и молчите. Третье: не трогаете мои настои без спроса. Некоторые из них полезны только в количестве трёх капель, после четвёртой вам станет плохо, а после десятой мне придётся снова спасать вашу жизнь.

Рейнар поднёс кружку к губам, принюхался и отпил.

— А четвёртое?

— Не приказываете в моём доме.

— Я дал вам один совет.

— Таким тоном обычно объявляют приговор.

Он посмотрел на меня поверх кружки. В его глазах мелькнуло веселье, которого он не позволил губам.

— Хорошо. Тогда у меня тоже будет правило.

— Вы здесь больной, а не жилец.

— Пока я под вашей крышей, дверь должна оставаться запертой. Даже днём. Если ждёте кого-то, сначала смотрите в окно.

Я хотела возразить, но вспомнила следы двух лошадей на дороге. Это требование было разумным, хотя исходило от человека, благодаря которому дверь и следовало запирать.

— Согласна, — произнесла я. — При одном условии: вы не будете хвататься за топор всякий раз, когда придёт соседка с корзиной яиц.

— Я умею отличить соседку от вооружённого мужчины.

— В горячке вы принимали меня то за загонщика, то за какого-то Томаса.

Его рука застыла на полпути к кружке.

— Что именно я говорил?

Голос изменился едва заметно, однако исчезла вся ленивая насмешка. Теперь за столом сидел не выздоравливающий мужчина, а тот, кто проснулся вчера и первым делом пересчитал возможных свидетелей.

— Обрывки. О подпруге, овраге, людях в сером. И о том, что ребёнка нужно увести.

Последние слова заставили его нахмуриться.

— Какого ребёнка?

— Этого вы не сообщили. Судя по вашему удивлению, сейчас тоже не сообщите.

Рейнар отвёл глаза к окну. Несколько мгновений он молчал, медленно вращая кружку между ладонями. На правой руке у основания пальцев белели старые мозоли. Такие оставляли не охотничий нож и не топор, а рукоять меча.

— Иногда человеку снится то, что он хотел бы забыть, — сказал он наконец.

— А иногда он забывает то, что другим полезно знать.

— Не в этот раз.

Я не стала настаивать. Маменька говорила, что закрытую дверь можно выбить, но после этого в комнате тебя никто не обрадуется. Лучше дождаться, когда хозяин сам повернёт ключ. Пока неизвестно было даже то, считал ли Рейнар себя хозяином собственной тайны. Я поставила перед ним миску с кашей. Он посмотрел на неё с подозрением.

— Это еда или ещё одно лекарство?

— Сегодня еда. Вчера была бы лекарством, потому что вы не могли проглотить ничего другого.

— Она всегда такая серая?

— Только для неблагодарных больных.

— Тогда боюсь представить, чем вы кормите благодарных.

— Они получают мёд.

Я придвинула горшочек к себе. Рейнар перевёл взгляд с него на меня, затем со вздохом положил ладонь на грудь.

— Вы спасли мне жизнь, Элиза Мур. Промыли раны, зашили спину, сторожили три ночи и не выдали людям, которые могли желать мне зла. Моя признательность не знает границ.

— Годится.

Я подвинула ему мёд.

— Так просто?

— Нет. За простое «спасибо» получили бы ещё и яблоко.

Он рассмеялся. Смех тут же оборвался: Рейнар поморщился и прижал руку к боку. Я хотела напомнить, что веселье тоже следует принимать малыми порциями, но промолчала. В доме давно не звучал мужской смех. Маменька любила смеяться громко, запрокидывая голову, и уверяла, что от этого зимой лучше горит огонь.

Глупость, конечно. Но пламя в печи в то утро и правда казалось ярче.

После завтрака я сняла повязку. Края ран выглядели чистыми, краснота почти не расползалась, жар не вернулся. Заживление шло удивительно быстро. Человек, потерявший столько крови, должен был ещё неделю лежать, жалуясь на слабость, а Рейнар уже спорил, требовал одежду и пытался ходить.

— Вам прежде наносили подобные раны? — спросила я, промывая верхнюю борозду.

Он сидел ко мне спиной, упираясь ладонями в край лавки. Под моими пальцами напряглись мышцы.

— Медведь впервые.

— Я спрашивала не о медведе.

— Тогда зачем упомянули раны?

— Потому что вы поправляетесь слишком быстро.

— Вы жалуетесь?

— Пытаюсь понять.

— Возможно, у вас лёгкая рука.

— Возможно, вы снова лжёте.

Он повернул голову. С такого расстояния я увидела тонкий шрам у виска, почти скрытый волосами, и усталость в уголках глаз. Рейнар был старше меня — насколько, определить я не могла, — но порой в его лице появлялось выражение человека, прожившего гораздо больше отведённых лет.

— Одно другому не мешает, — заметил он.

Ответ был наглый, однако честнее многих прежних. Я закрепила свежую повязку и велела надеть рубашку.

До полудня мы существовали мирно. Я перебрала яблоки, отложив побитые для повидла, натёрла на тёрке корень хрена и развесила под навесом связки шалфея. Рейнар читал один из лечебников маменьки, сидя у окна. Книгу он держал бережно, не загибал страницы и несколько раз возвращался к описанию лихорадок.

— Здесь ошибка, — сказал он наконец.

— Где?

Он указал на строку, советовавшую пускать кровь при сильном жаре.

— Если человек и без того ослаблен, это его добьёт.

— Поэтому маменька перечеркнула совет.

Возле абзаца действительно тянулась выцветшая чернильная линия, а на полях стояло: «Не делать. Проверено на старом Беннете — едва выжил».

Рейнар прочитал приписку и приподнял бровь.

— Ваша маменька была решительной женщиной.

— Она называла это опытом. Старый Беннет называл покушением.

— И всё же продолжал приходить?

— До самой смерти. Но кровь после того случая пускать не позволял даже свиньям.

Рейнар провёл пальцем по строчкам. Его руки были не руками учёного, однако читал он быстро и вдумчиво. Иногда взгляд задерживался на латинских названиях, и тогда губы едва заметно шевелились. Простой охотник, способный ругаться на трёх языках и читать медицинскую латынь, становился всё менее простым.

— Где вы учились? — спросила я.

— В разных местах.

— Очень содержательно.

— А вы?

Я взяла с подоконника следующую связку трав.

— Маменька научила меня буквам. Потом у нас появились книги.

— Появились?

— Люди иногда расплачиваются тем, что имеют. Учитель из Уиткомба отдал старую грамматику, когда я вылечила его жене ожог. Отец Финна принёс счётную книгу. Лечебники покупала маменька. Некоторые стоили столько, что после них мы месяц ели репу.

— И вы прочитали всё?

— Не сразу. Сначала я делала вид, что понимаю латынь, и очень убедительно кивала. Потом надоело обманывать саму себя.

Рейнар усмехнулся и перевернул страницу.

— Редкая щепетильность.

— Говорит человек по фамилии Рейн.

Он не ответил, но уголок его рта дрогнул.

Первой пришла госпожа Элмер, мать Финна. Я увидела её из окна: невысокая крепкая женщина поднималась по тропе с корзиной на локте, то и дело поправляя сбившийся платок. За ней шагал сам Фин, неся небольшую охапку сухих веток. Я заперла внутреннюю дверь лечебницы, отделявшую её от общей комнаты, и велела Рейнару оставаться за занавеской.

— Значит, днём вы принимаете пациентов, — сказал он.

— Если им нужна помощь.

— А если одному из них захочется пройти в дом?

— Они не проходят без приглашения.

— Седрик Харроу тоже?

Я обернулась.

— Откуда вы знаете его имя?

— Мальчик упомянул Харроуфилд. Вы вчера говорили о мужчине, явившемся с предложением. Владелец этих земель — очевидный выбор.

Объяснение было убедительным, однако неприятно напомнило, что Рейнар замечал больше, чем показывал.

— Сэр Седрик не войдёт, — произнесла я.

— Вы уверены?

— Нет. Но дверь всё равно будет заперта.

Я ушла в лечебницу прежде, чем он успел превратить тревогу в приказ.

Госпожа Элмер принесла двенадцать яиц, свёрток масла и новости, которых хватило бы на содержание небольшой газеты. Пока я осматривала её распухшие пальцы, она успела рассказать о сломанном колесе мельника, пропавшей гусыне госпожи Талбот и чужих всадниках, выехавших из деревни к вечеру.

— Один расспрашивал тихо, — сообщила она, морщась, когда я осторожно согнула её указательный палец. — А второй всё глазами шарил. В окна заглядывал, сараи считал. Нехорошие люди. Фин говорит, ты их тоже видела.

— Только следы на дороге.

— И хорошо. Одинокой женщине с чужаками разговаривать незачем.

Госпожа Элмер произнесла это с таким убеждением, будто сама не явилась к одинокой женщине за лекарством и советом. Я не стала указывать на противоречие. Её суставы воспалялись каждую осень. Я приготовила мазь из окопника и тёплого масла, объяснила, как накладывать её перед сном, и строго запретила таскать мешки с зерном хотя бы три дня.

— А кто их потащит? — возмутилась она. — Мой Уилл? Он надорвётся, бедняга.

Уилл Элмер был вдвое шире жены и моложе её на шесть лет.

— Тогда пусть Фин.

— У мальчика спина.

— У него восемь лет и прекрасная спина.

Фин, до этого делавший вид, что изучает банку с сушёными пиявками, испуганно выпрямился.

— Я лучше плетень Элизе поправлю.

— Плетень он поправит! — Госпожа Элмер всплеснула здоровой рукой. — Дома сначала научись гвоздь прямо вбивать.

Я отдала ей мазь и приняла яйца. Масло брать не хотела: за такой совет хватило бы половины корзины, но госпожа Элмер оскорбилась.

— Нора за пустое спасибо не работала и тебе не велела. Бери. Ты нам нужна сытая, а не святая.

Это были почти маменькины слова. В горле внезапно стало тесно. Я отвернулась к полке, будто искала подходящую тряпицу для банки.

— Тогда оставьте масло, — сказала я, справившись с голосом. — Но мешки не трогайте.

Госпожа Элмер ничего не сказала о моих глазах. Только завязала платок потуже и, уходя, велела Фину сложить ветки под навесом. Это была её форма сочувствия: заметить всё и не унизить человека утешением, которого он не просил.

Когда дверь закрылась, я несколько мгновений стояла к ней спиной. Из общей комнаты не доносилось ни звука. Потом скрипнула половица.

— Она была права, — произнёс Рейнар за дверью.

— Насчёт мешков?

— Насчёт платы.

Я отперла дверь. Он стоял, опираясь плечом о косяк. До занавески, где ему полагалось находиться, было четыре шага.

— Вы нарушили сразу два правила.

— Я не вошёл в лечебницу.

— Зато встали и подслушивали.

— Слышимость здесь такая, что для подслушивания достаточно дышать.

Я забрала корзину и понесла её в кладовую. Рейнар взял свёрток масла раньше, чем я успела возразить, и поставил на стол.

— Почему вы не берёте деньги?

— Потому что у госпожи Элмер их нет.

— А если бы были?

— Взяла бы.

Он, кажется, ожидал более возвышенного ответа.

— Значит, дело не в милосердии?

— Милосердием нельзя купить соль. Мне нужны яйца, мука, свечи, помощь с оградой и крышей. Людям нужно лечение. Мы меняемся тем, что у нас есть.

— А если у человека нет ничего?

— Тогда он приходит с пустыми руками.

— И вы всё равно помогаете.

— Разумеется. Но в следующий раз он принесёт хворост, починит ступеньку или посидит с чужим ребёнком. Здесь никто не остаётся должником надолго. Не из страха — из памяти.

Рейнар задумчиво провёл большим пальцем по краю стола. Мне показалось, что простая корзина яиц озадачила его сильнее серебряной застёжки в буфете.

— В местах, где я жил, — сказал он, — люди предпочитали расплачиваться золотом. Так проще.

— Для кого?

Он посмотрел на меня и не ответил.

К полудню пришёл Томас Кобб, младший сын мельника. Он привёз мешок ржаной муки и привёл за руку дочь — худенькую девочку лет шести с рассечённой бровью. Маленькая Мэг упала с лестницы, когда полезла за голубиным пером. Кровь уже остановилась, но Томас выглядел так, будто ребёнок лишился головы и только из вежливости продолжал держать её на плечах.

— Она уснёт и не проснётся, — шепнул он, пока Мэг деловито рассматривала мои ножницы. — Соседский мальчишка после падения уснул, а к утру умер.

— Мэг не теряла сознания, её не тошнило, она помнит, откуда упала. Это хорошие признаки.

— А если всё-таки…

— Тогда ты останешься с ней сегодня и разбудишь через несколько часов. Если начнёт путать слова, перестанет узнавать тебя или её стошнит — привезёшь немедленно, даже ночью.

Я говорила медленно, пока напряжение не стало уходить из его лица. Потом промыла рассечение и стянула края тонкими полосками полотна. Мэг ни разу не заплакала. За храбрость получила ложку яблочного повидла и разрешение выбрать перо из коробки маменьки.

Она выбрала самое большое — гусиное — и, уходя, торжественно сообщила:

— Голубиное всё равно было некрасивое.

Томас оставил муку и пообещал на следующей неделе перекрыть протекающий край навеса. Когда телега скрылась за деревьями, Рейнар снова вышел из-за занавески.

— Вы часто лечите детей повидлом?

— Только самых тяжёлых.

— Девочка поверила.

— Значит, средство подействовало.

Он подошёл к мешку и, прежде чем я успела остановить, подхватил его здоровой рукой. Плечи напряглись, лицо стало белым.

— Поставьте, — велела я.

— Я донесу.

— Вы сейчас разорвёте швы.

— Не разорву.

— Рейнар.

Он замер. Я впервые назвала его по имени без насмешки или вопроса. Странно, но это подействовало лучше приказа. Он поставил мешок у порога кладовой, хотя до нужного места оставалось два шага.

— Довольны? — спросил он сквозь зубы.

— Нет. Но когда я снова буду вас зашивать, вы хотя бы узнаете почему.

Я заставила его сесть и проверила повязку. Крови не было. Рана выдержала, зато на висках выступил пот.

— Вам трудно позволить другому человеку быть полезным? — спросила я, затягивая узел.

— Мне трудно лежать, пока женщина таскает мешки.

— Эта женщина притащила вас от порога до печи.

— Вы не упускаете случая напомнить.

— Я хочу, чтобы мои усилия не пропали из-за вашей гордости.

Он опустил взгляд на мои руки. Я затягивала повязку у него на боку, стоя совсем близко, и вдруг почувствовала себя неловко. Не потому, что видела его обнажённым — за три дня тело больного успело стать для меня совокупностью ран, жара и необходимых процедур. Теперь Рейнар был в сознании. Он следил за каждым движением, и в его взгляде появилось то спокойное мужское внимание, от которого собственные пальцы начали казаться слишком неуклюжими.

Я поспешно расправила рубашку.

— Готово.

— Вы покраснели.

— Мне жарко возле печи.

— Мы сидим у окна.

— Значит, у вас снова началась горячка и вы плохо различаете предметы.

В его глазах зажглась насмешка. К счастью, в дверь постучали прежде, чем он успел ею воспользоваться.

На пороге стояла молодая женщина, закутанная в старый коричневый плащ. Её звали Лиззи Мор. Она жила на дальнем конце Уиткомба с мужем, двумя детьми и свекровью, которая считала себя главой семьи на том основании, что пережила всех, кто мог возразить.

Лиззи держала пустую корзину. Обычно она приносила молоко или сыр, но сегодня её руки сжимали ручку так крепко, что побелели костяшки.

— Можно поговорить? — спросила она, не поднимая глаз.

— Конечно.

Я впустила её в лечебницу и заперла внутреннюю дверь. Разговоры, начинавшиеся таким тоном, не должны были проходить через тонкую перегородку, однако другого места у меня не было. Я посадила Лиззи подальше от стены и занялась травами, давая ей время собраться.

Она заговорила не сразу. Сначала спросила о погоде, потом о маменьке, потом снова замолчала. Я не торопила. Иногда человеку легче признаться в беде, если рядом не ждут признания.

Наконец Лиззи разжала пальцы. На запястье темнел синяк.

— Он не всегда, — прошептала она. — Только когда выпьет. А вчера ярмарка была.

Я поставила банку на стол.

— Дети видели?

Она кивнула.

— Есть куда уйти сегодня?

— К сестре. Но он придёт туда.

— Тогда к госпоже Элмер. Её Уилл не любит ссор, зато умеет стоять в дверях. Фин сбегает за твоей сестрой. Вместе решите, что делать дальше.

— Если люди узнают…

— Люди уже знают, Лиззи. Они просто делают вид, что нет, потому что так удобнее. Тебе не должно быть стыдно за чужую руку.

Её лицо дрогнуло. Она закрыла рот ладонью, сдерживая всхлип, и я пересела рядом. Не обняла — Лиззи плохо переносила прикосновения, когда была напугана, — только положила на стол чистый платок.

Мы ещё долго говорили. Не о том, как исправить мужа одной правильной травой или терпением, потому что таких средств не существовало. Мы обсуждали, где спрятать детей, кто сможет встретить их у дороги, что взять из дома и кому сообщить, если он станет искать. Я дала мазь для синяка и немного настоя, чтобы она смогла уснуть, но главное лекарство состояло из трёх имён и двух дверей, которые перед нею не закроют.

Когда Лиззи ушла, в корзине остался маленький моток льняных ниток. Она, должно быть, положила его незаметно, стесняясь, что не принесла большего.

Я отперла внутреннюю дверь. Рейнар сидел там же, где я его оставила, но книга на коленях была раскрыта на той же странице.

— Вы всё слышали? — спросила я.

— Не всё.

Он ответил без обычной усмешки. Лицо стало жёстким, пальцы сжимали край переплёта.

— Достаточно.

— Тогда забудьте имя.

— Я умею хранить тайны.

— Свои — несомненно. Теперь попробуете хранить чужую.

Рейнар принял колкость спокойно. Несколько мгновений смотрел на закрывшуюся наружную дверь.

— Почему она не уходит от него навсегда?

— Куда? Дом записан на мужа. Землю обрабатывает его семья. У неё двое детей, нет денег и есть сестра, которая сама живёт в одной комнате с пятью людьми. Можно произнести «уходи» за одно дыхание. Жить после этого приходится годами.

— Его можно привлечь к суду.

— Можно, если судья захочет слушать жену крестьянина против её мужа. Если соседи подтвердят. Если она переживёт его гнев до разбирательства. В ваших местах, вероятно, закон работает быстрее.

Он посмотрел на меня так, словно услышал в последней фразе больше, чем я сказала.

— Не всегда, — признал Рейнар.

— Тогда не спрашивайте, почему человек не выбрал дверь, которой перед ним нет.

Он закрыл книгу.

— А вы эту дверь строите.

— Госпожа Элмер строит. Я только показала, где поставить петли.

Рейнар долго молчал. Потом поднялся, медленно, на этот раз не пытаясь скрыть слабость, и перенёс моток ниток с края стола в корзину с моей работой.

— Она заплатила, — сказал он.

— Да.

— Хотя вы не просили.

— Поэтому и заплатила.

В его голосе не было насмешки. Это почему-то тронуло меня сильнее благодарности.

Остаток дня прошёл спокойнее. Я сварила густой суп с репой, луком и последним куском копчёной грудинки. Рейнар очистил овощи, хотя сначала держал нож так, будто собирался вызвать репу на поединок. Он срезал кожуру слишком толсто, и я отобрала у него второй корнеплод.

— Вы половину выбрасываете.

— Я устраняю всё лишнее.

— Если бы крестьяне рассуждали так же, зиму переживали бы только свиньи.

— Вы можете показать, вместо того чтобы оскорблять мои способности.

Я встала рядом, взяла его руку с ножом и повернула лезвие. Его ладонь оказалась намного больше моей. На мгновение он замер, и я тоже почувствовала эту неподвижность — странную, внезапную, словно простое прикосновение изменило воздух возле стола.

— Тонко, — сказала я, поспешно отпуская его пальцы. — Снимайте только верхний слой.

— Я понял.

Теперь уже он смотрел исключительно на репу. Кожура легла на доску ровной длинной лентой.

— Видите? — спросил Рейнар. — Я способен учиться.

— После одного урока рано делать выводы.

— Вы сделали вывод обо мне ещё до первого.

Я хотела возразить, но не смогла. Он был прав. С той минуты, как очнулся и потребовал ответов, я отвела ему роль богатого, опасного и избалованного человека. Доказательств богатства и опасности хватало. Избалованность пока подтверждалась лишь его отношением к каше.

— Тогда приготовьте завтрак завтра, — предложила я. — Это будет второе испытание.

— С удовольствием.

— Каша в синем горшке. Крупа в жестяной банке. На одну чашку овса — две воды.

— Я запомнил.

Уверенность в его голосе должна была меня насторожить.

За ужином мы говорили мало. Рейнар расспросил о дороге к Уиткомбу и о том, как часто в лесу появляются люди Седрика. Я отвечала лишь на те вопросы, которые казались безопасными. Сэр Седрик охотился осенью, устраивал облавы на волков и считал весь лес продолжением собственных владений. Его егеря знали каждую тропу. Услышав это, Рейнар нахмурился, но причины не объяснил.

Я, в свою очередь, спросила, где его лошадь.

— Если повезло, вернулась к людям.

— К каким людям?

— К тем, кто умеет о ней заботиться.

— Удобный ответ.

— Правдивый.

— Вы очень экономно обращаетесь с правдой. Выдаёте маленькими порциями, чтобы хватило до зимы.

— Зима может оказаться долгой.

Он сказал это легко, но лицо на секунду помрачнело. Я не поняла почему и не стала спрашивать. У каждого человека существовали места, куда чужому любопытству не следовало заходить в грязных сапогах.

Ночевать на тюфяке Рейнар отказался. Он заявил, что не позволит мне снова спать в кресле, пока сам занимает лучшее место у печи. Спор продолжался до тех пор, пока я не уступила ему маленькую комнату для посетителей, примыкавшую к лечебнице. Там стояла узкая кровать, которой обычно пользовались роженицы или больные, не способные добраться домой до темноты.

— Дверь не запирается изнутри, — предупредила я.

— Вы опасаетесь за мою честь?

— За своё имущество. Если ночью снова решите выздороветь, услышу раньше, чем вы доберётесь до топора.

— Я начинаю понимать, почему Харроу получил отказ.

— Не произносите его имя так, будто знаете этого человека.

Рейнар прислонился к косяку. Насмешка исчезла.

— Я знаю мужчин, которые принимают чужое «нет» за приглашение торговаться.

— Вы один из них?

Вопрос вырвался прежде, чем я успела решить, хочу ли услышать ответ. Рейнар посмотрел прямо на меня; впервые за весь день в его лице не осталось даже тени насмешки.

— Нет. Но однажды я считал, что могу лучше другого человека знать, чего ему следует хотеть. Разница не так велика, как мне тогда казалось.

Он произнёс это без гордости и без оправдания. Я ждала продолжения, однако Рейнар лишь отвёл взгляд, давая понять, что дальше меня не пустит.

— Спокойной ночи, Элиза.

— Спокойной ночи, господин Рейн.

— Рейнар.

— Это тоже может оказаться выдумкой.

— Тогда пользуйтесь ею, пока не узнаете настоящего имени.

Я закрыла дверь и ещё долго стояла в темноте, держа ладонь на защёлке. Утром меня разбудил запах дыма. Я вскочила, накинула платье поверх рубашки и выбежала в общую комнату. Рейнар стоял у печи, вооружённый деревянной ложкой. Синий горшок шипел, из-под крышки выползала густая серая масса и падала прямо в огонь.

— Не приближайтесь, — предупредил он. — Я почти победил.

— Кого?

— Завтрак.

Я сняла горшок с крюка. На дне обнаружился слой подгоревшей каши, над ним — овсяный ком, способный выдержать попадание из арбалета.

— Одну чашку овса на две воды, — напомнила я.

— Так и сделал.

— Чем отмеряли?

Он указал на большую глиняную кружку для воды и маленькую жестяную чашку, которой я набирала крупу.

Я посмотрела на него. Рейнар посмотрел на меня. Рыжка, сидевшая возле стола, отвернулась, как соучастница, не желающая давать показаний.

— Чашки должны быть одинаковыми, — объяснила я.

— Вы этого не сказали.

— Я не сказала также, что воду не следует приносить в сапоге.

— Сапог я не использовал.

— Уже успех.

Несколько мгновений он сохранял серьёзность, затем рассмеялся. Я тоже не выдержала. Смех пришёл внезапно, почти болезненно, и пришлось опереться о стол. После похорон я боялась смеяться, словно радость могла стать предательством. Но маменька не вернулась бы оттого, что я до конца жизни стану есть только подгоревшую кашу с постным лицом.

Рейнар смотрел на меня молча. Веселье в его глазах постепенно сменилось каким-то другим выражением — внимательным, задумчивым. Мне стало неловко.

— Придётся сварить новую, — сказала я, убирая волосы за ухо.

— Нет. Это моё поражение, я его и съем.

— Тогда к обеду мне понадобится средство от желудочных колик.

— Значит, у вас будет работа.

Он действительно съел кашу. Всю. Лицо при этом оставалось таким непроницаемым, будто перед ним находилось изысканное столичное блюдо. Я дала ему мёд из жалости, но он отказался.

— За что вы себя наказываете? — не выдержала я.

— За самоуверенность.

— Одного горшка мало.

— Тогда я начал с малого.

День оказался ясным. После дождей лес блестел, будто его заново вымыли: на паутине висели капли, мокрые папоротники пахли землёй, над садом поднимался лёгкий пар. Я вынесла на солнце подушки, проверила ульи и собрала позднюю малину вдоль изгороди. Рейнар остался на скамье под навесом. На коленях у него лежала книга, но взгляд чаще уходил к дороге.

Посетители приходили один за другим. Старик Беннет принёс две восковые свечи и жаловался на поясницу. Вдова Талбот отдала меру сушёной фасоли за настой от бессонницы, а потом ещё четверть часа рассказывала, что бессонница появилась исключительно из-за безнравственности соседей. Под вечер явилась девица Пруденс Кейн с мешочком муки и просьбой приготовить средство, после которого сын кузнеца наконец заметит, что она существует.

— Средства, заставляющего человека полюбить, у меня нет, — сказала я.

Пруденс разочарованно надула губы.

— А маменька Нора делала любовные капли.

— Маменька делала настой из женьшеня, корицы и дамьяны. Он придаёт бодрость, иногда — смелость. Но если мужчина не желает на тебе жениться, бодрее он от этого не станет.

— А если добавить больше?

— Получишь жениха с больным животом.

Из-за двери донёсся звук, похожий на кашель. Я знала, что Рейнар смеётся. Пруденс тоже услышала и испуганно повернулась.

— У тебя кто-то есть?

— Больной.

— Мужчина?

— Если лечение подействует.

Она попыталась заглянуть мне за плечо, но я мягко вытеснила её за порог, отдала простой укрепляющий настой и велела прежде поговорить с сыном кузнеца без помощи трав. Пруденс ушла недовольная, зато с обещанием попробовать.

Когда я вернулась, Рейнар сидел у стола и рассматривал корень женьшеня.

— Значит, вы всё-таки торгуете любовью.

— Бодростью. Любовь каждый добывает сам.

— Жестоко.

— Вам ли жаловаться? Судя по вашему лицу, вам никогда не требовались капли, чтобы обратить на себя женское внимание.

Я произнесла это раньше, чем подумала, и сразу занялась банками. Рейнар медленно положил корень на стол.

— Внимание и любовь — разные вещи.

В его тоне не осталось ни капли веселья.

— Иногда, — продолжил он после короткой паузы, — человек слишком поздно понимает, насколько разные.

Мне захотелось спросить, кого он вспоминал. Женщину? Нескольких женщин? Возможно, в одном из его «разных мест» осталась жена, которая считала его погибшим. Эта мысль почему-то была неприятна.

Я задвинула банку на полку сильнее, чем требовалось.

— А иногда человек принимает красивую фразу за откровенность, — заметила я. — Особенно если её произносит мужчина с вымышленной фамилией.

Рейнар прищурился, но спорить не стал.

К вечеру корзина наполнилась платой: яйца, мука, фасоль, моток ниток, две свечи и маленький свёрток соли. На крыльце лежали новые доски для навеса, принесённые Томасом. Богаче я не стала, однако зима выглядела чуть менее страшной.

Рейнар помог мне занести мелкие вещи. На этот раз не хватал мешков, а спрашивал, куда поставить каждую банку. Его осторожность казалась вынужденной, но всё же была осторожностью.

— Теперь понимаю, почему к вам идут, — произнёс он, укладывая свечи в ящик.

— Потому что до врача шесть миль.

— Нет. Врач сообщил бы, чем болен человек. Вы позволяете ему не чувствовать себя жалким.

Я закрыла крышку ящика.

— Болезнь и без того отнимает достоинство. Незачем помогать ей.

— Вас этому тоже научила маменька?

— Нет. Этому научили люди.

Он кивнул, словно запомнил ответ.

После ужина я занялась счетами. До смерти маменьки мы вели их вместе: она называла расходы, я записывала. Теперь на странице оставалась только одна рука. Я подсчитала запасы муки, свечей и соли, вычла то, что понадобится до ярмарки, и нахмурилась. Денег хватало, но крыша лечебницы требовала ремонта, а яблочный урожай был хуже прошлогоднего.

Рейнар сидел напротив и точил кухонный нож. Движения были ровными, уверенными. Он пару раз взглянул на цифры, затем спросил:

— Сколько стоит перекрыть крышу?

— Не знаю. Томас обещал посмотреть.

— Я заплачу.

— Нет.

— Вы даже суммы не услышали.

— Она ничего не изменит.

Он отложил нож.

— Вы приняли яйца, муку и свечи. Почему не золото?

— Потому что эти люди платили за помощь. Вы хотите купить право не чувствовать себя обязанным.

Его лицо стало неподвижным.

— А если я действительно не люблю долгов?

— Тогда поправляйтесь и уходите живым. Это будет достаточной платой.

— Для вас?

— Для меня.

— А для меня нет.

— Вот и мучайтесь. Иногда это полезно.

Рейнар поднялся и подошёл к окну. В стекле отражалось его лицо, а за ним лежал тёмный сад. Он долго смотрел наружу, затем произнёс:

— Деньги не всегда означают презрение, Элиза.

— Я этого не говорила.

— Но подумали.

— Я подумала, что вы привыкли платить, когда не знаете, как благодарить иначе.

Он обернулся. Взгляд был холодным, но не сердитым — скорее слишком внимательным.

— И как же иначе?

Я пожала плечами.

— Не сжигать кашу. Не рвать швы. Не лгать без необходимости. Для начала хватит.

Несколько мгновений Рейнар молчал, а потом неожиданно улыбнулся.

— С кашей ничего не обещаю.

На этом спор закончился.

Я легла поздно. В доме пахло сушёными яблоками, дымом и мазью из окопника. За стеной один раз скрипнула кровать, затем всё стихло. Рыжка устроилась возле моей двери. Я думала, что не усну: слишком много нового появилось в привычных комнатах, слишком часто взгляд возвращался к узкой двери лечебницы, за которой лежал человек с чужой фамилией.

Однако усталость победила быстро. Разбудил меня не звук, а отсутствие собаки. Рыжка никогда не покидала своё место ночью. Теперь возле двери лежало только смятое одеяло. Я села, прислушалась и услышала снаружи короткое глухое рычание.

В доме было темно. Огонь в печи осел до красных углей. Дверь в комнату Рейнара стояла открытой, кровать пустовала.

Я накинула плащ, взяла лампу и вышла на крыльцо.

Ночь оказалась холоднее предыдущих. Над садом висел тонкий туман, трава серебрилась от росы. Рыжка стояла у северного угла дома, шерсть на загривке поднялась. Рядом, присев на корточки, находился Рейнар. Он успел надеть сапоги и тёмный плащ, но под ним всё ещё белела чужая рубашка.

— Вы решили нарушить все правила до рассвета? — спросила я шёпотом.

Он поднял палец к губам.

Я хотела возмутиться, однако выражение его лица остановило меня. Вся слабость исчезла. Рейнар смотрел в темноту между деревьями, чуть повернув голову, будто прислушивался к звуку, которого я не слышала.

— Погасите лампу, — произнёс он едва слышно.

Я прикрыла заслонку. Мир сразу сузился до тёмных очертаний дома, бледной дороги и его плеча рядом.

— Что случилось?

— Кто-то был у окна.

— Вы видели?

— Следы.

Он указал на землю. Сначала я различала только примятую траву, затем глаза привыкли. Под окном общей комнаты отпечатался каблук. Человек стоял там достаточно долго, чтобы влажная почва просела. Второй след виднелся у стены, третий — возле куста бузины.

Я опустилась рядом. Следы были свежими, края ещё не осыпались. Они начинались со стороны леса и уходили туда же, минуя дорогу.

— Может быть, Томас вернулся за инструментом, — прошептала я.

— Ночью? Через лес?

— Или кто-то из деревни не хотел стучать.

— Тогда зачем подходил к каждому окну?

Рейнар взял меня за запястье и отвёл на шаг в сторону. Там, возле стены лечебницы, обнаружился ещё один глубокий отпечаток. На подоконнике осталась тонкая царапина, будто человек пытался приподнять раму ножом.

Холод, до этого касавшийся только босых щиколоток, поднялся выше.

— Всадники? — спросила я.

— Не знаю.

Впервые Рейнар не спрятал неизвестность за уверенным тоном. Он действительно не знал, и от этого стало страшнее.

Рыжка снова зарычала, глядя в лес. Рейнар мгновенно оказался передо мной. Он двигался слишком быстро для раненого: ещё мгновение назад держал моё запястье, теперь заслонял собой и всматривался в деревья.

Ничего не произошло. Где-то далеко треснула ветка, ухнула сова, с яблони упал перезревший плод. Но тишина уже не была мирной.

— В дом, — сказал Рейнар.

— Я хочу проверить сарай.

— Проверите утром.

— Там коза.

— Если человек пришёл за козой, он выбрал слишком сложный путь.

— Она всё равно моя.

Я сделала шаг, но он снова поймал меня за руку. Пальцы сомкнулись крепко, без боли, и я почувствовала, как напряжена его ладонь.

— Элиза, возле вашего окна стоял человек с ножом. Сейчас вы вернётесь в дом.

— А вы?

— Обойду участок.

— С незажившей спиной и без оружия?

— Топор есть.

— Топор мой.

— Вот и договорились.

В иной час я бы поспорила. Но взгляд Рейнара был устремлён мимо меня, к лесу, и в нём появилось что-то незнакомое — не хвастовство и не привычка командовать, а собранность человека, который уже встречал опасность и знал её цену.

Я вернулась в дом, однако запереть дверь перед ним не смогла. Взяла топор, вручила Рейнару, а сама осталась на пороге с длинным ножом маменьки.

— Вы совершенно не умеете выполнять разумные указания, — сказал он.

— Особенно чужие.

— Если услышите свист, закрываете дверь.

— Если услышу крик?

— Тоже закрываете.

— Тогда не кричите напрасно.

Он тихо выдохнул, то ли сердясь, то ли сдерживая смех, и исчез за углом дома.

Ожидание длилось недолго, но успело растянуться на целую ночь. Я стояла, прижавшись плечом к косяку, и вглядывалась в темноту. Каждая ветка казалась движущимся человеком. Каждая тень получала лицо — сначала серого всадника, потом Седрика, потом кого-то неизвестного и оттого ещё более страшного.

Рейнар вернулся бесшумно. Я заметила его лишь тогда, когда он вышел на свет углей из открытой двери. Топор лежал на плече, дыхание оставалось ровным.

— Никого, — сказал он. — Ушёл давно. Один человек, пеший. Пришёл с северо-запада и вернулся тем же путём.

— Откуда вы знаете, что один?

— Следы.

— В темноте?

Он сделал короткую паузу.

— Я охотник.

Ложь снова прозвучала гладко, но на этот раз я не стала её оспаривать. Его рана могла открыться, он мог упасть в лесу, а вместо этого вернулся без одышки и увидел в темноте то, чего не различала я с лампой. Ещё одна загадка легла рядом с серебряным волком, тремя языками и слишком быстрым выздоровлением.

Мы вошли в дом. Рейнар поставил топор у двери и проверил засов. Потом подвинул к двери тяжёлый сундук маменьки.

— Утром перенесём вас в деревню, — произнёс он.

— Нет.

— Здесь небезопасно.

— Это мой дом.

— Дом не защитит вас от человека, который умеет подбираться к окнам.

— А деревня защитит? Если пришедший искал вас, он найдёт ваши следы среди моих. Если искал меня, Уиткомб окажется первым местом, где станет спрашивать.

Рейнар провёл рукой по волосам. После ночного обхода он снова побледнел, возле виска блестел пот. Я указала на лавку.

— Сядьте.

— Не сейчас.

— Именно сейчас. Иначе следующим следом возле окна станет отпечаток вашего лица на полу.

Он хотел возразить, но всё-таки сел. Я принесла воду, проверила повязку и обнаружила на ней небольшое алое пятно. Шов натянулся, хотя не разошёлся.

— Завтра вы будете лежать, — сказала я.

— Завтра я проверю дальнюю тропу.

— Нет.

— Элиза…

— В моём доме не приказывают.

— Возле вашего дома оставили следы.

— Поэтому мы решим вместе.

Слово «вместе» остановило спор. Рейнар посмотрел на меня снизу вверх. Усталость делала его взгляд темнее, но сейчас в нём не было ни превосходства, ни привычной насмешки.

— Хорошо, — произнёс он после паузы. — Утром проверим тропу вместе. До тех пор дверь останется закрытой, а собака — в доме.

— И вы ляжете.

— А вы?

— Посижу у огня.

— Тогда я тоже.

— Вам нужно отдыхать.

— Вам тоже.

Мы снова смотрели друг на друга, каждый ожидая, что уступит другой. Рыжка обошла стол, улеглась между нами и тяжело вздохнула, будто жизнь с двумя упрямцами утомила её окончательно.

Я принесла второе одеяло. Рейнар устроился на лавке, я села в кресло. Мы не говорили. За окнами темнел лес, под крышей шуршала мышь, угли в печи изредка осыпались с тихим треском. Чужое присутствие не исчезло вместе со следами; оно осталось возле стен, прижалось к стеклу, поселилось в каждом ночном звуке.

Но впервые после смерти маменьки я боялась не одна.

Это не делало опасность меньше. Только позволяло дышать ровнее.

Перед рассветом Рейнар задремал, откинув голову к стене. Даже во сне его пальцы лежали рядом с рукоятью топора. Я смотрела на суровый изгиб рта, на прядь волос, упавшую на лоб, и пыталась понять, кого впустила в дом.

Охотника, которого преследовали неизвестные люди. Образованного лжеца с руками воина. Мужчину, способного испортить кашу, но не пройти мимо чужого страха. Ответа у меня не было. Зато возле северного окна остался след человека, который тоже хотел его получить.

Утро не сделало ночные следы менее тревожными. Зато при солнечном свете они стали гораздо понятнее.

Человек вышел из леса там, где заросли орешника почти вплотную подходили к изгороди, обогнул сад и поочерёдно заглянул в три окна: в общую комнату, лечебницу и мою спальню. У последнего он задержался дольше всего. Земля под подоконником была примята, на раме осталась свежая царапина, а в коре старой яблони застряла тонкая шерстяная нить тёмно-серого цвета.

Рейнар снял её двумя пальцами и положил на ладонь.

— Такой цвет был у плаща одного из всадников? — спросил он.

— Фин говорил о сером плаще. Но это ещё ничего не доказывает. Половина мужчин носит серое, потому что на нём меньше видна грязь.

— Вторая половина носит коричневое по той же причине. Это заметно сужает круг подозреваемых.

Он произнёс это сухо, не отрывая взгляда от земли. После бессонной ночи лицо осунулось, под глазами легли тени. Я ожидала, что короткая прогулка заставит его снова побледнеть, однако Рейнар двигался увереннее, чем накануне, и почти не берёг раненый бок.

— Вам следовало остаться в доме, — напомнила я.

— Мы договорились проверить тропу вместе.

— Договорились проверить, а не устраивать поход до северной границы.

— До неё меньше четверти мили.

— Для здорового человека.

Рейнар выпрямился и посмотрел на меня сверху вниз. На нём по-прежнему была старая рубашка господина Мура, слишком короткая в рукавах и натянутая на плечах. Из-за неё он казался ещё крупнее. Вчера эта же одежда подчёркивала его слабость. Сегодня скорее создавала впечатление, будто дом не сумел подобрать для него подходящую оболочку.

— Элиза, — начал он с подозрительным терпением, — я способен пройти четверть мили.

— Вчера вы были способны приготовить кашу.

— Это не связано.

— Связано вашей склонностью переоценивать себя.

Рыжка, бегавшая вокруг нас, вдруг замерла возле кустов и принялась обнюхивать мокрую траву. Рейнар сразу отвернулся от меня. Присев рядом с собакой, он раздвинул ветви и нашёл в мягкой земле ещё один отпечаток. Рядом темнело круглое углубление.

— Трость? — предположила я.

— Нет. Конец ножен или дубинки. Он опирался, когда перелезал через канаву.

— Значит, был вооружён.

— Ночью в лес без оружия ходят только глупцы.

Он сказал это так серьёзно, что я невольно улыбнулась. Рейнар заметил и чуть прищурился, будто не ожидал одержать хотя бы одну победу в споре.

Дальше следы уходили по тропе к северо-западу. В одном месте человек наступил в лужу, и на земле ясно отпечатилась подошва с узкой подковой на каблуке. Такая обувь была слишком хороша для дровосека или случайного бродяги. Возле поваленной берёзы следы исчезали: ночной гость вышел на каменистую гряду, где даже опытный охотник не смог бы ничего различить.

Рейнар остановился, прислушиваясь. В лесу стучал дятел, шуршали листья, высоко в ветвях перекликались синицы. Я слышала только обычные утренние звуки, но он долго смотрел на запад, словно за деревьями происходило что-то ещё.

— Дальше не пойдём, — решил он.

— Какая неожиданная разумность.

— Человек ушёл несколько часов назад. Если продолжим, вы устанете.

— Я?

— Вы не спали половину ночи.

— А вы, конечно, отдохнули превосходно.

Он не ответил. Только на обратной дороге я заметила, что Рейнар стал тише и держит левую руку возле бока. Сам признаться в боли он бы не согласился, даже если бы швы начали осыпаться на землю один за другим.

В доме я заставила его снять рубашку и сесть возле окна. Повязка пропиталась кровью лишь в одном месте, зато под ней меня ждало нечто более странное. Верхняя рана, ещё вчера красная и воспалённая по краям, стянулась тонкой ровной полосой. Нижняя тоже выглядела так, словно с момента нападения прошло не пять дней, а по меньшей мере две недели.

Я промыла кожу и осторожно провела пальцем возле шва.

— Больно?

— Терпимо.

— Вчера вы вздрагивали сильнее.

— Вчера у вас были холодные руки.

— Сегодня они такие же.

— Значит, я привык.

Ложь снова была произнесена без запинки. Я наклонилась ближе, рассматривая кожу. Ни гноя, ни жара, ни припухлости. Организм Рейнара не просто справлялся — он словно торопился стереть следы медвежьих когтей.

— Вы принимали что-нибудь без моего ведома?

— Только вашу кашу. Если она обладает чудесными свойствами, вы могли предупредить.

— Я серьёзно.

— Я тоже. После вчерашнего завтрака меня уже ничем не удивить.

Я выпрямилась и встретилась с ним взглядом. Рейнар сидел спокойно, но слишком уж неподвижно. Человек, которому нечего скрывать, обычно не прикладывает столько усилий, чтобы выглядеть беззаботным.

— Раны не должны заживать с такой скоростью, — сказала я.

— Но заживают.

— Почему?

— Возможно, вы лучше лечите, чем думаете.

— Или вы не такой человек, каким хотите казаться.

На мгновение в его глазах появилось предостережение. Не угроза — скорее закрытая дверь, к которой я снова подошла слишком близко. Потом выражение смягчилось.

— Все люди не такие, какими хотят казаться, Элиза.

— Очень удобная мудрость для человека с ненастоящей фамилией.

— Она от этого не становится менее верной.

Я могла расспрашивать дальше, однако ответов всё равно не получила бы. Поэтому сняла два шва, которые уже впивались в стянувшуюся кожу, наложила лёгкую повязку и велела ему до вечера не поднимать ничего тяжелее кружки.

— А ложку можно? — поинтересовался Рейнар.

— Если попросите помощи, я покормлю вас.

— Пожалуй, рискну сам.

Пока он одевался, я вышла во двор. После ночного дождя дел накопилось слишком много. Ветер сорвал одну ставню с верхней петли, навес над дровами протекал, а возле колодца снова разошлось ведёрное коромысло. Сад тоже не желал считаться ни с моим трауром, ни с появлением подозрительного больного. Яблоки осыпались, поздние бобы следовало собрать, лук — просушить, а шалфей — убрать под крышу прежде, чем начнётся новый дождь.

Маменька говорила, что горе не освобождает от осени. Если не выкопать картофель вовремя, зимой придётся оплакивать уже собственную глупость.

Я подтащила к окну лестницу и поднялась до ставни. Дерево разбухло, железная петля вырвалась вместе с двумя щепками. Чтобы закрепить её, требовалось придерживать тяжёлую доску одной рукой, а другой забивать гвоздь. Я попробовала дважды. В первый раз уронила молоток, во второй едва не свалилась сама.

— Если намерены сломать шею, предупредите заранее, — раздался снизу голос Рейнара. — Я отойду, чтобы вы не упали на меня.

Я посмотрела вниз. Он стоял под лестницей, уже в рубашке и сапогах, и совершенно не походил на человека, которому запрещено поднимать ложку.

— Возвращайтесь в дом.

— Сначала спускайтесь.

— Я почти закончила.

— Вы ещё даже не начали.

— Ваше участие не требуется.

— Моё участие уже требуется лестнице. Она стоит на одной ноге.

Я опустила взгляд. Правая перекладина действительно съехала в мягкую землю. В ту же секунду лестница качнулась. Рейнар подхватил её обеими руками и выровнял прежде, чем я успела испугаться.

— Теперь вы можете сказать, что всё было под контролем, — заметил он.

— Всё было под контролем.

— Разумеется.

Пришлось спуститься. Рейнар забрал молоток, осмотрел петлю и велел принести две короткие доски. Я указала на его бок. Он указал на ставню. Мы молча признали, что спорить можно до следующего дождя, а окно всё равно останется открытым ветру.

Он работал не торопясь. Сначала срезал расщеплённое дерево, потом укрепил раму, подогнал новую планку и только после этого вернул петлю на место. Молоток в его руке двигался уверенно, хотя не так привычно, как меч, существование которого он продолжал отрицать. Дважды Рейнар останавливался, чтобы перевести дыхание, но от помощи отказался одним взглядом.

Я стояла рядом, подавая гвозди.

— Для охотника вы слишком хорошо чините ставни, — заметила я.

— Для женщины, живущей в лесу, вы слишком плохо держите лестницу.

— Обычно это делал Фин.

— Восьмилетний мальчик?

— Он не спорит с указаниями.

— Потому что вы кормите его мёдом.

— Метод надёжнее золота.

Рейнар усмехнулся и забил последний гвоздь. Ставня закрылась ровно, без прежнего скрипа. Он проверил засов, затем обошёл дом и укрепил вторую раму, возле которой ночной человек оставил царапину. На этот раз добавил изнутри деревянную перекладину.

— Её можно будет снять днём, — объяснил он. — Ночью раму снаружи не поднимут.

— Вы часто укрепляли окна от незваных гостей?

— Достаточно часто.

— На охоте?

— В разных местах.

Это выражение уже начинало заменять ему биографию.

К полудню Рейнар починил коромысло у колодца и защёлку на курятнике, хотя кур у нас не было уже второй год. Я собрала две корзины яблок, развесила травы и поставила вариться повидло. Мы почти не разговаривали. Он не пытался распоряжаться, я не напоминала о постели, а работа каким-то образом распределялась сама: то, что требовало силы, оказывалось возле Рейнара; то, что нуждалось в терпении, оставалось у меня.

Дом менялся от его присутствия. Не становился чужим — напротив, будто вспоминал, что когда-то в нём жили не только две женщины. В сарае снова стучал молоток, возле двери появились мужские сапоги, на спинке стула сушилась большая рубашка. За обедом кто-то съедал две порции супа и всё равно смотрел на хлеб. Приходилось чаще носить воду, зато тяжёлое ведро теперь неожиданно встречало меня на середине дорожки и уходило из рук.

Я понимала, что это временно. Ещё несколько дней — и раны позволят Рейнару уехать. Вернутся его люди, или он сам найдёт дорогу к ним. На лавке не останется чужого плаща, ночью не будет скрипеть кровать в лечебнице, а утром никто не станет спорить о каше.

От этой мысли дом заранее делался тише.

Я рассердилась на себя и принялась мешать повидло с таким усердием, будто яблоки были виноваты в моей слабости.

— Вы собираетесь протереть ложкой дно котла? — спросил Рейнар.

Он стоял в дверях, держа охапку щепы. Лицо раскраснелось после работы, на виске темнела влажная прядь.

— Не ваше дело.

— Справедливо. Но если котёл погибнет, ужин окажется под угрозой.

— За три дня вы стали удивительно зависимы от моего ужина.

— За три дня я понял, что ваша стряпня — единственная вещь в этом доме, которая не пытается мной командовать.

— Зато она может вас отравить.

— Совершенства не существует.

Он сложил щепу у печи и потянулся к ложке. Я ударила его по пальцам.

— Горячее.

— Я хотел попробовать.

Я зачерпнула немного повидла, подула и протянула ему. Рейнар наклонился, не забирая ложки, и попробовал прямо с неё. Жест вышел совершенно обычным, но его губы оказались слишком близко к моим пальцам. Я почувствовала тепло дыхания и неожиданно забыла, собиралась ли добавить корицу.

Он медленно выпрямился.

— Кисло.

— Яблоки такие.

— Нужно больше мёда.

— Мёд дорогой.

— У меня есть золото.

— Начинается.

Я отвернулась к котлу и добавила горсть сушёных ягод. Сердце почему-то билось быстрее. В комнате было жарко, только и всего. Огонь горел сильно, пар от яблок поднимался к потолку, а рядом стоял слишком крупный мужчина. Любая женщина почувствовала бы нехватку воздуха.

Так я объяснила себе случившееся и почти поверила.

На следующий день следов возле дома не прибавилось. Рейнар утром обошёл изгородь, ничего не нашёл и вернулся с двумя подберёзовиками, которые заметил у тропы. Я приготовила их со сливками и луком. После завтрака пришёл Фин, принёс записку от госпожи Элмер и долго разглядывал Рейнара, которого больше нельзя было прятать за занавеской.

— Это ваш больной? — спросил мальчик у меня.

— Мой, — ответила я прежде, чем подумала.

Рейнар приподнял бровь.

— В медицинском смысле, — поспешно уточнила я.

— А в каком ещё бывает? — удивился Фин.

— Ни в каком. Забудь.

Мальчик перевёл взгляд на Рейнара.

— Вы правда с медведем дрались?

— Нет. Медведь дрался со мной. И, боюсь, победил.

— А где ваша лошадь?

— Убежала.

— А ружьё?

— Потерял.

— А нож?

— Тоже.

Фин нахмурился. Даже восьмилетнему ребёнку история охотника казалась недостаточно убедительной.

— Тогда вы плохой охотник.

Я отвернулась, скрывая улыбку. Рейнар выдержал приговор с достоинством.

— Именно это госпожа Мур пытается мне объяснить.

— Элиза не госпожа. Она просто Элиза.

— Фин, — предупредила я.

— А что? Мамка говорит, госпожи в лесу не живут и коз сами не доят.

Рейнар посмотрел на меня. В его глазах мелькнул вопрос, но он не задал его при мальчике.

— Твоя мама прислала записку? — напомнила я.

Фин протянул сложенный лист. Госпожа Элмер сообщала, что Лиззи с детьми благополучно добралась до её дома, а муж Лиззи дважды приходил, кричал у ворот и ушёл только после разговора с Уиллом и кузнецом. В конце стояла приписка: «Сама не ходи. Мужик зол».

Я перечитала записку, чувствуя одновременно облегчение и тревогу. Лиззи была в безопасности сегодня. Что будет через неделю, не знал никто.

— Плохие новости? — спросил Рейнар.

— Не самые плохие.

Я сложила лист и убрала в карман. Он не стал расспрашивать, хотя, вероятно, догадался, о ком речь. Фин отправился в сад собирать падалицу для свиней. Рейнар проводил его взглядом и произнёс:

— Почему он сказал, что вы не госпожа?

— Потому что ему восемь и он повторяет всё услышанное.

— Это не ответ.

— Другого не будет.

Я взяла корзину и направилась к сараю. Он пошёл следом.

— Мур — фамилия вашей маменьки?

— Да.

— Но не ваша.

Я остановилась. Он не спрашивал — утверждал. Вчерашнее «Мур — не вся моя история» оказалось для него не красивой фразой, а зацепкой.

— Вы тоже назвали не всю фамилию, — напомнила я.

— Поэтому узнаю приём.

— Значит, мы квиты.

— Я не сказал, что возражаю.

Рейнар взял корзину из моих рук и понёс к яблоням. На этот раз я позволила. Если он хотел получить признание в обмен на собственную тайну, ждать ему предстояло долго.

Днём стало душно. Тучи собирались над холмами, но дождь не начинался. Я работала в лечебнице, растирая сухие корни в порошок, когда со двора донёсся ровный стук топора. Сначала я не обратила внимания. Фин часто колол тонкие ветки для растопки. Потом вспомнила, что мальчик ушёл почти час назад.

Я вытерла руки о передник и выглянула в окно. Возле поленницы стоял Рейнар.

Рубашку он снял и повесил на изгородь. Вероятно, боялся порвать чужую одежду или просто изнывал от жары. Топор поднялся над его головой, блеснул и с сухим треском вошёл в чурбак. Полено раскололось с первого удара.

Я видела мужские тела прежде. Помогала при ранениях, вправляла плечо лесорубу, перевязывала ожоги кузнецу. В лечебнице нагота быстро становилась такой же будничной, как кровь или грязное полотно. В теле больного не было ничего неприличного: только мышцы, кости, кожа и место, которое следовало лечить.

Но Рейнар сейчас не был больным.

Он стоял под солнцем живой и сильный. Каштановые волосы потемнели от пота, на спине двигались мышцы, и уже стянувшиеся следы когтей казались лишь частью рисунка, начертанного на коже прожитой жизнью. Тонкие белые шрамы пересекали плечо и бок. Руки, державшие топор, были тяжёлыми, уверенными; при каждом ударе под кожей перекатывалась сила, которой он до сих пор пользовался осторожно.

Рейнар поднял очередное полено, поставил на колоду и провёл предплечьем по лбу. Потом размахнулся. Движение получилось точным и красивым не той жеманной красотой, которой любовались на портретах, а простой мужской ловкостью — так хорошо посаженный клинок входит туда, куда направлена рука.

У меня пересохло во рту.

Я должна была выйти и остановить его. Сказать, что он снова рискует ранами, отнять топор, проверить повязку. Вместо этого продолжала стоять за занавеской, понимая, что смотрю слишком долго, и всё же не находя сил отвернуться.

Он нагнулся за новым поленом. Взгляд скользнул по линии позвоночника, по поясу тёмных штанов, по сильным бёдрам. Внизу живота возникло незнакомое тянущее тепло. Оно испугало меня своей внезапностью и совершенно ясной причиной.

Мне хотелось прикоснуться к нему. Не проверить жар. Не сменить повязку. Просто положить ладонь на тёплую кожу и почувствовать, как под ней движутся мышцы.

Мысль была настолько неприличной, что я отступила от окна и задела локтем жестяную чашу. Та с грохотом упала на пол.

Стук топора прекратился.

— Элиза? — позвал Рейнар со двора.

— Всё хорошо!

Голос прозвучал выше обычного. Я торопливо подняла чашу, поставила на стол и уставилась на корни, будто могла продолжить работу. Пальцы дрожали. Самое разумное было остаться в лечебнице, пока лицо не приобретёт приличный цвет.

Дверь открылась. Рейнар вошёл, всё ещё без рубашки, с топором в руке. На груди блестел пот, дыхание было чуть учащённым. Увидев меня возле стола, он нахмурился.

— Что упало?

— Чаша.

— Почему?

— Потому что я её задела.

Он осмотрел пол, стол и меня, словно подозревал присутствие ещё одной опасности.

— Вы вскрикнули.

— Не вскрикнула. Ответила.

— Очень громко.

— Вы были во дворе.

Я старалась смотреть ему в лицо. Это оказалось трудно: взгляд сам опускался к ключицам, к тёмным волоскам на груди, к старому круглому шраму под ребром. Пришлось отвернуться и заняться банкой с бессмертником.

— Вам нельзя колоть дрова, — сказала я, радуясь найденному поводу для недовольства. — Ещё утром шов кровил.

— Уже не кровит.

— Откуда вы знаете?

— Повязка чистая.

— Я должна проверить.

Слова вырвались слишком быстро. За спиной повисла короткая тишина.

— Конечно, — отозвался Рейнар.

Теперь в его голосе звучало веселье. Я повернулась и увидела, что он смотрит прямо на меня. Не самодовольно и не насмешливо — скорее с внезапным мужским интересом, которого прежде не позволял себе показывать.

Щёки запылали ещё сильнее.

— Наденьте рубашку, — потребовала я.

— Чтобы вы её снова сняли?

— Чтобы приличные люди не приняли вас за лесного дикаря.

— Здесь нет приличных людей. Только вы и я.

— Я как раз отношусь к приличным.

— Тогда мне придётся поверить вам на слово.

Рейнар положил топор у двери и подошёл к рубашке, оставленной на изгороди. Я не пошла следом и не посмотрела в окно. По крайней мере, старалась не смотреть.

С этого часа всё стало сложнее.

При перевязке я слишком хорошо ощущала тепло его кожи. Пальцы, ещё вчера уверенные, теперь путались в полотне. Когда Рейнар поворачивался, я отступала раньше, чем требовалось. Если наши руки сталкивались над столом, сердце делало нелепый скачок, а потом долго не желало успокаиваться.

Сам он не помогал. Раньше его взгляд был внимательным лишь из подозрительности. Теперь в нём временами появлялась тихая насмешка. Рейнар не говорил ничего прямого, не пытался дотронуться, но словно заметил моё смущение и терпеливо ждал, когда я сама выдам его причину.

Я твёрдо решила не доставлять ему такого удовольствия.

За ужином он попросил соль, и я передала её так осторожно, будто между нами лежала горящая головня. Рейнар принял солонку, коснувшись самого края.

— Благодарю, — произнёс он совершенно невинно.

— Не за что.

— Вы сегодня необычайно молчаливы.

— Устала.

— От корней?

— От больных, которые не выполняют указаний.

— Я больше не болен.

— Это решаю я.

— Значит, всё же хотите сохранить надо мной власть.

Я подняла глаза. Он улыбался. Не широко — лишь уголком губ, но этого хватило, чтобы в груди стало тесно.

— Завтра осмотрю раны, — сказала я. — Если всё зажило, можете уходить.

Улыбка исчезла. Я сама не ожидала, что произнесу это так резко. Ещё меньше ожидала боли, появившейся сразу после собственных слов. Рейнар отложил ложку. Несколько мгновений смотрел на меня, потом перевёл взгляд на окно.

— Могу, — согласился он. — Но не уйду, пока не выясню, кто приходил ночью.

— Вы не обязаны меня защищать.

— Речь не только о вас.

Ответ задел сильнее, чем должен был. Разумеется, он говорил правду. Ночной человек мог искать именно его. Моё спасение, дом, посетители — всё оказалось случайной частью чужой опасности. Почему же я надеялась услышать другое?

— Тем лучше, — холодно произнесла я. — Значит, каждый занимается своим делом.

Мы доели молча.

В ту ночь мне долго не спалось. Я лежала, натянув одеяло до подбородка, и сердилась то на Рейнара, то на себя. Он ничего не обещал. Я сама впустила его, сама лечила, сама позволила остаться. Его интересовал неизвестный след, а не моё одиночество. И всё же воспоминание о том, как он стоял передо мной без рубашки, не желало становиться менее ярким.

Тело помнило то, что разум считал глупостью.

Маменька рассказывала о женском желании без стыда, но и без лишней поэзии. Она говорила, что влечение похоже на голод: естественно, иногда приятно и совершенно не доказывает, что найденная еда полезна. Красивый мужчина способен оказаться дурным мужем. Сильные руки могут построить дом, а могут запереть в нём женщину. Следовало смотреть не на плечи, а на поступки.

У Рейнара имелись и те и другие, что только усложняло задачу.

Он лгал, приказывал и считал себя вправе решать, когда мне покидать собственный дом. Но он же укрепил окна, нёс воду, выслушал историю Лиззи без презрения и ночью встал между мной и тёмным лесом.

Я повернулась на другой бок и закрыла глаза. До утра ничего не решила. Следующие два дня прошли в работе. Рейнар больше не делал вид, что остаётся больным. Следы когтей стянулись светло-розовыми полосами, швы я сняла, жар не возвращался. Он чинил навес, перекладывал расшатавшиеся камни у очага, вытащил из колодца цепь и очистил её от ржавчины. Где научился всему этому человек с золотом в кошеле, выяснить не удалось.

— В разных местах? — спросила я заранее, когда он починил треснувшую рукоять лопаты.

— Вы быстро учитесь.

— Приходится. Мой собеседник слишком предсказуем.

— А хозяйка слишком любопытна.

— Любопытство спасло вам жизнь. Если бы я не захотела узнать, кто царапает дверь, вы остались бы на пороге.

— Тогда я должен быть ему благодарен.

— Любопытству?

— Тому, кто научил вас открывать дверь.

Он сказал это спокойно и вернулся к работе. Я отвернулась к грядкам, потому что снова не знала, как ответить. Иногда его слова походили на заигрывание, привычное и лёгкое. Иногда за ними слышалось нечто более серьёзное, чему я боялась дать название.

Вечерами мы читали у огня. Я штопала бельё, Рейнар листал книги маменьки. Он предпочитал историю и устройство человеческого тела, но однажды взял сборник сказаний о феях. Прочитал несколько страниц, помрачнел и захлопнул книгу так резко, что Рыжка подняла голову.

— Не понравилось? — спросила я.

— Люди слишком охотно придумывают существам причины для жестокости.

— В этой сказке фея наказала гордеца.

— Наказание длилось дольше проступка.

— Возможно, он не раскаялся.

Рейнар провёл ладонью по обложке.

— Возможно, некоторые ошибки нельзя исправить раскаянием.

— Тогда зачем раскаиваться?

— Чтобы хотя бы перестать быть человеком, который их совершил.

Он положил книгу на стол и ушёл проверить дверь. Я смотрела ему вслед, чувствуя, что случайно коснулась одной из его скрытых ран — той, которую нельзя было промыть отваром или стянуть нитью.

Расспрашивать я не стала.

На третий день нам пришлось ехать в Уиткомб. Соль подходила к концу, для ламп требовалось масло, а кузнец должен был починить железный обруч на большой кадке. Кроме того, я хотела поговорить с госпожой Элмер о Лиззи и узнать, не возвращались ли чужие всадники.

Рейнар объявил, что поедет со мной.

— Вы останетесь здесь, — возразила я. — Если вас ищут, деревенская площадь — худшее место для прогулки.

— Если за домом наблюдают, оставаться здесь одному ещё хуже. Человек поймёт, кого вы прячете.

— Вас никто не знает.

— Вы уверены?

Нет, уверена я не была. В этом и состояла главная трудность разговоров с Рейнаром: самые раздражающие его доводы обычно оказывались разумными.

Мы запрягли в телегу старую кобылу Крапинку. Рейнар осмотрел упряжь, дважды провёл пальцами по подпруге и только потом позволил надеть её на лошадь. Движение было почти незаметным, но я вспомнила его бред.

— Боитесь, что и эту перерезали? — спросила я.

Он поднял голову.

— Я всегда проверяю сбрую.

— После медведя?

— После нескольких падений.

Больше он не сказал.

Дорога заняла около часа. Крапинка шла неторопливо, выбирая лучшие места между лужами. Я правила, Рейнар сидел рядом, слишком большой для узкой скамьи. Наши плечи соприкасались на каждом ухабе. Первые полмили я старательно отодвигалась. Потом край телеги впился в бедро, и пришлось выбирать между приличиями и синяком.

Рейнар заметил мою борьбу.

— Если вам неудобно, я могу сесть сзади.

— Мне удобно.

— Вы почти свисаете с края.

— Там лучше видно дорогу.

— Дорога находится впереди.

— Я знаю её расположение.

Он улыбнулся и больше не предлагал. На следующем повороте колесо попало в яму, меня качнуло к нему. Рейнар обхватил меня за талию, удерживая на месте. Ладонь легла поверх плаща, но тепло я почувствовала даже через ткань.

— Осторожнее, — сказал он.

Словно это я вырыла яму. Я выпрямилась. Его рука исчезла сразу, без попытки задержаться, и всё же кожа под одеждой ещё долго помнила прикосновение.

Чтобы отвлечься, я стала рассказывать о деревне. Уиткомб вырос вокруг мельницы и старой каменной церкви. Здесь жили около сорока семей, имелись кузница, пекарня, постоялый двор и лавка господина Пайка, в которой можно было купить всё — при условии, что покупателю не требовалось ничего определённого. Раз в неделю приезжал мясник, дважды в месяц — торговец тканями. Врач жил в Харроуфилде и редко выбирался к беднякам без заранее обещанной платы.

— Поэтому они идут к вам, — произнёс Рейнар.

— Поэтому тоже.

— Вы могли бы брать больше.

— И снова деньги.

— Это не оскорбление. Ваши знания чего-то стоят.

— Стоят. Госпожа Элмер платит яйцами, Томас — мукой и работой, вдова Талбот — фасолью и сплетнями.

— Сплетни полезны?

— Иногда полезнее фасоли. Благодаря им я знаю, кому нужна помощь, кто заболел и какой торговец разбавляет масло.

— А что говорят о вас?

— Что я живу одна, умею читать, слишком много думаю и отказала сэру Седрику. Последнее сейчас важнее всего остального.

— Почему?

— Потому что люди простят женщине ум, если он не мешает мужчине. Мой видимо помешал.

Рейнар повернул голову. Взгляд стал холоднее.

— Он ещё приходил после похорон?

— Нет.

— Передавал что-нибудь?

— Нет.

— Его люди появлялись возле дома?

— Я не знаю всех его людей.

— Но вы узнаете самого Харроу?

— Разумеется. Он владеет этими землями. Я вижу его в церкви, на ярмарках и во время охоты.

Рейнар кивнул, запоминая. Мне не понравилось, насколько быстро обычная беседа превратилась в допрос.

— Вы собираетесь вызвать его на поединок за дурные манеры? — спросила я.

— Нет. Для начала хочу увидеть человека, который считает ваше одиночество своим преимуществом.

— Зачем?

— Из любопытства.

— Оно опаснее, чем вам кажется.

— Кажется, я уже слышал это от одной женщины.

Мы въехали в деревню до полудня. На площади торговали поздними ягодами, луком, шерстью и домашним сыром. Возле колодца спорили две хозяйки, у кузницы звенел молот, из пекарни пахло ржаным хлебом и корицей. Увидев меня, люди здоровались, спрашивали о здоровье и тут же переводили взгляд на Рейнара.

Он привлекал внимание даже в чужой простой рубашке и старом плаще. Слишком высокий, слишком прямой, слишком уверенный для бедного охотника. Женщины смотрели дольше мужчин. Девица Пруденс, стоявшая у лавки с матерью, увидела его и едва не уронила корзину.

— Ваш укрепляющий настой ей больше не понадобится, — тихо заметил Рейнар.

— Не обольщайтесь. Она влюбляется каждую среду.

— Сегодня пятница.

— Значит, вы продержались два лишних дня.

Господин Пайк встретил меня за прилавком. Пока он отмерял соль и наливал масло в кувшин, его глаза не отрывались от моего спутника.

— Родственник? — наконец спросил лавочник.

— Больной.

— Уже не больной, — вмешался Рейнар.

— Тем хуже, — отрезала я. — Здоровые мужчины едят больше.

Господин Пайк засмеялся, хотя продолжал разглядывать гостя.

— Охотник, значит?

— Рейнар Рейн, — представился тот спокойно. — Мне не повезло встретить медведя, а госпоже Мур — найти меня после этой встречи.

— Мур? — переспросил лавочник и посмотрел на меня.

— Элизе, — поправила я. — И да, это тот самый раненый, о котором вам наверняка уже рассказала Пруденс.

— Да что вы, у нас люди чужими делами не интересуются.

За спиной господина Пайка его жена замерла с мешком крупы, стараясь не пропустить ни слова. Я расплатилась, забрала свёртки и вышла. Рейнар нёс кувшин с маслом и выглядел слишком довольным.

— Вы нарочно рассказали о медведе, — обвинила я.

— Через час деревня всё равно решила бы, что я разбойник, беглый муж или ваш тайный жених. Медведь звучит спокойнее.

— Теперь решат всё и сразу.

— Тогда люди будут заняты до зимы.

У кузницы нас задержали дольше. Обруч требовалось нагреть и выправить. Пока кузнец работал, я зашла к госпоже Элмер. Лиззи с детьми находилась у сестры; её муж протрезвел и теперь передавал обещания исправиться. Ни Лиззи, ни госпожа Элмер им не верили, что уже было хорошим началом.

Чужие всадники в деревню не возвращались.

Я вышла из дома с караваем, завёрнутым в полотенце. Рейнар ждал возле телеги. Вокруг него собрались Фин и ещё трое мальчишек. На земле лежала прямая палка, и Рейнар показывал, как держать её двумя руками, не подставляя пальцы воображаемому противнику.

— Не размахивай, — говорил он Фину. — Сначала научись останавливаться там, где хотел. Удар, который нельзя удержать, опаснее для тебя, чем для врага.

Он поправил мальчику локоть и отошёл. Фин сделал выпад, едва не задел приятеля, но успел остановить палку. Лицо его просияло.

— Ещё раз!

— Завтра. И только без младших рядом.

— А вы настоящий солдат? — спросил один из мальчиков.

— Нет, — ответил Рейнар после короткой паузы. — Но знаю нескольких.

Я остановилась у двери. Он увидел меня и сразу отпустил палку. На лице появилось почти виноватое выражение, словно его застали за недостойным занятием.

— Корзина готова, — сказала я.

Дети разбежались. Фин задержался, чтобы шепнуть мне:

— Он всё-таки хороший охотник. Просто медведь был сильнее.

Рейнар услышал и сухо кивнул, принимая новое заключение.

Мы погрузили покупки. Кузнец обещал доставить обруч вечером. Оставалось зайти в пекарню за дрожжами, когда площадь внезапно притихла.

Сначала исчез смех возле колодца. Потом торговка сыром сняла передник и пригладила волосы, господин Пайк вышел на порог лавки, а дети перестали махать палками. Со стороны южной дороги приближались всадники в зелёных охотничьих камзолах.

Впереди ехал сэр Седрик Харроу.

Я узнала его сразу. Он сидел на гнедом жеребце легко и уверенно, в одной руке держал поводья, другая покоилась на бедре. Тёмно-зелёный сюртук был отделан кожей, сапоги блестели, на шляпе белело соколиное перо. За ним следовали двое егерей и молодой слуга с ружьём.

Седрик любил въезжать в деревню так, чтобы люди успели его заметить. Сегодня он заметил нас первым. Его взгляд скользнул по телеге, задержался на мне и перешёл к Рейнару. Любезная улыбка осталась на губах, но лицо словно затвердело под ней. Седрик придержал коня.

— Элиза, — произнёс он, снимая шляпу. — Не ожидал встретить вас так скоро после нашего разговора.

— Добрый день, сэр Седрик.

Я присела в коротком реверансе. Сердце забилось быстрее, однако голос не дрогнул. Он подъехал ближе. Гнедой жеребец переступал ногами и косил глазом на Крапинку. Седрик успокоил его лёгким движением поводьев, не сводя взгляда с Рейнара.

— Вы представите мне своего спутника?

Я открыла рот, но Рейнар шагнул вперёд сам.

— Рейнар Рейн. Охотник.

Он не поклонился, только коротко наклонил голову. Сэр Седрик посмотрел на него внимательнее — на осанку, руки, сапоги, старый плащ. Самозваный охотник выдержал осмотр спокойно.

— Рейн, — повторил Седрик. — Не припоминаю такого имени среди здешних арендаторов.

— Я не здешний.

— Это заметно.

Фраза прозвучала вежливо, но двое егерей за спиной хозяина усмехнулись. Рейнар даже не взглянул на них.

— Господин Рейн пострадал в лесу, — объяснила я. — Я лечила его.

— И он живёт в вашем доме?

Вопрос был обращён ко мне, однако Седрик продолжал смотреть на Рейнара.

— Пока не поправится окончательно.

— Как великодушно с вашей стороны. Одинокая молодая женщина принимает незнакомца, о котором ничего не знает. Люди могут понять это неправильно.

По площади снова прокатился обычный шум, только теперь он казался нарочитым. Каждый занимался своим делом и слушал нас.

— Люди могут спросить меня, — ответила я. — Тогда им не придётся ничего выдумывать.

— Не все сплетники столь прямодушны.

Седрик улыбнулся мне мягче, словно предупреждал по доброте. Я уже знала цену этой мягкости.

— Поэтому разумнее не жить ради их одобрения.

В глазах Седрика промелькнуло раздражение. Он снова надел шляпу.

— Вашей маменьке не понравилась бы такая беспечность.

Удар пришёлся точно. На мгновение площадь исчезла, а перед глазами возникли очки возле лечебника, недошитая рубашка и свежая земля под яблоней. Я не успела ответить.

— Покойную госпожу Мур я не знал, — произнёс Рейнар. Голос оставался ровным, но в нём появилась сталь. — Зато знаю, что её воспитанница спасла человеку жизнь и не потребовала ничего взамен. Если вы считаете это беспечностью, сэр, у нас разные представления о добродетели.

Седрик медленно повернул к нему голову.

— Я говорил с Элизой.

— А ответил я.

Воздух между ними словно натянулся. Егеря перестали улыбаться. Рейнар стоял без оружия, в старом плаще, рядом с телегой и мешком соли. Седрик сидел на породистом коне, за спиной у него находились вооружённые люди. Но почему-то именно хозяин земель выглядел человеком, которому предложили отступить.

Мне это не понравилось. Не потому, что я хотела защитить Седрика, а потому, что слишком хорошо знала: такие мужчины не забывают унижения, особенно нанесённого при свидетелях. Я положила ладонь на край телеги.

— Нам пора. Крапинка устала стоять.

Рейнар посмотрел на меня. Я едва заметно качнула головой. Он понял. Отступил на шаг и взял поводья. Седрик снова улыбнулся, но теперь улыбка не достигала глаз.

— Конечно. Не стану вас задерживать. Я всё равно собирался навестить вас в ближайшие дни.

— В этом нет необходимости.

— Возможно, у меня будет дело к вашему… больному.

Последнее слово он произнёс с лёгким презрением. Взгляд скользнул к зажившей ране, скрытой под плащом Рейнара, будто Седрик хотел узнать, насколько тот действительно слаб.

— Если захотите поговорить со мной, — ответил Рейнар, — вам не придётся искать предлог.

— Я никогда их не ищу.

Они смотрели друг на друга ещё несколько мгновений. Потом Седрик коснулся каблуками боков жеребца и проехал мимо. Один егерь обернулся на Рейнара, другой — на меня. Молодой слуга с ружьём смотрел только в землю.

Я дождалась, пока всадники свернут к кузнице, и забралась на телегу. Пальцы дрожали, когда я подбирала поводья.

Рейнар сел рядом.

— Не надо было вмешиваться, — сказала я, направляя Крапинку к дороге.

— Он намеренно причинил вам боль.

— Именно этого и добивался. Теперь он знает, что добился ещё и вашего гнева.

— Моего гнева он пока не видел.

Я повернулась к нему. Рейнар смотрел назад, туда, где зелёные камзолы исчезли среди домов. Лицо было спокойным, однако пальцы на краю скамьи сжались так сильно, что побелели костяшки.

— Это мои земли, мой дом и моя беда, — сказала я. — Я не просила ссориться за меня.

— Вы вообще редко о чём-то просите.

— Это не даёт вам права решать самому.

— Нет, — согласился он неожиданно. — Не даёт.

Слова прозвучали без насмешки. Он разжал пальцы и отвернулся от деревни.

— Но я не стану молчать, когда мужчина использует смерть вашей матери как оружие. Даже если это разумнее.

Я не нашла ответа. Злость ещё жила во мне, но рядом с нею возникло другое чувство — тёплое и опасное. Никто прежде не вставал рядом так просто, не ожидая согласия, благодарности или платы. Маменька защищала меня, потому что была матерью. Рейнар не был мне никем.

И всё же защитил.

Обратную дорогу мы проехали почти молча. Крапинка шагала медленно, телега покачивалась, за деревьями собирались вечерние тучи. Наши плечи снова соприкасались на ухабах. Теперь я не отодвигалась.

У самого леса Рейнар спросил:

— Почему вы отказали Харроу?

— Вы слышали ответ. Я не хочу за него замуж.

— Это причина. Не объяснение.

Я долго смотрела на дорогу. Рассказывать ему о наследстве Розвудов было нельзя. О подозрительной настойчивости Седрика — опасно. Но существовала правда, не связанная с тайнами.

— Потому что рядом с ним я всё время должна становиться меньше, — сказала я. — Тише говорить, меньше знать, не спорить, не лечить тех, кого он считает недостойными. Он обещает мне большой дом, слуг и уважение. Но в этом доме Элизе Мур не останется места. Будет только жена сэра Седрика, которой позволено то, что нравится мужу.

Рейнар слушал, не перебивая.

— Возможно, он считает, что заботится о вас.

— Возможно. От клетки не становится легче, если человек украсил её из заботы.

Он медленно кивнул.

— Я запомню.

— Зачем?

— Потому что иногда мне тоже кажется, будто я лучше других знаю, что им нужно.

Я вспомнила его ночной приказ уйти в деревню, дневные расспросы и то, как он без разрешения укрепил мои окна. Потом — его ответ возле комнаты для больных.

— По крайней мере, вы это замечаете.

— Обычно слишком поздно.

— Тогда старайтесь замечать быстрее.

Рейнар тихо рассмеялся.

— Ваши советы становятся всё дороже.

— За этот возьму починенную крышу.

— Вы отказались от золота.

— От золота отказалась. Работать вам никто не запрещал.

— Значит, завтра крыша.

— Завтра посмотрим на погоду.

— И на мои раны?

В его голос снова вернулась знакомая насмешка. Я почувствовала, как начинают теплеть щёки, и сердито дёрнула поводья.

— Если будете вести себя прилично.

— Боюсь, тогда вы никогда их не увидите.

Крапинка недовольно фыркнула. Рейнар улыбнулся, глядя на дорогу, а я притворилась, что чрезвычайно занята управлением самой спокойной лошадью в графстве.

Когда мы добрались до дома, возле изгороди не было новых следов. Всё выглядело мирно: под навесом лежали наколотые дрова, на окнах блестели новые засовы, из трубы поднимался тонкий дым. Рыжка выскочила навстречу и принялась носиться вокруг телеги.

Я спустилась на землю. Рейнар подал мне руку, хотя высота была такой, что я прекрасно справилась бы сама. Несколько мгновений я смотрела на его ладонь — большую, покрытую мозолями и мелкими свежими царапинами от работы.

Потом вложила в неё свою. Он помог мне сойти, не притянул ближе и сразу отпустил. Но это короткое прикосновение снова отозвалось внутри теплом.

Пока мы разгружали покупки, я поймала себя на странной мысли: Седрик увидел сегодня не больного и не случайного охотника. Он увидел мужчину в моём доме, мужчину рядом со мной — и это ему не понравилось.

Мне следовало испугаться. Я и испугалась. Только страх оказался не единственным чувством, которое я привезла из деревни.

Поздно вечером, когда Рейнар ушёл проверить ставни, я остановилась возле сложенной поленницы. Провела ладонью по светлому срезу одного полена и вспомнила блеск солнца на его плечах, точное движение топора и собственное нелепое желание прикоснуться.

Потом услышала шаги и поспешно отдёрнула руку.

— Что-то не так? — спросил Рейнар, появляясь из-за угла.

— Всё хорошо. Проверяла, сухие ли дрова.

Он посмотрел на ясное небо, потом на накрытую поленницу. В его глазах медленно появилось веселье.

— И каков результат?

— Сухие.

— Я рад.

Он прошёл мимо, не добавив ни слова. Только возле двери оглянулся, и мне показалось, что улыбку он скрыть не успел. Я осталась у поленницы, пылая от смущения и досады. Маменька была права: смотреть следовало на поступки, а не на плечи. Но она ни разу не предупредила, насколько трудно думать о поступках, если плечи всё время оказываются рядом.

Наутро Рейнар полез на крышу.

С погодой мы уже посмотрели: небо оставалось ясным, ветер дул с востока, а над дальними холмами не было ни одной тучи. На раны тоже посмотрели. От медвежьих когтей сохранились три розовые полосы, стянутые молодой кожей. Ещё два дня назад я могла вложить палец в самую глубокую из них. Теперь прикосновение не причиняло ему боли.

Ни один человек не должен был выздоравливать так быстро.

Я промолчала. За последние дни вокруг Рейнара накопилось столько вопросов, что ещё один уже ничего не менял. Если начать задавать их все, он либо снова соврёт, либо уйдёт. Второе пугало меня сильнее, чем следовало.

Поэтому я дала ему молоток, поднялась следом по лестнице и велела не наступать на сгнившую поперечину.

— Вчера вы требовали от меня сидеть в телеге и не вмешиваться, — напомнил Рейнар, устраиваясь на краю крыши. — Сегодня сами полезли наверх.

— Это мой дом.

— А значит, падать с него вам позволено?

— С чего вы взяли, что я собираюсь падать.

— Я тоже не собирался встречать медведя.

— По вашему рассказу, встреча вообще была его замыслом.

Рейнар посмотрел на меня, затем на прогнувшуюся доску у моих ног и протянул руку.

— Держитесь.

— Я стою устойчиво.

— Элиза.

В его голосе не было приказа, только терпение человека, который заранее знает исход спора. Я вложила ладонь в его руку и переступила через опасное место. Пальцы Рейнара сомкнулись крепко, а большой палец на короткое мгновение провёл по внутренней стороне моего запястья. Возможно, случайно, возможно, нет. Сердце тут же забыло, что мы находимся на крыше, и попыталось свалиться первым.

Я высвободила руку, села возле дымохода и принялась разбирать связку новых дощечек. Рейнар ничего не сказал. Только улыбнулся едва заметно и вернулся к работе.

К полудню протекающий край был перекрыт. Мы заменили три плашки, промазали щели смесью смолы с толчёным мелом и укрепили желоб. Я подавала инструменты, Рейнар забивал гвозди. Иногда наши руки сталкивались. Каждый раз он вёл себя так, словно ничего не произошло, и это раздражало почти так же сильно, как если бы он нарочно меня дразнил.

Вчерашняя поездка в Уиткомб тоже не выходила из головы. Я вспоминала, как Рейнар ответил Седрику, как встал рядом, не спрашивая, заслуживаю ли защиты, и как потом спокойно признал моё право решать за себя. Для человека, привыкшего приказывать, это было не мелочью.

Смотреть следовало на поступки, а не на плечи. Сегодня поступки находились прямо передо мной. Плечи, к счастью для моего спокойствия, скрывала рубашка. Когда мы спустились, Рейнар проверил края крыши и остался доволен.

— До зимы выдержит, — сказал он. — Весной придётся менять весь северный скат.

— К весне я накоплю денег.

— Или позволите кому-нибудь заплатить.

— Мы уже обсуждали золото.

— Я не сказал, что это буду я.

— А кто?

— Богатый благодарный больной, которого вы однажды спасёте.

— Он уже приходил. Оказался упрямым, скрытным и совершенно непригодным для мирной жизни.

Рейнар поставил лестницу под навес. В уголках его глаз появились тонкие складки.

— Но крышу починил.

— Поэтому и жив до сих пор.

Мы вместе перенесли инструменты в сарай. Там он заметил мой старый охотничий лук. Тетива рассохлась, одно плечо было исцарапано, но для мелкой дичи оружие ещё годилось.

— Вы умеете стрелять? — спросил Рейнар.

— Маменька научила. Зимой зайцы не приходят сами и не просят приготовить их на ужин.

Он снял лук с крюка, проверил изгиб и осторожно натянул тетиву.

— Её надо заменить.

— Знаю. Всё собиралась купить новую.

— У охотника в лесу найдётся запасная.

— У хорошего охотника. Вы, по мнению Финна, пока только выздоравливающий.

— Я постараюсь заслужить повышение.

Рейнар сказал, что проверит силки у ручья и попробует добыть кролика. Я не стала возражать. Дом нуждался в мясе, он — в возможности уйти дальше ограды без моего надзора. Кроме того, после нескольких дней под одной крышей нам обоим не помешало бы провести хотя бы час порознь.

Так я рассуждала, пока собирала ему хлеб, сыр и два яблока.

— Я вернусь до заката, — пообещал Рейнар, привязывая к поясу нож господина Мура.

— Лучше раньше. К вечеру обещали дождь.

Он посмотрел на чистое небо.

— Кто обещал?

— Муравьи закрыли нижние входы в муравейник, ласточки летают низко, а левое колено госпожи Элмер болит со вчерашнего дня.

— Последний признак самый убедительный.

— Не смейтесь. Её колено ошибается реже королевского звездочёта.

— Тогда вернусь раньше.

Он взял свёрток, но не сразу отошёл. Несколько мгновений мы стояли у калитки, не находя причины продолжить разговор. Рыжка нетерпеливо крутилась возле его сапог: Рейнар брал её с собой, потому что после ночных следов не хотел оставлять без защиты ни меня, ни дом. Я настояла, что собака полезнее охотнику. Он спорил недолго, однако заставил запереть ставни со стороны леса.

— Никому не открывайте, пока не увидите, кто пришёл, — повторил он.

— Я жила здесь десять лет до вашего появления.

— И всё это время вам удивительно везло.

— Возможно, опасности начались именно после вашего появления.

Улыбка исчезла с его лица.

— Возможно.

Он ответил слишком серьёзно. Я пожалела о словах, но исправить уже не успела. Рейнар коротко кивнул и пошёл к лесу. Рыжка помчалась следом, то исчезая в папоротнике, то возвращаясь к нему. Я смотрела, пока тёмный плащ не скрылся среди деревьев. Дом встретил меня тишиной.

Ещё неделю назад она была обычной. После смерти маменьки стала тяжёлой. После появления Рейнара успела сделаться непривычной. Я прошла по комнатам, открыла ставни со стороны сада, подложила дрова в печь и поставила на стол две кружки. Заметив вторую, сердито убрала её обратно.

Он не ушёл навсегда. Просто отправился к ручью. И всё же я ловила каждый звук снаружи. Чтобы не поддаваться глупости, я занялась припасами. Перебрала лук, очистила последние грибы, замесила тесто для пирога с репой и копчёной грудинкой. Потом вынесла бельё, натянула верёвку между яблонями и развесила простыни. Ветер трепал влажное полотно, солнце то появлялось, то скрывалось за быстро набегающими облаками. Муравьи и колено госпожи Элмер снова оказывались правы. Ближе к полудню к калитке подъехала лошадь.

Я услышала стук копыт и выглянула из-за простыни. На дороге стоял гнедой жеребец. Сэр Седрик был один. Он привязал поводья к столбу и снял перчатки. Сегодня на нём не было охотничьего сюртука: тёмное дорожное пальто, светлый жилет, высокий шейный платок. В руке он держал узкую кожаную папку. Со стороны могло показаться, что владелец земель приехал к арендатору по обычному делу. Только сэр Седрик никогда не занимался обычными делами лично.

Я вытерла руки о передник и осталась по эту сторону калитки.

— Добрый день, Элиза, — произнёс он с прежней обходительностью. — Надеюсь, я не помешал.

— Я занята домашней работой. Если дело срочное, говорите здесь.

Его взгляд скользнул к дому, задержался на новой ставне и на двух парах следов у крыльца.

— Ваш гость дома?

— Нет.

Я ответила прежде, чем успела решить, следовало ли лгать. Седрик чуть улыбнулся.

— Вот и прекрасно. Я приехал поговорить с вами без его вмешательства.

— Нам не о чем говорить.

— Напротив. Вчера вы поставили меня в неловкое положение перед всей деревней. Я готов забыть об этом, если вы проявите благоразумие.

Он сказал «готов забыть» так, словно оказывал милость. Я сжала край передника, удерживая руки на месте.

— Я не ставила вас ни в какое положение. Вы сами остановились и начали расспрашивать.

— Потому что беспокоюсь о вас. Одна молодая женщина живёт в лесу с неизвестным мужчиной, который не желает назвать настоящее имя и носит следы оружия на руках. Разве мне следовало проехать мимо?

— Вы удивительно много успели заметить за несколько минут.

— Я привык видеть то, что касается моих земель.

Слово «моих» прозвучало особенно отчётливо. Земля, лес, деревня, дорога. Возможно, и люди на них.

— Господин Рейн поправился и скоро уедет, — сказала я. — Вашего участия не требуется.

— Не сомневаюсь, что он поправился. Вы умеете заботиться о тех, кто лежит у ваших ног.

Вчерашнее унижение всё ещё жило в нём. Теперь Седрик прятал его за улыбкой, но голос становился жёстче с каждой фразой.

— Если вы приехали оскорблять моего гостя, разговор окончен.

Я повернулась к дому.

— Я приехал сделать последнее разумное предложение.

Кожаная папка ударилась о верх калитки. Седрик раскрыл её и достал сложенный лист с печатью.

— Брачный договор, — пояснил он. — Составлен моим поверенным. Я обеспечу вам содержание, сохраню лечебницу и позволю принимать женщин дважды в неделю. Дом Норы останется за вами пожизненно.

Я медленно повернулась.

— Позволите?

— Не цепляйтесь к словам. Любой муж вправе решать, чем занимается его жена.

— И вы уже решили.

— Я предложил больше, чем другая женщина вашего положения могла бы получить. У вас нет семьи, состояния и достойного имени. После смерти Норы вы живёте милостью моих арендаторов, которые платят яйцами и старыми досками. Я даю вам защиту.

Он не знал о Розвудах. Или знал и ждал, когда я выдам себя. Я смотрела на сургучную печать, на ровные строки, на место внизу, оставленное для моей подписи, и чувствовала не страх, а холодную ясность.

Седрик подготовил договор раньше, чем приехал на похороны. Возможно, ещё до смерти маменьки.

— Нет, — сказала я.

На этот раз он не мог притвориться, что не понял.

— Прочтите сначала.

— Не стану.

— Вы не знаете условий.

— Знаю главное. Моё согласие среди них не предусмотрено.

Лицо Седрика изменилось. Любезность не исчезла полностью, но стала тонкой, как лёд над глубокой водой.

— Вы отказываете мне из-за него?

— Я отказала вам до появления Рейнара.

Это был первый раз, когда я назвала его по имени при Седрике. Я поняла ошибку сразу. Взгляд мужчины стал неподвижным.

— Рейнар, — повторил он. — Значит, вы уже достаточно близки.

— Это вас не касается.

— Касается, если моя будущая жена выставляет себя на посмешище с каким-то бродягой.

— Я не ваша будущая жена.

— Пока.

Седрик толкнул калитку. Я удерживала её, но он был сильнее. Деревянная створка ударила меня в плечо, заставив отступить. Он вошёл во двор и закрыл калитку за собой. Сердце забилось чаще.

— Уходите, — произнесла я. — Сейчас же.

— Выслушайте меня без этой нелепой гордости.

— Я уже выслушала. Ответ не изменится.

Он протянул договор. Я не взяла. Лист несколько мгновений висел между нами, потом Седрик медленно опустил руку.

— Вы считаете себя лучше меня?

— Нет. Я просто не хочу за вас замуж.

— Потому что провели несколько ночей с красивым незнакомцем и вообразили любовь?

К щекам прилила кровь.

— Покиньте мой двор.

— Он воспользуется вами и уедет. Такие мужчины не женятся на безродных лекарках. Вы для него удобное приключение в лесу, ничего больше.

Слова попали туда, где уже жило моё собственное сомнение. Возможно, поэтому я ответила не сразу. Рейнар действительно собирался уехать. Он ничего не обещал и скрывал даже фамилию. Но эта правда не давала Седрику права превращать её в оружие.

— Даже если вы правы, — сказала я, — я предпочту пережить ошибку, выбранную самой, а не провести жизнь в правильной клетке.

Он шагнул ближе.

— Я дал вам время после смерти старухи. Был терпелив, хотя вы унижали меня отказами. Но вчера вся деревня видела, как этот человек говорит вместо вас, а вы позволяете. Люди смеются.

— Люди были заняты покупками.

— Не смейте выставлять меня глупцом!

Голос ударил сильнее распахнутой калитки. Из-под спокойной внешности наконец показался настоящий гнев. Седрик схватил меня за локоть.

Я не вскрикнула. Свободной рукой ударила его по пальцам и попыталась вырваться.

— Отпустите.

— Подпишите договор.

— Нет.

— Тогда вы поедете со мной и подпишете в Харроуфилде.

— Я никуда не поеду.

Он потянул меня к калитке. Я упёрлась каблуками в землю, ухватилась за бельевую верёвку и опрокинула таз. Вода разлилась по двору, мокрые простыни упали нам под ноги. Седрик выругался, хватка на мгновение ослабла. Я вырвала руку и бросилась к дому.

До двери оставалось три шага. Он догнал меня у крыльца. Пальцы впились в волосы возле затылка. Боль заставила остановиться. Седрик дёрнул меня назад, и я ударилась спиной о его грудь. Запах дорогого табака и лошадиного пота показался удушливым.

— Довольно, — процедил он возле моего уха. — Вы сами не знаете, чего хотите.

Страх пришёл не сразу. Сначала было только неверие: это происходило среди белого дня, возле моего дома, под сохнущими яблонями. Потом я почувствовала его руку на талии и поняла, что рядом нет ни маменьки, ни Рыжки, ни соседей.

Я действительно осталась одна. Но беспомощной не была. Маменька учила не тратить силы на попытку оторвать мужскую руку, если она сильнее. Следовало бить туда, где сила не спасает. Я резко наступила каблуком Седрику на подъём стопы. Он охнул. Я откинула голову назад и попала затылком ему в подбородок.

Хватка разжалась.

Я рванулась к двери, но под подошвой оказалась мокрая простыня. Нога скользнула. Я упала на колено, боль прострелила бедро. Седрик схватил меня за плечо, развернул и ударил по лицу. Мир на мгновение вспыхнул белым. Я не сразу поняла, что лежу на ступеньке. В ухе звенело, во рту появился металлический вкус. Седрик стоял надо мной, тяжело дыша. На его подбородке краснела полоса от моего удара.

В его глазах тоже мелькнул испуг — не за меня, а перед тем, что он сделал. Потом испуг сменился упрямством.

— Не вынуждайте меня быть грубым, Элиза.

Эта фраза вернула ясность лучше холодной воды.

— Вы уже грубы, — сказала я и ударила его корзиной.

В корзине лежали яблоки. Плетёный край пришёлся ему по виску, плоды рассыпались по двору. Седрик отшатнулся. Я вскочила, распахнула дверь и успела схватить нож со стола.

Он вошёл следом.

— Положите, — приказал Седрик, увидев лезвие.

— Уходите.

Я держала нож обеими руками. Остриё дрожало, хотя я старалась этого не показывать. Между нами оставался стол. На печи кипел котёл, рядом лежала тяжёлая кочерга. Я отмечала каждый предмет и каждый путь к двери, как учила маменька.

Седрик медленно снял пальто и бросил на лавку.

— Вы не ударите меня.

— Проверьте.

— Вы лечите людей, а не работаете палачом.

— Поэтому хорошо знаю, куда бить.

Он остановился. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Я надеялась, что страх в моих глазах не виден. Он был повсюду: в пересохшем горле, в дрожащих коленях, в слишком быстром дыхании. Но вместе с ним жила злость. Седрик вошёл в мой дом, ударил меня и всё ещё считал, что решение зависит от него.

— Это смешно, — произнёс он тише. — Вы собираетесь заколоть человека, который предлагает вам имя и положение?

— Я собираюсь защитить себя от человека, который не понимает слова «нет».

— Рейн научил вас этой дерзости?

— Нет. Маменька.

Он дёрнул край стола на себя. Миски и банки опрокинулись. Я отступила, чтобы не потерять равновесие. Седрик обошёл стол быстрее, чем ожидала, схватил меня за запястье и вывернул руку. Нож упал на пол. Я ударила его свободной ладонью, попыталась укусить, пнула в голень. Он прижал меня к краю стола. Дерево впилось в поясницу.

— Перестаньте! — рявкнул Седрик. — Вы только делаете хуже.

— Для кого?

Я дотянулась до глиняной кружки и разбила её о его плечо. Осколки посыпались на пол. Один рассёк мне ладонь, но Седрик отшатнулся. Я рванулась в сторону. Он поймал край платья. Ткань затрещала у ворота. В ту же секунду входная дверь ударилась о стену. Седрик даже не успел обернуться.

Чужая рука схватила его за ворот и оторвала от меня. Не оттолкнула — именно подняла, словно взрослого мужчину вдруг лишили собственного веса. Седрик пролетел через комнату, врезался в буфет и вместе с ним рухнул на пол.

В дверях стоял Рейнар. Я видела его сердитым, настороженным, холодным. Сейчас на его лице не было ни одного из знакомых выражений. Голубые глаза казались почти светлыми, губы обнажили зубы, дыхание вырывалось тяжело, с глухим звуком, похожим на звериное рычание.

Рыжка металась у порога и лаяла.

— Рейнар…

Он меня не услышал. Седрик поднялся на колени, потянулся к сапогу. Рейнар оказался рядом раньше, чем тот успел достать нож. Удар пришёлся в челюсть. Седрик снова упал, попытался закрыться руками. Второй удар опрокинул его на бок.

— Ты вошёл в её дом, — произнёс Рейнар негромко.

Голос был страшнее крика. Он поднял Седрика за жилет и ударил ещё раз.

— Она сказала тебе уйти.

Седрик пытался что-то ответить, но из разбитой губы текла кровь. Он замахнулся ножом. Рейнар перехватил запястье, вывернул до хруста и отбросил оружие под лавку.

— Довольно! — крикнула я.

Рейнар повалил Седрика на пол и прижал коленом между лопаток. Одна его рука удерживала вывернутое запястье, другая уже поднялась для нового удара. Я видела, чего ему стоит не обрушить этот кулак на человека, который вошёл в мой дом, ударил меня и потянулся за ножом.

— Рейнар, — повторила я тише.

Его кулак замер в воздухе. Несколько страшных мгновений он тяжело дышал, глядя на разорванный ворот моего платья и кровь на ладони. Потом пальцы медленно разжались. Он не ударил. Он повернул голову. Наши взгляды встретились. На мгновение мне показалось, что Рейнар меня не узнаёт. Потом звериный свет в его глазах начал гаснуть, а тяжёлое дыхание постепенно выровнялось.

Седрик остался лежать на полу, оглушённый и обезоруженный, но вполне способный дышать и ругаться. Рейнар поднялся. На костяшках выступила кровь — его или чужая, я не знала. Он посмотрел на разорванный ворот моего платья, на красную полосу на щеке, на порезанную ладонь. Лицо изменилось.

Ярость не исчезла, но под ней появилось нечто похожее на ужас.

— Он…

Голос сорвался. Рейнар сделал шаг ко мне и остановился, будто боялся, что я отшатнусь.

— Он успел причинить вам…

— Нет.

Я поняла, о чём он спрашивает.

— Нет. Вы пришли раньше.

Рейнар закрыл глаза. На одно короткое мгновение плечи опустились. Потом он снова повернулся к Седрику. Тот застонал и попытался сесть.

— Вставайте, — произнёс Рейнар.

Седрик посмотрел на него мутно, но в глазах уже возвращалась ненависть.

— Ты не знаешь, с кем связался.

— Знаю достаточно. Вставайте сами, иначе я вынесу вас.

— На моих землях…

— Здесь её дом.

Рейнар наклонился, поднял Седрика за ворот и поставил на ноги. Тот пошатнулся. Одна щека уже опухала, кровь испачкала жилет. Выглядел он страшно, но стоял и говорил, значит, Рейнар не убил его и не сломал челюсть.

— Если ещё раз подойдёте к ней без приглашения, — продолжил Рейнар тихо, — ваше имя и земли не помогут.

Седрик вытер губу тыльной стороной ладони.

— Думаешь, она выберет тебя? Бродягу без имени?

Рейнар не ответил. Только открыл дверь.

Седрик перевёл взгляд на меня. Я ожидала угрозы, но он улыбнулся разбитыми губами.

— Когда он исчезнет, вспомните, что я предлагал защиту.

— Уходите, — сказала я.

Собственный голос показался чужим. Он подобрал пальто, с трудом надел его и вышел. Рейнар последовал до калитки. Я осталась возле стола, слыша, как снаружи звякнула привязь, как жеребец ударил копытом, как Седрик болезненно втянул воздух, садясь в седло.

Копыта застучали по дороге и постепенно стихли. Только тогда я заметила, что всё ещё держу в руке осколок кружки. Пальцы не разжимались. Рейнар вернулся. Закрыл дверь, опустил засов и медленно подошёл. Теперь он двигался осторожно, будто приближался к раненому зверю.

— Элиза, — позвал он.

Я посмотрела на него.

— Отдайте осколок.

— Зачем?

— Вы режете ладонь.

Кровь действительно стекала по запястью и капала на пол. Боли я не чувствовала. Рейнар не стал вырывать осколок. Просто подставил ладонь и ждал. Я попыталась разжать пальцы. С первого раза не получилось. Тогда он очень осторожно коснулся моего запястья, провёл большим пальцем по сжатому кулаку.

— Всё закончилось, — произнёс он.

Это оказалось неправдой. Именно от этих слов страх, до сих пор державшийся где-то в стороне, обрушился на меня целиком. Осколок упал в его ладонь. Колени задрожали. Я успела сделать вдох, потом мир качнулся, и Рейнар подхватил меня.

— Тише. Я держу.

Он посадил меня на лавку. Я пыталась сказать, что со мной всё хорошо, но зубы стучали. Руки не слушались, грудь сдавило, воздух входил короткими болезненными глотками.

Рейнар опустился передо мной на колени.

— Посмотрите на меня.

Я не могла.

— Элиза, здесь только я. Дверь закрыта. Он ушёл.

Я услышала слова, но не поверила им. Перед глазами снова возникал Седрик, входящий в дом. Его рука в моих волосах, удар, треск ткани. Я знала, что он уехал, и всё же тело продолжало бороться.

Рейнар взял мои ладони и прижал к своей груди. Под рубашкой билось сердце — сильно, быстро, живо.

— Дышите со мной, — сказал он. — Медленно. Вот так.

Он вдохнул, и мои руки поднялись вместе с его грудью. Выдохнул. Снова вдохнул. Я пыталась повторять. Сначала получалось плохо, потом воздух перестал царапать горло. Комната постепенно вернулась на место: опрокинутый стол, разбитая посуда, яблоки под лавкой, рыжая собака возле двери. Рейнар всё ещё стоял передо мной на коленях. На его костяшках темнела кровь.

— Вы могли убить его, — прошептала я.

Рейнар не стал отрицать очевидное. Он посмотрел на наши соединённые руки; большой палец лежал рядом с порезом, не касаясь раны.

— Мог, — признал он без попытки представить ярость благородством. — Поэтому остановился, когда он перестал сопротивляться. Ваш голос напомнил мне, что опасность миновала и дальнейший удар уже не был бы защитой.

— Мне пришлось позвать дважды.

— Первый раз я ещё удерживал его руку и не понимал, что вы уже в безопасности, — ответил Рейнар с глухой злостью на самого себя. — Второй — услышал вас. Этого хватило.

В его словах не было гордости. И всё же важное отличие оставалось: Рейнар не продолжил бить обезоруженного человека. Он сумел остановить зверя внутри прежде, чем защита превратилась в расправу.

Несколько мгновений я молчала. Дрожь ещё не прошла, но дышать стало легче.

— Как вы узнали, что он здесь?

— Услышал лошадь.

— От ручья?

Рейнар коротко кивнул. По его лицу было видно, что он подбирает объяснение, не раскрывая той части правды, которую пока скрывал.

— У меня очень хороший слух. Всадник свернул с большой дороги к вашему дому, а через несколько мгновений я узнал голос Харроу. Я оставил силки и побежал обратно. Рыжка едва поспевала за мной.

Я вспомнила, как собака влетела следом, запыхавшаяся и мокрая от папоротника. Рейнар действительно находился далеко от дома и мчался через лес. Он вошёл сразу, как только добрался до крыльца.

— Вы слышали наш разговор?

— Только последние крики и грохот. Когда подошёл ближе, почувствовал кровь. — Его взгляд остановился на моей рассечённой ладони, и пальцы сжались. — Вашу кровь.

На последней фразе голос стал низким и хриплым. Сейчас я ещё не знала о волке, живущем в его крови, но впервые отчётливо почувствовала: Рейнар воспринимал звуки и запахи иначе, острее любого человека.

— Значит, вы не следили за Седриком?

— Я даже не видел, кто едет, пока не услышал его голос. Если бы знал, что он направляется к вам, повернул бы раньше. — Рейнар помолчал, а затем добавил уже жёстче: — Я не стал бы использовать вас как приманку, Элиза. Ни для Харроу, ни для тех, кто пытался убить меня.

Уверенность в его голосе не требовала клятв. Он говорил не то, что могло меня успокоить, а правило, нарушить которое ему не позволяли воспитание и собственная честь.

— Я была уверена, что справлюсь, — произнесла я после долгого молчания. — Пока он не ударил.

— Вы справлялись.

— Нет.

— Вы заставили взрослого мужчину отступить, разбили ему подбородок, вооружились и удерживали расстояние. Вы продержались до помощи. Это и значит справиться.

— Помощь пришла потому, что вы услышали его и вернулись.

— Я должен был оставить Рыжку с вами, — возразил Рейнар, и вина снова проступила в его лице. — Не следовало уходить обоим.

Я снова посмотрела на Рейнара. Он не отводил глаз. В нём не было жалости, которой я боялась. Только тяжёлая вина и сдерживаемая ярость.

— И не убивайте людей на моём полу.

Уголок его рта дрогнул, но улыбка не появилась.

— Постараюсь выбирать двор.

Смех вырвался неожиданно — короткий, почти истерический. Я тут же закрыла лицо руками. Смех превратился во всхлип. Рейнар не стал говорить, что всё хорошо. Не обнял без спроса и не пытался остановить слёзы. Он просто сел на пол рядом с лавкой, прислонился спиной к моим коленям и оставался там, пока я плакала. Когда слёзы иссякли, стало стыдно. Я вытерла лицо передником.

— У вас спина, — вспомнила я.

— Что с ней?

— Вы швыряли человека о буфет.

— Буфет пострадал сильнее.

Я посмотрела на опрокинутый шкаф. Одна дверца висела на петле, банки и полотенца лежали на полу.

— Это был маменькин буфет.

Рейнар медленно поднялся.

— Тогда Харроу ещё легко отделался.

Он принёс воду и чистое полотно. Сначала обработал мою ладонь. Его пальцы двигались осторожно, хотя костяшки опухли. Порез оказался неглубоким, но в коже застрял маленький осколок. Рейнар вынул его кончиком иглы, промыл рану и наложил повязку так ровно, что я невольно спросила:

— Где вы этому научились?

— В разных местах.

— Разумеется.

— На войне, — добавил он после паузы. — Людей, умеющих перевязывать, всегда меньше, чем тех, кто умеет ранить.

Это было первое прямое признание о его прошлом.

— Вы были солдатом?

— Был рядом с ними.

Снова неполная правда, но сегодня я не стала требовать большего. Потом он осмотрел мою щёку. Касался едва-едва, поворачивая лицо к свету. Синяк уже наливался под кожей, губа была разбита с внутренней стороны.

— Больно? — спросил Рейнар.

— Терпимо.

— Так отвечают упрямые больные.

— Я учусь у лучших.

Его взгляд задержался на моих губах. Не с желанием — сейчас для этого не было места, — а с такой тихой болью, словно удар пришёлся по нему.

— Мне следовало войти раньше, — повторил он.

— Следовало.

Я не стала облегчать его вину ложным прощением. Но и наказывать бесконечно не хотела.

— В следующий раз войдёте.

— Следующего раза не будет.

— Рейнар.

Он сжал челюсть.

— Если Харроу вернётся, я не позволю ему переступить калитку.

— Так лучше.

Мы занялись комнатой. Рейнар поднял стол и буфет, собрал крупные осколки. Я подмела пол, нашла под лавкой нож и проверила банки. Разбились сушёная ромашка, кружка и бутыль с уксусом. Яблоки удалось собрать, хотя несколько раскололись. Договор лежал во дворе, успев промокнуть под первыми каплями дождя. Я подняла лист. Печать расплылась, чернила потекли, но подпись поверенного оставалась видна.

— Не выбрасывайте, — сказал Рейнар.

— Зачем мне это?

— Он вошёл с договором, составленным заранее. Документ подтверждает, что Харроу был здесь.

— В деревне видели, как он остановил меня вчера. Его лошадь могла заметить госпожа Талбот.

— Свидетели забывают. Бумага — реже.

— Вы предлагаете обратиться к судье?

— Предлагаю сохранить доказательство.

Он не настаивал на жалобе и не обещал сам вершить правосудие. Просто протянул сухое полотенце. Я промокнула лист и положила между страницами старой счётной книги. Дождь усилился. Крупные капли застучали по новой крыше, вода потекла по желобу, не попадая под навес. Мы стояли посреди прибранной комнаты и слушали.

— Не протекает, — сказала я.

— Значит, день прожит не зря.

После всего произошедшего это прозвучало почти нелепо, но я поняла, что он пытается вернуть миру обычные очертания. Крыша выдержала. Печь горела. Дверь была заперта. Не всё разрушилось.

Я достала тесто. Пирог, который собиралась испечь к его возвращению, так и стоял на столе под полотенцем. Рейнар разжёг огонь сильнее, нарезал репу и грудинку. Работал молча, без просьб и лишних вопросов. Когда я потянулась за тяжёлой сковородой, он забрал её, но сначала посмотрел на меня, ожидая согласия.

Я кивнула. Эта маленькая пауза значила больше многих извинений. Пока пирог пёкся, Рейнар вымыл пол возле буфета и починил дверцу. Я сварила отвар с мятой и пустырником. Одну кружку поставила перед собой, вторую — перед ним.

— Мне не нужно успокоительное, — сказал он.

— Нужно. Иначе вы до ночи будете представлять, как возвращаетесь за Седриком.

— Это так заметно?

— Вы трижды сломали одну щепку.

Рейнар посмотрел на деревянные обломки возле ладони и выпил отвар.

— Отвратительно.

— Значит, действует.

За ужином он отдал мне лучший кусок пирога, выбрав себе подгоревший край. Я заметила, но ничего не сказала. Мы ели медленно. За окнами шумел дождь, Рыжка лежала под столом, положив голову на сапог Рейнара. Дом снова наполняли обычные звуки: звон вилки, треск дров, шорох собачьего хвоста по полу. После еды Рейнар первым заговорил о будущем.

— Харроу не успокоится.

— Знаю.

— Вы можете провести несколько дней у госпожи Элмер.

— Нет.

Он поднял ладонь, останавливая возражения, хотя я ещё не закончила.

— Я не приказываю. Предлагаю.

— Тогда отказываюсь. Если уйду, он решит, что сумел меня выгнать. Кроме того, сюда приходят люди.

— Люди смогут дойти до деревни.

— Лиззи не пришла бы к госпоже Элмер со своим синяком. Пруденс не стала бы спрашивать о любовных каплях при матери. У каждой двери своё назначение.

— А ваша дверь слишком легко открывается.

— Теперь нет.

Я указала на тяжёлый засов. Рейнар посмотрел туда же.

— Сегодня он вошёл, потому что вы открыли сами.

Слова прозвучали резко. Я замерла. Он понял ошибку сразу.

— Я не обвиняю вас, — добавил Рейнар. — Вы имели право открыть дверь знакомому человеку. Виноват тот, кто воспользовался доверием.

Напряжение немного отпустило.

— В следующий раз я не открою.

— Хорошо.

— И не оставляйте меня завтра одну.

Просьба вырвалась тихо. Я опустила взгляд в кружку. Признать страх оказалось труднее, чем отбиваться от Седрика. До сих пор я доказывала и ему, и себе, что справлюсь одна. Теперь не хотела оставаться в пустом доме даже на час.

Рейнар не улыбнулся и не напомнил моих прежних слов.

— Не оставлю, — ответил он.

Вечером я заперла ставни и проверила засов дважды. Потом попыталась лечь, но спальня казалась слишком далёкой от входной двери, а каждое прикосновение ветки к стеклу возвращало меня во двор. Я пролежала около часа, встала и вышла в общую комнату. Рейнар сидел возле огня. Он снял рубашку и осматривал бок. Во время драки одна из ран всё-таки открылась, на коже проступила тонкая кровь. Увидев меня, он потянулся за одеждой.

— Не нужно, — сказала я. — Дайте посмотрю.

Он молча повернулся спиной. Я принесла воду и чистую ткань. Рана была неглубокой. Достаточно промыть и стянуть края полоской полотна. Пальцы на этот раз не дрожали. После случившегося его тело снова стало телом больного, нуждающимся в помощи, а не причиной смущения.

Только когда я закончила, заметила тёмный синяк под его рёбрами.

— Это Седрик?

— Буфет.

— Вы же сами бросили его туда.

— Буфет отомстил за причиненное унижение.

Я приложила к синяку холодную ткань. Рейнар вздрогнул.

— У вас холодные руки, — пожаловался он.

— Значит, вы ещё не привыкли.

Он повернул голову. Наши лица оказались близко. В свете огня его глаза были не голубыми, а тёмными, почти серыми. Несколько мгновений никто из нас не двигался.

Я вспомнила ладонь на своей талии в телеге, прикосновение на крыше, его обнажённые плечи во дворе. Но следом пришло другое воспоминание — руки Седрика, запах табака, треск платья. Я отшатнулась прежде, чем успела скрыть испуг. Рейнар сразу отвернулся.

— Простите.

— Вы ничего не сделали.

— Я подошёл слишком близко.

— Это я подошла. Вы сидели.

— Тогда мы оба проявили неосторожность.

В голосе не было обиды. Он надел рубашку, медленно, чтобы не задеть повязку, и подбросил полено в огонь.

— Я не хочу возвращаться в спальню, — призналась я.

— Останьтесь здесь.

— А вы?

— Тоже останусь.

Он принёс из комнаты два одеяла и подушку. Одно постелил на ковре возле очага, другое отдал мне. Я устроилась в кресле, но через несколько минут поняла, что сидеть неудобно: ныло колено, болела щека, шея затекла.

Рейнар лежал на ковре, положив руку под голову. Глаза были закрыты, однако я знала, что он не спит.

— Здесь хватит места для двоих? — спросила я.

Он открыл глаза.

— На ковре?

— Нет, на крыше. Конечно, на ковре.

Рейнар приподнялся и отодвинулся ближе к очагу. Между ним и креслом освободилось достаточно места. Я взяла подушку, легла поверх второго одеяла и укрылась первым. Мы оказались рядом, но не касались друг друга.

Несколько минут я слушала дождь.

— Почему вы вернулись именно сегодня? — спросила я.

— Увидел след.

— Если бы не увидели?

Он помолчал.

— Всё равно вернулся бы раньше. Дождь.

— Колено госпожи Элмер спасло мне жизнь.

— Я всегда относился к нему с уважением.

Я улыбнулась в темноте. Потом снова стало тихо.

— Рейнар.

— Да?

— Подойдите ближе.

Слова прозвучали едва слышно. Он не спросил зачем. Медленно повернулся на бок и придвинулся. Между нами осталось расстояние в ладонь. Я сама протянула руку и взяла его за пальцы. Это было всё, на что меня хватило. Не объятие, не признание, даже не обещание. Просто его тёплая ладонь в моей. Рейнар переплёл наши пальцы и положил соединённые руки между нами.

— Я здесь, — сказал он.

— Знаю.

Теперь знала не только разумом. Под пальцами бился его пульс, рядом слышалось ровное дыхание. Если ветка царапала стекло, Рейнар чуть крепче сжимал мою руку, и звук снова становился просто веткой. Я закрыла глаза. Сон пришёл ненадолго. В нём кто-то ходил вокруг дома, заглядывал в окна и царапал рамы ножом. Я пыталась позвать маменьку, но голоса не было. Потом дверь открылась, и на пороге появился Седрик.

Я проснулась, резко вдохнув. Огонь почти погас. Дождь продолжал шуметь. Рейнар лежал рядом и уже смотрел на меня.

— Сон, — прошептала я.

— Знаю.

Он не мог знать, что именно мне приснилось, и не притворялся. Просто поднял свободную руку и остановил её возле моего плеча, оставляя мне выбор.

Я придвинулась сама. Рейнар обнял меня поверх одеяла. Осторожно, без силы, которой я так испугалась днём. Я положила голову ему на грудь. Под щекой чувствовалось биение сердца, от рубашки пахло дымом, дождём и лесом.

— Не уходите далеко, — попросила я, не поднимая головы.

Его рука замерла у меня на спине.

— Не уйду.

— Я не только про эту ночь.

После этих слов стало страшно уже по другой причине. Я сказала слишком много. Почти призналась, что его скорый отъезд пугает меня не меньше пустого дома. Рейнар долго молчал.

— Я не знаю, сколько смогу остаться здесь, — ответил он наконец. — Но не исчезну без объяснения.

Это было не то обещание, которого хотелось. Зато честное.

— Хорошо.

Я закрыла глаза. Его ладонь медленно двигалась по моей спине — не лаская, а успокаивая, одним и тем же размеренным движением. Через несколько минут тело перестало ждать опасности. Сон вернулся. Утром я проснулась одна под двумя одеялами. Несколько мгновений лежала неподвижно, чувствуя разочарование. Потом услышала во дворе голоса.

Не один и не два — несколько мужских голосов, стук копыт и скрип колёс. Я вскочила. Платье после вчерашнего было порвано, поэтому пришлось накинуть поверх рубашки старый шерстяной халат. Волосы рассыпались по плечам. Не тратя времени на косу, я выбежала в общую комнату.

Рейнар стоял у окна спиной ко мне. Он успел одеться, застегнуть плащ и даже надеть сапоги. На столе лежали его серебряная застёжка, кольцо и кошель, которые всё это время хранились в буфете.

— Кто приехал? — спросила я.

Он не ответил сразу. Я подошла к окну. У калитки остановилась большая чёрная карета. На дверце не было герба, окна закрывали плотные занавески. Четыре вороных коня тяжело дышали после быстрой дороги. На козлах сидел кучер в тёмной ливрее, рядом — вооружённый мужчина. Ещё двое всадников проверяли лесную тропу. Рыжка не лаяла. Она стояла у крыльца и настороженно принюхивалась.

— Вы их знаете, — сказала я.

Рейнар прикрепил серебряного волка к плащу.

— Да.

Впервые он надел свой знак открыто.

— Это те люди, которые вас искали?

— Не те.

— Тогда кто?

Один из всадников спешился и направился к дому. Высокий мужчина с проседью на висках шёл быстро, но возле калитки всё же остановился, ожидая разрешения войти. Рейнар смотрел на него с явным облегчением. И с тревогой.

— Мои люди, — ответил он.

Это короткое слово изменило всё. У простого охотника не было «своих» вооружённых всадников, чёрной кареты и слуг в одинаковой ливрее. У Рейнара Рейна, кем бы он ни являлся, была жизнь, о которой он не рассказал мне ни слова.

— Они нашли вас, — произнесла я.

— Да.

— Значит, теперь вы уедете.

Он повернулся. Взгляд скользнул по моему распущенному волосу, старому халату, забинтованной ладони и синяку на щеке.

— Мы уедем.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Харроу знает, что я жив. Человек, наблюдавший за домом, вероятно, знал это раньше. После вчерашнего сюда вернутся — он сам, его люди или те, кто искал меня. Оставаться опасно.

— Для вас.

— Для нас обоих.

Снаружи постучали. Три ровных удара.

Рейнар подошёл к двери, но не открыл. Сначала посмотрел на меня.

— Я должен был рассказать больше. Расскажу, когда мы окажемся в безопасном месте.

— Вы снова решаете за меня.

Боль мелькнула в его лице. Он опустил руку с засова.

— Тогда решайте сами. Карета может отвезти вас к госпоже Элмер, в ближайший город или туда, куда вы назовёте. Но здесь я вас не оставлю.

— Последняя фраза опять похожа на приказ.

— Потому что я боюсь.

Признание прозвучало тихо и совершенно не походило на Рейнара. Я смотрела на него, забыв о людях за дверью.

— Чего?

— Что в следующий раз не успею.

Стук повторился.

Дом вокруг меня был знаком до последней трещины. За стеной висели травы маменьки, в спальне лежали её очки, под восточной яблоней темнела свежая земля. Здесь находилась вся моя жизнь — и человек, который вчера вошёл без разрешения, чтобы забрать её себе.

У двери стоял другой человек. Он тоже скрывал правду и пытался повести меня неизвестно куда. Но ночью, когда я попросила не уходить, он не воспользовался страхом, не потребовал обещаний и не солгал, что останется навсегда. Этого было мало для доверия. Но достаточно для выбора.

— Куда вы хотите меня отвезти? — спросила я.

— В дом моей семьи. Там есть охрана, врач и люди, которым я доверяю.

— Далеко?

— До вечера доберёмся.

— Я возьму книги маменьки, травы и Рыжку.

— Берите всё, что хотите.

— Всё не поместится.

— За остальным вернутся.

— Кто?

Рейнар на секунду задержал взгляд на чёрной карете.

— Мои люди.

Слово снова прозвучало непривычно. Я подтянула пояс халата.

— Тогда откройте дверь, господин Рейн. Полагаю, нам обоим предстоит познакомиться с вашей настоящей жизнью.

Он взялся за засов.

— Боюсь, вам она не понравится.

— Ваша каша мне тоже не понравилась. Я пережила.

Рейнар коротко рассмеялся. Напряжение в его плечах немного ослабло. Потом дверь открылась, и человек у калитки склонил голову перед простым охотником гораздо ниже, чем кланялись сэру Седрику жители Уиткомба. Я заметила это. Рейнар тоже понял, что я заметила. Но объяснения снова пришлось отложить.

Человек у калитки поклонился Рейнару так, как не кланяются простым охотникам. Не почтительно — почти с облегчением. Словно последние несколько дней он готовился сообщить кому-то о смерти своего господина, а теперь получил право отложить этот разговор.

— Слава Создателю, вы живы, — произнёс он, выпрямляясь. — Мы нашли место нападения, лошадь и кровь у оврага. После этого след оборвался. Его светлость…

— Гидеон.

Одного имени оказалось достаточно. Мужчина замолчал и быстро посмотрел на меня. Я стояла в дверях, придерживая полы старого халата. Волосы были распущены, на щеке темнел синяк, забинтованная ладонь лежала на засове. Не лучший вид для встречи с человеком, одетым в безупречный тёмный сюртук и дорожный плащ из дорогого сукна. Гидеону было около пятидесяти. Высокий, сухощавый, с проседью на висках и глубокими складками у рта. Он держался прямо, но не по-военному: скорее так привыкал стоять человек, которому часто приходилось сохранять достоинство за двоих. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на повязке и вернулся к Рейнару.

— Прошу прощения, — сказал он уже осторожнее. — Я позволил себе лишнее.

— Как обычно, — отозвался Рейнар.

В голосе прозвучала усталость, но не раздражение. Он вышел во двор и протянул Гидеону руку. Тот сначала сжал её, потом, забыв о сдержанности, притянул Рейнара к себе и крепко обнял. Рейнар замер от неожиданности, однако не отстранился.

— Вы заставили нас прочесать три графства, — пробормотал Гидеон ему в плечо. — В следующий раз, когда решите пропасть, предупредите хотя бы коня.

— Конь предупреждён. Он вернулся раньше меня.

— И выглядел разумнее.

Они разошлись. Гидеон быстро провёл ладонью по лицу, будто стирал след недопустимого волнения, и снова стал безупречным слугой или управляющим — кем бы он ни был. Рейнар представил нас.

— Госпожа Элиза Мур спасла мне жизнь. Элиза, это Гидеон Вейл. Он управляет большей частью моих дел и всеми моими неприятностями.

— Вторая обязанность занимает больше времени, — сухо заметил Гидеон и поклонился мне. — Я перед вами в неоплатном долгу, госпожа Мур.

— Неоплатные долги неудобны. Назовём его благодарностью.

Он внимательно посмотрел на меня, и в серых глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение.

— Как пожелаете.

За калиткой ждали ещё трое. Кучер оставался на козлах, рядом с каретой стояли вооружённые всадники. Один держал поводья запасной лошади — высокого чёрного жеребца с белой звездой на лбу. Увидев Рейнара, конь вскинул голову и громко заржал.

— Аргус, — тихо сказал Рейнар.

Он подошёл к жеребцу. Тот беспокойно переступал, пока хозяин не положил ладонь ему на морду. После этого животное сразу успокоилось и ткнулось носом в его плечо.

— Значит, это ваша лошадь? — спросила я.

— Да.

— Та, которая разумнее вас?

— По мнению Гидеона.

— По мнению всех, кто искал вас, — вмешался тот. — Аргус пришёл к лагерю без седока, с оборванной подпругой и кровью на седле. Мы вернулись к оврагу, нашли мёртвого медведя, двух загонщиков и следы ещё четырёх лошадей.

Рейнар резко повернулся.

— Двух загонщиков?

— Один погиб от медведя, второго застрелили. До нашего прибытия. Тела увезли.

— Кто?

— Люди герцога. Он прибыл на следующий день и распорядился отправить погибших семьям.

Между мужчинами установилась тишина, значения которой я не понимала. Рейнар нахмурился, но в его лице не было подозрения к упомянутому герцогу. Скорее досада человека, который опоздал задать вопросы.

— Серый плащ? — спросил он.

— Не нашли. Один егерь видел всадника у северного тракта, но описать не смог.

Рейнар взглянул на лес. Я вспомнила серую нитку на яблоне, след ножен у канавы и человека, пытавшегося поднять раму лечебницы.

— Вы расскажете по дороге, — решил он. — Госпоже Мур нужно собраться.

Гидеон посмотрел на меня, затем на дом.

— Разумеется. Куда доставить госпожу?

— В Эшворт.

Впервые его невозмутимость дала трещину.

— В Эшворт?

— Вы плохо слышите после трёх графств?

— Слышу превосходно. Именно поэтому уточнил.

Они обменялись короткими взглядами. Гидеон хотел спросить больше, но присутствие посторонних удержало его.

— Подготовлю карету, — сказал он. — Госпожа Мур, если у вас много вещей, люди помогут.

— В дом никто не войдёт, пока я не оденусь.

Только произнеся это, я вспомнила, что стою перед четырьмя мужчинами в ночной рубашке и халате. Гидеон тактично посмотрел на лес. Кучер внезапно заинтересовался упряжью, всадники — собственными сапогами. Рейнар, напротив, остался совершенно невозмутим. Лишь взгляд на мгновение задержался у распахнувшегося ворота халата, а затем поднялся к лицу.

— Мы подождём снаружи, — произнёс он хриплым голосом.

Щёки вспыхнули. Я захлопнула дверь несколько сильнее, чем требовалось. В спальне меня ждала жизнь, которую нужно было уместить в один дорожный сундук. Сначала я стояла посреди комнаты и не знала, с чего начать. Два платья висели на крюке, третье лежало в сундуке. На полке стояли книги, под кроватью — коробка с зимней обувью, в комоде — бельё и ленты. Всё это казалось необходимым, пока я не посмотрела на вещи маменьки.

Её очки лежали возле недошитой рубашки. В подушечке для игл торчала игла с синей ниткой. На спинке кресла висела тёплая шаль, которую она надевала прохладными вечерами. Платье, в котором маменька вернулась после последних родов, я сожгла, но запах лаванды ещё жил в других тканях.

Уехать означало признать, что она не вернётся присматривать за домом. Я села на край кровати и прижала шаль к лицу. Вчера страх заставил меня просить Рейнара не уходить. Сегодня страх требовал оставить всё знакомое и последовать за человеком, о котором я почти ничего не знала. Возможно, это было безумием. Возможно, разумнее отправиться к госпоже Элмер, рассказать деревне о нападении Седрика и ждать решения судьи.

Но Седрик владел землёй, на которой жил судья. Ночной наблюдатель не принадлежал деревне. А за Рейнаром прибыли вооружённые люди и карета без герба. Опасность уже не помещалась в стенах моего дома. Я вытерла глаза, умылась и переоделась. Выбрала простое серо-зелёное платье, тёплые чулки и дорожные ботинки. Волосы заплела в тугую косу. Синяк скрыть не удалось, зато высокий ворот закрывал разорванную часть вчерашнего платья, которую я всё-таки сложила на дно сундука. Если понадобится доказательство против Седрика, одного промокшего договора может оказаться мало.

Вещи собирались медленно. Три повседневных платья, бельё, зимняя накидка, две пары обуви. Ножницы, иглы, нитки. Маменькина шаль. Её очки я завернула в мягкое полотно и положила между книгами. Книг оказалось слишком много. Лечебники занимали целую полку: старый травник с рисунками, руководство по родовспоможению, сборник рецептов, латинский словарь и тетради маменьки, исписанные от края до края. Я сложила их на кровати, попыталась распределить между сундуком и корзиной, затем снова вынула одежду.

В дверь осторожно постучали.

— Кто?

— Человек с ненастоящей фамилией.

— Входите.

Рейнар остановился на пороге. Серебряный волк снова украшал его плащ, волосы были приглажены, оружие возвращено: на поясе висел меч в простых тёмных ножнах. С ним он выглядел именно так, как должен был выглядеть с самого начала. Не охотником, случайно забредшим в лес, а мужчиной, привыкшим, что путь перед ним освобождают.

Он осмотрел книги на кровати и полупустой сундук.

— Гидеон прислал людей помочь.

— Я не хочу, чтобы чужие трогали вещи маменьки.

— Тогда помогу я.

— Вы не чужой?

Вопрос прозвучал резче, чем я хотела. Рейнар не ответил сразу. Снял перчатки, положил их на комод и взял верхний лечебник.

— Хотел бы им не быть.

Я опустила взгляд. После ночи у очага эти слова могли означать слишком многое. Но за стенами ждали его люди, а между нами оставалась вся нерассказанная жизнь.

— Книги тяжёлые, — сказала я. — Нужен второй ящик.

— Будет.

Он позвал Гидеона. Тот распорядился снять с кареты дорожный кофр и вместе с одним из всадников принёс его к порогу. В комнату никто не вошёл. Я передавала вещи Рейнару, он укладывал их в кофр, оборачивая каждую книгу полотном. Делал это осторожно, не торопя и не спрашивая, действительно ли мне нужны старые тетради с выцветшими страницами.

Когда полки опустели, комната стала чужой. Я подошла к шкафу и достала с верхней полки маленькую деревянную шкатулку. Крышка была украшена вырезанной розой. Маменька отдала мне шкатулку на шестнадцатилетие и велела открывать только в случае, если нам придётся расстаться.

Тогда я рассмеялась и сказала, что этого не произойдёт. Теперь ключ лежал у меня на шее. Рейнар заметил шкатулку, но отвернулся к книгам. За последние дни он научился не спрашивать, когда видел закрытую дверь. Я вставила ключ в замок.

Внутри лежали три вещи: письмо, завёрнутый в ткань медальон и тонкая серебряная цепочка. Письмо было адресовано мне настоящим именем.

«Элизе Розвуд».

Я не стала разворачивать его при Рейнаре. Достала медальон. На овальной крышке была выгравирована роза, окружённая шипами. Внутри сохранились два миниатюрных портрета: темноволосая женщина с моими глазами и мужчина с серьёзным лицом. Родители, которых я помнила обрывками — запахом духов, низким смехом, солнечным пятном на ковре детской.

Цепочка дрожала в пальцах.

— Это ваша семья? — тихо спросил Рейнар.

Я захлопнула медальон.

— Да.

Он не попросил показать. Только взял шкатулку и поставил в сундук поверх платьев, чтобы её не придавили книги.

— Если хотите, можем остаться ещё на час.

— Зачем?

— Чтобы вы попрощались.

Я посмотрела на него. Рейнар стоял возле кровати, слишком большой для маленькой комнаты, с мечом у бедра и серебряным волком на груди. Он торопился уехать, опасался возвращения Седрика и, вероятно, должен был решить десятки собственных дел. Но сейчас предлагал мне час, будто понимал его цену.

— Спасибо.

Он вышел и закрыл дверь. Я прочитала письмо. Маменька писала просто, без красивых прощаний. Напоминала, где лежат бумаги, кому можно доверять и почему нельзя показывать печать Розвудов сэру Седрику. Просила не возвращаться в родовое поместье без защиты. В конце почерк становился неровным.

«Я не родила тебя, девочка моя, но каждый день благодарила судьбу, что стала твоей матерью. Не живи из одной благодарности мне. Когда придёт время, выбери собственную жизнь — даже если для этого придётся оставить нашу».

Я прочитала последние строки трижды. Потом сложила письмо, прижала к губам и позволила себе плакать. Недолго. Не потому, что боль стала меньше, а потому, что снаружи ждала дорога. Через час сундук и кофр стояли возле кареты. Я собрала две корзины трав, хирургический ящик, банки с мазями и мешочки семян. Рыжка бегала вокруг вещей, не понимая, почему дом выворачивают наружу. Коза осталась у госпожи Элмер: Фин примчался по первой записке, получил ключ и торжественную обязанность кормить её до нашего возвращения.

— Вы вернётесь? — спросил он, поглядывая на вооружённых людей.

— Конечно.

Я ответила слишком быстро. Фин, к счастью, поверил. Гидеон отдал ему две серебряные монеты за работу, но мальчик отказался и посмотрел на меня.

— Элиза платит яблоками.

— Тогда получишь яблоки, — сказала я. — Серебро оставь на новую крышу матери.

Он подумал и всё-таки взял монеты. Перед отъездом я обошла дом. Закрыла окна, убрала угли из печи, накрыла мебель полотном. В лечебнице каждая банка стояла на своём месте, будто завтра утром снова придут люди. На кухонном столе осталась царапина от разбитой кружки. Буфет держался на новой петле, поставленной Рейнаром.

Во дворе я подошла к восточной яблоне. Земля над могилой маменьки потемнела после дождя. На камнях лежали свежие листья. Я опустилась на колени, убрала их и поправила маленький деревянный крест.

— Я не знаю, когда вернусь, — сказала я. — Но вернусь обязательно.

Ветер прошёл по саду и качнул ветви. Одно яблоко упало рядом, мягко ударившись о землю.

Маменька не ответила. Мёртвые вообще редко давали советы вовремя. Приходилось вспоминать старые и надеяться, что понял правильно. Я положила ладонь на землю, затем поднялась. Рейнар ждал у калитки. Не подходил и не торопил. Когда я вернулась, он взял ключ от дома, но сразу вложил обратно в мою ладонь.

— Оставьте у себя.

— Вы сказали, за вещами вернутся ваши люди.

— Только вместе с вами или по вашему письменному распоряжению.

Я сжала ключ. После Седрика простое признание моего права оказалось почти подарком.

— Рейнар.

— Да?

— Кто вы?

Он посмотрел на чёрную карету, на Гидеона, делавшего вид, что проверяет ремни, и на всадников у дороги.

— Не тот человек, за которого себя выдавал.

— Это я уже поняла.

— Моей семье принадлежат Эшворт и несколько земель севернее. Я служу короне и большую часть жизни провёл при дворе или в армии.

— Вы дворянин.

— Да.

— Насколько знатный?

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Достаточно, чтобы Гидеон считал мои исчезновения государственной бедой.

— Это не ответ.

— Другого пока не дам.

Я ждала раздражения, но его не было. Рейнар признавал, что скрывает правду, и не пытался украсить молчание ложью.

— Почему?

— Потому что моё имя привлекает людей опаснее Харроу. Пока я не понимаю, кто устроил охоту, меньше знающих — меньше целей.

— Ваши люди знают меня.

— Только как женщину, которая спасла мою жизнь.

— Седрик знает, где я живу.

— Поэтому вы едете со мной.

Он снова произнёс это как решённое, но тут же исправился:

— Если всё ещё согласны.

Я посмотрела на закрытый дом. Остаться хотелось каждой частью души, привыкшей к этим стенам. Но маменькино письмо лежало в сундуке. «Выбери собственную жизнь — даже если придётся оставить нашу».

— Согласна, — сказала я.

Гидеон открыл дверцу кареты.

Внутри оказалось просторнее, чем в некоторых деревенских комнатах. Сиденья обиты тёмно-синим бархатом, окна закрывались шёлковыми занавесками, под ногами лежала меховая полость. В стенку был встроен маленький дорожный шкафчик с графином воды, стаканами и серебряной коробкой для еды.

Рыжка запрыгнула первой, обнюхала каждый угол и заняла лучшее место.

— Её следовало представить Гидеону, — заметил Рейнар, садясь напротив меня.

— Она не любит церемоний.

— Это заметно.

Карета тронулась. Через окно я увидела дом, яблони и крест под восточным деревом. Всё уменьшалось, пока дорога не повернула и лес не закрыл мою прежнюю жизнь.

Я не плакала. Слёзы уже ничего не меняли, а напротив сидел мужчина, которому я не хотела показывать, как сильно боюсь.

Рейнар тоже молчал. Серебряный волк на его плаще покачивался в такт колёсам. Меч лежал вдоль сиденья, одна рука покоилась на рукояти. Он снова выглядел чужим — не тем человеком, который резал репу и спал рядом у очага, а господином чёрной кареты и вооружённых всадников.

Через несколько миль Гидеон пересел к нам. Рыжка уступила ему угол только после долгих переговоров и половины мясного пирожка.

— Докладывайте, — велел Рейнар.

Гидеон посмотрел на меня.

— Госпожа Мур знает о нападении, — сказал Рейнар. — Но не называйте имён, которых ей пока знать не следует.

— Очень удобно, — заметила я. — Теперь я заранее предупреждена, что половина рассказа будет скрыта.

— Так честнее, чем выдавать половину за целое.

Возразить было трудно. Гидеон рассказал об охоте. Рейнар выехал с отрядом ранним утром, отделился от людей во время погони и оказался у оврага. Кто-то перерезал подпругу, вспугнул коня и заранее выгнал к дороге раненого медведя. Когда Аргус вернулся без всадника, поиски начались немедленно.

— Почему вы решили, что медведя выгнали намеренно? — спросила я.

— На шкуре остались следы копий и собачьих укусов, — ответил Гидеон. — Зверя долго преследовали. Он был обезумевшим от боли.

Я вспомнила бурые волоски в ранах Рейнара и собственное удивление: сытый медведь в конце лета редко нападал на человека.

— Значит, вас пытались убить, — произнесла я.

Рейнар смотрел в окно.

— Похоже на то.

— И вы говорите об этом так, будто обсуждаете дождь.

— Дождь тоже способен убить, если достаточно долго находиться под ним.

— Кто мог это сделать?

— Пока не знаю.

Он не лгал. По крайней мере, я не услышала привычной гладкости в голосе.

— Серый всадник заходил в Уиткомб, — напомнила я. — Потом кто-то был у моего окна. Если это один человек, он знал, куда вы добрались.

Гидеон нахмурился.

— У дома были следы?

Рейнар коротко рассказал о ночном госте и визите Седрика. Когда речь дошла до нападения, он говорил слишком спокойно. Гидеон слушал, всё сильнее сжимая набалдашник трости.

— Почему Харроу ещё ходит на собственных ногах? — спросил он.

— Элиза попросила остановиться.

— Какая предусмотрительная женщина.

Я не поняла, шутит он или говорит серьёзно.

— Договор сохранили? — продолжил Гидеон.

— Да.

— Платье?

— Тоже.

Он кивнул.

— Хорошо. В Эшворте с вас снимут письменное показание. Без отправки судье, пока сами не решите. Но память следует закрепить раньше, чем чужие люди предложат более удобную версию.

В его рассуждении не было ни мести, ни снисхождения. Только порядок. Я впервые почувствовала, что Седрик может оказаться не единственным человеком, определяющим, какая правда будет услышана.

— Сделаю, — согласилась я.

Рейнар посмотрел на Гидеона.

— Харроу мог быть связан с охотой?

— Не вижу причины.

— Причины иногда существуют раньше, чем мы их замечаем.

— Проверю.

На этом разговор закончился. Гидеон вернулся на козлы, оставив нам корзину с едой. В ней нашлись холодная курица, сыр, белый хлеб, груши и маленькие пирожные с миндалём.

Я взяла одно, разломила и обнаружила внутри абрикосовый джем.

— Ваши люди возят с собой пирожные на поиски пропавших охотников?

— Гидеон считает, что голод мешает дисциплине.

— Разумный человек.

— Не говорите ему. Станет невыносим.

Мы поели. Рейнар отдал мне второе пирожное, утверждая, что не любит сладкого. Я не поверила: он слишком внимательно посмотрел на начинку. Половину я всё-таки положила ему на салфетку.

— Это плата за крышу, — объяснила я.

— Тогда вы недооцениваете мою работу.

— Остальное получите после зимы, если не протечёт.

Он съел пирожное и улыбнулся. На несколько минут карета снова стала тесным пространством, где находились только мы, а не частью его неизвестной жизни.

После обеда дорога пошла вверх. Лес поредел, за окнами появились поля, каменные ограды и небольшие деревни. В каждой люди узнавали карету. Мужчины снимали шапки, женщины приседали, дети останавливались у дороги. Герба на дверце не было, но чёрные лошади и ливрея говорили достаточно.

— Они кланяются вам, — сказала я.

— Карете.

— Кареты редко платят аренду и судят споры.

— Вы уверены? При дворе иногда трудно заметить разницу.

Он попытался отшутиться. Я не позволила.

— Вы владеете этими деревнями?

— Моя семья.

— И Эшвортом.

— Да.

— Сколько ещё у вашей семьи домов?

Рейнар посмотрел на меня с осторожностью человека, выбирающего между двумя неудобными ответами.

— Несколько.

— Больше трёх?

— Да.

— Пяти?

— Элиза. — мой допрос прервал его усталый ответ.

— Я просто пытаюсь понять, насколько далеко находится простой охотник Рейнар Рейн от человека напротив.

Он наклонился, уперев локти в колени. Карета качнулась, наши лица оказались ближе.

— Человек напротив — тот же, который сжёг кашу, чинил вашу крышу и получил по рукам за повидло.

— Но у этого человека есть вооружённые слуги, земли и люди, кланяющиеся его карете.

— Есть.

— Почему вы скрыли?

— Сначала не знал, кому могу доверять. Потом…

Он замолчал.

— Потом что?

Рейнар отвёл взгляд к окну.

— Потом мне понравилось, что вы разговариваете со мной как с обычным человеком.

Ответ был настолько неожиданным, что я не сразу нашла слова.

— Я била вас ложкой.

— Именно.

— И заставила съесть подгоревшую кашу.

— Это было жестоко, но освежающе.

— Если бы знала ваше положение, всё равно заставила бы.

Он снова посмотрел на меня.

— Поэтому вы здесь.

Смысл фразы был неясен. Здесь, потому что спасла его? Потому что не боялась? Потому что он решил защитить меня? Я хотела спросить, но карета выехала на вершину холма, и Эшворт появился впереди.

Сначала я увидела башни.

Они поднимались над тёмным парком — не острые и сказочные, а широкие, каменные, приспособленные выдерживать северный ветер. Между ними тянулось главное здание с высокими окнами и серой крышей. Два крыла охватывали парадный двор. За восточной стеной блестело озеро, дальше лежали леса и поля.

Это был не загородный дом. И даже не обычное поместье. Эшворт походил на дворец, который ради приличия называли резиденцией. Дорога прошла через каменные ворота. Стражники вытянулись, увидев карету. Во дворе уже ждали слуги — не меньше тридцати человек в тёмно-серой ливрее с серебряной отделкой. Дворецкий, экономка, конюхи, лакеи, горничные. Все выстроились двумя рядами.

Я перестала дышать.

— Это дом вашей семьи? — спросила я.

— Один из.

— Вы упоминали несколько. Я надеялась, остальные — сараи.

— Сараи тоже есть.

Карета остановилась у широкой лестницы. Лакей открыл дверь. Гидеон вышел первым, затем Рейнар. По двору прокатился вздох облегчения.

— С возвращением, молодой господин, — произнёс дворецкий и поклонился.

Остальные повторили поклон. Молодой господин. Не милорд, не ваше высочество. Титул по-прежнему оставался скрыт, но слуги смотрели на Рейнара не как на гостя. Эшворт принадлежал его семье, а сам он стоял здесь выше всех.

Он повернулся и протянул мне руку. Под десятками взглядов хотелось остаться в карете. Серо-зелёное платье помялось, ботинки были в дорожной пыли, на щеке темнел синяк. Я вспомнила маменькины уроки: достоинство женщины определяется не ценой ткани, а тем, как она держит спину, когда ткань рассматривают.

Я подняла подбородок, вложила пальцы в ладонь Рейнара и вышла. Шёпот возник и сразу стих. Рейнар не отпустил мою руку на первой ступени. Возможно, заметил, как дрожат колени после долгой дороги. Возможно, просто соблюдал правила своего мира.

— Госпожа Мур — моя гостья, — объявил он. — Ей предоставят комнаты в западном крыле и всё необходимое. Её вещи принесут лично госпожа Марш и Гидеон. Никто другой не открывает сундуки и кофры. В доме она свободна распоряжаться собой.

Последняя фраза была адресована не только слугам. Он помнил клетку, о которой я говорила. Полная женщина в тёмном платье выступила вперёд. Седые волосы были убраны под кружевной чепец, на поясе висела связка ключей.

— Я госпожа Марш, экономка, — представилась она низким спокойным голосом. — Добро пожаловать в Эшворт, госпожа Мур. Комнаты подготовят немедленно. Если позволите, я пришлю горничную и тёплую воду.

— Благодарю.

Дворецкий поклонился следом.

— Эдгар Пруэтт. Если вам что-нибудь понадобится, передайте через любого лакея.

Я едва успела ответить, когда парадная дверь распахнулась. На верхней ступени появилась молодая женщина. Сначала я увидела цвет её платья — алый, яркий, почти вызывающий на фоне серого камня и строгой ливреи. Потом золотистые волосы, уложенные крупными локонами, белые плечи и тонкую талию. Женщина была очень красива той ухоженной, уверенной красотой, которая требует времени, денег и привычки к восхищению. Декольте подчёркивало пышную грудь, рубины в ушах вспыхивали при каждом шаге.

— Рейнар! — воскликнула она с таким облегчением, что первые несколько мгновений её радость показалась мне искренней и почти трогательной.

Она торопливо спустилась на две ступени, но тут заметила меня. Взгляд скользнул по дорожному платью, задержался на руке Рейнара, всё ещё поддерживавшей меня под локоть, и лишь затем поднялся к моему лицу. Эта короткая заминка длилась не больше удара сердца. Однако её хватило, чтобы выражение испуганной возлюбленной сменилось безупречной улыбкой женщины, которая привыкла входить в любую комнату победительницей.

Рейнар отпустил мою руку. Это произошло естественно. Слишком естественно. И всё же Сесилия успела увидеть, что до её появления он держал меня. Она сбежала по оставшимся ступеням, теперь уже не забывая ни о зрителях, ни обо мне, и бросилась ему на шею. Рейнар успел подхватить её, когда алые юбки взметнулись над камнем.

— Ты жив! — выдохнула она и сразу поцеловала его.

Не в щёку. Не коротко, как родственника после долгой разлуки.

Её губы прижались к его губам с уверенностью человека, который делал это много раз. Руки сомкнулись на шее, пальцы скользнули в каштановые волосы. Рейнар сначала замер, словно подобная встреча застала его врасплох, затем ладонь привычно легла женщине на талию. Он ответил на поцелуй, а Сесилия, не открывая глаз, чуть повернула голову так, чтобы мне не пришлось сомневаться в близости, связывавшей их задолго до моего появления.

Во дворе находились десятки людей. Никто не отвёл глаз — все и так знали, что видят. Я тоже знала. Женщина в алом принадлежала его настоящей жизни. Не больной, не случайный гость и не нелепое приключение в лесном доме. Она ждала его здесь. Имела право касаться, не краснея, целовать при слугах и говорить на «ты».

А я всю дорогу берегла воспоминание о ладони поверх одеяла, будто в нём было что-то особенное. Поцелуй длился недолго. Возможно, всего несколько секунд. Мне хватило. Я вынула руку из складок юбки, где сжимала ткань, и заставила себя посмотреть на фасад Эшворта. Над дверью был высечен тот же волк под короной, что украшал застёжку Рейнара. Теперь зверь казался насмешкой над моей наблюдательностью. Я заметила знак, но не поняла, насколько большой дом скрывается за маленьким серебряным гербом.

Женщина отстранилась первой.

— Я думала, ты погиб, — произнесла она дрогнувшим голосом, касаясь его лица обеими ладонями. — Гидеон ничего не говорил. Все носились по северу, а я должна была сидеть здесь, улыбаться слугам и делать вид, будто не замечаю приготовленного в кладовой траурного крепа. Ты хоть представляешь, что со мной сделал?

— Со мной всё в порядке, Сесилия.

Её имя я запомнила сразу. Рейнар посмотрел в мою сторону.

Только теперь он словно вспомнил, что мы приехали вдвоём. Рука всё ещё лежала на талии Сесилии. Он медленно опустил её. В его глазах мелькнуло смущение. Это было почти хуже поцелуя. Значит, он понимал, как увиденное выглядит для меня. Значит, помнил ночь у очага и мою просьбу не уходить. И всё равно ответил другой женщине — не из любви, возможно, а потому что так привык.

— Элиза, — начал Рейнар.

Сесилия повернулась ко мне. Её взгляд снова оценил платье, дорожную пыль, распущенные из косы пряди и синяк на лице. Теперь Сесилия не торопилась: осмотрела меня внимательно, по-женски безошибочно отмечая и дешёвую ткань, и отсутствие украшений, и плащ Рейнара на моём сундуке. Улыбка не исчезла, но стала тоньше.

— А эту юную даму ты, разумеется, собирался представить после того, как позволишь мне окончательно выставить себя невоспитанной? — спросила она ласково. Упрёк предназначался Рейнару, однако смотрела Сесилия только на меня.

— Госпожа Мур спасла мне жизнь, — ответил Рейнар. — Она будет гостить в Эшворте.

— Как благородно, — протянула Сесилия, и по её мягкой интонации невозможно было понять, хвалит она Рейнара или уже подсчитывает, во что ему обойдётся благодарность.

Сесилия спустилась на одну ступень и протянула руку. Я коснулась её пальцев, присев в реверансе. Кожа была мягкой, пахла розовым маслом.

— Леди Сесилия Вейн, — представилась она мелодичным, светским голосом. — Старая и, как видите, весьма терпеливая подруга этого неблагодарного человека. Мы все обязаны вам тем, что он вернулся. Особенно я.

Слова были безупречны. Только пальцы чуть сильнее сжали мои, а взгляд вновь задержался на плаще Рейнара, наброшенном поверх сундука. Последние два слова прозвучали как благодарность, но обозначали границу яснее запертой двери.

— Мне повезло оказаться рядом, — сказала я.

— Несомненно, — согласилась Сесилия и наконец отпустила мою руку. — Впрочем, о таком счастливом случае лучше расспросить за ужином. Мне не терпится узнать, каким образом незамужняя девушка оказалась одна в лесном доме и сумела сделать то, чего не смог вооружённый отряд.

Она говорила с живым любопытством, словно предлагала тему для приятной застольной беседы. Только вопрос был составлен слишком искусно: в нём одновременно подвергались сомнению моё положение, моя добродетель и рассказ о спасении Рейнара.

— Сесилия, — негромко произнёс он.

В его голосе не прозвучало угрозы, однако улыбка на её лице на мгновение застыла.

— Что? — Она невинно распахнула глаза. — Я хочу поблагодарить госпожу Мур как следует. Неужели любопытство теперь считается проступком?

— Когда ты заворачиваешь его в шёлк — почти всегда.

Рейнар сказал это сухо, но не привычно холодно. Он сделал полшага ко мне, будто собирался вновь подать руку, и тут же остановился, заметив собственное движение. Сесилия заметила тоже. Её улыбка вернулась — ещё красивее и опаснее прежней.

Она снова улыбнулась и повернулась к Рейнару.

— Ты должен немедленно показаться врачу. Я послала в город ещё вчера.

— Врача вызову, когда понадобится.

— Тебя нашли после нападения медведя. Разумеется, понадобится.

Сесилия взяла его под руку, словно вопрос был решён. Рейнар не отстранился. Я вдруг почувствовала себя лишней посреди двора, где все знали своё место, кроме меня.

Госпожа Марш подошла ближе.

— Прикажете проводить вас в комнаты, госпожа Мур?

Я посмотрела на Рейнара. Он уже освободил руку и сделал шаг ко мне.

— Сначала поговорим, — произнёс он. — Я объясню…

— Я устала с дороги, а вас ждёт ваша, хм.., любимая.

Мне удалось ответить спокойно. Я даже улыбнулась — не ему, а госпоже Марш.

— Дорога была долгой. Я хотела бы умыться и переодеться.

Рейнар остановился. Он не мог возразить, не превратив мою свободу в пустые слова сразу после торжественного объявления перед слугами.

— Разумеется, — сказал он.

Голос звучал ровно, однако взгляд оставался на моём лице. Я отвернулась первой. Госпожа Марш повела меня по лестнице. Рыжка бросилась следом, но остановилась возле Рейнара, не понимая, кого выбрать. Я свистнула. Собака посмотрела на него, потом на меня и всё-таки побежала вверх. Это была маленькая, почти недостойная победа. И я сразу устыдилась, что вообще воспринимаю её как победу.

Внутри Эшворт оказался ещё больше.

Парадный холл поднимался на два этажа. Пол был выложен чёрным и белым камнем, по стенам висели старые гобелены с охотничьими сценами, между колоннами стояли доспехи. Над широкой лестницей располагалось огромное окно, собранное из цветного стекла. Сквозь него падал синий и золотой свет, окрашивая ступени.

В доме пахло воском, сухими розами, древесным дымом и чем-то пряным — возможно, гвоздикой. Слуги двигались быстро и почти бесшумно. При нашем появлении они останавливались, кланялись госпоже Марш, а затем с любопытством смотрели на меня.

Я старалась не оглядываться.

— Западное крыло обычно закрыто летом, — объясняла экономка, поднимаясь по лестнице. — Но комнаты проветривают каждую неделю. Там тише, окна выходят на озеро. Молодой господин распорядился приготовить смежные покои.

— Смежные с чем?

Госпожа Марш слегка замедлила шаг.

— С комнатами молодого господина.

Я едва не споткнулась.

— Возможно, произошла ошибка.

— Господин Рейнар сам назвал комнаты перед отъездом Гидеона. Голубая спальня и малая гостиная западной анфилады. Между ними и хозяйскими покоями есть внутренняя дверь.

Собственная спальня Рейнара находилась рядом. После женщины в алом это знание не принесло радости — только новое смущение.

— Дверь запирается? — спросила я.

— С обеих сторон.

— Хорошо.

Экономка не выразила удивления. Лишь кивнула, будто именно такой вопрос ожидала.

Мы прошли длинной галереей. Из окон открывался вид на озеро и парк. На стенах висели семейные портреты. Мужчины в военных мундирах, женщины в шёлке, дети с серьёзными лицами. На многих повторялись голубые глаза Рейнара и тёмные волосы.

Я искала его портрет, но госпожа Марш свернула раньше.

Голубая спальня была больше всего нашего дома. Высокая кровать стояла на возвышении, над ней спускался полог из серо-голубого шёлка. У камина располагались два кресла и низкий столик. На стенах — светлые панели с росписью из серебряных ветвей. Окна выходили к озеру; вдали вода казалась стальной. Рядом находилась гардеробная, затем маленькая гостиная с письменным столом и книжным шкафом. На дальней стене я сразу заметила дверь без наружной ручки. Смежная.

Мои сундуки уже заносили лакеи. Они поставили вещи и вышли, не открывая. Гидеон исполнил распоряжение Рейнара точно.

— Горничная принесёт воду, — сказала госпожа Марш. — Ужин подают в восемь. Если вы слишком устали, можно накрыть здесь.

— Я поужинаю у себя.

Ответ прозвучал поспешно. Экономка посмотрела на синяк.

— Как пожелаете. Позвать врача?

— Не нужно. Я сама обработала раны.

— Молодой господин сказал то же самое о себе.

В её голосе появилось лёгкое неодобрение, и я впервые улыбнулась искренне.

— Тогда вы понимаете, с каким больным мне пришлось иметь дело.

— Господина Рейнара легче лечить без сознания.

Мы встретились взглядами. Госпожа Марш едва заметно улыбнулась в ответ. В этот момент она понравилась мне.

— Пришлите только воду, пожалуйста.

— И горничную. Вас обслужит Клара Норт. Она молода, но умеет молчать и не станет трогать вещи без разрешения.

— Я привыкла обходиться сама.

— Не сомневаюсь. Но ванна в Эшворте требует двух вёдер и знания характера крана. Позвольте Кларе хотя бы уберечь вас от потопа.

Спорить было бессмысленно. Я согласилась. Когда экономка ушла, я заперла дверь в коридор, затем подошла к смежной и повернула ключ. Замок щёлкнул громче, чем ожидалось. По другую сторону было тихо.

Я положила ладонь на дерево. Где-то там находилась спальня Рейнара. Возможно, он сейчас разговаривал с Сесилией. Возможно, снова целовал её. Мысль пришла сама, яркая и болезненная. Я отдёрнула руку.

Ревновать было нелепо. Рейнар ничего мне не обещал. Несколько дней назад он лежал без сознания на моём полу, вчера мы держались за руки возле огня. Между этими событиями не возникало договора, помолвки или даже поцелуя. Я сама попросила его остаться рядом, потому что боялась. Он проявил доброту. Доброе отношение мужчины не превращало его в мою собственность. Тем более мужчину, в настоящей жизни которого уже была другая женщина.

Я расстегнула дорожное платье и посмотрела на своё отражение в высоком зеркале. Передо мной стояла худенькая девушка с растрёпанной косой, усталым лицом и синяком на щеке. Серо-зелёная шерсть выглядела грубо и, признаться честно, убого на фоне шёлковых стен. На пальцах остались следы трав, ногти были коротко обрезаны.

Сесилия пахла розами, носила рубины и целовала Рейнара так, словно точно знала, какое удовольствие доставляет ему каждое движение. Я даже не знала, как следует целовать мужчину. Стыд пришёл следом за мыслью. Не за неопытность — маменька никогда не позволяла стыдиться того, что человек ещё не успел узнать. Стыдно было сравнивать себя с незнакомой женщиной ради внимания мужчины, который скрыл собственное имя.

В дверь постучали. Я торопливо накинула шаль. На пороге стояла девушка лет девятнадцати с двумя слугами, нёсшими медную ванну. Клара оказалась невысокой, веснушчатой, с густыми каштановыми волосами под белым чепцом. Она присела в реверансе, быстро оглядела меня и сразу отвела взгляд от синяка.

— Добрый вечер, госпожа Мур. Госпожа Марш велела помочь вам с дороги. Воду уже греют. Сундуки разбирать не стану, пока не скажете.

— Спасибо. Один сундук можно открыть. Одежда сверху.

Клара распорядилась установить ванну у камина, проверила кран и застелила ширму полотном. Слуги принесли горячую воду, затем холодную, пока над медью не поднялся пар. Всё происходило с такой быстротой, что я успела только наблюдать.

— Добавить лаванду или розовое масло? — спросила Клара, показывая два флакона.

Розы снова напомнили о Сесилии.

— Лаванду.

— Хороший выбор. От розового масла потом вся комната неделю пахнет, а леди Вейн всё равно требует по полфлакона.

Девушка произнесла это без злобы, обычным тоном слуги, обсуждающего привычки жильцов. Я постаралась ответить так же спокойно.

— Леди Вейн давно живёт в Эшворте?

— Приезжает часто. У неё комнаты в южном крыле.

— Она родственница семьи?

Клара взялась распускать мою косу и на мгновение замерла.

— Нет, госпожа.

Ответ был достаточно ясным.

— Понимаю.

В зеркале я увидела, как горничная прикусила губу. Она знала больше, но обещала госпоже Марш молчать — и действительно умела.

— Молодой господин хороший, — сказала Клара после паузы. — Иногда резкий. Но жалованье платит вовремя, семьи погибших не забывает и никого из девушек не обижает. Вы не думайте дурного.

— Я ничего не думаю.

— Конечно, госпожа.

По её лицу было видно, насколько неубедительно прозвучали мои слова.

Я отпустила Клару на время купания. Горячая вода смыла дорожную пыль, но не смогла избавить от воспоминания о дворе. Я долго сидела в ванне, слушая, как потрескивает огонь. Щёку ломило, ладонь саднила под новой повязкой. После всего пережитого ревность казалась мелкой, почти неприличной болью. И всё же именно она мешала дышать.

Рейнар ответил на поцелуй. Не оттолкнул, не удивился. Рука сразу нашла талию Сесилии, будто знала это место. Я погрузилась в воду до подбородка и закрыла глаза. Он имел право. Это повторяла разумная часть меня. Другая вспоминала его слова: «Я здесь». Его ладонь, переплетённую с моей. Его обещание не исчезнуть без объяснения.

Обещание он не нарушил. Просто я услышала в нём больше, чем было сказано. Клара вернулась, помогла вымыть волосы и принесла чистое домашнее платье из моего сундука. Она ни разу не спросила о синяке. Только предложила холодный компресс и сообщила, что знает кухонное средство от припухлости — сырой картофель с молоком.

— Я использую окопник, — сказала я.

— Правда помогает?

— Лучше картофеля. Но хуже времени.

— У вас много трав.

— Я лечила людей в Уиткомбе.

Глаза Клары загорелись любопытством.

— Значит, вы лекарка?

— Я не врач. Только умею помогать с простыми болезнями, родами и ранами.

— Здесь есть лазарет для слуг. Доктор приезжает дважды в неделю, а в остальные дни там одна сестра Агнес. Ей бы помощь пригодилась.

Я посмотрела на неё внимательнее.

— Кто болен?

— Сейчас никто тяжело. У поварёнка ожог, конюх повредил плечо, у старой прачки кашель. Но осенью всегда прибавляется.

Впервые с момента приезда я увидела в огромном доме место, которое понимала. Не бальный зал, не галереи и не роскошные спальни — обычную комнату, где людям было больно и требовались чистые руки.

— Завтра покажете дорогу?

Клара улыбнулась.

— Конечно, госпожа.

Она высушила мои волосы у огня, помогла надеть платье и разложила только необходимые вещи. Остальные сундуки остались заперты. Медальон я достала сама и надела под ворот, ближе к телу. Когда всё было готово, за окнами уже стемнело. На маленьком столе накрыли ужин: бульон с зеленью, запечённая форель, белый хлеб и тушёные яблоки с корицей. Еды хватило бы на четверых.

Я не чувствовала голода, однако заставила себя поесть. Маменька считала отказ от еды бесполезным способом страдать: горе не уменьшается, только человек становится слабее. Клара зажгла свечи и спросила, нужно ли что-нибудь ещё.

— Нет. Идите ужинать.

— Я буду в комнате через коридор. Позвоните, если понадобится.

Она показала шнур колокольчика и ушла.

Я осталась одна. Эшворт жил за стенами. Где-то закрывались двери, шагали слуги, звенела посуда. Издалека доносилась музыка — кто-то играл на клавесине медленную знакомую мелодию. Возможно, Сесилия. Я подошла к книжному шкафу. Там стояли поэмы, путевые записки и несколько романов. Выбрала книгу, села у камина и прочитала одну страницу пять раз, не поняв ни слова.

В смежную дверь постучали. Три негромких удара. Я замерла. Сердце узнало посетителя раньше разума.

— Элиза?

Голос Рейнара звучал приглушённо через дерево. Я могла не отвечать. Дверь была заперта с моей стороны. Он сам приказал всем в доме признать мою свободу.

— Я устала, — сказала я.

— Мне нужно объяснить.

— Сегодня не нужно.

За дверью стало тихо.

— Хорошо, — произнёс он после паузы. — Но хотя бы скажите, что с вами всё в порядке.

Я посмотрела на нетронутую половину ужина, на чужую комнату и собственные сундуки.

— Со мной ничего не случилось.

Это не было ответом, которого он просил, и мы оба это поняли.

— Элиза…

— Спокойной ночи, Рейнар.

Он не ушёл сразу. Я слышала едва заметный скрип половицы и представляла, как он стоит, положив ладонь на другую сторону двери. Потом шаги отдалились. Мне захотелось повернуть ключ и позвать его назад. Вместо этого я вернулась в спальню. Рыжка устроилась на ковре возле кровати, но вскоре подняла голову. Со стороны коридора послышался женский смех. Лёгкий, низкий, уверенный. Сесилия прошла мимо моей двери. Через несколько секунд её голос прозвучал дальше, возле комнат Рейнара.

— Ты прячешься от меня весь вечер. После того как заставил оплакивать себя три дня, это невежливо.

Я не услышала ответа. Возможно, он говорил тихо. Потом закрылась дверь. Смежная стена молчала. Я легла, распустила полог и погасила свечу. В темноте было легче не сравнивать серо-зелёное платье с алым шёлком и деревенскую лекарку с леди Вейн. Но легче не означало легко.

Я ревновала. Признание пришло без красивых слов. Не любовь, не судьба и не право на мужчину — простая жгучая ревность к женщине, которая знала его дольше, стояла ближе и могла войти в его комнату без стука.

Мне хотелось плакать, но слёз не было. Только неприятная тяжесть в груди и злость на собственную глупость. Рейнар ничего мне не обещал. Я повторила это один раз. Потом второй. На третьем повторении слова окончательно потеряли смысл. За стеной не раздавалось ни звука. Глаза слипались сами собой, и я всё-таки уснула.

Я проснулась неожиданно и будто бы от толчка.

Я лежала под пологом и слушала тишину, в которой воображение успевало создать гораздо больше, чем могло происходить на самом деле. Сесилия вошла в комнаты Рейнара. Это ещё не означало, что она осталась у него. Возможно, они разговаривали. Возможно, спорили о его исчезновении. Возможно, дверь, которую я слышала, вела вовсе не в спальню, а в коридор.

Разум предлагал одну возможность за другой, словно добросовестный торговец, пытающийся подобрать мне утешение по средствам.

Потом Сесилия рассмеялась.

Звук прошёл сквозь стену — тихий, приглушённый, слишком близкий. Следом раздался низкий голос Рейнара. Слов я не разобрала, но интонацию узнала. Так он говорил возле огня, когда хотел смягчить приказ, и у телеги, когда дразнил меня за смущение.

Мне не принадлежала ни одна из этих интонаций. Я просто успела ошибочно принять некоторые за особенные.

Я перевернулась на другой бок и натянула одеяло до ушей.

Смешно. Стена была толстой, покои — огромными. Если не прислушиваться, ничего не услышишь. Следовало закрыть глаза, вспомнить, что Рейнар свободен и что Сесилия появилась в его жизни задолго до медведя, лесного дома и подгоревшей каши.

Я закрыла глаза.

За стеной что-то упало. Сесилия коротко вскрикнула, потом снова засмеялась — уже тише. Мужской голос ответил ей. В тишине, наступившей после, послышался скрип кровати.

Я села. Сомнений больше не осталось.

Щёки горели так, словно это меня застали за чем-то неприличным. Я знала, что происходит между мужчиной и женщиной. Маменька никогда не прятала необходимые знания за сказками о цветах и пчёлах. Я помогала роженицам, принимала детей и слышала достаточно откровенных жалоб замужних женщин. Но знать вообще и слышать конкретного мужчину за стеной оказалось совершенно разными вещами. Особенно если ночью я сама лежала у него на груди.

Скрип повторился. Тихий женский стон был почти сразу заглушён — поцелуем или ладонью, я не хотела представлять. И всё равно представила.

У Рейнара были опытные руки. Я знала их силу, тепло и осторожность. Знала, как его ладонь двигалась по моей спине поверх одеяла, как пальцы переплетались с моими. Теперь эти же руки касались Сесилии без преграды из шерстяной ткани и страха.

Боль оказалась острой, почти телесной.

Я встала с кровати.

Рыжка подняла голову. В слабом свете углей её глаза блеснули жёлтым.

— Мы не обязаны это слушать, — прошептала я.

Собака зевнула. У неё не было ни ревности, ни представлений о приличиях. Однако она всё-таки поднялась, когда я надела чулки, натянула поверх рубашки платье и набросила шаль. Уходить из собственной комнаты из-за чужой любовной встречи было унизительно. Остаться и ждать окончания — ещё хуже.

Я взяла свечу, тихо открыла дверь в коридор и вышла. За спиной продолжала звучать приглушённая жизнь, не имевшая ко мне никакого отношения.

Коридор западного крыла был пуст. Ночные лампы горели через одну, оставляя между ними длинные полосы темноты. Днём Эшворт казался строгим и величественным. Ночью стал чужим лабиринтом из лестниц, галерей и закрытых дверей.

Я не знала, куда иду. Хотелось найти место, где можно просидеть до утра, не объясняя слугам, почему гостья молодого господина бродит по дому в ночном платье. Малая гостиная не подходила: от покоев Рейнара её отделяла та же стена. Парадные комнаты наверняка запирали. Оставались кухня, часовня или библиотека.

Кухню я нашла бы по запаху даже в незнакомом замке. Но там ночевали поварята и дежурные слуги. В часовне следовало молиться, а я сейчас могла предложить Создателю только несколько сердитых вопросов.

Значит, библиотека. Госпожа Марш не успела показать дорогу. Я помнила лишь книжные шкафы в малой гостиной и портретную галерею. Пришлось идти наугад. Рыжка трусила рядом, когти тихо стучали по каменному полу. На первой лестнице мы встретили лакея с подносом. Молодой человек замер, увидев меня, но быстро поклонился.

— Госпожа Мур? Вам что-нибудь нужно?

— Библиотека.

Он посмотрел на свечу, мою шаль и собаку.

— Сейчас?

— Книги после полуночи не меняют содержания.

Лакей, кажется, не нашёл возражения.

— По галерее до конца, затем вниз на один этаж. Двойные дубовые двери справа.

— Благодарю.

— Принести дрова? Там вечером не топили.

— Не нужно.

Он снова поклонился и ушёл. Возможно, через четверть часа весь нижний этаж будет знать, что деревенская гостья отправилась читать среди ночи. Это всё же лучше, чем правда.

Путь оказался длиннее, чем я ожидала. Портретная галерея тянулась через всё главное здание. В темноте лица предков казались живыми: мужчины следили за мною суровыми глазами, женщины поджимали губы, дети держали собак, которые были породистее Рыжки и вели себя достойнее.

Я замедлила шаг возле одного портрета.

Молодой Рейнар стоял рядом с креслом, в котором сидел светловолосый мужчина с короной на груди — не королевской, а герцогской, если верить старой книге о геральдике. Рейнару на портрете было лет шестнадцать. Он уже тогда был высоким, но ещё худым, с угловатыми плечами и упрямо поднятым подбородком. Рядом стояла красивая темноволосая женщина, положив ладонь ему на плечо. Его мать, вероятно.

Под рамой имелась латунная табличка, но надпись стёрлась от времени или была намеренно снята. Я подняла свечу выше. На груди женщины сиял медальон с коронованным волком.

Дом Рейнара. Его семья. Его настоящая жизнь. Глядя на юношу с портрета, трудно было представить мужчину, спавшего на полу у моего очага. Ещё труднее — человека за стеной рядом с Сесилией.

Я пошла дальше. Библиотеку выдали двери. Две высокие створки были украшены резьбой: ветви дуба, птицы и раскрытые книги. Одна дверь оказалась не заперта. За нею лежал целый мир.

Моя свеча освещала лишь ближайший круг — длинный стол, кожаные кресла, глобус и два шкафа. Дальше поднимались стеллажи высотой в два этажа. Вдоль верхней галереи тянулась резная балюстрада, к ней вели узкие винтовые лестницы. Передвижные лестницы стояли на медных колёсах. Между окнами висели карты, в дальнем конце угадывался камин.

Книг было больше, чем людей в Уиткомбе.

Я вошла и забыла на мгновение, почему пришла. У маменьки имелось сорок семь книг. Я знала каждую на ощупь, помнила пятна, вырванные страницы и запах переплётов. Здесь сорок семь томов занимали одну полку. Рядом стояли сотни таких полок: история, право, медицина, ботаника, путешествия, философия, математика. Надписи были на общем языке, латыни, французском и ещё нескольких, которых я не узнала.

Рыжка обнюхала ножку стола и улеглась на ковёр. Я поставила свечу в подсвечник, прошла между стеллажами и провела пальцами по корешкам. Тревога отступила.

Книги ничего от меня не хотели. Им было безразлично, умею ли я носить алый шёлк, красиво ли целуюсь и какое место занимаю в доме. Они открывались всякому, кто способен прочитать строки, и не меняли содержания в зависимости от происхождения читателя. Я нашла раздел медицины и вскоре перестала замечать холод.

На нижней полке стояло новое издание труда о воспалении ран. Рядом — атлас человеческого тела с цветными рисунками, настолько точными, что я долго разглядывала строение плечевого сустава. Ещё выше обнаружился сборник наблюдений столичного врача о родильной горячке. Автор предполагал, что болезнь переносят на руках сами лекари, если переходят от вскрытия умерших к роженицам, не вымывшись.

Мысль казалась очевидной и одновременно страшной. Сколько женщин погибло из-за рук, призванных помогать?

Я устроилась на ковре между стеллажами, поднесла книгу ближе к свече и принялась читать.

Через несколько глав автор сослался на более ранний труд, и я отправилась искать его по каталогу. Каталог занимал небольшой стол возле центральной колонны. На нём стояли узкие деревянные ящички с карточками, распределёнными по буквам и предметам. Система была настолько разумной, что я испытала почти личную благодарность к человеку, который её придумал.

Нужный труд обнаружился на верхней галерее. Я поднялась по винтовой лестнице, оставив свечу в защитном фонаре, и прошла вдоль балюстрады. Сверху библиотека казалась ещё огромнее. Полки расходились правильными рядами, между ними лежали островки света, а за высокими окнами ночь прижималась к стеклу.

В медицинском разделе второго яруса книги стояли вперемешку с гербариями. Один том оказался слишком большим для полки и лежал горизонтально. Я открыла его из любопытства.

Между страницами сохранились высушенные растения: лаванда, полынь, девясил, листья малины, цветы боярышника. Под каждым образцом аккуратной женской рукой были записаны место и день сбора, свойства и дозировка. Некоторые пометки спорили с печатным текстом.

«Не давать детям — вызывает сильный жар».

«При родах действует медленнее спорыньи, зато безопаснее».

«Проверено в приюте святой Анны».

Я наклонилась ближе. Записи напоминали тетради маменьки — не почерком, а привычкой не доверять книге только потому, что её написал человек с учёной степенью. На внутренней стороне обложки стояли инициалы: «Э. В.» и маленький рисунок волка.

Возможно, гербарий принадлежал матери Рейнара. Женщине с портрета.

Я отнесла том к столу и положила рядом с медицинским трактатом. Если госпожа Марш разрешит, днём можно будет расспросить, кто делал пометки. Впервые Эшворт показался не только домом Рейнара и Сесилии. Здесь когда-то жила женщина, собиравшая травы, спорившая с врачами и помогавшая в приюте. След её руки сохранился на странице, как след маменьки — в моих книгах.

Рядом с гербариями стояли хозяйственные журналы. В одном записывали расходы кухни за сорок лет: сколько муки уходило зимой, когда солили окорока, в каком году яблоки погубил ранний мороз. Между строгими столбцами попадались рецепты. Повар, ведший книгу, не признавал точных мер и писал: «взять масла с добрый орех», «вина сколько тесто примет», «корицы не жалеть, если господа не видят счёта».

Я улыбнулась и переписала рецепт миндального пирога с грушами. Внизу страницы другой рукой было добавлено: «Молодой господин съел начинку до того, как пирог отправили в печь. В следующий раз поставить лакея у двери».

Дата стояла шестнадцатилетней давности.

Значит, Рейнару тогда было около тринадцати. Я представила серьёзного мальчика с портрета, тайком ворующего сладкий миндаль, и образ не пожелал соединяться с мужчиной, отвечавшим на поцелуй леди Вейн.

Глупое сердце снова нашло способ причинить себе боль даже среди кухонных счетов.

Я закрыла журнал и вернулась к лекарствам.

Страница за страницей возвращали мне способность дышать. Вместо Сесилии существовали наблюдения, даты и случаи. Вместо скрипа кровати — рассуждения о чистом белье, кипячёной воде и проветривании. Я нашла лист бумаги и стала выписывать главное, чтобы потом сравнить с тетрадями маменьки.

Время прошло незаметно.

Свеча оплыла. Ноги замёрзли, спина устала. Я всё-таки поднялась и нашла камин. Дрова лежали в корзине, трут и кресало — на полке. Лакей предлагал помощь не зря: камин оказался большим, тяга капризной, а поленья сырыми. После нескольких попыток огонь всё же занялся.

Я передвинула кресло ближе, взяла вторую книгу и укрыла колени шалью.

В доме давно стихли шаги. Ни часов, ни колокола я не слышала. Только ветер касался высоких окон, а где-то в стенах потрескивало старое дерево.

Любовники тоже, должно быть, уснули. Мысль вернулась без приглашения. Теперь она болела тупее, но глубже.

Я пыталась понять, что именно меня ранило. Не сам поступок Рейнара — он не давал обета верности. Не Сесилия — она даже не знала, что в лесном доме между нами возникла хрупкая близость. Возможно, дело было в том, как быстро всё это оказалось ничтожным. Для меня ночь у огня стала событием, которое я перебирала в памяти. Для него, вероятно, всего лишь добротой к напуганной женщине.

Утром он вернулся в собственный мир и продолжил жизнь с того места, где она остановилась. А я по глупости решила, что тоже получила в ней место. На глаза навернулись слёзы. Я сердито вытерла их краем шали. Плакать из-за мужчины, которого знала меньше двух недель, было унизительно. Плакать в его библиотеке — почти расточительно: столько книг вокруг, а я тратила зрение на Сесилию.

Я снова открыла медицинский трактат.

Строки расплывались.

— Глупая, — сказала я себе шёпотом.

Рыжка подняла голову, подошла и положила морду мне на колени.

— Нет, не ты.

Она вздохнула и закрыла глаза. Я гладила рыжую шерсть, пока слёзы не прекратились.

Спать не собиралась. Хотела дождаться рассвета, вернуться в комнаты прежде, чем поднимутся слуги, умыться и сделать вид, будто ночь прошла спокойно. Но кресло было глубоким, огонь — тёплым, а усталость последних дней накопилась тяжелее любого сундука. Я прочитала ещё две страницы. Потом текст исчез.

Проснулась от мужского голоса.

— Элиза.

Сначала я не поняла, где нахожусь. Над головой темнели книжные полки, возле лица пахло шерстью, кожей и знакомым лесным дымом. На плечах лежал тяжёлый мужской камзол.

Рейнар стоял перед креслом. Он был одет небрежно: рубашка застёгнута не на все пуговицы, шейный платок отсутствовал, волосы падали на лоб. На лице лежала такая ярость, что я мгновенно проснулась.

— Что случилось?

— Это я хотел спросить.

Голос звучал тихо и опасно. Позади него стояли Гидеон, госпожа Марш и двое лакеев с фонарями. Все выглядели так, будто не спали половину ночи. Клара прижимала к груди мою зимнюю накидку. Увидев, что я открыла глаза, девушка облегчённо выдохнула.

За окнами только начинало светать.

— Почему вы все здесь? — спросила я.

Рейнар несколько мгновений смотрел на меня, словно вопрос показался невероятным.

— Потому что ваша постель пуста, накидка осталась в комнате, а дверь в коридор не заперта.

— Я ушла читать.

— Ночью.

— Книги доступны и ночью.

Он сжал челюсть. За его спиной Гидеон отвёл взгляд, вероятно, пряча улыбку или раздражение.

— Мы обыскали дом, парк и берег озера, — продолжил Рейнар. — Конюхи проверяют дорогу. Стража поднята.

Я посмотрела на людей с фонарями. Теперь стало понятно, почему все так измучены.

— Простите, — сказала я госпоже Марш. — Я не думала, что меня станут искать.

Экономка открыла рот, но Рейнар ответил первым:

— После нападения в вашем доме и покушения на меня вы не думали, что исчезновение из запертой спальни кого-нибудь встревожит?

Стыд сменился раздражением.

— Я не исчезла. Прошла по коридору в библиотеку.

— Никому не сказав.

— Не хотела будить слуг из-за желания почитать.

— Лакей видел вас. Решил, что вы вернулись в комнаты через час.

— Значит, хотя бы один человек знал, где я.

— Знал, где вы были несколько часов назад.

Он говорил резко, но за гневом теперь проступало другое. Под глазами темнели круги, на виске пульсировала жилка, руки были сжаты. Рейнар испугался. Не рассердился из-за нарушенного порядка — действительно боялся, что со мной что-то случилось.

Это знание согрело и тут же причинило новую боль. Ночью он делил постель с Сесилией. Под утро искал меня. В его мире обе вещи, очевидно, не противоречили друг другу.

Я сняла камзол с плеч.

— Его положили вы?

— Здесь холодно.

Ответ прозвучал грубее, чем требовалось. Он забрал одежду и надел, будто пожалел о проявленной заботе.

— Я вернусь в комнаты, — сказала я.

Клара подбежала с накидкой. Рейнар протянул руку, помогая подняться, но я оперлась о кресло. Ноги затекли, перед глазами на мгновение потемнело. Он всё-таки схватил меня за локоть.

— Осторожно.

— Я справлюсь.

— В этом я уже убедился.

Фраза была колкой. Прежде я бы ответила тем же. Теперь не хотелось играть в привычную перебранку, за которой можно спрятать что угодно.

Я высвободила руку.

— Госпожа Марш, ещё раз прошу прощения за беспокойство. Я не знала распорядка дома и должна была оставить записку.

— Главное, что вы нашлись, — ответила экономка, бросив на Рейнара предостерегающий взгляд. — Клара проводит вас.

— Я провожу, — сказал он.

— В этом нет необходимости.

— Элиза.

— Молодой господин, — вмешался Гидеон мягко, — капитан стражи ждёт распоряжений. Если поиски закончены, людей следует отпустить.

Рейнар посмотрел на него. Гидеон выдержал взгляд с невозмутимостью человека, много лет направлявшего своего господина туда, куда тот сам идти не желал.

— Отпустите, — приказал Рейнар. — И передайте капитану, что тревога ложная.

— Сию минуту.

Гидеон увёл лакеев. Госпожа Марш отправилась следом. Клара осталась рядом со мной. Рейнар стоял между стеллажами, явно не желая уходить, но и не находя слов, которые не прозвучали бы новым приказом. Я взяла со стола медицинский трактат.

— Эту книгу можно унести?

Он моргнул, не ожидая вопроса.

— Конечно.

— Тогда мне понадобится бумага и чернила. Я хочу сделать выписки.

— Библиотека в вашем распоряжении.

— Благодарю.

Я присела в коротком реверансе и пошла к двери.

— Элиза, подождите.

Пришлось остановиться. Рейнар подошёл ближе. При дневном свете я заметила на его воротнике длинный золотистый волос. Возможно, Сесилии. Возможно, мой — после дороги. Я не собиралась выяснять. Его взгляд задержался на моём лице.

— Вы плакали.

— Я мало спала.

— Это не ответ.

— Другого пока не дам.

Я вернула ему собственные слова. Он понял и отступил.

По дороге в западное крыло Клара молчала. Только возле моей двери спросила, приготовить ли ванну. Я отказалась: хотелось лишь умыться и лечь. Но спальня встретила смятой постелью и слишком ясным воспоминанием о звуках за стеной.

Смежная дверь оставалась заперта. Я положила книгу на стол и подошла к окну. Внизу гасили фонари, стражники возвращались к воротам, конюхи вели осёдланных лошадей обратно в стойла. Из-за моего исчезновения подняли целый дом.

— Он очень испугался, — тихо сказала Клара, расправляя одеяло.

— Молодой господин?

— Когда увидел пустую комнату. Сначала решил, что вы вышли в сад. Потом нашли незапертую дверь и… — Она запнулась. — Я никогда не видела, чтобы он так кричал на стражу.

— На меня он тоже кричал.

— Потому что нашёл живой.

Я посмотрела на горничную.

— Это не оправдание дурным манерам.

— Нет, госпожа. — Клара опустила глаза, пряча улыбку. — Но иногда объяснение.

Мне не хотелось объяснять Рейнара. В его жизни и без того находилось достаточно людей, готовых это делать.

— Принесите завтрак позже. Сейчас я посплю.

Клара задёрнула шторы и ушла. Я легла поверх покрывала. Сон не приходил. В голове сталкивались страх Рейнара, золотистый волос на воротнике, его камзол на моих плечах и резкое «в этом я уже убедился».

Он был зол на меня за то, что сам испугался. Удобно. Через некоторое время в смежную дверь постучали. Я не ответила.

— Элиза, я знаю, что вы не спите.

— Тогда зачем стучите?

— Потому что дверь заперта.

— Именно для этого существуют замки.

За деревом послышался тяжёлый выдох. Когда Рейнар заговорил снова, резкость исчезла из его голоса, оставив после себя глухую усталость.

— Я не собираюсь спорить с замком, Элиза. Мне достаточно услышать, что вы действительно здесь и с вами всё в порядке. Но я хочу понять, почему вы ушли через весь дом среди ночи, никого не предупредив.

Я села на кровати и обхватила колени. Правду отделяла от меня только тонкая деревянная дверь. Можно было сказать, что за стеной смеялась Сесилия, что потом заскрипела кровать, а воображение оказалось намного беспощаднее любых звуков. Но такое признание ничего бы не изменило. Рейнар не обещал мне верности, я не имела права её требовать, а собственную боль не собиралась класть перед ним на ладонь для любопытного разглядывания.

— Я не могла уснуть и пошла искать книгу, — ответила я наконец. — Это неразумно, признаю. В следующий раз оставлю Кларе записку.

— В вашей гостиной стоят книги.

— Три сборника проповедей, описание охоты на лис и родословные северных семейств. Даже бессонница не заслуживает такого наказания.

Несколько мгновений за дверью было тихо. Потом Рейнар неожиданно усмехнулся — коротко, будто смех вырвался прежде, чем он успел его остановить.

— Вы подняли на ноги полсотни человек из-за плохого выбора книг и ещё находите силы оскорблять моих предков.

— Ваши предки переживут. Они записаны в четырёх томах и занимают лучшую полку.

— А я, по-вашему, переживу всё остальное?

Вопрос прозвучал уже не насмешливо. Я замерла, не понимая, что именно он имеет в виду, но Рейнар не стал объяснять.

— Когда я увидел пустую постель, — продолжил он после паузы, — то решил, что вас похитили. Потом — что вы одна ушли из Эшворта. После случившегося в лесном доме оба предположения показались достаточно правдоподобными, чтобы я потерял терпение. Это не оправдывает моего тона в библиотеке, но объясняет его.

Так говорил человек, не привыкший оправдываться вовсе. Слова давались ему трудно, и оттого сердиться становилось опасно: вместо обиды появлялось желание открыть дверь, увидеть его лицо и сказать, что он зря боялся. Я крепче сцепила пальцы на коленях.

— Я не хотела вас тревожить. Но сейчас мне действительно нужно побыть одной.

Рейнар не потребовал объяснений. Не напомнил, что дом принадлежит ему, и не попробовал открыть дверь своим ключом. Он лишь тихо постучал костяшками по дереву, словно отвечая на прикосновение, которого между нами не было.

— Хорошо. Отдыхайте. И если снова пожелаете исследовать Эшворт ночью, разбудите хотя бы собаку. Она умнее большей части моей стражи и почти наверняка сообщит, где вас искать.

— Рыжка спала у камина. Я не хотела её будить.

— Разумеется. Собаку вы пожалели.

В его голос вернулась сухая ирония, но настоящей злости уже не осталось. Шаги удалились по смежной гостиной, затем закрылась дальняя дверь. Я легла и натянула одеяло до подбородка. Победы не было. Я сохранила тайну, но от этого сердце не перестало болеть.

Через час пришла госпожа Марш. Экономка принесла завтрак сама, хотя обычно этим занималась Клара, и поставила поднос на стол с осторожностью человека, которому поручено не только накормить гостью, но и убедиться, что та не исчезнет снова.

— Молодой господин распорядился открыть вам доступ во все книгохранилища Эшворта, — сообщила она, снимая серебряную крышку с тарелки. — Также велел передать это.

На её ладони лежал старый бронзовый ключ с потемневшей розой на головке.

— Что он открывает?

Госпожа Марш не сразу ответила. Провела большим пальцем по металлическому лепестку и только потом положила ключ рядом с моей чашкой.

— Кабинет покойной леди Элеоноры в восточном крыле. После её смерти туда входили лишь я и молодой господин. Комната осталась почти такой, какой была при хозяйке: книги, гербарии, записи о лазарете и деревенской школе.

Я подняла на неё глаза. В голосе экономки не было ревности за доверенное ей прошлое, но чувствовалось удивление. Возможно, Рейнар отдал мне не просто удобную комнату с медицинскими книгами, а часть дома, к которой не подпускал посторонних.

— Почему он решил, что мне следует туда войти?

— Молодой господин редко объясняет причины своих распоряжений, — сухо заметила госпожа Марш. Затем её строгое лицо чуть смягчилось. — Но сегодня он спросил, кто оставил в библиотеке раскрытым гербарий его матери. Я сказала, что книгу нашли рядом с вами. После этого он снял ключ со своей связки.

— Я не могу принять такую вещь без разговора с ним.

— Можете. Вернуть — тоже можете, если вам непременно хочется обидеть человека, который впервые за девять лет позволил кому-то работать в комнате своей матери.

Упрёк был произнесён всё тем же ровным голосом, и потому подействовал лучше горячей речи. Я взяла ключ. Металл согрелся в ладони не сразу.

— Благодарю. Я буду осторожна со всеми бумагами.

— Именно это я ему и сказала.

Госпожа Марш направилась к двери, но я всё-таки остановила её вопросом, мучившим меня с приезда:

— Леди Сесилия давно живёт в Эшворте?

Экономка обернулась. Ни любопытства, ни осуждения на её лице не появилось.

— Леди Вейн здесь не живёт. Она приезжает по приглашению и иногда остаётся на несколько недель. Остальное вам лучше спросить у молодого господина или у неё самой. Я отвечаю за ключи, бельё и порядок в доме, а не за надежды его гостей.

Это был вежливый и вполне заслуженный отказ сплетничать. Я кивнула, спрятала ключ в карман и пообещала больше не тревожить экономку вопросами, на которые она не обязана отвечать.

Поспать мне снова не позволили. Не прошло и четверти часа, как в коридоре послышались тяжёлые шаги, приглушённые мужские голоса и сердитый шёпот Клары, тщетно пытавшейся заставить кого-то не задеть дверной косяк. Затем створки распахнулись, и в спальню один за другим вошли четверо лакеев. Они несли два больших дорожных сундука, обитых тёмной кожей, три плоских короба и длинный футляр, перевязанный зелёным шнуром.

Я отложила чашку. Первый сундук поставили возле гардеробной, второй — у подножия кровати. Короба заняли свободное место у стены. Следом вошли госпожа Марш, Клара и две незнакомые женщины с лентами для мерок на шеях. Последним появился Рейнар.

Он уже успел привести себя в порядок: волосы были зачёсаны назад, ворот рубашки застёгнут, тёмный камзол сидел без единой складки. Только усталость под глазами напоминала о ночных поисках. На золотистый волос, замеченный мною в библиотеке, я смотреть не собиралась. Разумеется, его уже не было.

— Что это? — спросила я, когда лакеи, поклонившись, вышли.

Рейнар оглядел множество вещей с таким выражением, будто сам видел их впервые и уже подозревал хозяйственную часть замка в чрезмерном усердии.

— Судя по количеству, госпожа Марш решила одеть небольшое женское войско, — произнёс он, переводя взгляд на экономку. — Я распорядился доставить необходимое.

— Это и есть необходимое, — невозмутимо возразила госпожа Марш. Она вынула из кармана связку ключей и открыла первый сундук. — Молодой господин велел ни в чём не ограничиваться, а потом, вероятно, представил себе одно платье и пару башмаков. Мужчины обычно считают, что женщина появляется на свет полностью одетой и меняет наряды каким-то природным чудом.

Уголок рта Рейнара дрогнул, но спорить он не стал. Клара, прятавшая улыбку, подняла крышку второго сундука. По комнате разлился запах новой шерсти, кедровой стружки и лаванды.

Сверху лежало зимнее манто из густого тёмно-зелёного сукна, подбитое серым мехом. Рядом поместили муфту и такой же меховой воротник, который можно было снимать в тёплые дни. Под манто обнаружился осенний редингот цвета спелой сливы — строгий, приталенный, с двумя рядами обтянутых тканью пуговиц, — непромокаемый дорожный плащ, шерстяная накидка с капюшоном и короткая куртка для верховой езды.

— Мне это не нужно, — сказала я слишком поспешно.

— В Эшворте дожди начинаются через две недели, а первый снег иногда выпадает до конца осени, — заметил Рейнар. Он стоял у камина, опираясь ладонью на резную полку, и говорил спокойно, но я уже знала эту особенную неподвижность. Так он выглядел, когда заранее ожидал сопротивления. — Ваш плащ годится для сухого сентября. В ноябре в нём можно либо не выходить из комнаты, либо простудиться.

— Я умею шить и могу переделать свои вещи.

— Из чего? Из воздуха?

Вопрос прозвучал резче, чем требовалось. Рейнар коротко прикрыл глаза, сдерживая раздражение, и продолжил уже мягче:

— Вы привезли два повседневных платья, одно домашнее и одежду для работы. Я видел, как вы собирались. Тёплые вещи остались в лесном доме, а возвращаться туда сейчас небезопасно. Даже если бы было иначе, чинить старый плащ до тех пор, пока он не превратится в новый, — сомнительный способ провести осень.

Я промолчала. Он оказался прав, что раздражало сильнее самих сундуков.

Во втором коробе лежала обувь: прочные кожаные полусапожки на низком каблуке, более изящные ботинки с рядом крошечных пуговиц, мягкие домашние туфли и туфли для вечера. Каждую пару прислали в двух размерах. На дне нашлись шерстяные и шёлковые чулки, подвязки, перчатки для прогулок и тонкие лайковые перчатки, которые я не решилась бы надеть даже в церковь — настолько нежной казалась кожа.

— Обувщик оставил колодку, — деловито сообщила госпожа Марш. — Какая пара сядет лучше, ту и оставим. Остальное вернут в город. Верхнюю одежду тоже следует примерить. Госпожа Фаррел и её помощница подгонят рукава и талию.

Одна из портних поклонилась. Значит, наряды не были тайным чудом, законченным за одну ночь. Рейнар отправил распоряжения заранее — вероятно, ещё до того, как карета добралась до Эшворта, — а из городской лавки привезли готовые вещи и незаконченные платья, которые только предстояло посадить по фигуре.

Госпожа Фаррел сняла полотно с длинного футляра. Внутри висели три платья, смётанные крупными стежками: тёмно-синее шерстяное для холодных дней, серо-зелёное прогулочное и мягкое коричневое для дома. Ткани были добротными, цвета — спокойными. Ни алого шёлка, ни золотых оборок, ни попытки превратить меня в придворную куклу.

Это смутило сильнее роскоши. Кто-то не просто велел купить женские вещи, а подумал, какие я соглашусь носить.

— Цвета выбирала госпожа Марш? — спросила я.

— Два первых — да, — ответила экономка. — Коричневое велел добавить молодой господин. Сказал, в похожем вы работали дома и не станете бояться испачкать рукав лекарством.

Я невольно посмотрела на Рейнара. Он нахмурился, словно экономка разгласила военную тайну.

— Коричневая шерсть практична, — сухо пояснил он. — Не приписывайте мне познаний, которых у меня нет.

— Как вам угодно, господин.

Сдержать улыбку всё же не удалось. Она появилась лишь на мгновение, однако Рейнар заметил. Напряжение в его лице ослабло, и на короткий миг передо мной снова оказался мужчина из лесного дома — растрёпанный, насмешливый, удивительно живой. Потом я вспомнила звуки за стеной, и улыбка исчезла сама.

Клара тем временем добралась до нижних отделений сундука. Там лежали тонкие льняные сорочки с закрытым воротом, несколько ночных рубашек, нижние юбки, тёплая стёганая юбка, простые корсеты без чрезмерно жёстких вставок, кармашки на завязках и стопки нового белья. Всё было отделано скромным кружевом и мелкой вышивкой. Никаких вызывающих лент, зато швы оказались ровными, полотно — мягким, а каждая вещь была рассчитана на ежедневное употребление, а не на любование.

Я провела пальцами по краю ночной рубашки. За всё время жизни с маменькой у меня их было две: одна на мне, другая сохла после стирки. Обе мы шили сами, экономя каждый обрезок полотна. Здесь только ночных рубашек лежало шесть.

— Шести много, — пробормотала я.

— В большом доме бельё меняют чаще, чем в лесной хижине, — пояснила госпожа Марш без тени насмешки. — Пока одна рубашка на вас, вторая отправляется в прачечную, третья сушится, четвёртая гладится, пятая лежит в запасе. Шестая нужна на случай, если первые пять вступят в заговор.

Клара прыснула и тут же сделала вид, будто закашлялась. Даже Рейнар улыбнулся открыто. Смех коснулся его глаз и совершенно изменил лицо. Я засмотрелась на одно мгновение дольше, чем позволяла осторожность, и поспешно отвернулась к последнему коробу.

Он оказался туалетным. Внутри, в отдельных гнёздах, лежали щётка из светлого дерева с густой щетиной, два гребня — частый костяной и широкий деревянный, небольшое ручное зеркало, шпильки, ленты, ножницы, игольница и швейный несессер. Рядом стояли баночки с миндальной помадой для рук, пчелиным бальзамом для губ и холодным кремом, куски кастильского мыла, завёрнутые в тонкую бумагу, зубной порошок с мятой и солью, флаконы розовой и флердоранжевой воды, масло сладкого миндаля для волос, лавандовая вода и маленький хрустальный пузырёк духов с запахом фиалки и ириса. Нашлись также душистый уксус, нюхательная соль и мягкие полотняные салфетки.

Некоторыми средствами я никогда не пользовалась и даже не сразу поняла их назначение. Маменька признавала чистую воду, щёлочное мыло, настои трав и гусиный жир от обветренных рук. Флакон духов в нашем доме появился однажды — сельская староста расплатилась им за помощь при тяжёлых родах. Запах оказался таким сильным, что маменька выставила пузырёк в кладовую между чесноком и скипидаром, где он быстро утратил всякое превосходство.

Я открыла лавандовую воду. Аромат был лёгким, чистым и сразу напомнил о старом доме, высушенных пучках под потолком и маменькиной шали.

— Розового масла не будет, — произнёс Рейнар.

Я подняла голову. Он смотрел не на флакон, а на моё лицо.

— Почему?

— Вчера вы выбрали лаванду. Решил, что одного человека, пахнущего розами на весь дом, достаточно.

Он сказал это ровно, почти небрежно, но госпожа Марш внезапно занялась застёжкой манто, а Клара опустила голову так низко, что чепец скрыл её глаза. Я поставила флакон на место, стараясь не думать, зачем Рейнар запомнил такую мелочь.

— Всё это слишком дорого, — произнесла я. — Я не могу принять такие подарки.

Веселье исчезло из его взгляда. Рейнар оттолкнулся от камина и подошёл ближе, остановившись по другую сторону открытого сундука. Между нами лежали новые платья, бельё и вещи, которыми кто-то пытался заполнить все прорехи моей прежней жизни. От этого я чувствовала себя не счастливой, а почти раздетой: словно окружающим показали не только старый плащ, но и каждую нужду, которую мы с маменькой привыкли не замечать.

— Это не подарок, Элиза, — сказал он негромко. — И не плата.

— Тогда что?

Рейнар положил ладонь на крышку сундука. В его голосе не осталось ни приказа, ни привычной насмешки — только усталое упрямство человека, который не умел объяснять заботу и всё же решил попытаться.

— Вы спасли мне жизнь, оставили безопасный дом и приехали туда, где никого не знаете. При этом у вас нет одежды для здешней осени, нет зимней обуви и даже расчёска треснула у основания. Пока вы живёте под моей крышей, я отвечаю хотя бы за то, чтобы вы не мёрзли, не промокали и не обходились двумя рубашками там, где в этом нет необходимости. Это меньшее — и, смею заметить, жизненно необходимое, — что я могу для вас сделать.

— За спасение не расплачиваются сундуками.

— Если бы я расплачивался, двух сундуков было бы оскорбительно мало.

Он произнёс это без улыбки. Я поняла, что спорить о цене его жизни бесполезно: для меня она измерялась несколькими днями ухода, перевязками и бессонными ночами; для него — всей властью и богатством, которые вернулись к нему вместе с дыханием.

— Вы не обязаны обеспечивать меня до конца моих дней, — возразила я уже тише.

— Я и не собираюсь решать за вас, где пройдёт конец ваших дней. — Его пальцы медленно сжались на краю крышки. — Но нынешняя осень пройдёт здесь. И я не желаю каждое утро гадать, не заболели ли вы потому, что из гордости вышли под дождь в тонком плаще.

— Это не гордость.

— Тогда назовите иначе и примерьте пальто.

Я посмотрела на него сердито. Рейнар выдержал взгляд, однако в глубине голубых глаз появилось знакомое тёплое выражение, выдававшее удовольствие от нашей стычки. Вот кем он был рядом со мной: не безупречным хозяином Эшворта и не мужчиной, чей голос ночью смягчался для другой женщины, а невыносимым охотником из моего дома, способным спорить из-за дров, каши и слишком тонкого плаща.

— Редингот, — поправила я. — Это называется редингот.

— Тем более. Я не могу допустить, чтобы вы замёрзли в вещи, название которой мне даже неизвестно.

Госпожа Марш отвернулась к окну. Её плечи едва заметно дрогнули.

Я сдалась не сразу. Потребовала убрать вечерние туфли, половину духов и меховую муфту. Госпожа Марш согласилась вернуть фиалковые духи, заявила, что туфли понадобятся за ужином, и категорически отказалась расстаться с муфтой. Рейнар в спор не вмешивался, но при каждой моей уступке становился чуть спокойнее.

В конце концов мы договорились, что всё лишнее останется запечатанным до тех пор, пока действительно не понадобится, а платья я приму только после подгонки и запишу их стоимость. Рейнар на последнем условии помрачнел, но возражать не стал.

— Записывайте, — разрешил он. — Только счёт предъявите мне после того, как научитесь ставить цену человеческой жизни. Я предпочитаю точные расчёты.

— Боюсь, столько у меня никогда не будет.

— Тогда мы оба вынуждены смириться с долгом.

Он поклонился, пожелал портнихам терпения и направился к двери. Возле порога Рейнар всё же обернулся. Его взгляд скользнул по тёмно-зелёному манто, задержался на моём лице и потеплел.

— Мех оставьте, госпожа Марш. Здесь действительно холодные зимы.

— Я уже оставила, молодой господин, — невозмутимо ответила экономка. — Ещё до того, как вы решили дать мне совет.

Рейнар ушёл, негромко рассмеявшись. Я осталась среди открытых сундуков, тканей и запаха лаванды. Обидеться на его самоуправство было бы правильно. Вернуть всё — разумно. Но ладонь сама легла на тёплый меховой воротник, а в груди болезненно и нежно шевельнулось понимание: он заметил мою треснувшую расчёску.

Никто, кроме маменьки, прежде не замечал таких мелочей.

Когда портнихи сняли мерки и унесли платья для подгонки, Клара помогла разложить бельё и туалетные принадлежности. Новая щётка заняла место перед зеркалом, но старую расчёску я не выбросила. Положила в верхний ящик рядом с медальоном и маменькиной игольницей. Некоторые вещи нужны не потому, что ещё могут служить.

Последний сундук едва успели закрыть, как в дверь снова постучали. На пороге стояла Сесилия в тёмно-лиловом шёлке, держа в руках фарфоровый кофейник и две чашки. Золотистые волосы были собраны проще, чем накануне, однако простота оказалась такой же продуманной, как алое платье: несколько мягких прядей обрамляли лицо, делая его моложе и беззащитнее.

— Мне сказали, что вы не завтракали, — произнесла она приветливо. — Я решила принести кофе. После бессонной ночи он помогает вернуть лицу приличный цвет.

Последние слова прозвучали почти заботливо. Только её взгляд задержался на моих припухших веках, а затем скользнул к смежной двери. Она ничего не знала наверняка, но умела бросить иглу туда, где предполагала рану, и ждать, дрогну ли я.

— Благодарю, но завтрак уже принесли, — ответила я, не отступая с порога.

Сесилия посмотрела через моё плечо на поднос и старый ключ возле чашки. На одно мгновение в её глазах мелькнуло настоящее изумление.

— Ключ леди Элеоноры, — тихо заметила она. Улыбка осталась на месте, но пальцы крепче обхватили ручку кофейника. — Как быстро Рейнар научился делиться семейными реликвиями. Со мной ему потребовалось семь лет, чтобы позволить переставить вазу в малой гостиной.

— Это ключ от кабинета, а не от семейной тайны. Я нашла медицинские заметки его матери, и Рейнар решил, что они могут пригодиться в лазарете.

— Разумеется. А комнаты рядом со своей спальней он выбрал для вас потому, что оттуда ближе идти к больным.

Сесилия произнесла это с лёгким смешком, будто мы обе участвовали в безобидной шутке. Я почувствовала, как щекам становится жарко, но не позволила себе ни оправдания, ни вопроса.

— Если вам нужен Рейнар, леди Сесилия, его нет здесь.

— Я знаю, где он. — Она чуть наклонилась ко мне, распространяя запах розового масла. — Просто хотела увидеть женщину, ради которой он до рассвета гонял стражу по парку. Теперь увидела.

— И каков ваш вывод?

— Вы умеете выглядеть беззащитной, даже когда закрываете дверь перед носом гостьи. Это редкий дар.

— А вы умеете оскорбить так, чтобы человеку пришлось поблагодарить за заботу. Полагаю, такой дар встречается чаще.

Впервые её улыбка изменилась. Не исчезла — стала внимательной. Сесилия ожидала увидеть деревенскую лекарку, которую легко смутить дорогим платьем и намёком на чужую постель. Теперь ей приходилось пересматривать расчёт.

— Мне кажется, мы поймём друг друга, госпожа Мур, — сказала она мягко.

— Мне кажется, мы уже поняли достаточно.

Я присела в коротком реверансе и закрыла дверь прежде, чем правила приличия заставили бы пригласить её войти. Только после этого заметила, что ладони стали холодными.

Кофе Сесилии мне не понадобился. Я выпила тот, что принесла госпожа Марш, умылась и, дождавшись Клару, отправилась в восточное крыло. Мы миновали пустую спальню для гостей, музыкальную комнату и узкую галерею с портретами, пока не остановились возле дубовой двери, украшенной маленькой резной розой.

Ключ повернулся туго. За дверью пахло сухими травами, бумагой и давно погасшим камином. Кабинет был небольшим: письменный стол у окна, шкафы с медицинскими книгами, ящики для семян, кушетка для чтения и два глубоких кресла. На стене висел портрет женщины с серыми глазами Рейнара и такой спокойной улыбкой, какой у него самого я ещё не видела.

На столе лежали очки в серебряной оправе. Рядом засохла чернильница, будто хозяйка всего лишь вышла и собиралась вернуться. Я не стала ничего трогать. Впервые поняла, почему госпожа Марш говорила о ключе почти торжественно. Рейнар позволил мне войти туда, где сам хранил свою любовь и утрату, но не пришёл объяснить поступок и не потребовал благодарности.

С проклятой смежной стеной он оставил всё по-прежнему.

Свой самый дорогой кабинет — отдал.

Я открыла принесённый из библиотеки трактат и попыталась читать. Автор писал, что прежде лечения необходимо определить причину болезни. С сердцем всё было так же, только безопасного способа исследования маменька мне не оставила.

Оставалось наблюдать. За Сесилией, которая улыбалась прежде, чем наносила удар. За Рейнаром, который одной рукой причинял боль, а другой отдавал ключ от комнаты своей матери. И прежде всего — за собой, чтобы больше не принимать мужскую доброту за обещание любви.

В голубой спальне западного крыла ничего не изменилось. Мои платья по-прежнему висели в резном шкафу, книги маменьки стояли на низкой полке возле камина, а запертая дверь соединяла гостиную с комнатами Рейнара. Никто больше не говорил о переезде. Только госпожа Марш прислала небольшой письменный стол, чтобы мне не приходилось носить хозяйственные записи из кабинета леди Элеоноры в спальню.

Ключ от кабинета я хранила в кармане и пользовалась им осторожно. Там, среди гербариев, журналов лазарета и писем покойной хозяйки, было легче дышать. Комната не заменяла спальню и не спасала от ночных звуков за стеной, зато давала занятие, ради которого стоило вставать утром. Я разбирала заметки леди Элеоноры, сравнивала их с тетрадями маменьки и постепенно узнавала женщину, которую никогда не встречала: терпеливую с больными, беспощадную к невежеству и удивительно бережную к чужому достоинству.

Рейнар в кабинет не заходил. О подаренном ключе он тоже не упоминал. В первый вечер заперся с Гидеоном в северной башне и велел подать ужин туда. Сесилия играла на клавесине в малой гостиной, а я сидела за общим столом одна и впервые внимательно рассмотрела то, чем в Эшворте кормили людей.

Передо мной поставили густой суп на говяжьем жире, пирог с олениной, жареную утку, залитую тяжёлой сливочной подливой, и пудинг, от которого пахло топлёным салом. Для зимнего охотничьего дома такое меню считалось привычным. Оно насыщало мужчин после долгой дороги, но едва ли помогало больным, детям или слугам, проводившим целый день в тёплых помещениях. Я попробовала по ложке каждого блюда и поняла, почему в журнале лазарета так часто упоминались боли в желудке, тяжесть после еды и зимняя слабость.

На следующее утро на столе в гостиной меня ждал подарок.

Небольшая шкатулка из тёмного дерева стояла рядом с кофейником. Крышку украшал серебряный волк. Я решила, что Рейнар вернул медальон или положил записку, и открыла.

Внутри на чёрном бархате лежало ожерелье.

Тонкая золотая цепь поддерживала семь крупных сапфиров. Камни были такого глубокого синего цвета, что почти казались чёрными, пока на них не падал свет. Вокруг каждого сверкали маленькие бриллианты.

Я закрыла шкатулку.

Клара, вошедшая с горячими булочками, едва не выронила поднос.

— Ох! Это же гарнитур старой герцогини.

— Чей?

— Я… так слышала. — Девушка торопливо поставила поднос. — Должно быть, подарок молодого господина.

Под шкатулкой обнаружилась записка.

«За спасённую жизнь. Не спорьте хотя бы с драгоценностями — они ни в чём не виноваты. А.»

Я перечитала дважды.

В лесном доме Рейнар предлагал золото, потому что не знал другого способа благодарить. Я отказалась. Теперь он выбрал вещь дороже всей деревни. Возможно, рассчитывал, что перед сапфирами моя гордость окажется слабее.

— Где его кабинет? — спросила я.

Клара посмотрела на нетронутый завтрак.

— В северной башне. Но молодой господин занят.

— Тем лучше. Разговор получится коротким.

Я взяла шкатулку и отправилась искать лестницу.

Кабинет находился не в самой башне, а у её основания. Перед дверью сидел секретарь с кипой бумаг. Увидев меня, он вскочил.

— Госпожа Мур, молодой господин просил никого не впускать.

— Передайте, что пришли его сапфиры.

За дверью раздался голос Рейнара:

— Впустите.

Секретарь открыл дверь и посторонился.

Кабинет был строгим, почти военным. Тёмные панели, большой стол, карта северных земель на стене, шкафы с документами. На подоконнике лежали два пистолета, рядом стоял кофейник. Гидеон занимал кресло у стола, Рейнар — место перед разложенными картами.

Он поднял глаза на шкатулку.

— Не понравилось?

— Очень красиво.

— Тогда зачем вернули?

— Потому что оно не моё.

— Я сделал его вашим.

— Без моего согласия.

Рейнар откинулся на спинку кресла. Сегодня он был одет в чёрный сюртук, серебристый жилет и белую рубашку с высоким воротником. Волосы убраны назад, на пальце появилось кольцо с волком. От лесного больного почти ничего не осталось.

— Вы считаете подарки разновидностью принуждения? — спросил он.

— Некоторые подарки именно таковы. Особенно если стоят достаточно, чтобы человек всю жизнь чувствовал долг.

— Вы уже спасли мне жизнь. Долг мой.

— Тогда не перекладывайте его на мою шею.

Гидеон кашлянул и отвернулся к карте. Рейнар прищурился.

— Что вы предлагаете взамен?

— Ничего. Благодарности достаточно.

— Мне недостаточно.

— Это ваша трудность.

— Вы удивительно беспощадны к моим трудностям.

— А вы упорно создаёте новые.

Я поставила шкатулку на стол. Он не прикоснулся к ней.

— Хорошо, — произнёс Рейнар после паузы. — Назовите то, что примете.

— Вы торгуетесь?

— Пытаюсь выполнить обязательство в форме, которая не оскорбит вашу независимость.

Фраза звучала разумно. Слишком разумно, чтобы доверять ей сразу.

Я посмотрела на карту, бумаги и письмо с печатью, лежавшее возле руки Гидеона. Вспомнила лазарет, о котором рассказывала Клара, запертую часть библиотеки и пустые грядки под окнами кабинета леди Элеоноры.

— Мне нужно разрешение выносить медицинские книги из библиотеки, — сказала я. — Вчера мне открыли книгохранилища, но хранитель не позволяет уносить редкие издания даже в лазарет.

— Он не позволяет этого и членам семьи.

— Тогда сделайте для меня исключение.

Рейнар коротко кивнул.

— Ещё?

— Семена из оранжереи. Не цветы — лекарственные растения, которых нет в саду. И разрешение помогать в лазарете, если сестра Агнес согласится.

Он смотрел на меня, ожидая продолжения.

— Всё?

— Мои вещи из лесного дома, когда дорога станет безопасной. И новый засов на лечебницу.

— Это стоит меньше ожерелья.

— Для вас.

Гидеон всё-таки улыбнулся. Рейнар заметил и бросил на него взгляд.

— Подготовьте письменное разрешение, распорядитесь насчёт оранжереи и поговорите с сестрой Агнес, — велел он.

— Уже сегодня, — подтвердил Гидеон.

— Вы согласны? — спросила я Рейнара.

— Я дал распоряжение.

— Распоряжения вы даёте ему. Я спрашиваю, позволите ли мне работать.

— Позволю.

Слово мне не понравилось, но спорить о нём сейчас было неблагодарно. Я кивнула и направилась к двери.

— Элиза.

Я обернулась.

Рейнар держал шкатулку в руках.

— Если передумаете, сапфиры останутся здесь.

— Не передумаю.

— Все так говорят до первого бала.

В голосе прозвучала знакомая насмешка, но взгляд был холодным и изучающим. Словно он не дарил, а проверял.

— Тогда продайте их и купите лазарету чистое полотно, — предложила я. — На первом же балу будет приятно помнить, сколько людей перевязали вместо моей шеи.

Я вышла, не дожидаясь ответа.

Письменное разрешение принесли через час. Оно позволяло брать медицинские книги в лазарет, работать в саду и помогать сестре Агнес с её согласия. Внизу стояла подпись Рейнара — размашистая, без фамилии. Видимо, в Эшворте и так знали, чьей рукой она сделана.

Сестра Агнес встретила меня без восторга.

Лазарет занимал одноэтажное каменное здание между кухонным двором и садом. Внутри находились приёмная, шесть коек, маленькая операционная, кладовая и комната сестры. Всё было чисто, но слишком тесно: сушившееся бельё висело возле печи, банки стояли в два ряда, а хирургический стол служил ещё и местом для приготовления мазей.

Сестре Агнес было около сорока пяти. Высокая, костлявая женщина с серыми глазами и руками, покрасневшими от постоянного мытья. Она прочитала разрешение, посмотрела на меня и спросила:

— Где учились?

— У Норы Мур. Она принимала роды и лечила жителей Уиткомба почти тридцать лет.

— Диплом?

— Нет.

— Латынь?

— Читаю со словарём.

— Швы накладывать умеете?

— Да.

— Ампутацию видели?

— Один раз. Помогала держать больного.

— Упали в обморок?

— Нет. Мужчина упал раньше меня.

Она ещё несколько мгновений изучала моё лицо, затем протянула передник.

— У поварёнка ожог. Доктор велел мазать жиром, но от него стало хуже. Посмотрим, чему научила вас Нора Мур.

Мальчика звали Нед. Ему было двенадцать. Он опрокинул на предплечье котёл с кипящим соусом. Ожог оказался обширным, но неглубоким. Жир смешался с грязью, кожа под повязкой покраснела.

Я размочила полотно прохладной водой, осторожно сняла и очистила рану. Нед стиснул зубы, стараясь не плакать.

— Если закричишь, крыша не упадёт, — сказала я.

— Мужчины не кричат.

— Кто сообщил?

— Старший повар.

— В следующий раз, когда порежет палец, напомни ему.

Нед хихикнул и тут же поморщился. Я накрыла ожог чистой влажной тканью, приготовила слабый отвар и объяснила, какие признаки воспаления следует отслеживать.

Сестра Агнес наблюдала молча.

— Почему не масло? — спросила она, когда мальчик уснул.

— Оно удерживает жар и грязь. Сначала охлаждение и чистота. Потом можно использовать мазь, когда кожа начнёт заживать.

— Так написано в столичных книгах?

— Так маменька поняла после трёх неудачных случаев. Сегодня ночью я нашла подтверждение в библиотеке.

Сестра Агнес сняла старый передник и подала мне новый.

— Приходите после завтрака. Доктор бывает по вторникам и пятницам. В остальные дни лишние руки не помешают.

Это было всё её одобрение.

Я провела в лазарете до обеда. Осмотрела плечо конюха, приготовила растирание для прачки, разобрала травы в кладовой. Часть оказалась испорчена сыростью. Мы с Агнес составили список необходимого. В нём было чистое полотно, мыло, спирт, новая игла, маковый сироп и два медных таза.

— Покажите молодому господину, — сказала сестра. — Он подпишет.

— Все расходы лазарета проходят через него?

— Крупные. Мелкие — через Гидеона. Но после смерти леди Элеоноры господин Рейнар проверяет счета сам.

— Почему?

Агнес пожала плечами.

— Потому что однажды управляющий покупал больным воду по цене вина. Молодой господин узнал, заставил вернуть деньги и с тех пор не доверяет добродетели без ведомости.

Это звучало очень похоже на Рейнара.

Я отнесла список в кабинет. Секретарь сообщил, что хозяин в конюшнях, и предложил оставить бумагу. Я так и сделала.

К вечеру в лазарет доставили ящик полотна, четыре таза, мыло и новый набор инструментов. Спирта привезли вдвое больше указанного, а макового сиропа — втрое.

Внутри ящика лежала записка:

«Сапфиров не хватило только на новую крышу. А.»

Я улыбнулась прежде, чем успела рассердиться.

В тот же день я впервые спустилась на большую кухню Эшворта не за горячей водой или травами, а с намерением вмешаться в заведённый порядок. Помещение занимало почти весь нижний этаж южного крыла. В трёх очагах горел огонь, медные кастрюли сияли на стенах, на длинных столах рубили мясо, просеивали муку и чистили овощи. Воздух был густым от жара, дыма, сливочного масла и пряностей. Здесь трудилось больше двадцати человек, и каждый двигался по собственной невидимой дорожке, не сталкиваясь с другими.

Главной на кухне была госпожа Бесс Тарлоу — широкоплечая женщина лет пятидесяти с сильными руками и колпаком, посаженным набок. Она выслушала мою просьбу посмотреть недельное меню, скрестила руки на груди и смерила меня взглядом, каким опытный лекарь осматривает подозрительную сыпь.

— Молодой господин не жаловался на мой стол, — произнесла она без грубости, но так весомо, что ближайшие поварята перестали стучать ножами. — Его отец ел жаркое дважды в день и прожил до войны. Дед молодого господина требовал сливки даже к рыбе и умер в восемьдесят два года. Не вижу причин морить наследника варёной травой только потому, что юная госпожа прочла умную книгу.

— Я тоже не вижу, — ответила я, развязывая ленты на рукавах. — Поэтому не предлагаю варёную траву. Предлагаю сегодня оставить жаркое для тех, кто вернулся с холода, а к нему приготовить запечённую морковь с мёдом и тмином вместо второго мясного пирога. Для лазарета сварить прозрачный куриный бульон с кореньями, а утку завтра подать не в жирной подливе, а с кислым яблочным соусом. Если получится невкусно, я сама съем варёную траву и больше не войду сюда с советами.

Бесс прищурилась. Я ожидала отказа, но повариха внезапно отодвинула ко мне корзину моркови.

— Ножи справа. Мёд дорогой. И если сожжёте мой противень, новый будете просить у Гидеона сами.

Так началась моя война с эшвортским салом — единственная война, которую я собиралась вести открыто. Через час морковь блестела янтарной глазурью, в бульоне плавали тонкие полоски сельдерея и петрушки, а на маленькой плите остывал грушевый пирог с миндальной корочкой. Я не командовала людьми Бесс и не пыталась учить её ремеслу. Мы спорили о количестве мускатного ореха, пробовали соусы с одной ложки и постепенно выяснили, что обе ненавидим пережаренную печень, жидкое тесто и поваров, скрывающих небрежность избытком перца.

Поварята сначала посмеивались над моим простым фартуком. Потом Нед показал им свежую повязку и объявил, что я умею не только печь пироги, но и спасать руки от гниения. После этого рыжая помощница Молли попросила средство от ожога, судомойка Энн принесла показать опухшее запястье, а младший пекарь Том признался, что уже месяц кашляет по ночам. К вечеру я знала имена половины кухни, семейные беды другой половины и причину, по которой сахарная кладовая запиралась на два замка: лакеи воровали засахаренные апельсины быстрее, чем Бесс успевала вести счёт.

Рейнар нашёл меня возле кондитерского стола. Я раскатывала марципан и показывала Молли, как вырезать из него тонкие лепестки розы. Он остановился в дверях — в чёрном сюртуке, с папкой бумаг под мышкой, совершенно неуместный среди мучной пыли и подвешенных связок лука.

— Мне доложили, что госпожа Мур захватила кухню, — произнёс он, оглядывая противни. — Я ожидал увидеть заложников и баррикаду из кастрюль.

Бесс выпрямилась, готовая защищать своё царство, но я опередила её:

— Захват не состоялся. Госпожа Тарлоу потребовала доказать мои намерения делом. Теперь я нахожусь у неё на испытательном сроке и не имею права сжигать противни.

— Разумное условие. — Рейнар положил папку на свободный край стола и посмотрел на розу в моих пальцах. — Это для ужина или для лазарета?

— Для вас, если перестанете мешать. В лазарете больным нужен бульон, а не марципан.

Я сказала это рассеянно и только потом поняла, как прозвучали слова. Рейнар тоже понял. На лице мелькнуло удивление, затем та редкая улыбка, которая делала его моложе и совсем не похожим на хозяина Эшворта.

— В таком случае готов молчать до конца приготовления. Никогда не получал сладостей за хорошее поведение.

— Потому что никто не верил, что вы способны продержаться достаточно долго, — проворчал Гидеон, появившийся за его плечом.

Кухня засмеялась. При любом другом хозяине слуги замолчали бы при первом звуке, но Рейнар не разгневался. Он снял сюртук, бросил его Гидеону и, закатав рукава белой рубашки, подошёл к столу.

— Дайте мне работу, госпожа Мур. Я намерен опровергнуть клевету собственного управляющего.

Бесс так изумилась, что перекрестилась испачканной в муке рукой. Судя по лицам остальных, молодой господин прежде не просил работы на кухне. Мне следовало отпустить его с безобидной шуткой, но рядом с ним моя осторожность почему-то тоже слабела.

— Разотрите миндаль, — велела я, подвигая ступку. — Мелко. Если останутся крупные куски, розы потрескаются.

Рейнар взял пестик с серьёзностью человека, которому доверили осаду крепости. Через несколько минут на его щеке появилась полоска муки. Молли прыснула и тут же спряталась за мешком, а я не удержалась и потянулась стереть пятно пальцами. Он замер под моим прикосновением. Холодная насмешка исчезла из голубых глаз так быстро, будто её никогда не было; ладонь легла мне на талию, удерживая ближе, чем позволяла случайность.

На кухне сделалось тихо. Я почувствовала это не ушами, а спиной — десятки людей внезапно вспомнили о кастрюлях, которые не требовали ни единого звука.

— Мука, — объяснила я шёпотом и показала белый след на пальце.

— Разумеется, — так же тихо отозвался Рейнар, но руки не убрал.

Первой очнулась Бесс. Она с грохотом поставила на стол миску и объявила, что соус сам себя не процедит. Рейнар словно пришёл в себя, отпустил меня и отступил. В следующее мгновение он снова был невозмутим, только пестик в его руке треснул пополам.

— Удивительно непрочный инвентарь, — заметил он, разглядывая обломки.

— Гранитный, — мрачно уточнила Бесс.

Гидеон отвернулся и закашлялся в кулак.

Сесилия вошла как раз тогда, когда мы раскладывали готовые розы на грушевом пироге. Она остановилась на пороге, увидела Рейнара без сюртука, муку на его рукаве и мою ладонь рядом с его рукой. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Напротив, она улыбнулась особенно приветливо.

— Какая прелестная картина, — пропела леди Вейн, медленно снимая перчатки. — Наш суровый хозяин играет в булочника, а его спасительница — в хозяйку замка. Бесс, надеюсь, вы не позволили благородным любителям испортить ужин?

— Ужин будет лучше обычного, миледи, — отрезала повариха, у которой всякая критика кухни мгновенно заслоняла страх перед титулами.

Сесилия сделала вид, что не заметила отпора. Подошла к столу, взяла одну марципановую розу и откусила лепесток.

— Очень нежно. Почти безвкусно, но это сейчас считается полезным, не так ли? Рейнар, прикажи оставить мне прежнее меню. Я никогда не доверяла женщинам, которые обещают счастье без масла, сахара и соли.

Она говорила о еде, но смотрела на меня. Я увидела замысел слишком поздно: если возражу, превращусь в назойливую деревенскую распорядительницу; если промолчу, она публично отделит себя и Рейнара от моих перемен.

— Госпожа Тарлоу никого не собирается морить голодом, — ответил за меня Рейнар. Его голос стал холоднее, однако он остался у кондитерского стола. — А меню дома определяет хозяин Эшворта. Сегодня я намерен съесть то, что приготовила Элиза.

Сесилия бросила на него быстрый взгляд. Он впервые назвал меня по имени перед всеми и сделал это так естественно, словно иначе никогда не обращался.

— Тогда мне остаётся надеяться, что госпожа Мур так же хорошо разбирается в мужских аппетитах, как в травах, — произнесла она с улыбкой и положила недоеденную розу обратно на пирог.

Я молча сняла испорченное украшение и бросила в отходы. Сесилия ушла, добившись своего: несколько слов оставили после неё больше неловкости, чем открытая ссора. Рейнар смотрел ей вслед с нахмуренным лицом, будто впервые услышал в привычном остроумии не блеск, а яд.

В тот вечер он съел бульон, две порции утки с яблочным соусом и грушевый пирог. Наутро велел Бесс обсуждать со мной меню для лазарета и общего стола, но ни разу не назвал это моим распоряжением. Так было разумнее: слуги подчинялись главной поварихе, а я могла предлагать блюда, не превращаясь в самозваную хозяйку.

Постепенно жирные супы уступили место прозрачным бульонам, тяжёлые пироги стали подавать реже, а рядом с мясом появились печёные коренья, зелень и кислые соусы. По пятницам готовили рыбу с миндалём и лимоном, по воскресеньям — курицу с травами и белым вином. Десерты я меняла осторожнее: в доме легче было отказаться от сала, чем от сладкого. Мы пекли яблочные тарты, делали вишни в горьком шоколаде, воздушный крем с апельсиновой водой и маленькие бисквиты с анисом для утреннего кофе.

Кухня стала первым местом в Эшворте, где я перестала чувствовать себя гостьей. Там меня ценили не за спасённую жизнь Рейнара и не за неизвестное происхождение, а за крепкое тесто, чистые повязки, точную руку и способность выслушать жалобу, не разнося её по всему дому.

Следующие дни Эшворт постепенно раскрывался передо мной.

Я вставала рано, завтракала в своих комнатах и спускалась в лазарет. Потом работала в саду или библиотеке, обедала с госпожой Марш и Гидеоном в малой столовой, если Рейнар принимал управляющих. Вечером иногда появлялась в общей гостиной, где Сесилия играла на клавесине, читала письма или принимала гостей из соседних поместий.

Рейнар держался так, словно нашего разговора у запертой двери не было.

Он был безупречно вежлив. Справлялся о здоровье, спрашивал, удобно ли мне в смежных покоях, присылал книги и однажды целую корзину семян из оранжереи. Но в его внимании появилась холодная, нарочитая лёгкость. Он обращался со мной как с интересной гостьей, которую намерен развлечь, а не с женщиной, державшей его за руку ночью. Только на кухне, в лазарете или в кабинете матери эта холодность иногда давала трещину, и тогда Рейнар становился опасно живым — смеялся со слугами, спорил со мной о корице и забывал, что должен держаться на расстоянии.

Иногда казалось, что он намеренно подчёркивает разницу между нашими мирами.

За обедом рассказывал о столичных балах, где один ужин стоил больше годового дохода Уиткомба. Показывал письма от герцогов и министров, не называя содержания, но оставляя на виду печати. При мне обсуждал с Гидеоном покупку нового дома в столице, будто речь шла о паре сапог.

— Ваши деревенские пациенты, должно быть, редко платили золотом, — заметил он однажды, когда лакей принёс счёт за лекарства.

— Никогда.

— И вас это устраивало?

— Пока не требовалось покупать столичный маковый сироп.

— В таком случае богатство иногда полезно.

— Как огонь. Если держать в очаге, согревает. Если разбрасывать по комнате, сжигает дом.

— Какое назидательное сравнение, — усмехнулась Сесилия, лениво вращая ножку бокала. — Боюсь, Элиза, в Эшворте вы найдёте слишком много огня и слишком мало людей, желающих сидеть у скромного очага.

Она обращалась ко мне ласково, но слово «скромного» прозвучало так, будто означало «бедного». Рейнар улыбнулся краем губ, однако глаза остались внимательными.

Он словно ждал, когда я начну восхищаться.

Я восхищалась Эшвортом. Невозможно было не замечать библиотеку, оранжереи, прекрасных лошадей и кухню, где корицу хранили банками, а сахар покупали мешками. Но богатство дома не делало человека лучше. Оно лишь увеличивало расстояние, на котором становились заметны его достоинства и пороки.

Сесилия принимала перемену Рейнара иначе. Она не спорила, когда он приглашал её пройтись по галерее под руку, садилась рядом за ужином и позволяла надевать на запястье браслеты, которые привозил столичный ювелир. Она любила драгоценности не как ребёнок любит блеск, а как полководец любит знамёна: каждая вещь подтверждала положение, близость к хозяину и право быть замеченной первой. Иногда Сесилия будто случайно оставляла подарок Рейнара на столе в моём кабинете или просила меня застегнуть браслет, прекрасно зная, чьи пальцы только что выбирали его для неё.

Однажды ювелир разложил в гостиной три бархатных подноса. Сесилия выбрала серьги с изумрудами и приложила к ушам.

— Как думаешь? — спросила она Рейнара.

Он стоял за её креслом, опираясь ладонью на спинку.

— Зелёный вам идёт.

— Мне всё идёт. Я спрашиваю, нравятся ли тебе эти.

— Нравятся.

Рейнар ответил рассеянно. Смотрел он не на серьги, а на меня. Я сидела у окна с книгой и делала вид, что читаю.

— Госпожа Мур, — обратился ко мне ювелир, — у меня есть замечательная брошь в форме розы. Если позволите…

— Не позволит, — перебил Рейнар. — Госпожа Мур считает драгоценности нравственной ловушкой.

— Только те, что преподносят вместо уважения, — спокойно поправила я.

— А если вместе с уважением?

— Тогда они становятся красивой лишней вещью.

Сесилия опустила серьги и посмотрела на меня.

— Иногда лишние вещи приносят больше радости, чем необходимые.

— Согласна. Но радость нельзя назначить подарком.

Ювелир переводил взгляд между нами, не понимая, следует ли убрать брошь или повысить цену. Рейнар взял её с подноса. Золотая роза была выполнена искусно: лепестки покрывала розовая эмаль, в центре сиял маленький бриллиант.

— Вы даже не посмотрели, — сказал он.

— Посмотрела. Очень красивая.

— Но не хотите.

— Нет.

— Почему?

— Потому что каждый раз, надевая её, буду вспоминать не цветок, а этот допрос.

— Как предусмотрительно, — протянула Сесилия, прежде чем ювелир успел скрыть улыбку. — Отказ от подарков действительно обходится дешевле их принятия. Особенно если женщина рассчитывает получить не украшение, а самого дарителя.

Она сказала это шутливо и сразу попросила ювелира показать другой футляр, не оставив мне удобного способа ответить. Рейнар медленно положил брошь обратно. По тому, как напряглась его рука, я поняла: намёк он услышал, но осаживать Сесилию при постороннем не стал.

— Вы безнадёжны. — тихо ответил он.

— Зато экономны.

Он не выглядел рассерженным. Скорее озадаченным.

В другой вечер прибыли соседи: супруги Фэрфакс, баронет Келли и две молодые дамы из поместья за озером. За ужином говорили об охоте, скачках и предстоящем осеннем приёме. Рейнар был обаятелен. Он умел слушать так, будто слова женщины — единственное, ради чего собралась вся компания. Наклонялся, задавал вопросы, запоминал мелочи. Молодые дамы расцветали под его взглядом.

Со мной он обращался иначе.

— Госпожа Мур предпочитает более содержательные развлечения, — сообщил Рейнар, когда баронет предложил устроить танцы. — В её краях, полагаю, танцуют только после сбора урожая и непременно в деревянных башмаках.

За столом засмеялись. Я положила вилку.

— В наших краях танцуют в той обуви, которая есть. Это помогает отличить людей, желающих веселиться, от тех, кому нужен подходящий пол и публика.

Баронет кашлянул в салфетку. Госпожа Фэрфакс спрятала улыбку за бокалом. Рейнар приподнял бровь.

— Вы считаете столичные танцы притворством?

— Нет. Только не вижу причин стыдиться деревянных башмаков. Они удобны в грязь.

— В бальном зале грязи нет.

— Поэтому там можно позволить себе менее устойчивую обувь и более скользкие разговоры.

Сесилия рассмеялась звонче остальных и накрыла ладонью руку Рейнара.

— Не задирай её при гостях, дорогой. Госпожа Мур так искусно защищает деревянные башмаки, что скоро половина графства решит: бедность — это особый вид превосходства.

Он перевернул ладонь и переплёл пальцы с её пальцами. Движение было ленивым, демонстративным. Взгляд оставался на мне. Укол ревности пришёл сразу. Я опустила глаза к тарелке и заставила себя продолжить ужин. Он заметил. В этом я была почти уверена.

Именно тогда поведение Рейнара перестало казаться случайным. Ожерелье, вопросы о деньгах, ювелир, разговоры о балах, подчеркнутая близость с Сесилией — всё складывалось в проверку. Но чего он хотел доказать, я не понимала. Что мне нужны его богатства? Что я стану ревновать? Что деревенская лекарка мечтает занять место рядом с хозяином Эшворта?

Возможно, он просто развлекался. Эта мысль была хуже остальных. Я стала реже приходить в гостиную. В лазарете никто не проверял моё самолюбие. Нед поправлялся, ожог покрывался новой кожей. Конюх уже двигал плечом, прачка меньше кашляла после того, как её перевели из сырой комнаты. Сестра Агнес доверила мне вечерний обход и ключ от кладовой.

Однажды туда привезли пожилого егеря с воспалившейся раной на ноге. Его звали Маттиас Коул. Пока я промывала разрез, он рассказывал о сыне, погибшем прошлой зимой на границе.

— Молодой господин сам приехал к нам, — сообщил Маттиас. — Привёз жалованье за год и устроил младшего в школу. Жена потом говорила, что такой человек не забудет своих.

— А сам он что говорил?

— Ничего особенного. Спросил, чем помочь. Посидел на кухне, съел пирог. Мальчишка пролил на него молоко и думал, что голову снимут. А господин только сказал, что мундир давно следовало выстирать.

Это был не первый подобный рассказ. Поварёнок Нед получал обучение за счёт дома, потому что остался без отца. Старая прачка жила здесь после того, как уже не могла работать. Семьям двух загонщиков, погибших во время охоты, выплатили деньги, хотя один из них, возможно, участвовал в покушении на Рейнара.

— Зачем платить тем, кто мог заманить вас к медведю? — спросила я вечером, встретив Рейнара у выхода из лазарета.

Он остановился. В руках держал ведомость, которую только что подписал сестре Агнес.

— Они мертвы. Их дети не перерезали мою подпругу.

— Но вы не знаете, виноваты ли мужчины.

— Поэтому семьи получают обычное содержание, а не награду за службу. Если вина подтвердится, это не вернёт отцов и не накормит детей.

— Вы могли поручить Гидеону.

— Мог.

— Но проверяете сами.

— Ведомости не лгут, если человек умеет читать между строк.

Он заметил новый передник на мне и корзину трав.

— Нашли себе королевство?

— Здесь меньше подданных, чем у вас, зато они выполняют указания.

— Сестра Агнес тоже?

— Мы пришли к вооружённому перемирию.

Рейнар улыбнулся. На короткое мгновение исчез хозяин Эшворта и вернулся мужчина из лесного дома.

— Я рад, что вы здесь, Элиза.

Сердце откликнулось прежде, чем я вспомнила все его испытания.

— В лазарете?

Улыбка погасла.

— В Эшворте.

Он хотел сказать что-то ещё, но из галереи появилась Сесилия. Она была одета для верховой прогулки, в руке держала хлыст.

— Рейнар, ты обещал показать нового жеребца.

— Помню.

Он предложил ей руку. Сесилия приняла её и, проходя мимо, бросила на меня короткий торжествующий взгляд. Она услышала признание Рейнара так же ясно, как я, и не собиралась позволить ему остаться между нами без ответа. Я вернулась к больным. В ту ночь мне снова не спалось.

Не из-за звуков за стеной — в этот раз комнаты Рейнара оставались тихими. Я думала о человеке, который насмехался над деревянными башмаками и оплачивал обучение сироты, демонстративно держал Сесилию за руку и среди ночи проверял счета лазарета, дарил ожерелье, будто хотел купить благодарность, а потом молча отдавал мне ключ от кабинета своей матери. Человек не складывался в понятную картину. После полуночи я услышала шаги в саду.

Окно было приоткрыто. Я подошла и увидела внизу свет фонаря. По дорожке шли трое мужчин: Рейнар, начальник стражи и молодой караульный. Они остановились у калитки лазарета. До меня доносились обрывки разговора.

— …смена опоздала на четверть часа, — говорил Рейнар.

— Виноват, молодой господин, — ответил караульный.

— Причина?

— У дочери жар. Жена послала за мной, я задержался дома.

Начальник стражи нахмурился.

— Следовало доложить.

— Да, господин.

Рейнар поднял фонарь, всматриваясь в лицо юноши.

— Как зовут дочь?

— Мэй, молодой господин.

— Мэй исполнилось четыре в июле?

— Да.

— Утром приведёте сестру Агнес. Сегодня вас сменит Харпер. В следующий раз сначала доложите, потом уходите. Незакрытые ворота не помогут больному ребёнку.

— Благодарю.

— Не благодарите. Исполняйте службу.

Они пошли дальше. У следующего поста Рейнар спросил караульного о больном брате, у конюшни остановился проверить замок и сам поднял засов, оставленный неплотно. Обход продолжался больше часа. Я наблюдала из окна, пока фонарь не исчез за западной башней. Он знал имена детей слуг. Седрик не помнил имени собственного кузнеца.

Утром Мэй действительно привели в лазарет. У девочки оказалась обычная простуда, но отец смотрел на Рейнара, появившегося узнать результат, с такой преданностью, которую нельзя было купить одним жалованьем.

— Ничего опасного, — сообщила я. — Тепло, питьё и покой.

Рейнар присел перед ребёнком.

— Слышала? Будешь пить всё, что даст госпожа Мур.

Мэй посмотрела на ложку горького настоя и недоверчиво спросила:

— Вы тоже пьёте?

— Когда она заставляет.

— А плачете?

— Только если особенно горько.

Девочка улыбнулась. Рейнар поднялся и встретился со мной взглядом. Я снова увидела человека, которого могла бы полюбить. Именно поэтому его вечерняя жестокость задела сильнее.

За ужином собрались только мы трое. В прежние дни стол ломился бы от оленины, жирных пирогов и сливочных подлив, но теперь госпожа Тарлоу позволяла мне составлять меню вместе с ней. Я всё ещё не распоряжалась кухней — Бесс скорее дала бы отрубить себе правую руку, чем уступила кому-нибудь собственные ключи, — однако каждый вечер мы обсуждали продукты, людей за столом и погоду. Пища должна была насыщать, а не испытывать человеческий желудок на прочность.

В тот день начали с прозрачного куриного бульона с тонкой домашней лапшой, петрушкой и каплей хереса. Затем подали озёрную форель, запечённую с щавелем, луком-пореем и лимонной цедрой, а к ней — морковь в медовой глазури и молодую репу с тимьяном. Для Рейнара, вернувшегося после объезда промокшим и замёрзшим, Бесс всё-таки приготовила несколько ломтей холодного ростбифа. Я не возражала. Здравый смысл заключался не в том, чтобы объявить мясо врагом человечества, а в том, чтобы не прятать под ним всю тарелку.

Сесилия осмотрела первое блюдо так внимательно, словно на дне тарелки могло находиться непристойное предложение. На ней было закрытое тёмно-красное платье, простое лишь на первый взгляд. Мягкая ткань облегала грудь и талию, узкие рукава подчёркивали белизну рук, а единственная рубиновая подвеска лежала в ложбинке у основания шеи. Волосы она собрала высоко, оставив один золотистый локон на обнажённом плече.

— Как изящно, — протянула она, коснувшись ложкой почти прозрачного бульона. — Скоро в Эшворте придётся звонить в колокол, чтобы напоминать мужчинам: ужин уже подан, просто его не сразу видно.

— Если вы останетесь голодны, госпожа Тарлоу велела принести ростбиф, — ответила я, разворачивая салфетку. — Хотя после вчерашнего пирога это потребует от вас настоящего мужества.

Сесилия улыбнулась. Мои слова её не задели — напротив, будто доставили удовольствие. Она любила поединки, в которых могла выглядеть любезной, пока противница первой не повысит голос.

— Не беспокойтесь обо мне, госпожа Мур. Я привыкла получать необходимое, даже если для этого приходится просить отдельно. — Она повернула голову к Рейнару и добавила уже мягче: — Ты ведь помнишь мои вкусы, дорогой?

Рейнар, до этого читавший записку, принесённую лакеем, поднял глаза. Его взгляд скользнул по красному платью, задержался на рубине и вернулся к лицу Сесилии.

— Некоторые из них невозможно забыть, — произнёс он с ленивой учтивостью.

— Это потому, что я умею быть настойчивой.

— Это потому, что о своих желаниях вы сообщаете всему дому.

Сесилия негромко рассмеялась и отпила из его бокала, хотя её собственный стоял рядом. Рейнар не остановил. Только проследил за краем стекла, которого коснулись её губы, а потом посмотрел на меня.

Вот, значит, как.

Его внимание было слишком явным, чтобы счесть случайностью. Он ждал, стану ли я наблюдать за Сесилией, отвернусь ли, покраснею, скажу ли что-нибудь резкое. Очередное испытание. Словно моё сердце представляло собой запертый дорожный сундук, а Рейнар перебирал ключи, надеясь выяснить, что именно я там прячу.

Я попросила лакея передать соль.

За время первого и второго блюда Сесилия успела трижды прикоснуться к Рейнару. Сначала сняла невидимую нитку с его рукава. Затем положила пальцы ему на запястье, спрашивая о поездке. В третий раз поправила складку шейного платка, хотя с моего места было прекрасно видно: поправлять там нечего.

Она действовала неторопливо и уверенно, пользуясь правами, которые не требовалось объяснять вслух. Рейнар не поощрял её открыто, но и не отстранялся. Иногда отвечал на прикосновения короткой улыбкой, иногда накрывал её руку ладонью, а затем снова обращался ко мне с вопросом, не имеющим никакого отношения к разговору.

— Вы всегда ели так мало? — спросил он, когда я оставила половину форели.

— Сегодня в лазарете у кухонной служанки начались преждевременные схватки. Мы остановили их, но несколько часов я не знала, выживет ли ребёнок. После такого аппетит обычно не улучшается.

Рейнар сразу перестал улыбаться.

— Почему мне не сообщили?

— Потому что к вечеру опасность миновала. Ей нужны тишина, покой и отсутствие перепуганных мужчин возле постели.

— Я мог прислать врача.

— Врач был бы полезен, если бы жил ближе двух часов пути. Сегодня мы справились сами.

В его лице проступило знакомое беспокойство — настоящее, не предназначенное ни для меня, ни для Сесилии. Рейнар отложил нож и спросил имя девушки, велел передать её семье деньги на время, пока она не сможет работать, а госпоже Марш — найти женщину, которая заменит её на кухне.

Я ответила и снова увидела того человека, который ночью знал имя больного ребёнка, платил вдовам егерей и проверял караулы. Именно существование этого человека делало остальные поступки Рейнара не только неприятными, но и необъяснимыми.

— Как трогательно, — заметила Сесилия, обведя пальцем край бокала. — Элизе достаточно упомянуть незнакомую служанку, и ты уже готов содержать всё её семейство. Мне для подобной щедрости обычно приходится раздеваться.

Лакей, менявший тарелки, едва не выронил приборы. Я замерла, не уверенная, что расслышала верно. Сесилия же улыбалась спокойно, будто сказала нечто совершенно светское.

— Сесилия, — предостерегающе произнёс Рейнар.

— Что? Мы здесь одни. Гидеон всё равно знает о тебе больше, чем духовник, а слуги давно научились глохнуть возле хозяйского стола. — Она лениво повела обнажённым плечом и посмотрела на меня. — Госпожа Мур взрослая женщина. Благодаря своим лечебным занятиям она наверняка понимает, что у мужчин бывают разные потребности. Не все из них можно удовлетворить бульоном.

— Достаточно, — сказал он уже жёстче.

Сесилия склонила голову. В её глазах блеснуло удовлетворение: она заставила его одёрнуть себя ради меня и теперь знала, что задела не только меня.

Десерт внёс сам старший лакей. На белых тарелках лежали половинки груш, томлённых в красном вине с корицей и полоской апельсиновой кожуры. Сердцевины мы наполнили нежным миндальным кремом, сверху добавили несколько поджаренных лепестков и по ложке уваренного винного сиропа. Гвоздику я велела положить одну на весь сотейник и вынуть ещё до того, как опустят фрукты: её запах должен был оставаться в тепле блюда, а не забивать вкус спелой груши.

Рейнар попробовал первым. Я невольно следила, как он разламывает фрукт ребром ложки, соединяет кусочек с миндальным кремом и подносит ко рту. Это было глупо. Я знала рецепт и сама пробовала сироп на кухне, но почему-то именно его молчание должно было решить, удался ли десерт.

— Ну? — спросила Сесилия прежде меня. — Нашей новой распорядительнице удалось накормить тебя без ущерба для здоровья?

— Удалось, — ответил Рейнар. Он посмотрел на меня поверх свечей. — Груша сохранила вкус, вино не стало приторным, а миндаль смягчает кислоту. Такого заключения достаточно, госпожа Мур, или требуется ещё присягнуть перед поваренной книгой?

— Достаточно не требовать вторую порцию из одной лишь вежливости.

— Это вы сейчас запретили мне добавку?

— Предупредила, что Бесс заметит притворство и сочтёт его личным оскорблением.

— Тогда придётся рискнуть.

Он подал знак лакею оставить блюдо. На его лице мелькнула та самая редкая улыбка, которую мне всё труднее было считать простой любезностью. На одно короткое мгновение за столом не осталось ни испытаний, ни Сесилии, ни накопившихся обид — только мужчина, которому понравилось приготовленное мною блюдо, и моё совершенно неразумное удовольствие от этого.

Сесилия увидела перемену раньше, чем я успела опустить глаза.

— Какая домашняя идиллия, — произнесла она тихо. — Элиза выбирает для тебя еду, заботится о слугах, получает ключи от семейных комнат. Ещё немного — и нам всем придётся спрашивать у неё разрешения, прежде чем приблизиться к хозяину Эшворта.

— Не преувеличивайте, — отозвалась я. — Для вас пока не существует ни запертых дверей, ни необходимости спрашивать разрешения.

Слова вырвались прежде, чем я успела остановиться. В столовой стало тихо. Рейнар медленно поставил бокал. Сесилия же не смутилась. Напротив, её лицо озарилось почти искренним удовольствием женщины, наконец услышавшей признание, которого добивалась весь вечер.

— Значит, вы всё-таки заметили, — протянула она.

Я могла отступить, сослаться на комнаты южного крыла или на свободу передвижения по замку. Но оправдание прозвучало бы жалко.

— В Эшворте трудно не замечать людей, которые прилагают столько усилий, чтобы их увидели.

Голубые глаза Сесилии сузились. Она отложила салфетку, поднялась и обошла стол. Её юбки прошелестели по ковру, распространяя знакомый запах розового масла. Остановившись возле кресла Рейнара, она положила одну руку ему на плечо, другую — на щёку.

— В таком случае не стану разочаровывать нашу внимательную гостью, — сказала она ласково.

Рейнар успел нахмуриться, но не отстранился. Возможно, он решил, что Сесилия ограничится очередным прикосновением. Возможно, прекрасно понял её намерение и всё равно захотел увидеть, что сделаю я.

Она наклонилась и поцеловала его в губы.

Не легко, не по-дружески и не так, как целуют мужчину на прощание. Сесилия поцеловала его медленно, с привычной уверенностью женщины, знающей вкус этих губ и не сомневающейся в своём праве. Её пальцы скользнули в тёмные волосы у его виска. При этом глаза она не закрыла. Смотрела прямо на меня.

Ладонь Рейнара легла ей на талию почти машинально. На одно долгое, мучительное мгновение он ответил — или просто не остановил её, что для меня было одним и тем же. Потом их губы разомкнулись. Рейнар убрал руку и отстранил Сесилию, но слишком поздно: желаемый ответ она уже получила.

Боль оказалась не острой, а горячей и вязкой. Она разлилась под рёбрами, поднялась к горлу, заставила пальцы сильнее сжать ложку. Я не отвела взгляда. Не собиралась доставлять Сесилии удовольствие своим бегством и Рейнару — доказательство, которого он так настойчиво добивался.

Я отрезала ещё один кусочек груши, попробовала и спокойно положила ложку.

— Бесс будет довольна, — сказала я. — В этот раз гвоздики ровно столько, сколько нужно.

Сесилия тихо рассмеялась. Рейнар смотрел на меня потемневшими глазами. Теперь в них не было торжества — только мгновенное, слишком позднее понимание того, что игра перестала быть безобидной.

— Не будь несправедлив, дорогой, — обратилась Сесилия к нему, всё ещё стоя возле кресла. — Госпожа Мур прекрасно выдержала испытание. Не разбила тарелку, не расплакалась и даже не испортила десерт ревностью. Можешь наконец признать, что она не гонится за твоими деньгами и не собирается вешаться тебе на шею.

— Вы переходите границу, — произнёс Рейнар холодно.

— Мы оба её перешли. Я хотя бы не притворяюсь, будто сделала это случайно.

Она сняла ладонь с его плеча и разгладила алую салфетку тонкими пальцами. На губах сохранилась улыбка, но взгляд стал жёстким.

— Сегодня твоя беседа напоминала допрос, а весь последний месяц — дешёвую проверку. Ты мучаешь одну женщину, чтобы убедиться в равнодушии другой, и оскорбляешь обеих. Я предпочитаю мужчин, которым хватает смелости признать собственное желание прежде, чем оно сделает их жестокими. Доброй ночи, Рейнар.

Она посмотрела на меня — уже без торжества, почти с насмешливым уважением — и вышла. Запах розового масла остался после неё, смешавшись с вином, корицей и остывающими грушами.

Я тоже положила салфетку рядом с тарелкой.

— Останьтесь, — сказал Рейнар.

— Зачем?

— Хочу поговорить.

— Вы весь вечер говорили.

— И вы, как всегда, нашли причину обидеться.

Я медленно подняла глаза.

Он сидел напротив в свете свечей, красивый до несправедливости. Белая рубашка подчёркивала смуглую кожу, тёмный сюртук — ширину плеч, голубые глаза казались ярче на фоне усталого лица. Он знал силу собственной внешности и привык, что женщины прощают колкости ради одного тёплого взгляда.

— Я не обиделась на грушу, — сказала я.

— Тогда на что? На Сесилию? Сапфиры? Деревянные башмаки?

— На то, что вы считаете меня настолько глупой.

Рейнар откинулся в кресле.

— Объясните.

— Вы проверяете, заинтересуют ли меня деньги. Демонстрируете драгоценности и положение. При мне ласкаете Сесилию, а потом наблюдаете, стану ли ревновать. Смеётесь над моей прежней жизнью, чтобы увидеть, стыжусь ли её. Я не знаю, чего именно вы хотите доказать, но ваши испытания слишком заметны.

Он не пошевелился. Только взгляд стал холоднее.

— Вы высокого мнения о собственной важности.

— Нет. Именно поэтому сначала решила, что вы просто невоспитанны.

Удар достиг цели. На скулах Рейнара проступили желваки.

— И к какому выводу пришли теперь?

Я встала. Сердце билось тяжело, но голос оставался ровным.

— К тому, что красивое лицо не исправляет дурного характера.

В столовой стало тихо. Даже огонь в камине будто перестал трещать.

Рейнар смотрел на меня без привычной улыбки. Возможно, прежде женщины называли его жестоким в надежде получить извинение, капризным — чтобы услышать комплимент, холодным — желая растопить. Я не хотела от него ничего.

— Сегодня ночью вы знали имя больного ребёнка, — продолжила я. — Вы содержите семьи погибших и проверяете лекарства для слуг. В вас есть доброта, Рейнар. Поэтому особенно отвратительно, когда вы сами решаете вести себя хуже, чем способны.

Он побледнел. Я присела в реверансе.

— Благодарю за ужин.

— Элиза.

Впервые моё имя в его голосе прозвучало не приказом и не насмешкой. Скорее просьбой задержаться.

Я остановилась у двери, но не обернулась.

— Что?

Ответа не было. Он мог извиниться. Объяснить, чего боялся и зачем пытался найти во мне корысть. Мог хотя бы признать очевидное. Но Рейнар молчал. Я вышла.

Только в своих комнатах поняла, что руки дрожат. Сказать правду оказалось страшнее, чем спорить. Теперь он мог велеть мне покинуть Эшворт, закрыть библиотеку и лазарет, отправить обратно в лесной дом под охрану. Всё здесь зависело от его решения.

И всё же я не жалела. Если человек надеется, что рядом будут видеть не только его лицо и богатство, однажды ему придётся позволить увидеть себя целиком — не только щедрость и мужество, но также тщеславие, страх и намеренную жестокость. Иначе любят не душу. Только красивую ложь о ней.

После нашего разговора Рейнар не велел мне покинуть Эшворт. Он вообще ничего не велел. На следующее утро за завтраком его место осталось пустым. Гидеон сообщил, что молодой господин уехал осматривать дальние земли и вернётся к вечеру. Сесилия пила шоколад, читала письмо и ни разу не упомянула вчерашний ужин. Только, когда лакей унёс нетронутую чашку Рейнара, она посмотрела на меня поверх листа.

— Значит, вы всё-таки сказали ему правду, — произнесла она, складывая письмо по сгибам. Голос звучал лениво, но взгляд внимательно следил за моим лицом.

— О чём?

— О характере. После правды Рейнар всегда садится на коня и пытается ускакать от неё быстрее. Не беспокойтесь: к вечеру вернётся, замёрзший, голодный и убеждённый, что наказал своим отсутствием весь дом.

— Иногда человеку полезно проветриться.

— А иногда — упасть в канаву.

Сесилия улыбнулась поверх чашки. Её слова выглядели насмешкой над Рейнаром, однако напоминали мне, насколько хорошо она знает его привычки. Больше к вчерашнему разговору она не возвращалась: умная женщина не давит на больное место постоянно — ей достаточно убедиться, что оно существует.

Я провела утро в лазарете. У Неда появился аппетит, Мэй перестала кашлять, а старый егерь Маттиас потребовал вернуть ему сапог, потому что «нога без дела портится». Сестра Агнес пригрозила прибить сапог к стене, если он ещё раз попытается встать. Маттиас заявил, что при покойной хозяйке больных уважали больше. Агнес напомнила, что покойная хозяйка однажды привязала его к кровати.

Спор закончился тем, что он выпил лекарство.

К полудню во двор въехал лёгкий закрытый экипаж. На дверце был нарисован золотой жезл, обвитый змеёй. Сестра Агнес выглянула в окно и поджала губы.

— Доктор, — сказала она таким тоном, каким другие сообщают о начале дождя во время жатвы.

— Разве сегодня вторник?

— Четверг. Его вызвала леди Вейн. Полагает, что человек после медведя должен быть осмотрен врачом, а не деревенской девушкой с иглой.

В словах звучало не её мнение. Я всё же почувствовала укол.

— Она права. Осмотр не повредит.

— Молодому господину повредит. Он не любит, когда ему говорят раздеться по распоряжению.

— Мне это известно.

Сестра Агнес посмотрела на меня внимательнее, но расспрашивать не стала.

Доктор вошёл через несколько минут. Он оказался моложе, чем я ожидала, — не старше тридцати. Среднего роста, стройный, с русыми волосами, аккуратно зачёсанными назад, и спокойными серо-зелёными глазами. Тёмный сюртук сидел безупречно, но не выглядел новым. В руке он держал кожаный саквояж, на пальцах не было колец.

— Сестра Агнес, — произнёс он, снимая перчатки. — Вижу, вы по-прежнему встречаете меня с радостью.

— Радость мешает работе, доктор Мерсер.

— Поэтому вы никогда ей не поддаётесь.

Он улыбнулся. Агнес не улыбнулась, однако взяла у него плащ, что, вероятно, заменяло приветствие.

Доктор заметил меня возле кровати Неда и остановился.

— А это, должно быть, госпожа Мур.

Я выпрямилась.

— Мы знакомы?

— Пока нет. Но в Эшворте последние два дня говорят только о женщине, которая зашила молодого господина после встречи с медведем, отказалась от фамильных сапфиров и за одно утро перестроила работу лазарета.

— Я ничего не перестраивала.

— Сестра Агнес позволила переставить банки. Это почти переворот.

В глазах его мелькнуло веселье. Я посмотрела на Агнес. Та невозмутимо расправляла плащ врача.

— Джулиан Мерсер, — представился он, поклонившись. — Окружной врач Харроуфилда и нескольких соседних поместий.

Название владений Седрика заставило меня насторожиться.

— Вы служите сэру Харроу?

— Обслуживаю его дом, когда вызывают. Служу я больным, хотя некоторые из них считают иначе.

Ответ был лёгким и разумным. Доктор не мог отвечать за характер каждого землевладельца в округе.

— Вы приехали осмотреть Рейнара?

— Молодого господина, — мягко поправил он, затем словно заметил собственную оговорку. — Простите. Если он разрешает вам называть себя по имени, я не должен вмешиваться.

Меня удивило не замечание, а то, как внимательно доктор следил за моей реакцией.

— В лесном доме титулы были неудобны, — сказала я.

— Понимаю.

Но по его лицу нельзя было определить, что именно он понял.

Мы поднялись в кабинет. Рейнар уже вернулся с объезда и стоял у окна в дорожном сюртуке. Сапоги были забрызганы грязью, волосы растрепал ветер. Увидев доктора, он посмотрел на Сесилию, сидевшую у камина.

— Вы всё-таки вызвали его.

— Разумеется, — ответила она. — От вашей благодарности я устала ещё семь лет назад.

— А я надеялся, что она только крепнет.

Сесилия поднялась, поцеловала его в щёку и направилась к двери.

— Раздевайтесь и не спорьте. Госпожа Мур проследит, — распорядилась Сесилия с улыбкой, а проходя мимо меня, негромко добавила: — У вас уже имеется опыт.

Она не остановилась и не дала мне ответить. Рейнар услышал последние слова: его взгляд резко переместился с закрывшейся двери на моё лицо. На мгновение в нём вспыхнуло что-то тёплое и слишком личное, но присутствие доктора вернуло ему холодность.

— Начинайте, пока я не решил снова уехать.

Джулиан открыл саквояж.

— Сначала расскажите, что произошло.

— Медведь.

— Это я уже знаю.

— Тогда мы прекрасно продвигаемся.

Доктор не поддался на провокацию. Он попросил снять сюртук и рубашку, осмотрел спину, рёбра и старые шрамы. При виде трёх розовых полос его пальцы замерли.

— Когда это случилось?

Рейнар назвал дату.

— Невозможно.

— Однако перед вами.

Джулиан наклонился ближе и осторожно провёл пальцем вдоль верхней раны.

— Швы уже сняты?

— На шестой день, — ответила я.

Он резко посмотрел на меня.

— На шестой?

— Края стянулись, нити начали врезаться в кожу. Я оставила только два шва в нижней ране, но сняла их позже.

— Был жар?

— Трое суток. Сильная кровопотеря, бред. Раны промывала кипячёной водой с солью, использовала чистое полотно, ивовую кору от жара. Первые сутки давала только воду и лёгкий отвар, затем бульон.

— Нагноение?

— Нет.

— Запах, потемнение краёв, судороги?

— Тоже нет.

Доктор продолжал задавать вопросы. Большинство были обычными, но некоторые касались не лечения, а самого нападения. Сколько было загонщиков? Видела ли я следы собак? Оставались ли в ранах металлические частицы? Не менялся ли цвет глаз больного во время жара? Не проявлялась ли необычная агрессия при пробуждении?

Последний вопрос заставил Рейнара поднять голову.

— Почему вас интересуют мои глаза и настроение?

Джулиан не смутился.

— Сильная лихорадка вызывает помутнение сознания. Кроме того, после нападения зверя больные нередко испытывают приступы ярости и страх воды. Я исключаю бешенство.

— Медведь не кусал меня.

— Слюна могла попасть в рану.

Объяснение было медицински возможным. И всё же доктор смотрел на Рейнара не как на больного, а как на редкое явление, которое давно хотел изучить.

— Что вы нашли на месте охоты? — спросил Джулиан, пальпируя рёбра.

— Это относится к осмотру?

— Если медведя травили, в его когтях могли остаться вещества, влияющие на заживление.

— Медведь был ранен копьями.

— Только копьями?

Рейнар повернул голову. В комнате стало тихо.

— Вы знаете другой способ загонять зверя?

— Я врач, а не егерь. Просто рассматриваю возможности.

Джулиан улыбнулся, но его рука на мгновение сжала край саквояжа.

Я запомнила этот жест.

Осмотр завершился быстро. Доктор объявил, что раны зажили, рёбра целы, а телосложение пациента «необычайно благоприятствует восстановлению». Последнее прозвучало почти насмешкой над здравым смыслом.

Рейнар надел рубашку.

— Значит, я здоров.

— Здоровее, чем должны быть.

— Это жалоба?

— Профессиональная зависть.

Доктор закрыл саквояж, затем повернулся ко мне.

— Ваше лечение было разумным. Особенно отказ от кровопускания при такой потере крови.

— Маменька считала, что нельзя отнимать у тела то, чего ему и без того не хватает.

— Ваша маменька опережала половину Королевской коллегии.

Похвала согрела меня сильнее, чем следовало. Не потому, что принадлежала мужчине, а потому, что он понял смысл маменькиных решений.

— У вас сохранились её записи? — спросил Джулиан.

— Да.

— Я хотел бы посмотреть. Если позволите.

— Не все.

Он слегка поклонился.

— Разумеется. Только те, которыми вы готовы поделиться.

Рейнар застегнул манжету слишком резким движением.

— Осмотр закончен, доктор?

— Полностью.

— Тогда Гидеон проводит вас.

— Я хотел заглянуть в лазарет.

— Сестра Агнес знает дорогу.

Джулиан посмотрел на него с лёгким удивлением. Я тоже. Ещё утром Рейнар позволял доктору распоряжаться осмотром. Теперь явно хотел убрать его из комнаты.

— Я провожу, — сказала я. — Мне всё равно нужно вернуться к больным.

— У вас был долгий день, — возразил Рейнар.

— Поэтому я сама решу, когда отдыхать.

Его взгляд встретился с моим. В нём мелькнула вчерашняя обида, но спорить он не стал.

— Как пожелаете.

По дороге Джулиан расспрашивал о Норе, Уиткомбе и моей работе. Не снисходительно, как столичный врач, удивлённый грамотной деревенской женщиной, а с настоящим интересом. Когда я рассказывала о чистых руках при родах, он не перебивал. Когда упомянула лечебник о родильной горячке, сразу назвал автора и спорную статью, из-за которой того высмеивали коллеги.

— Я читал её, — сказал доктор. — И заставляю помощника мыть инструменты после каждого больного. За это меня считают одержимым чистотой.

— Лучше одержимость чистотой, чем заражённая рана.

— Наконец-то человек, который меня понимает.

Разговаривать с ним было легко.

Рядом с Рейнаром каждое слово превращалось в поединок. Он заставлял меня защищать мысли, чувства и даже право не носить сапфиры. Джулиан слушал. Если не соглашался, объяснял почему. В его присутствии не приходилось угадывать, где скрыта проверка.

В лазарете он осмотрел Неда и похвалил выбранную повязку. Сестре Агнес выписал новое средство для Маттиаса, со мной обсудил дозировку. Перед отъездом задержался у грядок лекарственного сада.

— Здесь не хватает наперстянки, — заметил он.

— Она плохо переносит сырую почву.

— У меня есть семена сорта из южных земель. Более стойкого. Привезу в следующий раз.

— Вы часто приезжаете в Эшворт?

— По вторникам и пятницам. Теперь, вероятно, чаще.

Он улыбнулся. Смысл был достаточно ясен, но не настолько прям, чтобы требовать ответа. Я попрощалась и вернулась к работе. Рейнар стоял у окна второго этажа. Я заметила его случайно, подняв голову. Он смотрел, как доктор садится в экипаж. Когда наши взгляды встретились, отошёл от окна. На следующий день Джулиан прислал книгу. Это было новое издание руководства по хирургии с подробными рисунками инструментов и способов наложения швов. Между страницами лежала записка:

«Госпоже Мур — в благодарность за разговор, который впервые за долгое время не заставил меня защищать здравый смысл. Дж. М.»

Подарок стоил дорого, но не был украшением. Он предназначался не моему отражению в зеркале, а уму. Я приняла. В пятницу доктор приехал с обещанными семенами. Вместе с ними привёз небольшой хирургический набор: два скальпеля, пинцет, ножницы, иглы и шёлковую нить. Инструменты лежали в кожаном футляре, каждое гнездо было подписано.

— Это слишком дорого, — сказала я.

— Набор принадлежал моему помощнику. Он уехал в столицу и оставил половину вещей. Мне они не нужны.

— Вы плохо лжёте.

— Значит, мне следует брать уроки у вашего молодого господина.

Я не улыбнулась. Джулиан сразу посерьёзнел.

— Простите. Я не хотел задеть.

— Вы не знаете, что может меня задеть.

— Тогда буду осторожнее.

Он не стал требовать прощения. Просто открыл футляр и показал, как устроены замки. Мы спорили о форме игл, пока сестра Агнес не велела либо начать работать, либо уйти из её кладовой.

Джулиан остался до обеда. После лазарета мы прошли по саду. Он рассказывал о медицинской школе, преподавателе анатомии и первой операции, во время которой уронил инструмент на ногу хирургу. Я смеялась. Рядом с ним было спокойно — как рядом с ясным днём, когда не ждёшь ни грозы, ни внезапного ветра.

Только сердце оставалось спокойным тоже. Когда Джулиан наклонялся ближе, чтобы показать форму листа, я не забывала слова. Его рука на моём локте не вызывала жара. Улыбка была приятной, но не преследовала меня ночью. Это казалось несправедливым. Передо мной находился образованный, внимательный мужчина, открыто восхищавшийся моими знаниями. Именно такого человека следовало желать. Но желание не знало слова «следовало».

Рейнар появился возле оранжереи, когда мы пересаживали наперстянку. Он был в верховой одежде, в руке держал перчатки. За ним шёл конюх с двумя осёдланными лошадьми.

— Доктор Мерсер, — произнёс Рейнар. — Не знал, что лечение ожогов требует садовых работ.

Джулиан выпрямился.

— Я привёз госпоже Мур семена.

— У Эшворта одна из лучших оранжерей в графстве.

— Но этого сорта не было.

— Теперь есть. Как предусмотрительно.

Тон оставался вежливым, но каждое слово имело острый край.

— Вы хотели что-то сказать мне? — спросила я.

Рейнар перевёл взгляд на мои руки. Они были в земле, рукав закатан, возле локтя темнело пятно.

— Сестра Агнес ищет вас.

— Она знает, где я.

— Значит, уже нашла.

— Тогда зачем пришли?

Он замолчал. Джулиан отвёл глаза к рассаде, скрывая улыбку.

— Хотел узнать, понадобится ли что-нибудь из города, — сказал Рейнар наконец.

— Доктор уже привёз всё необходимое.

Это было правдой, но прозвучало хуже, чем я намеревалась. Лицо Рейнара стало холоднее.

— Разумеется.

Он надел перчатки и ушёл, не попрощавшись.

— Кажется, я ему не нравлюсь, — заметил Джулиан.

— Рейнару многие не нравятся.

— Вам тоже?

Я посмотрела на тёмную фигуру, удалявшуюся к конюшне.

— Иногда.

Доктор не стал уточнять.

В следующие две недели он приезжал почти через день. Всегда находилась причина: новый больной, книга, редкая мазь, проверка Неда. Он привозил небольшие подарки, от которых трудно отказаться: бумагу для записей, лупу, сушёные листья растения, о котором мы спорили. Ни украшений, ни дорогих безделушек.

Слуги начали улыбаться при его появлении. Клара однажды спросила, надеть ли мне синее платье в пятницу. Я сделала вид, что не понимаю намёка, и выбрала коричневое.

Рейнар тоже замечал визиты.

Если Джулиан обедал в доме, Рейнар непременно оказывался за столом, даже когда прежде собирался уехать. Он расспрашивал доктора о практике, но вопросы звучали как проверка на экзамене. Однажды поправил его латинское произношение, в другой раз сообщил, что подаренная книга вышла в исправленном издании. Когда Джулиан предложил привезти его, Рейнар велел библиотекарю заказать сразу три экземпляра.

Сесилия наблюдала за этим не просто с удовольствием — она осторожно помогала соперничеству расти. За обедом неизменно усаживала Джулиана рядом со мной, расспрашивала доктора о доходах практики, доме в Харроуфилде и семейных привычках, словно между прочим составляла перечень достоинств будущего мужа.

— Молодому врачу нужна жена, умеющая вести хозяйство и не падающая в обморок при виде крови, — заметила она однажды, помешивая шоколад тонкой серебряной ложкой. — Редкое сочетание. Не правда ли, Рейнар?

Он отложил письмо, которое до этого будто бы читал.

— Доктор Мерсер способен самостоятельно определить, какая жена ему нужна.

— Разумеется. — Сесилия повернулась ко мне с дружеской улыбкой. — Но мужчинам иногда полезно показать подходящую женщину. Иначе они годами смотрят прямо на неё и думают о чём угодно, кроме брака.

Я почувствовала себя товаром, который две опытные руки без спроса переставляют ближе к покупателю.

— Боюсь, леди Сесилия, вы напрасно заботитесь о будущем доктора. Я не просила искать мне мужа.

— Вы вообще ничего не просите, Элиза. В этом и заключается ваше главное очарование: рядом с вами мужчины сами торопятся предложить больше, чем собирались.

Слова сопровождались ласковой улыбкой, и только я заметила, как она посмотрела на Рейнара. Он сидел неподвижно, однако пальцы медленно смяли край письма. Сесилия получила желаемое и тут же заговорила о погоде, оставив нас разбираться с посеянной неловкостью.

Мне не хотелось видеть в его поведении ревность. После испытаний с драгоценностями и Сесилией любая собственническая вспышка могла быть очередной игрой. Но Рейнар менялся в присутствии Джулиана: становился внимательнее к каждому моему жесту, резче говорил, чаще появлялся там, где прежде не бывал.

Однажды доктор подал мне руку при выходе из экипажа. Рейнар стоял на крыльце. Его взгляд остановился на наших пальцах, и серебряная головка трости треснула под его ладонью.

— Дешёвый сплав, — сказал он, увидев моё удивление.

Трость была из цельного чёрного дерева. Я ничего не ответила. Странности Джулиана тоже накапливались. Он несколько раз возвращался к нападению медведя. Спрашивал, на какой день у Рейнара спал жар, как быстро изменился цвет ран, не находила ли я возле дома клочья серой шерсти. Последний вопрос он поправил сразу:

— Я хотел сказать бурой. Медвежьей.

— Вы сказали серой.

— Думал о волчьих нападениях. Осенью их становится больше.

В другой раз я увидела, как он писал письмо в комнате сестры Агнес. Закончив, Джулиан запечатал лист простым чёрным воском, не поставил обратного адреса и передал не почтовому слуге, а незнакомому всаднику у садовых ворот.

— Срочный больной? — спросила я, когда он вернулся.

— Медицинское дело.

— В каком поместье?

— За южной границей. Вы его не знаете.

Ложь прозвучала не так гладко, как у Рейнара. Джулиан отвёл взгляд и сразу заговорил о другом. Это ещё ничего не доказывало. Врачи хранили чужие тайны, письма без адресов могли защищать пациентов. Но человек, уважающий вопросы, слишком часто избегал именно тех, что касались Рейнара.

В конце сентября Джулиан пригласил меня прогуляться по парку. День был тёплым, листья только начинали желтеть. Мы дошли до каменной беседки у озера. Отсюда Эшворт отражался в воде целиком, башни дрожали в лёгкой ряби. Доктор принёс небольшой дорожный кофейник в войлочном чехле и пирожки из городской кондитерской. Мы сидели на скамье, обсуждали новый справочник, но разговор постепенно стал личным.

— Вы счастливы здесь? — спросил он.

— Я в безопасности.

— Это не одно и то же.

— Сейчас для меня безопасность важнее. Но я счастлива быть полезной для людей которым требуется моя помощь.

— Вы уехали из-за Харроу?

Я посмотрела на него.

— Откуда вы знаете?

— В Харроуфилде говорят о драке. Сэр Седрик несколько дней не принимал гостей и объяснял синяки падением с лошади. Его конюх рассказывает другую историю.

— Какую?

— Что неизвестный мужчина избил хозяина возле дома Норы Мур. Я догадался, кто этот мужчина.

— Седрик напал на меня.

Джулиан поставил чашку.

— Он причинил вам синяк?

— Да.

В его лице появилось искреннее возмущение.

— Вы сообщили судье?

— Пока нет. У меня сохранились договор и платье. Гидеон записал показания.

— Почему Рейнар не передал дело немедленно?

— Потому что решение принадлежит мне.

Доктор помолчал.

— Это на него не похоже.

— Вы хорошо его знаете?

— Достаточно, чтобы понимать: он привык решать за других.

В словах была правда, но произнёс он её с едва заметной неприязнью.

— Вы тоже говорите о нём не как о пациенте.

— Возможно, я ревную.

Джулиан улыбнулся, но глаза остались серьёзными.

— Мне не следовало говорить так рано. И всё же я не умею притворяться безразличным. Вы нравитесь мне, Элиза.

Я опустила чашку. Признание не стало неожиданностью, однако услышать его прямо было неловко.

— Мы мало знакомы.

— Поэтому я ничего не прошу. Только разрешения узнавать вас дальше.

— Вы уже приезжаете почти каждый день.

— Значит, моё положение лучше, чем я думал.

Он говорил легко, не приближаясь и не пытаясь взять мою руку. Уважение к расстоянию подкупало.

— Я не могу ничего обещать, — сказала я.

— Не нужно. Но хочу, чтобы вы знали: жизнь не заканчивается стенами Эшворта. У вас могли бы быть собственный дом, работа и человек, который уважает ваши знания. Без проверок, колкостей и необходимости каждый день доказывать, что вы достойны находиться за одним столом с хозяином.

Слова были красивыми. Более того — правильными. Именно этого я хотела: дом, где не придётся становиться меньше; работу, нужную людям; уважение без постоянной борьбы.

— Вы предлагаете слишком много человеку, которого почти не знаете, — ответила я.

— Я вижу достаточно, чтобы захотеть узнать остальное.

— А если остальное вам не понравится?

— Тогда мы хотя бы будем честны.

За беседкой хрустнула ветка. Я повернула голову. Рейнар стоял на дорожке. Неизвестно, как давно он пришёл. На нём был тёмный плащ, в руке — перчатки. Лицо оставалось спокойным, но взгляд остановился на Джулиане.

— Простите, — произнёс Рейнар. — Не хотел мешать обещаниям.

Доктор поднялся.

— Мы разговаривали.

— Слышал.

— Подслушивать невежливо.

— В собственном парке это требует особого таланта.

Они смотрели друг на друга через столик с кофе. Воздух словно стал холоднее.

— Вы искали меня? — спросила я.

Рейнар перевёл взгляд на меня.

— Сестра Агнес сказала, что вы здесь. Гидеон получил сведения о Харроу и хотел уточнить ваши показания.

— Я вернусь через четверть часа.

— Разумеется.

Он должен был уйти. Вместо этого остался. Джулиан взял шляпу.

— Мне всё равно пора. Госпожа Мур, благодарю за прогулку.

Он поклонился и направился к дорожке. Проходя мимо Рейнара, остановился.

— Иногда безопасность — это не стены и стража, а возможность не бояться человека рядом.

Рейнар ответил не сразу.

— Иногда опаснее всего тот, кто предлагает простое решение чужой жизни.

Доктор улыбнулся без веселья.

— В этом вы должны разбираться лучше меня.

Он ушёл. Я начала собирать чашки. Рейнар подошёл к беседке, но не сел.

— Он предлагает вам дом.

— Он говорил о возможности.

— И уважение. — Рейнар смотрел холодно.

— Да.

— Вы ему верите?

— Пока не знаю.

Рейнар посмотрел на озеро. В воде дрожало отражение Эшворта — красивого, огромного и совершенно не моего.

— Я привёз вас сюда, — произнёс он медленно. — Выделил комнаты, поставил охрану, открыл библиотеку. И ни разу не спросил, какой жизни хотите вы.

Я замерла с чашкой в руке.

— Нет, — сказала я. — Не спросили.

Он кивнул, будто услышал приговор, который давно ожидал.

— А Мерсер спросил.

— Он предложил ответ прежде вопроса. Это не совсем одно и то же.

Рейнар посмотрел на меня. В глазах впервые за последние недели не было ни насмешки, ни проверки, ни холодной уверенности.

— Чего хотите вы, Элиза?

Простой вопрос оказался труднее всех его испытаний. Я посмотрела на лазарет за деревьями, на башни, на дорогу, по которой уехал доктор. Потом — на мужчину перед собой.

— Пока не знаю.

Это была правда. И Рейнар, впервые не пытаясь решить за меня, ответил:

— Тогда я подожду.

Ждать он умел своеобразно. На следующее утро госпожа Марш принесла в лазарет распоряжение: к концу недели представить молодому господину подробный отчёт обо всех больных, расходах на лекарства, изменениях в питании и работе, проделанной за последний месяц. Обычно такие бумаги составляла сестра Агнес, но теперь половина новых записей принадлежала мне, меню для выздоравливающих мы меняли вместе с Бесс, а ключ от кладовой с травами всё чаще оказывался в моём кармане.

— Почему отчёт понадобился именно сейчас? — спросила я, перелистывая журнал.

Госпожа Марш посмотрела на меня поверх очков.

— Молодой господин сказал, что желает знать, чем вы заняты с утра до вечера.

— Это не хозяйственная причина.

— Разумеется. Но он добавил расходы на маковый сироп, и распоряжение сразу стало выглядеть официальнее.

Экономка произнесла это без улыбки, хотя в глазах мелькнуло сухое веселье. Я решила не выяснять, собирался ли Рейнар проверить лазарет или просто придумал повод удержать меня за письменным столом в день очередного приезда Джулиана.

Доктор действительно приехал после полудня. Привёз банку редкой мази, упаковку хорошей бумаги и увеличительное стекло в латунной оправе, которым удобно было рассматривать повреждения кожи. Я сперва отказалась от двух последних вещей. Джулиан заметил, что бумага предназначена для лазаретных записей, а стекло всё равно останется у сестры Агнес, и поставил оба подарка в шкаф прежде, чем я придумала новое возражение.

Рейнар появился через несколько минут. Он вошёл без предупреждения, выслушал доклад о больных и осмотрел шкаф так внимательно, будто ожидал найти там самого доктора, сложенного между бинтами. Увидев латунную лупу, взял её двумя пальцами.

— Новая?

— Доктор Мерсер привёз для осмотра ран, — ответила я.

— Как предусмотрительно. — хмыкнул он.

— Именно это вы сказали о семенах. — холодно ответила не отрывая взгляда от Рейнара.

— Значит, доктор сохраняет постоянство.

Он положил стекло обратно, но сделал это с такой осторожностью, словно вещь могла его укусить. Потом напомнил об отчёте и ушёл, не спросив, приехал ли Джулиан сегодня и долго ли собирается оставаться. Спрашивать не требовалось: карета стояла перед главным входом, а сам доктор разговаривал с сестрой Агнес за соседней дверью.

Отчёт оказался длиннее, чем я предполагала. Одни расходы пришлось сверять с книгами госпожи Марш, другие — с кухонными счетами. Сестра Агнес писала названия лекарств сокращённо, Бесс записывала вес крупы мерками, понятными только ей самой, а старый журнал лазарета и вовсе утверждал, что за прошлую зиму больные употребили три четверти мешка корицы и ни одной свечи.

К ужину я закончила только первую половину. После еды вернулась в кабинет леди Элеоноры и продолжила работу. Один за другим стихали голоса в галереях, гасли лампы, закрывались двери. Клара дважды заглядывала напомнить о времени. В третий раз пришла с подносом и поставила рядом с чернильницей чайник, хлеб с сыром и яблоко.

— Если молодой господин требует отчёт такой толщины, пусть хотя бы оплатит свечи, — проворчала она, снимая нагар со второго подсвечника. — И новые глаза для вас закажет.

— Осталось немного. Не волнуюся, иди спать, у тебя был тяжелый день.

— Вы говорили то же самое час назад.

Она была права. Когда я наконец поставила последнюю точку, часы в восточной галерее пробили половину двенадцатого. В доме стояла глубокая ночная тишина. Я собрала листы, перевязала их тесьмой и унесла в свои комнаты, намереваясь передать Рейнару утром.

Клара успела приготовить воду и разжечь камин. Она помогла мне распустить волосы, но от услуг при переодевании я отказалась и отправила девушку спать. Сняв платье и корсет, я надела одну из новых ночных рубашек — длинную, закрытую у горла, с мелкой вышивкой по вороту и запястьям. Тонкое полотно было мягче всего, что мне приходилось носить прежде. Распущенные волосы ещё хранили следы тугой косы и тяжёлой волной падали почти до талии.

Я умылась, погасила лишние свечи и уже собиралась лечь, когда заметила отчёт на письменном столе.

Утром Рейнар уезжал до рассвета. Госпожа Марш предупредила, что он вернётся только через два дня. Можно было оставить бумаги Гидеону или положить возле смежной двери. Но после потраченного вечера мне вдруг захотелось исполнить нелепое распоряжение без единого дня промедления.

Выходить в коридор в ночной рубашке было невозможно. Оставалась смежная дверь.

Я смотрела на неё дольше, чем требовало простое решение. С моего приезда ключ оставался повёрнут в замке. За этой дверью Сесилия смеялась, Рейнар говорил с нею тихим голосом, а я лежала без сна и убеждала себя, что чужая близость не может причинить мне боли. Потом появились ночные прогулки по библиотеке, тяжёлые поиски, его камзол на моих плечах и разговоры через закрытое дерево.

Теперь открыть предстояло мне.

Я взяла отчёт, повернула ключ и осторожно нажала на ручку. Дверь подалась без скрипа.

За ней находилась небольшая тёмная гостиная. Огонь в камине почти погас, но на столе горела лампа, освещая раскрытые письма, карту северных владений и серебряную чернильницу в виде волчьей головы. Возле стены стоял диван, напротив — оружейный шкаф. Всё выглядело строго, почти по-военному. Ни шёлковых подушек, ни духов, ни других следов Сесилии я не увидела.

Дальняя дверь была приоткрыта. За нею располагалась спальня Рейнара.

Я знала, что не должна входить. Достаточно оставить бумаги на столе и уйти тем же путём. Но из глубины комнат донёсся плеск воды. Значит, Рейнар ещё не спал и отчёт можно было отдать лично.

Такое объяснение показалось разумным ровно до той минуты, пока я не переступила порог спальни.

Комната оказалась большой и неожиданно простой. Высокая кровать под тёмно-синим пологом, два кресла возле камина, дорожный сундук, оружейная стойка и тяжёлый письменный стол. Над камином висел портрет леди Элеоноры с мальчиком лет восьми, серьёзно державшим ладонь на голове чёрного пса. На спинке кресла лежал сюртук Рейнара, рядом — перевязь с мечом. Простыни были откинуты, но постель оставалась нетронутой.

Я подошла к столу и положила отчёт поверх закрытой папки. В тот же миг дверь купальной комнаты открылась. Рейнар вошёл, вытирая волосы полотенцем, и остановился.

На нём были только свободные тёмные штаны, завязанные низко на талии. Грудь и плечи оставались обнажёнными, влажная кожа блестела в свете камина. По боку тянулись старые белые шрамы, на спине едва заметно розовели следы медвежьих когтей. Капли воды стекали из волос по шее, задерживались в тёмной поросли на груди и исчезали ниже пояса.

Я видела его раздетым во время лечения. Тогда передо мной лежал раненый человек, которого требовалось зашить, напоить и заставить дышать. Сейчас Рейнар был здоров, стоял на собственных ногах и смотрел на меня так, что все медицинские знания разом покинули голову.

Он тоже молчал.

Его взгляд медленно прошёл по моим распущенным волосам, закрытому вороту ночной рубашки, босым ступням, выглядывавшим из-под подола. Рубашка не была нескромной, но в ней я почувствовала себя обнажённее, чем в купальне: тонкое полотно повторяло линии тела, а волосы и отсутствие корсета превращали меня не в лекарку или гостью, а просто в женщину, вошедшую ночью в спальню мужчины.

— Элиза, — произнёс он наконец.

Имя прозвучало хрипло. Рейнар опустил полотенце, но не сделал ни шага.

— Я принесла отчёт.

Я указала на стол, словно несколько связанных листов могли объяснить ночную рубашку, распущенные волосы и открытую смежную дверь.

— Сейчас?

— Вы уезжаете утром.

— Его можно было передать Гидеону.

— Можно.

— Или оставить в гостиной.

— Я уже здесь, Рейнар.

На его лице появилось выражение человека, которому это обстоятельство причиняло одновременно удовольствие и мучение.

— Вижу.

Я собиралась пожелать спокойной ночи и уйти. Вместо этого задержалась возле стола, глядя куда угодно, только не на обнажённую грудь. Рейнар бросил полотенце на кресло и подошёл ближе. От него пахло чистой водой, мылом и чем-то тёплым, принадлежащим только ему.

— Мерсер снова привёз вам подарок, — сказал он.

Вот, значит, о чём мы будем говорить в полночь.

— Лупу для лазарета и бумагу для записей.

— Семена тоже были для сада. Книга — для науки. Инструменты — для больных. Удобно ухаживать за женщиной, называя каждый подарок служением человечеству.

— Вы потребовали подробный отчёт ради разговора о докторе?

— Я потребовал отчёт, потому что отвечаю за лазарет.

— И совершенно случайно прислали распоряжение в день его приезда.

Рейнар сжал челюсть. Я попала в цель.

— Вы принимаете всё, что он приносит.

— Не всё. Только то, что нужно для работы.

— От меня вы не приняли даже брошь.

— Потому что брошь была не подарком, а испытанием. Джулиан не требовал, чтобы я доказала ему бескорыстие.

Голубые глаза потемнели.

— Он требует другого.

— Чего же?

— Вас.

Одно короткое слово изменило воздух между нами. Рейнар стоял уже совсем близко. Я могла различить каждую каплю воды на его коже и чувствовала исходившее от тела тепло.

— Доктор сказал, что я ему нравлюсь, — ответила я, стараясь сохранить спокойствие. — Это не тайна.

— И вы продолжаете принимать его ухаживания.

— Я продолжаю с ним работать и разговаривать.

— Он предлагает вам дом, безопасность, уважение. Дарит вещи, приезжает через день, ищет повод остаться наедине. Вы понимаете его намерения и всё равно позволяете.

— Позволяю что? Разговаривать со мной? Считать меня умной? Не превращать каждую встречу в проверку?

Рейнар отвернулся, провёл ладонью по влажным волосам и снова посмотрел на меня. Спокойствия в нём больше не осталось.

— Он хочет жениться на вас.

— Возможно.

— А вы?

— Что я?

— Хотите стать его женой?

Вопрос прозвучал почти грубо, но за грубостью скрывалось другое — не уверенность владельца, а страх мужчины, не имеющего права требовать ответа.

— Это касается только меня и доктора Мерсера.

— Значит, вы рассматриваете такую возможность.

— Значит, я сама вправе решать, с кем мне быть и кого любить.

Рейнар замер.

— Кого любить, — повторил он тихо. — Вы уже выбрали?

Сердце ударилось о рёбра. Следовало ответить сразу. Сказать «нет», напомнить о Сесилии, взять отчёт и вернуться в свою комнату. Но передо мной стоял мужчина, из-за которого я не спала ночами, злилась, ревновала и всё равно прислушивалась к шагам за стеной. Лгать ему оказалось труднее, чем молчать.

— Вы не имеете права спрашивать.

— Знаю.

Он сделал ещё один шаг.

— Тогда не спрашивайте.

— Не могу.

В его голосе не осталось ни привычной насмешки, ни светской лёгкости. Только глухая, почти яростная безысходность. Я отступила, наткнулась бедром на край стола и сильнее сжала пальцы.

— Это не моя вина.

— Нет. Моя.

Рейнар поднял руку и провёл костяшками пальцев по моей щеке. Прикосновение было осторожным, совсем не похожим на выражение его лица. Я должна была отвернуться. Вместо этого замерла и почувствовала, как большой палец коснулся уголка губ.

— Скажите, что хотите его, — произнёс он почти шёпотом. — Скажите сейчас, глядя на меня, и я больше не задам ни одного вопроса.

— А если не скажу?

В его глазах вспыхнуло что-то опасное и горячее.

— Тогда мне придётся помнить, что я обещал ждать.

— Вы плохо ждёте.

— Отвратительно.

Он поцеловал меня.

Не спросил, не предупредил и не оставил времени спрятаться за разумными словами. Одна его рука легла мне на затылок, другая обхватила талию, и в следующее мгновение я чувствовала только горячие губы, влажные волосы под пальцами и крепкое тело, к которому сама прижалась прежде, чем поняла, что делаю.

Первый вдох потерялся между нами. Я упёрлась ладонями ему в грудь, собираясь оттолкнуть, но под пальцами билось сердце — быстро, сильно, совсем не холодно. Рейнар чуть отстранился, будто это движение всё-таки остановило его. Я увидела потемневшие глаза, напряжённый рот и выражение почти болезненного ожидания.

Вместо пощёчины я схватила его за мокрые волосы и притянула обратно.

Поцелуй изменился. Теперь в нём не было ни вопроса, ни ревности, ни спора. Губы Рейнара стали требовательнее, ладонь на талии сжалась, приподнимая меня навстречу. Он целовал так, словно слишком долго отказывал себе даже в мысли об этом и теперь разом потерял всю выдержку. Я отвечала с такой же жадностью, пугаясь и радуясь собственной смелости.

Рейнар оторвался от моих губ только затем, чтобы поцеловать щёку, висок, чувствительное место под ухом. Его дыхание обжигало кожу. Я запрокинула голову, открывая шею, и услышала собственный тихий стон.

От этого звука он вздрогнул всем телом.

— Элиза…

Моё имя прозвучало предупреждением, но я уже не хотела предупреждений. Я провела ладонями по его плечам, по напряжённым мышцам спины и снова потянулась к губам. Разум продолжал напоминать о Сесилии, докторе, незапертой двери и том, что приличные девушки не приходят в мужскую спальню после полуночи. Тело не желало слушать ничего, кроме его дыхания.

Я не заметила, когда мы отошли от стола. Не поняла, кто сделал первый шаг к кровати. В один миг за спиной был камин, в следующий край матраса коснулся моих коленей. Рейнар подхватил меня под бёдра и посадил на постель, не разрывая поцелуя. Я обняла его за шею, и он осторожно, почти бережно опустил меня на подушки.

Тёмный полог закрыл половину комнаты. Рейнар навис надо мной, удерживая вес на локте. Распущенные волосы рассыпались по белому белью, ночная рубашка поднялась до щиколоток. Его ладонь скользнула вдоль моей ноги поверх тонкого полотна, задержалась на бедре и поднялась к талии. Даже через ткань прикосновение обжигало.

Он снова поцеловал меня — медленнее, глубже. Я чувствовала тяжесть его тела, жар обнажённой кожи и твёрдое напряжение, прижавшееся к моему бедру. Не требовалось опыта, чтобы понять, насколько сильно он меня желает. Это знание должно было испугать. Вместо страха внизу живота разлилось незнакомое томление, заставившее меня выгнуться и теснее прижаться к нему.

Рейнар глухо простонал мне в губы. Его рука поднялась от талии к рёбрам, большой палец едва коснулся груди сквозь тонкое полотно. От одного осторожного движения по телу прошла дрожь. Я вцепилась пальцами в его плечи, и он на мгновение замер, тяжело дыша.

— Вы сводите меня с ума, — прошептал он.

— Не обвиняйте меня в том, что начали сами.

У него вырвался короткий, почти неверящий смех. Рейнар посмотрел на меня так, словно увидел впервые, а затем снова наклонился.

Дверь из коридора открылась без стука.

— Рейнар, ты не спишь? Я увидела свет и…

Сесилия остановилась на пороге.

На ней был домашний халат из тёмно-вишнёвого шёлка, небрежно перехваченный поясом. Под распахнувшимся воротом виднелась тонкая ночная сорочка с глубоким кружевным вырезом. Золотистые волосы свободно лежали на плечах. В руке она держала свечу, и пламя дрогнуло только один раз, когда Сесилия увидела меня на постели Рейнара.

Несколько бесконечных мгновений никто не двигался.

Рейнар первым поднялся на локте, заслонив меня плечом. Я судорожно одёрнула ночную рубашку и попыталась сесть. Щёки горели, губы саднили от поцелуев, волосы рассыпались по груди. От прежней смелости не осталось ничего.

Сесилия медленно перевела взгляд с моего лица на обнажённую спину Рейнара, затем на открытую смежную дверь. Её собственное лицо почти не изменилось. Только пальцы так сильно сжали подсвечник, что побелели костяшки.

— Какая любопытная перемена, — произнесла она наконец. Голос звучал ровно и даже лениво. — Ещё недавно эта дверь была заперта. Видимо, хорошие отчёты открывают в Эшворте больше комнат, чем я предполагала.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Рейнар.

В его голос вернулся приказ, но дыхание ещё не выровнялось. Сесилия вскинула тонкую бровь.

— Пришла пожелать спокойной ночи человеку, к которому прихожу много лет. Похоже, сегодня это стало исключительной привилегией служащих лазарета.

Я высвободилась из-под руки Рейнара и встала. Колени дрожали. Он попытался удержать меня за запястье, но я вырвала руку.

— Элиза, подожди.

— Простите, что помешала. Не смею мешать старым привычкам.

Слова прозвучали тише и горше, чем хотелось. Я сделала шаг к смежной двери.

— Леди Сесилия, выйдите, — приказал Рейнар.

Сесилия коротко рассмеялась, не отводя от меня взгляда. Сердце болезненно сжалось, но остановиться я не смогла. Слишком ясно представляла, как выгляжу со стороны: босая, растрёпанная, в ночной рубашке, выбегающая из спальни мужчины, чья любовница застала нас на его кровати.

Я вернулась в свои комнаты и только там заметила, что отчёт остался на столе Рейнара. Смежная дверь тоже осталась открытой настежь. Из спальни доносились приглушённые голоса — низкий мужской и холодный женский, — но слов я не разбирала.

Закрыть дверь означало бы снова подойти к ней и увидеть их обоих. Я не смогла. Так она и простояла открытой до утра.

Я не сомкнула глаз до рассвета. Открытая смежная дверь темнела на дальней стене, и оттуда тянуло остывшим воздухом. Голоса в спальне Рейнара стихли вскоре после моего бегства. Потом хлопнула дверь в коридор. Я решила, что Сесилия ушла, но проверять не стала. Несколько раз вставала с кровати, собираясь закрыть створку, доходила до середины гостиной и возвращалась.

Глупо было бояться обыкновенной двери. Ещё глупее — помнить, что произошло по другую её сторону.

Губы всё ещё хранили вкус поцелуя. Стоило закрыть глаза, и я снова чувствовала влажные волосы Рейнара под пальцами, горячую кожу, тяжесть мужского тела и осторожное прикосновение, от которого задрожала сильнее, чем от любой смелой ласки. Следом возникало лицо Сесилии, освещённое одной свечой.

К утру стыд смешался с гневом. Я злилась на Рейнара, который требовал ответа о Джулиане, не дав мне никакого ответа о собственной любовнице. На Сесилию, входившую в его спальню как в свою. Больше всего — на себя, потому что одного поцелуя оказалось достаточно, чтобы забыть каждую разумную мысль.

Клара пришла с горячей водой и остановилась на пороге гостиной. Она посмотрела на меня, на смятую постель, затем на открытую дверь. Её глаза округлились, но девушка благоразумно не произнесла ни слова.

— Я поздно передавала отчёт, — объяснила я.

— Конечно, госпожа.

— Молодой господин собирался уехать до рассвета.

— Разумеется.

— И перестань так смотреть.

Клара опустила глаза, однако румянец уже добрался до ушей.

— Я принесу завтрак.

— Сначала закрой дверь.

Она направилась к смежным комнатам, но с другой стороны раздались шаги. Клара остановилась. Я ожидала увидеть Рейнара и не знала, что скажу ему при свете дня. В проёме появилась Сесилия. Она успела переодеться. Светло-серое утреннее платье было застёгнуто до горла, волосы гладко уложены, лицо оставалось свежим и спокойным. Только под глазами залегли едва заметные тени. Ни одна посторонняя душа не догадалась бы, что несколько часов назад она застала любовника с другой женщиной.

— Оставьте нас, — произнесла Сесилия, обращаясь к Кларе.

Горничная посмотрела на меня.

— Клара останется, если я попрошу, — сказала я.

Сесилия чуть улыбнулась.

— Можете собрать половину замка. Но тогда к завтраку все будут знать, почему мы разговариваем через дверь спальни Рейнара.

Это была не угроза, а точный расчёт. Я кивнула Кларе. Девушка поставила кувшин, присела в реверансе и вышла в коридор, бросив на Сесилию такой взгляд, который плохо сочетался со служебной покорностью. Мы остались вдвоём. Сесилия переступила порог и прикрыла за собой дверь, но не защёлкнула замок. Я сразу заметила это движение. Она не собиралась оставаться запертой в моей комнате и не желала, чтобы кто-то решил, будто явилась тайно.

— Вы забыли закрыть, — сказала она, оглядывая гостиную. — Я решила, что приглашение всё ещё действует.

— Это не приглашение. Я уходила торопливо.

— Я заметила путь вашего бегства.

Одного слова хватило, чтобы щёки снова вспыхнули. Сесилия заметила, но наслаждаться смущением не стала. Подошла к камину и протянула руки к огню, словно пришла обсудить погоду.

— Сколько времени вы пробыли в его постели до моего появления?

— Это не ваше дело.

— Моё. Возможно, не по закону и не по церковным правилам, зато по семи годам моей жизни.

Она повернулась. Теперь в её взгляде не было ни светской лени, ни насмешливой мягкости. Передо мной стояла женщина, которая привыкла защищать своё место всеми доступными средствами и впервые действительно почувствовала угрозу.

— Семь лет — большой срок, — сказала я. — Достаточный, чтобы выяснить отношения с самим Рейнаром, а не приходить утром ко мне.

— Вы полагаете, я не выясняла?

— Полагаю, он не дал вам ответа, который хотелось услышать.

Удар достиг цели. Сесилия опустила руки и медленно разгладила манжету.

— Осторожнее, Элиза. Одна ночь ещё не даёт вам права считать себя знатоком его ответов.

— Я и не считаю. В отличие от вас, не заявляю прав на человека только потому, что знаю дорогу в его спальню.

Её лицо осталось спокойным, но голос стал холоднее:

— Вы вошли туда в ночной рубашке.

— С отчётом.

— И, несомненно, упали на кровать, споткнувшись о хозяйственные счета.

Мне нечем было возразить, не выставив случившееся ещё более нелепым. Я подняла подбородок.

— Если пришли оскорблять, говорите прямо. Не тратьте утро на изящные обороты.

Сесилия внимательно посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло удивление, почти такое же, как в день нашей первой встречи. Она снова ожидала увидеть тихую деревенскую лекарку, которая покраснеет, опустит голову и позволит более опытной женщине определить её место.

— Хорошо, — произнесла она. — Рейнар поцеловал вас не потому, что внезапно обнаружил вечную любовь. Он ревнует к доктору и терпеть не может проигрывать. Джулиан заинтересовался вами — и вы сразу стали для Рейнара желаннее. Так он устроен.

Слова причинили боль именно потому, что в них могла быть правда.

— А зачем вы поцеловали его за ужином? — спросила я. — Тоже потому, что я стала желаннее?

Сесилия поджала губы.

— Я не скрываю ревности.

— Значит, в этом мы отличаемся. Вы считаете откровенность оправданием любого поступка, а я — только признанием причины.

— Какая правильная мысль. Запишите её в отчёт.

— Обязательно. Рядом с расходом розового масла.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Потом Сесилия неожиданно рассмеялась — коротко и зло, но почти искренне.

— Теперь понимаю, почему вы его занимаете. Под тихим голосом прячутся зубы.

— Я выросла в лесу. Там без них трудно.

Улыбка исчезла с её лица.

— Тогда послушайте женщину, которая знает Рейнара дольше. Он умеет заставить поверить, что смотрит только на вас. Запоминает любимый запах, замечает новое платье, слушает так, словно ваши слова важнее государственных дел. Потом пугается собственных чувств и делает больно первым. Вы уже видели это за ужином. Увидите снова.

— Возможно.

— И всё равно останетесь?

— Это решать мне.

— А доктор?

— Тоже не ваше дело.

Сесилия подошла ближе. Между нами осталось меньше шага.

— Вы принимаете его подарки, позволяете ухаживать, а ночью приходите к Рейнару. И после этого считаете меня порочной женщиной?

— Я не обещала любви ни одному из них. Джулиану прямо сказала, что не могу ответить взаимностью. Рейнару не обещала ничего вовсе. — Я выдержала её взгляд. — А что обещал вам Рейнар?

На этот раз она не нашла мгновенного ответа. Тишину нарушили шаги. Ручка смежной двери повернулась, и вошёл Рейнар. Он был полностью одет для дороги: тёмный сюртук, высокие сапоги, перчатки в руке. Волосы ещё оставались влажными после утреннего умывания. Увидев Сесилию возле меня, он остановился. Взгляд сразу стал настороженным.

— Я велел вам оставить Элизу в покое.

— Ты велел мне выйти из спальни, — поправила Сесилия. — Здесь, насколько я понимаю, её комнаты. Или за ночь они тоже стали твоими?

Рейнар перевёл взгляд на меня.

— Вы в порядке?

— Я способна поговорить с леди Сесилией без вашей защиты.

— Я и не сомневался в вашей смелости.

— Тогда не вмешивайтесь.

Он сжал перчатки, но остался у двери. Сесилия усмехнулась.

— Какая перемена. Ещё вчера ты пытался решить, кому позволено дарить ей книги. Сегодня уже исполняешь распоряжения.

— Я не давал вам права обсуждать то, что произошло ночью.

— А мне не требовалось право, чтобы увидеть.

— Уходите, Сесилия.

— Разумеется. Вы ведь уже выбрали, с кем завтракать.

Она направилась к двери, но возле Рейнара остановилась.

— Только не обманывай её дольше, чем обманывал меня. Если решил сменить женщину, найди смелость сначала закончить прежнюю связь.

В его лице что-то дрогнуло. Сесилия не дождалась ответа, вышла в его гостиную и закрыла дверь со своей стороны. Мы остались вдвоём. При дневном свете Рейнар снова выглядел хозяином Эшворта, а не мужчиной, лежавшим надо мной в темноте. Только его взгляд время от времени опускался к моим губам.

— Я хотел поговорить, — начал он.

— Сначала поговорите с ней.

— Элиза…

— Она права хотя бы в одном. Нельзя требовать от меня ответа о Джулиане, пока Сесилия входит в вашу спальню без стука.

Рейнар побледнел, но не стал оправдываться.

— Я поговорю.

— Не ради меня. Ради женщины, отдавшей вам семь лет.

Он коротко кивнул. Возле порога задержался и посмотрел на незапертую дверь.

— Вы оставили её открытой.

— Забыла.

— Хотите, чтобы я закрыл?

Я должна была ответить утвердительно. Вместо этого посмотрела на него и произнесла:

— Когда уйдёте.

Рейнар понял всё, что я не сумела сказать прямо. Он прошёл в свои комнаты и тихо притворил дверь, не поворачивая ключа.

Октябрь вошёл в Эшворт тихо. Сначала пожелтели липы возле озера. Потом утренний туман перестал рассеиваться к завтраку, садовые дорожки укрыли мокрые листья, а в спальне пришлось разжигать камин ещё до рассвета. Оранжерейные растения перенесли под стекло. В лазарете прибавилось простуженных, на кухне начали сушить яблоки и готовить бочки для засолки мяса.

Прошёл почти месяц после ночи, когда я впервые открыла смежную дверь.

Рейнар сдержал обещание ждать. По крайней мере, не спрашивал снова, какую жизнь я выбрала. Он больше не устраивал проверок с драгоценностями и не смеялся над деревенскими привычками. За столом держался сдержанно, иногда почти холодно. Если мы встречались в библиотеке, здоровался и уходил к другим полкам. Если приходил в лазарет, говорил только с сестрой Агнес.

Это должно было принести облегчение. Вместо него возникла пустота. Я скучала по нашим спорам, по внезапным улыбкам и даже по невозможной уверенности, с которой он брался за любое дело. Иногда слышала ночью шаги в саду и подходила к окну. Рейнар по-прежнему проверял караулы. Теперь он ни разу не поднимал голову к моим окнам.

Сесилия оставалась в Эшворте. Они вместе выезжали верхом, принимали соседей и обсуждали столичные новости. Я не знала, продолжала ли она приходить в его спальню. Иногда за смежной стеной до глубокой ночи звучали голоса, иногда стояла тишина, но спрашивать я не собиралась. Я научилась уходить в кабинет леди Элеоноры до того, как воображение принималось дорисовывать то, чего я не видела.

Джулиан приезжал дважды в неделю.

Рядом с ним всё было проще. Мы работали, говорили о книгах, спорили о лекарствах. Он не повторял признания у озера и не требовал ответа. Иногда привозил небольшие подарки для лазарета. Один раз — пакет настоящего китайского чая для меня. Я приняла его и угостила сестру Агнес, которая объявила вкус «подозрительно цветочным», но выпила две чашки.

И всё же странности не исчезли.

Джулиан продолжал отправлять письма через незнакомых всадников. Один приезжал в сером плаще. Увидев меня возле садовых ворот, мужчина отвернулся и закрыл лицо воротником. Доктор объяснил, что посылает отчёты состоятельному пациенту, желающему сохранить болезнь в тайне.

— Почему у всех писем чёрный сургуч? — спросила я.

— Другого не было под рукой.

— В прошлый раз вы запечатали письмо в Харроуфилде тем же воском.

Он улыбнулся.

— Вы замечаете больше, чем полезно для душевного покоя.

— Мне уже говорили.

— Рейнар?

— Маменька.

Джулиан отвёл глаза. Разговор закончился, но ответ я не получила.

В середине месяца Гидеон уехал в столицу. Перед отъездом долго разговаривал с Рейнаром за закрытой дверью. На следующий день охрану удвоили, а западные ворота заперли после заката. Слугам объяснили, что в окрестностях появились браконьеры. Никто не верил.

Рейнар стал ещё молчаливее. Дважды уезжал до рассвета и возвращался ночью. На его столе появлялись письма с герцогскими печатями, которые он сжигал сразу после прочтения. Я видела только обрывки, не знала содержания и не имела права спрашивать.

Каждый в Эшворте что-то скрывал. Кроме Сесилии. Она открыто скучала, открыто злилась на Рейнара и однажды за завтраком объявила, что если мужчины продолжат запираться с государственными тайнами, женщины устроят собственный заговор с картами и вином. Предложение прозвучало весело, но теперь я уже знала: Сесилия редко затевала развлечения без второй цели.

— Вы присоединитесь? — спросила она меня.

— Если в заговоре будет ужин.

— Обязательно. Революции на пустой желудок заканчиваются слишком быстро.

В тот вечер мы действительно играли в карты. Сесилия жульничала, Клара подсказывала мне из-за кресла, госпожа Марш делала вид, что зашла проверить свечи, и осталась на три партии. Между ставками леди Вейн непринуждённо расспрашивала меня о Джулиане: нравится ли мне его дом, говорил ли он о женитьбе, смогла бы я жить в Харроуфилде. Каждый вопрос она сопровождала шуткой, и потому отвечать серьёзно казалось смешным, а отказываться — подозрительным.

— Доктор Мерсер пока не предлагал мне осматривать его дом как будущей хозяйке, — сказала я наконец, кладя карту на стол. — Если это случится, обещаю заказать вам письменный отчёт о шторах и количестве кладовых.

— О, шторы меня не интересуют, — протянула Сесилия, собирая взятку. — А вот выражение лица Рейнара, когда доктор сделает предложение, я бы с удовольствием сохранила в рамке.

Рейнар появился около полуночи как раз на последних словах. Увидев нас за столом с пустой бутылкой вина, он остановился на пороге. Я не знала, сколько успел услышать, но Сесилия знала наверняка и улыбнулась ему с невинностью кошки возле разбитого кувшина.

— Что происходит?

— Женское восстание, — сообщила Сесилия. — Ты опоздал. Эшворт уже принадлежит нам.

Он посмотрел на выигранную мною горсть медяков.

— Цена оказалась невысока.

— Управлять им всё равно дорого, — сказала я. — Можете оставить себе хозяйственные счета.

Наши взгляды встретились. На мгновение в его лице появилась прежняя улыбка. Потом Рейнар вспомнил о расстоянии между нами и отвернулся.

— Не сидите допоздна. Утром обещали мороз.

Он ушёл. Сесилия проводила его взглядом.

— Упрямый осёл, — произнесла она и раздала новую партию. — Впрочем, ревность лечит мужскую медлительность лучше любого лекарства.

Я сказала, что не желаю быть лекарством от чужого упрямства. Сесилия только рассмеялась и перевела разговор на карты, уже добившись главного: имя Джулиана ушло вслед за Рейнаром.

Первый серьёзный холод пришёл в последние дни октября. Озеро у берега затянулось тонким стеклом, трава хрустела под ногами, дыхание превращалось в пар. Сестра Агнес велела собрать последние корни до того, как земля промёрзнет.

Джулиан приехал после обеда. Осмотрел больных, привёз лекарства и предложил помочь в саду. Мы работали вдвоём: Агнес ушла к роженице в деревню, Нед выздоровел и вернулся на кухню.

Доктор был необычно молчалив. Несколько раз начинал говорить, но отвлекался на корни или ящики. Я решила не ждать.

— Кто получает ваши письма?

Лопата в его руке остановилась.

— Мы уже обсуждали.

— Нет. Я спрашивала, вы отвечали о тайне пациента.

— Это и есть обсуждение.

— Вы ухаживаете за мной и одновременно скрываете дела, связанные с Эшвортом.

— Почему вы решили, что они связаны?

— Потому что письма отправляются после каждого вашего осмотра Рейнара. В первом вы подробно записывали состояние его ран. Всадник в сером плаще приезжает только в дни ваших визитов. И вы говорите о медведе чаще, чем врач должен помнить о выздоровевшем пациенте.

Лицо Джулиана стало неподвижным.

— Вы читали мои письма?

— Нет.

— Тогда строите обвинение на цвете воска и плаща.

— Я не обвиняю. Спрашиваю.

— А если не могу ответить?

— Тогда не приезжайте ко мне с разговорами о честности.

Я воткнула лопатку в землю и сняла рабочие перчатки. Джулиан шагнул ближе.

— Элиза, некоторые тайны защищают людей.

— Кого защищает ваша?

— Вас.

Ответ пришёл слишком быстро.

— От чего?

Он сжал губы.

— Видите? — сказала я. — Вы опять предлагаете доверие вместо правды.

— Рейнар делает то же самое с первого дня, и вы всё ещё живёте под его крышей.

— Именно поэтому от вас ожидала другого.

Джулиан отступил, будто я ударила. В глазах мелькнула боль.

— Вы сравниваете нас и каждый раз выбираете его.

— Я никого не выбирала.

— Потому что он не оставляет вам возможности. Он запер вас здесь среди охраны, слуг и роскоши, пока вы не забудете, что существовала другая жизнь.

— Двери не заперты.

— Попробуйте уехать без его разрешения.

Я хотела возразить, но вспомнила удвоенную стражу и закрытые ворота. Рейнар никогда не запрещал мне покидать Эшворт. Я просто ни разу не пыталась.

— Это не ответ о письмах.

— Я не могу рассказать сейчас.

— Тогда разговор окончен.

Я взяла корзину с корнями и направилась к лазарету.

Джулиан догнал у дорожки. Схватил за локоть, но сразу ослабил пальцы, когда я остановилась.

— Простите. Только выслушайте.

— Я слушала.

— Нет. Вы снова уходите к нему, даже когда его здесь нет.

— Я иду в лазарет.

— В его лазарет. В его дом. Вы живёте его милостью и называете это свободой.

В голосе появилась горечь, которой прежде не было. Спокойный, уважительный доктор вдруг показался человеком, долго удерживавшим внутри обиду.

— Отпустите мою руку, — сказала я.

Он отпустил.

— Я могу дать вам другую жизнь, — продолжил Джулиан. — Не обещание когда-нибудь, а настоящий дом. Практику. Имя, которое не придётся скрывать.

— Вы даже не знаете моего имени.

— Элиза Мур.

— Это имя маменьки.

Он замер. Я сама не понимала, почему призналась. Возможно, устала от мужчин, предлагавших мне будущее, не зная прошлого.

— Тогда расскажите настоящее, — попросил Джулиан.

— Сначала расскажите собственную правду.

Мы стояли слишком близко. Его дыхание белело в холодном воздухе. В лице боролись желание говорить и страх последствий.

— Я не могу вас потерять, — произнёс он.

— Вы меня не получили.

Он взял меня за плечи. Не грубо. Скорее отчаянно, будто хотел удержать разговор, который ускользал вместе со мной.

— Дайте мне время.

— Для чего?

— Чтобы закончить дело и увезти вас отсюда.

— Я не просила меня увозить.

Джулиан наклонился. Я поняла его намерение раньше, чем губы приблизились. Повернула голову. Поцелуй пришёлся в щёку, возле самого уголка рта. На мгновение он всё ещё держал меня. Со стороны это могло выглядеть объятием. Я упёрлась ладонями ему в грудь и оттолкнула.

— Не смейте.

Джулиан сразу отступил. Лицо побледнело.

— Простите. Я решил…

— Вы решили за меня.

Эти слова уже приходилось говорить другому мужчине.

— Я ошибся?

— Да.

— Это больше не повторится. Я обещаю вам.

— Надеюсь. Иначе ваши визиты закончатся не только для меня. Сестра Агнес узнает, почему я не желаю оставаться с вами наедине.

Он закрыл глаза, затем коротко поклонился.

— Вы правы.

— И письма. Пока не объясните их, не приносите мне подарков и не говорите о будущем.

— Элиза…

— Я возвращаюсь к работе, доктор Мерсер.

Я ушла, не оглядываясь. Только возле двери лазарета подняла голову к дворцу. В окне кабинета стоял Рейнар. Расстояние было слишком большим, чтобы различить выражение лица. Но он видел сад, дорожку и нас с Джулианом. Возможно, видел, как доктор держал меня за плечи. Возможно — поцелуй в щёку. Увидеть, как я оттолкнула его, мешала каменная колонна оранжереи.

Рейнар отошёл от окна. Мне следовало пойти к нему и объяснить. Я не пошла. После прежних испытаний не собиралась отчитываться за поцелуй, которого не хотела. Если Рейнар спросит, отвечу. Если снова вынесет решение, увидев только удобную часть, это будет его выбор. Он не спросил.

За ужином собрались четверо: Рейнар, Сесилия, Гидеон, вернувшийся из столицы, и я. Большая столовая казалась особенно холодной. Свечи отражались в серебре, в камине горели толстые поленья, но от окон всё равно тянуло.

Рейнар сидел во главе стола. Чёрный сюртук, белая рубашка, безупречно завязанный платок. Только бокал вина пустел быстрее обычного.

Он разговаривал с Гидеоном о дорогах и налогах. Меня словно не замечал. Сесилия несколько раз посмотрела на него, потом на меня, и наконец заговорила с той участливой мягкостью, которой я уже научилась опасаться.

— Доктор Мерсер сегодня задержался, Элиза. Надеюсь, он не сообщил ничего тревожного? Из окна мне показалось, что разговор в саду был очень серьёзным.

Я подняла голову. Теперь стало ясно: Сесилия тоже видела нас, а возможно, видела больше Рейнара.

— Мы говорили о его письмах и о лечении больных, — ответила я ровно.

— Разумеется. — Она промокнула губы салфеткой. — Просто доктор выглядел так, словно решал вопрос всей своей жизни.

Подали суп из фазана. Затем телятину с каштанами. Я почти не чувствовала вкуса.

— Доктор Мерсер действительно задержался, — произнёс Рейнар, когда лакей сменил тарелки. Голос звучал спокойно, но бокал в его пальцах замер.

Гидеон замер на полуслове.

— Осматривал больных, — ответила я.

— В саду?

— Помогал с растениями.

— Какое самоотверженное служение медицине.

Я подняла глаза.

— Если хотите о чём-то спросить, спросите.

— Зачем? Вы уже сообщили ему достаточно.

— О чём вы?

Рейнар покрутил бокал за ножку.

— О вашей удивительной способности находить покровителей. Сначала жители Уиткомба, затем Харроу, потом я. Теперь доктор. Каждый предлагает дом, деньги или положение, а вы с достоинством отказываетесь ровно настолько, чтобы предложение стало щедрее.

Сесилия медленно положила вилку и посмотрела на меня с притворным сожалением.

— Рейнар, не заставляй Элизу обсуждать личные предложения за общим столом. Если доктор оказался недостаточно убедителен, это касается только их двоих.

Он не посмотрел на неё.

— Я ошибался насчёт сапфиров, Элиза. Решил, что они вас не интересуют. Возможно, отказ был всего лишь более изящной приманкой.

Слова обрушились не сразу. Несколько мгновений я просто смотрела на него, пытаясь понять, действительно ли услышала.

— Вы считаете, что я выманиваю подарки?

— Разве нет? Мерсер привозит книги, инструменты, семена. Я предоставляю комнаты, охрану, лазарет. Вы ничего не просите прямо, и потому все торопятся предложить сами.

Гидеон медленно поднялся.

— Молодой господин, этот разговор следует продолжить без свидетелей.

— Сядьте.

— Нет, Гидеон, останьтесь, — мягко вмешалась Сесилия, прежде чем управляющий успел отойти. — Если Элиза действительно намерена покинуть Эшворт ради доктора, лучше узнать это сейчас. Неопределённость всегда жесточе правды.

Она произнесла всё с достоинством женщины, готовой великодушно принять чужое счастье. Только я увидела, как в голубых глазах Рейнара вспыхнуло то самое чёрное чувство, которое Сесилия терпеливо растила весь вечер.

— Покинуть Эшворт? — переспросил он, и в его голосе впервые прорвалось то, что до этого скрывала холодность. — Значит, подобное решение уже обсуждали без меня?

— Никто ничего не обсуждал, — ответила я, чувствуя, как унижение сменяется гневом. — Кроме вас и леди Сесилии.

Рейнар усмехнулся. Смех прозвучал холодно и зло.

— Разумеется. Деревенская лекарка за месяц приручила половину дома и теперь выбирает между хозяином и врачом, но говорить об этом недопустимо. Мы должны молча ждать решения.

Я чувствовала, как кровь отливает от лица. Нужно было сказать, что Джулиан поцеловал меня без разрешения. Рассказать о письмах и ссоре. Один ответ разрушил бы построенное Рейнаром обвинение. Но оправдание означало бы принять его право судить.

— Вы закончили? — спросила я.

Он посмотрел на меня. Возможно, ожидал слёз, крика или признания.

— Почти. В лесу ваша простота казалась настоящей. Теперь вижу, насколько выгодной она бывает. Богатые мужчины устают от женщин, открыто желающих золота. Скромная девушка, презирающая украшения, — гораздо более редкая приманка.

Последняя надежда, что он остановится сам, исчезла. Я положила салфетку рядом с тарелкой и поднялась. Ноги дрожали, но спина оставалась прямой.

— Благодарю за ужин, — сказала я.

Рейнар нахмурился.

— И это всё?

— Нет. Вы спросили, какой жизни я хочу. Теперь знаю хотя бы, какой не хочу. Той, где мужчина сначала требует честности, а потом выносит приговор, не задав ни одного вопроса.

— Я видел достаточно.

— Именно так всегда говорят люди, которые боятся услышать остальное.

Я повернулась к Сесилии и Гидеону.

— Доброй ночи.

Сесилия тоже поднялась, но не сделала ко мне ни шага. На её лице лежало безупречное выражение сочувствия, которого я не просила.

— Элиза, не принимайте решение в гневе, — сказала она негромко. — Утром всё покажется менее унизительным.

— Благодарю за совет, леди Сесилия. Вы сделали достаточно.

Я вышла. Шла медленно, пока лакей у двери мог смотреть мне вслед. В галерее тоже не ускорилась. Только закрыв дверь своих покоев и повернув ключ, позволила себе согнуться. Слёзы пришли сразу. Я прижала ладонь ко рту, чтобы Клара не услышала из соседней комнаты. Плакала тихо, стоя возле двери, и ненавидела себя за каждый всхлип. Не потому, что поверила словам Рейнара. Потому что их произнёс человек, чьё мнение стало важным.

Он видел, как я лечила его, работала в лазарете, отказывалась от сапфиров. Знал историю Седрика и моё отвращение к клеткам. И всё равно выбрал самое низкое объяснение. Красивое лицо не исправляет дурного характера. Я сама сказала ему. Теперь он доказал. В смежной комнате было тихо. Рейнар не пришёл следом и не постучал. Сесилия тоже не появилась: умная женщина не спешит к раненой сопернице, если знает, что рану нанесла чужими руками.

Я подошла к зеркалу. Глаза покраснели, волосы растрепались, лицо выглядело совершенно несчастным. Именно такую женщину Рейнар ожидал увидеть — раненую его словами, зависимую от мнения и дома. Оставаться означало каждое утро помнить, кому принадлежат комнаты, лазарет и книги. Я достала дорожную сумку.

Собиралась без спешки. Одно тёплое платье, бельё, чулки, запасная рубашка. Маменькины тетради заняли половину сумки, поэтому пришлось оставить хирургический справочник Джулиана и почти все собственные книги. В маленький саквояж положила травы, мазь, бинты и инструменты. Медальон надела на шею. Письмо Норы спрятала за корсаж.

Деньги у меня были — немного серебра, заработанного ещё в Уиткомбе. В боковой карман я положила флягу воды, половину каравая, сыр и два яблока, оставшиеся от дневной трапезы. Подарков Рейнара я не брала. Ключ от медицинского хранилища и разрешение оставила на столе.

Рыжка спала в комнате Клары. Забрать её хотелось до боли, но собака привлекла бы внимание у ворот, а пешая дорога по холоду могла повредить ей. Я написала Кларе записку:

«Позаботьтесь о Рыжке до моего возвращения. Не отдавайте никому, кроме Финна Элмера. Я пришлю за ней, как только найду жильё».

Слово «возвращения» получилось ложным. Возвращаться в Эшворт я не собиралась.

Куда идти, знала лишь приблизительно. До ближайшего постоялого двора было около восьми миль. Утром оттуда отправлялась почтовая карета к Уиткомбу. Если выйти после полуночи, к рассвету доберусь до дороги. Я не учла лес и холод, но в комнате, наполненной обидой, любой путь казался безопаснее. Оставалось дождаться смены караула.

За месяц я выучила распорядок. В половине двенадцатого стражники западного поста встречались у главных ворот. Садовая калитка оставалась без наблюдения около десяти минут. Ключ от неё висел в лазарете, потому что сестра Агнес иногда принимала больных ночью. Я погасила свечи и села у окна. Эшворт постепенно затих. В коридоре прошла Клара, остановилась у двери, но не постучала. Часы пробили одиннадцать. Потом половину двенадцатого.

Я надела плащ, взяла сумку и вышла по служебной лестнице. В лазарете было пусто. Сестра Агнес уехала к больному ребёнку, ночной помощник спал в дальней комнате. Я сняла ключ, оставила на крючке записку и вышла в сад. Мороз сразу коснулся лица. Трава хрустела, небо было затянуто низкими облаками. Ни луны, ни звёзд. Только редкие фонари вдоль дворцовой стены. Я шла быстро, стараясь не думать, что ещё могу вернуться. У калитки руки задрожали так сильно, что ключ не сразу вошёл в замок.

Сзади послышался шорох. Я обернулась. Между кустами никого не было. Только ветер гнал листья по дорожке. Замок щёлкнул. Я вышла за ограду, заперла калитку снаружи и положила ключ под камень, где его найдут утром. Эшворт остался за спиной — огромный, тёмный, прекрасный. Я не оглянулась второй раз.

Рейнар

После ухода Элизы столовая стала невыносимо тихой.

Я смотрел на закрытую дверь и ждал, что она вернётся. Распахнёт створки, бросит мне в лицо обвинение, потребует объяснить каждое слово. Элиза умела отвечать. В лесном доме не позволяла мне выиграть ни одного спора.

Но она не вернулась.

— Ты был жесток, — произнесла Сесилия тихо и подошла ближе. Теперь в её голосе не было ни насмешки, ни возмущения — только мягкость женщины, которая собиралась утешить мужчину после ссоры, ею же подготовленной.

Гидеон молча налил себе воды. Он не пил вино во время службы, зато сейчас выглядел так, словно пожалел об этом правиле.

— Я видел их, — произнёс я.

— И что именно ты видел? — Она положила ладонь на спинку моего кресла. — Доктор обнимал её? Целовал? А она оттолкнула его или позволила продолжить?

Я вспомнил сад. Руки Мерсера на плечах Элизы. Его лицо возле её лица. Колонна, закрывшая меня от продолжения.

— Не знаю.

— Но решил, что знаешь, — закончила Сесилия и осторожно коснулась моего плеча. — Не вини себя слишком сурово. Элиза скрытна, доктор настойчив, а ты видел именно то, что они позволили увидеть.

Я медленно повернул голову. В памяти всплыли её вопросы за карточным столом, замечание о серьёзном разговоре в саду, слова о предложении доктора. Каждая фраза казалась случайной, пока не сложилась в одну дорожку, по которой меня подвели к сегодняшнему обвинению.

— Убери руку.

Сесилия отступила. На лице впервые появилось не сыгранное удивление.

— Рейнар, я пытаюсь помочь.

— Нет. Ты пыталась заставить меня ревновать. За столом, в гостиной, всякий раз, когда Мерсер входил в дом. Я сам произнёс эти мерзкие слова, и вина моя. Но мысль ты подкармливала исправно.

Её взгляд стал холодным.

— Если мужчина не способен отличить намёк от истины, не следует винить женщину за его воображение.

— Наконец честный ответ.

Я поднялся.

— Разговор окончен.

— Для тебя — всегда. Особенно когда услышанное не нравится.

Сесилия выпрямилась, взяла со стола перчатки и вышла, не попрощавшись. Гидеон остался.

— Вы тоже хотите высказаться? — спросил я.

— Нет. Вы и без меня сказали достаточно.

Он собрал бумаги и вышел. Я остался один. Вино не помогло. Я налил второй бокал, но вкус казался горьким. Перед глазами стояло лицо Элизы — не плачущее и не гневное. Спокойное. Именно это спокойствие пугало сильнее всего.

«Я видел достаточно».

Девять лет назад я произнёс почти те же слова. Тогда передо мной стояла старая женщина в мокром плаще и просила выслушать обвинённого сына. Я видел грязную одежду, испуганное лицо и бумаги судьи. Решил, что знаю достаточно. Вынес приговор, не задав вопроса. Сегодня я снова увидел только то, чего боялся. И снова сделал страх доказательством.

Я поднялся в западное крыло около полуночи. Не затем, чтобы просить прощения. По крайней мере, так говорил себе. Хотел убедиться, что Элиза не плачет из-за человека, которому не следовало иметь власть над её слезами.

У двери было тихо. Я постучал. Ответа не последовало. Сначала решил, что она спит. Потом почувствовал холодный воздух из служебной лестницы и запах — шерсть, сухие травы, дорожная кожа. Запах ухода.

Дверь оказалась не заперта. Комнаты были пусты. На кровати не лежал плащ. С полки исчезли тетради Норы. На столе остались ключ, моё разрешение и книга Мерсера. Рядом — записка для Клары о собаке.

Ни одного слова мне. Я стоял посреди комнаты и понимал: Элиза не собиралась доказывать свою невиновность. Она просто ушла от человека, который счёл её виновной. От меня.

За оградой Эшворта темнота стала гуще. Дворцовые фонари остались позади, и дорогу освещал только маленький ручной фонарь, взятый в лазарете. Его света хватало на несколько шагов: бледное пятно земли, мокрые листья, край канавы. Дальше начинался лес, бесконечный и одинаковый во всех направлениях.

Я шла быстро. Первые полмили дорога была знакома. По ней мы ездили с Джулианом в ближайшую деревню и с Кларой — за тканью для лазарета. У старого дуба следовало свернуть к южному тракту, затем держаться каменной ограды до постоялого двора. По крайней мере, так я помнила при дневном свете.

Ночью дубов оказалось слишком много. Каменная ограда исчезала под кустами, дорожные колеи после морозов затвердели и не отражали свет. Дважды я останавливалась, чтобы проверить направление. За спиной не слышалось погони. Эшворт ещё не заметил моего ухода. В груди жила странная смесь облегчения и боли.

Я ушла. Никто не остановил, не потребовал объяснений и не напомнил, чем обязана хозяину. Значит, Джулиан ошибался: двери не были заперты. Но часть меня всё равно ждала, что в темноте раздастся голос Рейнара.

Элиза.

Он произносил моё имя по-разному. С насмешкой, приказом, тревогой. Сегодня за ужином — холодно, почти презрительно. Именно этот голос следовало помнить. Я поправила ремень сумки и пошла дальше. К полуночи поднялся ветер. Низкие облака двигались над верхушками деревьев, воздух пах снегом — чистым железным холодом, который нельзя спутать с дождём. Я ускорила шаг. До постоялого двора оставалось не больше трёх миль.

Где-то далеко колокол пробил двенадцать раз. Закончился октябрь. Потом дорога разделилась. Налево уходила широкая колея. Правая тропа была уже, но возле неё стоял каменный столб. Я подошла ближе, подняла фонарь. Надпись заросла мхом, различались только две буквы и стрелка, указывавшая вправо. Я выбрала тропу со знаком. Через четверть часа поняла, что ошиблась. Вместо каменной ограды появились сосны, земля пошла под уклон, между деревьями заблестела вода. Возвращаться было разумно, однако позади поднялся туман. Он стелился по низинам, скрывая тропу, и за несколько минут поглотил каменный столб.

Я всё равно повернула назад. Дошла до поваленного дерева, которого прежде не видела. Затем до ручья, которого на пути тоже не было. Остановилась и признала очевидное. Я заблудилась. Паника пыталась подняться к горлу, но я заставила себя думать. Бежать нельзя. Нужно найти укрытие, переждать до рассвета и только потом искать дорогу. В сумке были еда, вода и огниво. Шерстяной плащ защищал от ветра. До настоящих зимних морозов ещё далеко.

Словно возражая, с неба упала первая снежинка. Она растаяла на рукаве. За ней появилась вторая, третья. В свете фонаря снег кружился редкими белыми точками, потом стал гуще. Первый снег. В Уиткомбе дети выбегали ловить его языками. Маменька ставила на огонь вино с яблоками и корицей, а я неизменно забывала убрать бельё со двора. Первый снег считался обещанием зимы, но редко оставался на земле.

Здесь он не обещал ничего хорошего. Я пошла к воде. Возле озера должны быть рыбацкие хижины или хотя бы сухой камыш для растопки. Склон оказался крутым. Дважды я поскользнулась, один раз упала на колено. Фонарь погас, масло пролилось. Осталась темнота. Я сидела на холодной земле, сжимая бесполезную ручку, и впервые позволила страху назвать вещи своими именами. Никто не знал, куда я пошла. Клара найдёт записку только утром. Рейнар, возможно, вообще не войдёт в мои комнаты. До рассвета несколько часов. Снег заметёт следы. Если я сломала ногу или выбрала противоположное направление, искать будут не там. Я могла умереть в лесу из-за обиды и гордости. Мысль была отрезвляющей.

— Прекрасно, Элиза, — сказала я вслух. — Вы доказали независимость. Теперь попробуйте независимо разжечь мокрые ветки.

Собственный голос прозвучал жалко, но тишина стала менее тяжёлой. Я ощупала колено. Кость цела, только ушиб. Поднялась, нашла в сумке свечу и зажгла от огнива. Прикрывая слабое пламя ладонью, спустилась к озеру. Вода была ближе, чем казалось. Лес внезапно расступился, и я вышла на широкую поляну. Озеро лежало передо мной чёрным зеркалом. Снег падал на поверхность и исчезал, не оставляя круга. На противоположном берегу темнели холмы. Ни лодки, ни хижины.

Возле воды росла старая ива. Её корни образовали небольшую сухую нишу. Я сложила туда сумки, собрала ветки и попыталась развести огонь. Кора была влажной, трут закончился после трёх попыток. Дым ел глаза, пламя вспыхивало и умирало. Наконец загорелась тонкая береста. Я подложила сухие стебли из лекарственной корзины — зверобой, шалфей, часть дорогой мяты. Было жаль, но замёрзнуть из уважения к запасам ещё глупее. Огонёк окреп. Я села на корень и завернулась в плащ. Снег ложился на берег, белил траву и тёмные ветви. Озеро становилось светлее, словно ночь медленно растворялась в воде.

Только теперь, оставшись одна, я позволила себе вспомнить ужин целиком. Не отдельные слова, а лицо Рейнара. Холодное, красивое, уверенное. Он видел меня с Джулианом и решил, что всё понял. Месяц молчал, наблюдал, позволял ревности расти, а потом превратил каждый мой поступок в доказательство расчёта. Я могла объяснить одной фразой: «Он поцеловал меня без разрешения».

Рейнар замолчал бы. Возможно, извинился. Возможно, избил Джулиана, а потом снова счёл себя моим защитником. Но причина осталась бы. Он не спросил. Не захотел услышать. Выбрал худшее, потому что худшее подтверждало его прежнюю уверенность во всех женщинах. Я для него не была Элизой. Только очередным доказательством. Слёзы потекли по щекам. На морозе они быстро остывали. Я вытирала их и всё равно продолжала плакать — о маменьке, доме, собственной глупости, о мужчине, которого полюбила вопреки здравому смыслу.

Слово больше не пугало. Ялюбила Рейнара. Не его лицо, хотя оно являлось во снах. Не Эшворт, титул или золото. Я полюбила человека, который съел подгоревшую кашу в наказание за самоуверенность, чинил мою крышу, знал имена детей караульных и сидел на полу, пока я плакала. Полюбила его силу, ум и редкие минуты честности. И ненавидела жестокость, которую он выбирал, когда боялся. Одно не уничтожало другого. От этого было больнее всего.

Вода у берега дрогнула. Я подняла голову. Сначала решила, что под поверхностью прошла рыба. Потом круги стали шире, хотя снег падал без ветра. Из глубины поднялся мягкий золотистый свет. Он медленно приближался, окрашивая воду, пока озеро не засияло изнутри. Я встала. Огонь за спиной погас. Свет достиг берега. Над водой появилась женская фигура. Она шла по озеру босиком. Тонкое платье цвета увядших роз не намокало, длинные серебристые волосы лежали на плечах, а вокруг ступней распускались цветы. Живые дикие розы возникали прямо из чёрной воды, раскрывали лепестки и исчезали за её спиной.

Я не могла пошевелиться. Женщина остановилась у берега. На вид ей могло быть и тридцать, и сто лет. Лицо было прекрасным, но не добрым. Так прекрасны бывают зимнее утро, море перед бурей и огонь — вещи, не обязанные щадить человека.

— Элиза Розвуд, — произнесла она.

Настоящее имя прозвучало над озером, и снег замер в воздухе.

— Кто вы?

— Сегодня — та, кто услышала женщину, плачущую у моей воды.

— Я никого не звала.

— Самые важные просьбы редко произносят вслух.

Она ступила на берег. Под босой ногой снег не таял. Я отступила.

— Вы фея?

— Люди любят короткие названия для того, чего не понимают.

— Значит, да.

В её глазах мелькнуло веселье.

— В тебе видна кровь матери.

— Вы знали её?

— Нет. Но вода помнит лица, которые кровь передаёт детям.

Сердце забилось чаще.

— Что с ней произошло? Кто хотел убить меня? Почему маменька велела скрывать имя?

— Это вопросы о людях. Ответы ищи среди людей.

— Тогда зачем вы пришли?

Фея посмотрела на мои следы, уже исчезавшие под снегом.

— Чтобы ты не приняла бегство за свободу.

— Я ушла по собственной воле.

— Да.

Она не стала спорить, и от этого мои слова прозвучали слабее.

— Он унизил меня, — сказала я.

— Да.

— Не поверил ни одному моему слову.

— Да.

— Тогда вы считаете, что я должна вернуться и простить?

Фея подошла ближе. От неё пахло розами после дождя и холодной землёй.

— Любовь не обязана терпеть жестокость. Прощение, вырванное страхом или жалостью, — другая разновидность клетки. Но иногда человеку приходится потерять тепло, чтобы понять, кого он заставлял мёрзнуть.

Я сжала края плаща.

— А если он не поймёт?

— Тогда потеря станет правдой.

— Вы говорите об Рейнаре.

Она не ответила.

— Вы его знаете?

— Дольше, чем он хотел бы помнить.

В голосе появилась печаль, смешанная с суровостью.

— Что вы с ним сделали?

— Я показала цену приговора, вынесенного без милосердия. Понять урок он должен сам.

Это не было объяснением, но слова соединились с тем, что я уже знала: старое раскаяние Рейнара, ненависть к сказке о наказанном гордеце, его страх перед собственными ошибками.

— Он проклят? — спросила я.

Фея посмотрела на меня так внимательно, что холод проник под кожу.

— Не тебе узнавать это от меня.

Значит, да.

— Если вернёшься, — продолжила она, — возвращайся не из жалости. Если уйдёшь — уходи без вины. Ни любовь, ни магия не требуют, чтобы женщина позволяла ломать себя ради спасения мужчины.

— Но вы хотите, чтобы я его спасла.

— Я хочу увидеть, способен ли он перестать губить тех, кого желает удержать.

Фея протянула руку. На ладони лежал медальон в виде дикой розы. Тёмное серебро образовывало стебель с шипами, лепестки были вырезаны из прозрачного красного камня. В самом центре мерцала золотая искра.

— Возьми.

— Зачем?

— Чтобы однажды позвать меня, если рядом не останется человеческой помощи.

Я не двигалась.

— За это придётся платить?

— За всё приходится. Но не всегда тому, кто получает дар.

— Я не понимаю.

— Поэтому спрашиваешь правильно.

Она сама надела цепочку мне на шею. Камень коснулся кожи и сразу стал тёплым. Фея наклонилась, поцеловала меня в лоб. Мир вспыхнул запахом роз. Я закрыла глаза лишь на мгновение. Когда открыла, берег был пуст. Снег снова падал, вода оставалась чёрной, а огонь окончательно угас. На груди лежал медальон. Встреча произошла наяву.

Я коснулась каменной розы и услышала рычание. Звук пришёл из леса — низкий, глубокий, настолько сильный, что отозвался в рёбрах. Я медленно повернулась. Между деревьями стоял волк. Сначала разум отказался принимать размеры. Обычный волк не мог быть выше пояса взрослому мужчине. Этот был почти с лошадь: массивная голова, широкая грудь, длинные лапы. Чёрная шерсть сливалась с ночью, на ней таял снег. Из пасти поднимался пар.

Голубые глаза смотрели прямо на меня. Я попятилась к озеру.

— Не подходи.

Волк оскалил зубы. Рычание стало громче. За спиной была вода, слева — ива, справа — открытый берег. Нож лежал в саквояже у корней. Достать не успею. Даже если успею, такое животное не остановит маленькое лезвие. Я подняла руки, стараясь не делать резких движений.

— Я не трону тебя. Возьми еду и уходи.

Волк шагнул на поляну. Я увидела на морде старый белый шрам возле глаза. На правой передней лапе — круглую отметину. Такие же шрамы были у Рейнара: у виска и на предплечье. Сердце пропустило удар. Нет. Этого не могло быть. Волк подошёл ещё ближе. Ноздри дрогнули. Он смотрел на меня с яростью и чем-то похожим на отчаяние.

— Рейнар? — прошептала я.

Рычание оборвалось. Голубые глаза опустились к медальону. Волк замер. Шерсть на загривке поднялась, потом медленно легла. Он узнал розу. Воздух вокруг его тела потемнел. Не вспыхнул и не засиял — словно ночь собралась плотнее, скрывая движение. Огромная фигура дрогнула. Лапы вытянулись, спина выгнулась, чёрная шерсть растаяла в тени. Я слышала тяжёлое дыхание и треск ветвей под изменившимся весом. Через несколько мгновений на снегу стоял Рейнар. Совершенно обнажённый.

Он тяжело дышал, каштановые волосы прилипли ко лбу, на плечах таял снег. Ни одежды, ни обуви. На груди и руках темнели знакомые шрамы. Я смотрела и не могла произнести ни слова.

— Где ты это взяля? — спросил он.

Голос был хриплым, почти не человеческим.

— Ты… волк.

— Медальон, Элиза. Кто дал его?

— Женщина из озера.

Рейнар закрыл глаза.

— Что она сказала?

— Что вы должны сами объяснить.

Он выругался вполголоса и шагнул ко мне. Я отступила. Рейнар остановился. Боль мелькнула в лице.

— Я не причиню тебе вреда.

— Сегодня уже причинили.

— Знаю.

Он произнёс это без защиты.

— Что ты такое?

— Человек.

Я посмотрела на следы огромных лап, заканчивавшиеся возле его босых ног.

— Не только.

— Не только, — признал он. — Волк тоже я. Это дар моего рода.

— Дар?

— Иногда.

— А иногда?

— Сейчас не время.

Прежний Рейнар ответил бы именно так. Половиной правды, требующей доверия. Я почувствовала, как возвращается злость.

— Для вас никогда не время. Не время назвать фамилию, объяснить герб, рассказать о ранах, людях и собственной природе. Но судить меня ты успеваешь сразу.

Он вздрогнул, словно от удара.

— Я пришёл не спорить. Ты замёрзла. Нужно вернуться в замок и там обо всем поговорить.

— Я не вернусь в Эшворт.

— Вернёшься, — отрезал он.

— Не указывайте, что я должна.

— Можете ненавидеть меня под крышей, возле огня и в сухом платье. Но ещё одного часа проветси в этом лесу я тебе не позволю.

Прежний Рейнар произнёс бы приказ холодно и остался бы уверен, что одного его титула достаточно. Теперь голос сорвался на последних словах. Он был не спокоен и не властен — он боялся, и этот страх оказался сильнее хороших манер.

— Я не ваша пленница.

— Нет. И утром, когда отогреетесь, мы поговорим о том, чего хотите вы. Сегодня я возвращаю вас в Эшворт.

Снег ложился на его плечи. Человеческое тело должно было дрожать от холода, но Рейнар словно не замечал.

— Как вы меня нашли?

— По запаху.

Ответ прозвучал так буднично, что я почти рассмеялась.

— Разумеется. Глупый вопрос.

— Элиза…

— Вы следили за мной как зверь?

— Искал. Вы ушли без лошади, снег заметал следы. Волком я быстрее.

Он посмотрел внимательнее.

— И возле дома в лесу видели следы в темноте.

— Да.

— Раны заживали быстро из-за этого.

— Да.

Каждое признание заполняло старую пустоту. Странности получали объяснение, но доверия не прибавлялось. Он мог рассказать раньше.

— Я боялся, что вас не найду, — сказал Рейнар. — Сначала решил, что вы поехали к Мерсеру. Потом увидел его экипаж у дома и понял, что он тоже ищет вас.

— Джулиан?

— Гидеон послал людей по дорогам. Мерсер вернулся в Эшворт после полуночи и потребовал разговора с вами. Он сказал, что вы поссорились.

— И рассказал почему?

— Сказал, что поцеловал вас против воли.

Я замерла.

— Он признался?

— После того как я прижал его к стене.

— Вы его ударили?

— Нет.

Рейнар сделал паузу.

— Гидеон вошёл раньше.

Несмотря ни на что, я представила эту сцену и едва не улыбнулась. Улыбка сразу исчезла.

— Значит, теперь вы знаете.

— Да.

— И пришли, потому что я оказалась невиновна?

— Нет.

Ответ прозвучал резко. Рейнар шагнул ближе. Я не успела отступить: за пяткой был скользкий корень. Он схватил меня за талию, удерживая от падения. Наши тела соприкоснулись. Его кожа была горячей, несмотря на снег.

— Я пошёл бы за вами, даже если бы вы сами поцеловали его, — произнёс Рейнар. — Даже если бы согласились стать его женой. Не затем, чтобы вернуть силой. Чтобы знать, что вы живы.

— А потом?

— Отпустил бы.

Голос дрогнул на последнем слове. Я подняла глаза. В лице не осталось холодного хозяина Эшворта. Передо мной стоял мужчина, который бежал через зимний лес, боясь опоздать. Голый, босой, покрытый снегом и совершенно беззащитный в своём отчаянии.

— Вы не умеете отпускать, — прошептала я.

— Научусь, если это будет необходимо.

Он смотрел на мои губы. Я понимала, что произойдёт. Могла отойти, отвернуться, велеть не прикасаться. Вместо этого осталась. Рейнар наклонился и поцеловал меня. Первое прикосновение было почти осторожным — коротким, неверящим. Потом я сама схватила его за плечи. Все мысли исчезли. Его губы стали требовательнее. Рука на талии притянула ближе, вторая легла на затылок. Я ответила, не умея, но слишком долго представляя этот момент, чтобы теперь бояться неловкости. Рейнар тихо застонал и раскрыл мои губы своими.

Тепло охватило всё тело. Незнакомое, сильное, сладкое. Я чувствовала его грудь, твёрдые мышцы под ладонями, пальцы в моих волосах. Снег, холод, озеро — всё исчезло. Остался только мужчина, которого я любила и желала вопреки каждому разумному доводу. Рейнар оторвался на мгновение, тяжело вдохнул и снова поцеловал. Теперь без осторожности. Я прижалась ближе, забыла, что хотела уйти, забыла его слова за ужином.

И именно это вернуло память. Он назвал меня приманкой. Рассчётливой женщиной, меняющей скромность на более дорогие предложения. Поцелуй не стёр унижения. Желание не стало прощением. Я упёрлась ладонями ему в грудь. Рейнар сразу отпустил. Я отступила и ударила его по щеке. Звук разнёсся над озером. Он не попытался защититься. Повернул голову от удара, затем медленно посмотрел на меня. На щеке проступил красный след.

— Это за ужин, — сказала я, задыхаясь. — И за то, что решили, будто поцелуй всё исправит.

— Я так не решил.

— Тогда зачем?

— Потому что увидел вас и потерял остатки разума.

— Очень удобная болезнь. Объясняет и жестокость, и поцелуи.

Он закрыл глаза.

— Вы правы.

Согласие разозлило сильнее оправдания.

— Не соглашайтесь со мной так, будто это тоже способ закончить спор! Скажите хоть раз правду целиком.

— Я приревновал. Решил, что вы выбрали Мерсера. Что все ваши слова о характере, уважении и свободе действовали только до первого мужчины, предложившего удобную жизнь.

— И это оправдывает унижение?

— Нет.

— Тогда почему вы говорили?

Рейнар долго молчал. Снег таял на его волосах и стекал по лицу.

— Потому что хотел ранить вас раньше, чем вы раните меня.

Ответ был настолько честным и жалким, что моя ярость на мгновение потеряла дыхание.

— Я не собиралась вас ранить.

— Теперь знаю.

— Нет. Вы опять не понимаете. Даже если бы я полюбила Джулиана, вы не имели права превращать меня в грязь только потому, что я выбрала не вас.

Он опустил голову.

— Не имел.

— Вы всё время решаете, что знаете людей. Седрик считал, что знает, чего я хочу. Джулиан сегодня решил, что может поцеловать, потому что был добр. А вы решили, что видели достаточно. Все трое говорите разными голосами, но не слышите одного слова — моего.

Рейнар побледнел. Не от холода.

— Я слышу сейчас.

— Потому что я ушла. Если бы осталась, вы бы продолжили считать себя правым.

Он не стал спорить. Слова, которые я сдерживала с первой встречи, выходили одно за другим. О вымышленной фамилии. О приказах в моём доме. О проверках сапфирами и Сесилией. О том, как он то приближал, то отталкивал, каждый раз ожидая доказательства худшего.

— Вы хотите, чтобы кто-то увидел вашу душу, — сказала я, — но сами показываете её маленькими кусками и наказываете, если человек не угадывает остальное. Так нельзя, Рейнар. Я не буду любить загадку вместо мужчины.

Последние слова выдали больше, чем я хотела. Он вскинул голову.

— Вы сказали «любить».

— Не смейте цепляться только за это.

В голосе появилась хриплая надежда, но Рейнар удержал её. Не подошёл, не потребовал признания и не попытался снова поцеловать.

— Всё, что вы сказали, правда, — произнёс он. — Я не стану просить простить сейчас. Но верну вас в Эшворт, согрею и осмотрю повреждения. Утром выскажете мне всё остальное, а я на этот раз выслушаю до конца.

Верить было рано. Но оставаться у озера — глупо. Я сняла с плеч тёплую шаль и протянула ему.

— Обвяжитесь.

Рейнар посмотрел на ткань, потом на себя. Кажется, только сейчас вспомнил, что стоит передо мной совершенно голым.

— Вам будет холодно.

— На мне плащ. А вы пугаете своим видом даже деревья.

— До этого они держались достойно.

Прежняя насмешка мелькнула и сразу исчезла. Он взял шаль, обернул вокруг бёдер и завязал сбоку. Ткань едва доходила до колен. Я невольно опустила взгляд и тут же отвернулась. После поцелуя стесняться его наготы было поздно, но тело не интересовалось логикой.

— Дорога далеко? — спросила я.

— Вы ушли в противоположную сторону от тракта. До Эшворта около пяти миль.

— Я уже сказала, что не хочу возвращаться.

— А я услышал. — Рейнар поднял мою сумку и саквояж, затем подошёл так близко, что пришлось запрокинуть голову. — Услышал и запомнил. Но вы заблудились, ушибли ногу и дрожите от холода. Я не оставлю вас на дороге и не отправлю одну в незнакомый дом, чтобы доказать собственное благородство. Эшворт находится в пяти милях. Там ваши вещи, Рыжка, Клара и люди, которые всю ночь ищут вас. Мы возвращаемся. Сейчас я единственный из нас вижу тропу, не замерзаю босиком и способен донести вас, если колено перестанет держать. Можете спорить всю дорогу. Это хотя бы не даст вам уснуть.

Я хотела возразить, но в этот момент попыталась сделать шаг. Нога подломилась, и Рейнар успел подхватить меня прежде, чем я упала. Сумки оказались в снегу, одна его рука легла мне под колени, другая — под спину. Он поднял меня легко, словно я весила не больше охапки сухих трав.

— Поставьте меня, — потребовала я, цепляясь за его плечи.

— Как только сможете пройти десять шагов и не побледнеть от боли.

— Я вас ненавижу.

— Знаю. — Рейнар прижал меня крепче, заслоняя от ветра собственным телом. — Сегодня я это заслужил.

Он сказал без колкости и не попытался обратить мои слова в шутку. От такой покорной честности сердиться было труднее, но я постаралась.

Мы вошли в лес. Первые несколько минут Рейнар нёс меня молча, босиком ступая по снегу так уверенно, будто ночь сама подсказывала ему дорогу. Потом колено перестало пульсировать, и я настояла, чтобы меня опустили. Мои уговоры не дали никакого результата, в ответ я только получица одно единственное — поцелую.

Рейнар шёл босиком по снегу, словно не чувствовал холода. В темноте видел тропу лучше меня днём. Несколько раз останавливался, прислушивался и выбирал направление без колебаний.

На окраине леса нас встретили фонари. Гидеон выслал людей цепью от озера до северной дороги, и первый же всадник, увидев Рейнара в моей шали и меня с дорожными сумками, едва не свалился с седла. Он молча отдал хозяину плащ, завернул меня в собственную овчину и помчался к замку сообщить, что мы нашлись.

До Эшворта ехали в закрытой карете, присланной от караульного дома. Рейнар сидел напротив, уже одетый в чужой плащ и запасные брюки, которые привёз слуга. Он не сводил глаз с моего лица, но не начинал нового разговора. Несколько раз я замечала, как его рука поднимается, будто он хочет коснуться моего ушибленного колена или поправить сбившийся край овчины, и каждый раз он останавливал себя.

У парадного входа ждали Гидеон, госпожа Марш, Клара и половина домашней прислуги. Рыжка вырвалась из рук конюха, бросилась ко мне и едва не сбила с ног. Клара плакала, не скрываясь. Госпожа Марш побледнела от облегчения, но вместо объятий велела немедленно приготовить ванну, горячий бульон и растирание для ноги.

— Госпожу Мур проводить в её покои, — распорядился Рейнар, снимая с моих плеч овчину. Голос снова обрёл привычную власть, однако пальцы заметно дрожали.

Сесилия стояла выше на лестнице в тёмном шёлковом халате. Её взгляд остановился на моей руке, всё ещё лежавшей на локте Рейнара, затем на его босых ногах и моей шали, повязанной вокруг его бёдер под распахнутым плащом. Она поняла достаточно. Лицо осталось прекрасным и спокойным, но рука на перилах побелела.

— Какое счастье, что вы нашли нашу беглянку, — произнесла она с мягкой улыбкой. — Весь дом не спит из-за одной дамской обиды.

Рейнар поднял голову. Рядом со мной его холодность снова дала трещину, но на этот раз тепло обернулось яростью.

— Ещё одно слово, Сесилия, и карета, которая привезла Элизу, отвезёт вас в столицу до рассвета.

В холле стало тихо. Леди Вейн медленно убрала руку с перил и присела в безупречном реверансе, скрыв лицо.

— Разумеется, Рейнар. Я лишь беспокоилась.

Он не ответил. Подхватил меня на руки прямо перед слугами, не обращая внимания ни на мой возмущённый вдох, ни на шёпот за спиной, и понёс вверх по лестнице.

— Я могу идти, — прошипела я ему в самое ухо.

— Можешь, но только завтра.

— Вы невозможный человек.

— Это мне уже сообщали. Сегодня даже дважды.

На пороге голубой спальни он поставил меня на ноги, дождался Клару и только после этого отступил. Смежная дверь в его комнаты была закрыта, но впервые не казалась знаком чужого права. Теперь я знала: Рейнар выбрал эти покои не ради удобства и не случайно. Он хотел, чтобы я оставалась рядом, задолго до того, как сумел признаться в этом хотя бы самому себе.

— Отдыхайте, Элиза, — сказал он негромко. — Утром я выслушаю всё, что вы ещё захотите сказать. И не стану оправдываться прежде, чем вы закончите.

Это обещание стоило больше сапфиров, хотя верить ему я пока не решалась. Рейнар ушёл в свои комнаты. Через стену не донеслось ни голоса Сесилии, ни музыки, ни шагов. Только один раз возле смежной двери скрипнула половица — словно он подошёл, остановился и так и не решился постучать.

Между нами больше не было непроговорённых обвинений. Зато осталось столько правды, что она заполняла весь Эшворт.

Рейнар

Я нашёл её по запаху. Снег почти уничтожил следы, ветер разметал тепло человеческого тела, а лес был наполнен сотнями других запахов: мокрой корой, холодной водой, прелыми листьями, лисьими норами и дымом далёких домов. Но Элизу я узнал бы среди тысячи людей. Лаванда, травы, шерсть её плаща и едва уловимое тепло кожи, которое волк запомнил раньше меня.

В ту ночь её запах смешивался со страхом. Он и гнал меня вперёд.

Я не думал о ветках, хлеставших по морде, о камнях под лапами и первом снеге, забивавшем глаза. Не думал, что оставил одежду на полу спальни и выскочил из окна прежде, чем Гидеон успел договорить. Мир сузился до одной необходимости — найти её живой.

Когда обнаружил пустую комнату, внутри что-то оборвалось. Открытый шкаф, исчезнувший саквояж, снятый с крючка плащ объяснили всё быстрее, чем разум успел придумать утешение. Она ушла не прогуляться и не остыть после ссоры. Элиза решила покинуть мой дом ночью, в незнакомой местности, лишь бы больше не оставаться под одной крышей со мной.

Я сам заставил её бежать.

Эта мысль преследовала всю дорогу.

Сначала я боялся, что Элиза направилась к Мерсеру. Потом увидел его экипаж возле восточных ворот, услышал признание о поцелуе и понял, что ошибся снова. Стало только страшнее. Если она не у доктора и не возвращается в лесной дом, значит, идёт куда глаза глядят. Элиза знала травы, людей и собственную работу, но совершенно не знала здешних дорог. Упрямства у неё хватило бы дойти до края света, а сил после тяжёлого дня — лишь до первого оврага.

Я представлял её лежащей под снегом. Представлял, как нахожу слишком поздно. Волк выл внутри меня, а затем перестал быть чем-то отдельным. Остались четыре лапы, обострённые чувства и ярость на человека, который отнял у неё чувство безопасности. На меня самого.

Возле озера запах стал сильнее. К нему примешивалось что-то ещё — дикая роза после грозы, вода из глубокого колодца и старая магия, от которой шерсть поднялась на загривке. Я выбежал на поляну и увидел Элизу.

Она стояла у чёрной воды, маленькая, промокшая, живая. Несколько мгновений я не мог сделать ни шага. Сердце билось так сильно, что я слышал его даже в зверином облике. Хотел броситься к ней, прижать, убедиться, что под плащом действительно есть тепло, но Элиза увидела волка и испугалась.

Меня.

В её запахе страх стал острым. Она отступила, и нога скользнула возле корня. Тогда я заметил кулон у неё на груди — металлическую дикую розу, знакомую по снам, семейным книгам и тому дню, когда моя жизнь получила срок.

Фея нашла её раньше меня.

От этой мысли стало холоднее, чем от снега под лапами. Я не знал, что она сказала Элизе и зачем оставила свой знак. Надежда была слишком опасной. Девять лет она приходила всякий раз, когда я позволял себе поверить, что очередная женщина может оказаться спасением, а потом смотрела, как вера превращается в пепел.

Но передо мной стояла Элиза. Не придворная красавица, не дочь герцога и не женщина, выучившая мои привычки ради короны. Та самая упрямая лекарка, которая отказалась от сапфиров, назвала меня невоспитанным и ушла из богатого дома, потому что достоинство оказалось дороже удобства.

Я обернулся человеком, не подумав, что останусь голым на снегу. В тот миг это не имело значения. Нужно было увидеть её глазами человека, услышать голос и убедиться, что я не нашёл очередной след, запах или видение измученного разума.

Она назвала моё имя. Я едва не упал на колени от облегчения. Вместо этого схватил её за руку, притянул и поцеловал. Глупее поступить было невозможно. Элиза только что увидела зверя, узнала тайну, замёрзла и всё ещё ненавидела меня за слова, каждое из которых я выбирал с намерением причинить боль. Следовало попросить прощения. Я поцеловал.

Потому что её губы были тёплыми. Потому что она оказалась живой. Потому что страх, державший меня за горло всю ночь, разжал пальцы, и вместе с ним исчезло последнее подобие разума. Сначала Элиза замерла. Я почувствовал и уже собирался отпустить, проклиная себя за новую несдержанность. Потом её руки легли мне на плечи, пальцы сжались — и она ответила. Мир остановился.

Я целовал многих женщин. Красивых, опытных, нежных, смелых. Знал, как заставить дыхание сбиться, как прикоснуться, чтобы женщина сама подалась навстречу, как превратить близость в удовольствие и не спутать его с обещанием. Когда-то эти знания казались силой. Позже стали привычкой, в которой не оставалось ничего, кроме тела.

Поцелуй Элизы уничтожил весь мой опыт.

Она отвечала неловко, слишком искренне и без всякого расчёта. Не пыталась понравиться, не угадывала моих желаний — просто прижималась ко мне так, словно тоже слишком долго запрещала себе это. Её губы дрожали. Под ладонью бешено билось сердце. Я чувствовал каждый вдох, тепло живота, тонкую шею под пальцами и хотел больше с такой силой, что волк внутри рванулся к ней, признавая раньше человека. Моя.

Нет. Не моя. Элиза особенно ясно объяснила это у озера, а я всю жизнь путал желание защитить с правом обладать.

Но в тот миг она сама держала меня и не отступала. Хрупкое позволение опьянило сильнее вина. Я углубил поцелуй, притянул её ближе и забыл о снеге. Прикосновение Элизы прогнало холод, годами живший под рёбрами. Я не сразу это понял — лишь почувствовал, что могу дышать свободно, что сердце бьётся без привычной ледяной тяжести и что впервые за девять лет тело принадлежит только мне.

Потом она упёрлась ладонями мне в грудь. Я отпустил сразу. Пощёчина была заслуженной. Щека загорелась, но эта боль показалась почти облегчением. Элиза не позволила одному поцелую стереть всё, что я сделал. Не превратилась в ещё одну женщину, готовую простить жестокость за минуту желания. Она снова оказалась сильнее меня. Хуже пощёчины были слова.

Элиза сравнила меня с Седриком и Мерсером. Я хотел возразить, ведь никогда не принудил бы её к браку и остановился бы при первом отказе. Но различия, которыми я собирался оправдаться, ничего не меняли. Каждый из нас решил, что лучше знает, что ей нужно. Один применил силу. Другой — доброту, за которую ожидал награды. Я пользовался властью, ревностью и умением ранить.

«Вы хотите, чтобы кто-то увидел вашу душу, но сами показываете её маленькими кусками и наказываете, если человек не угадывает остальное».

Ни одна женщина прежде не говорила со мной так. Одни хотели принца, другие — мужчину, третьи мечтали победить проклятие, о котором слышали лишь красивую часть. Я испытывал их, дразнил, заставлял выбирать между мной и богатством, а затем с торжеством обнаруживал именно то, что заранее решил найти.

Элизу я тоже поставил перед судом, не объяснив обвинения. И всё же она сказала «любить». Я услышал. Разумеется, услышал. Волк внутри меня услышал ещё раньше и рвался вперёд, требуя схватить женщину, повторить поцелуй, добиться остальной правды. Но впервые желание получить ответ показалось менее важным, чем её право не давать его.

Когда Элиза попыталась идти и нога подломилась, сердце снова сорвалось. Подхватив её, я почувствовал, насколько она холодная и лёгкая. Слишком лёгкая для женщины, которая таскала воду, работала в лазарете и однажды почти втащила меня в дом. Под плащом дрожали плечи, дыхание было неглубоким, на щеке осталась грязная полоса.

Она потребовала поставить. Я не смог.

Не из желания снова решить за неё. Просто руки отказывались разжиматься. Ещё час назад я представлял, как найду это тело безжизненным под снегом. Теперь Элиза была у меня на руках, тёплая, сердитая, живая, и я готов был нести её до самого Эшворта, до столицы, до края королевства — куда угодно, лишь бы продолжать чувствовать удары сердца у своей груди.

Она назвала меня невозможным человеком и заявила, что ненавидит. Я заслужил и это.

В карете было ещё хуже. Овчина сползала с её плеч, колено распухало, ресницы слиплись от растаявшего снега. Я несколько раз поднимал руку, чтобы поправить мех, и останавливался. После всего случившегося даже забота могла стать новым вторжением. Приходилось сидеть напротив, слушать её дыхание и ждать, пока сама попросит. Элиза не попросила.

У входа в Эшворт она едва держалась на ногах. Потом Сесилия назвала её беглянкой и дамской обидой. Я увидел, как Элиза побледнела, и понял: ещё одного удара сегодня не будет. Ни от Сесилии, ни от меня, ни от кого в этом доме. Если ради этого требовалось выставить женщину, делившую со мной семь лет, следовало сделать давно.

Когда я поднял Элизу на руки перед слугами, она возмутилась. Шёпот вокруг не имел значения. Завтра половина графства могла обсуждать, почему хозяин Эшворта босиком принёс лесную лекарку из зимнего леса. Мне было безразлично. Её тело снова оказалось у моей груди, рука обвила шею, а лицо на мгновение приблизилось так, что я почувствовал дыхание на коже.

Я хотел нести медленнее. Хотел, чтобы лестница никогда не заканчивалась. И одновременно мечтал скорее передать её Кларе, потому что боялся снова забыть: объятия, которых женщина не выбирала, не становятся менее властными от нежности.

У двери голубой спальни пришлось отпустить. Я дождался горничную, пообещал выслушать утром и ушёл в свои комнаты. Сделал всё правильно — слишком поздно и потому без права гордиться.

Смежная дверь была закрыта. Та самая, через которую Элиза однажды пришла ко мне с отчётом и распущенными волосами. Та, которую оставила открытой после нашего поцелуя. Теперь между нами снова стояло дерево, замок и её решение.

Я подошёл и положил ладонь на створку.

За стеной двигались люди. Клара ставила ванну, госпожа Марш отдавала распоряжения, сестра Агнес ругала больную за ушиб. Я слышал всё. Воду, звон посуды, тихое поскуливание Рыжки. Один раз Элиза рассмеялась — слабо, но по-настоящему, — и напряжение в груди немного отпустило.

Можно было войти через коридор. Я имел ключи от каждой комнаты Эшворта. Мог спросить о ноге, лично убедиться, что она поела, потребовать врача и назвать всё это заботой. Я остался за дверью.

Слуги ушли далеко за полночь. Клара погасила свечи. Рыжка несколько раз прошлась по комнате и улеглась возле кровати. Дыхание Элизы постепенно стало глубоким и ровным. Только тогда я понял, что всё ещё стою, прижав ладонь к дереву.

Ноги не устали. После превращения тело быстро восстанавливалось, снег не оставил даже красных следов. Усталость была другой. Девять лет я считал себя обречённым человеком и потому позволял себе обращаться с чужими чувствами так, словно мой страх важнее их боли. Сегодня Элиза едва не исчезла из моей жизни не из-за феи, дяди или приближающегося срока. Из-за меня.

За дверью спала женщина, которуюя любил.

Признание пришло без торжественной ясности. Я просто больше не смог назвать чувство иначе. Не желание. Не благодарность за спасение. Не надежда избавиться от проклятия. Если бы Элиза утром уехала и этим обрекла меня на смерть, я всё равно хотел, чтобы она уехала свободной и больше никогда не плакала из-за моих слов.

Вот что оказалось любовью. Не право удержать. Готовность открыть ворота собственными руками. Я простоял возле смежной двери до рассвета. Иногда убирал ладонь, отходил к камину, но через несколько минут возвращался, прислушиваясь к дыханию. Один раз половица скрипнула. Элиза за стеной пошевелилась, и я замер, боясь разбудить. Хотел постучать, попросить разрешения войти и сказать всё сразу. Не стал.

Она просила оставить одну. Теперь даже моё раскаяние должно было подождать.

Перед рассветом холод под рёбрами вернулся. После её прикосновений у озера он почти исчез, но теперь медленно сжимал сердце, напоминая о времени. Я опёрся лбом о дверь и переждал. Боль была слабее обычной. За тонким деревом Элиза дышала во сне, и одного этого почему-то хватало, чтобы лёд не сомкнулся до конца.

Я не знал, сколько ночей мне осталось. Не знал, откроет ли она когда-нибудь эту дверь и сможет ли простить. Но впервые за девять лет вопрос о собственной жизни оказался не главным.

Главным было не сломать то, что она однажды, возможно, решит открыть сама.

Вернуться оказалось легче, чем остаться. До голубой спальни меня донесли, раздели и уложили в горячую воду прежде, чем я успела снова возмутиться. Госпожа Марш распоряжалась слугами с той особенной суровостью, за которой прятался пережитый страх. Клара плакала, подливала воду, ругала меня за промокшие чулки и тут же просила прощения за каждое резкое слово. Сестра Агнес прибежала из лазарета в шерстяной накидке поверх ночной рубашки, осмотрела ушибленное колено и объявила, что кость цела, связки растянуты, а голова у больной отсутствовала ещё до падения.

— Если бы голова отсутствовала, я не ушибла бы её веткой, — заметила я, сидя в медной ванне с кружкой горячего настоя.

— Значит, осталась самая бесполезная часть, — отрезала Агнес и велела Кларе принести холодную примочку.

Спорить не хотелось. Тепло медленно возвращалось в пальцы, вода пахла лавандой, а тело начинало осознавать, сколько миль я прошла по незнакомому лесу. Болели ноги, поясница и плечо, на котором висел саквояж. Под правой ладонью ощущалась новая тяжесть — кулон в виде дикой розы. Я не сняла его даже в ванне. Цепочка нагрелась на коже, лепестки казались обычным металлом, но всякий раз, когда я касалась их, вспоминалось озеро и женщина, вышедшая из воды.

Рассказывать о ней я пока не собиралась.

Госпожа Марш дождалась, пока меня оденут в сухую ночную рубашку и уложат под одеяла, после чего принесла поднос. На нём стояли крепкий куриный бульон, хлеб, чашка сладкого чая и маленькая миска печёных яблок. От запаха еды желудок болезненно сжался. Последний раз я ела днём, перед ссорой с Джулианом, но голод всё это время прятался за страхом и гневом.

— Молодой господин велел подать ещё ростбиф, — сообщила экономка, поправляя салфетку. — Я решила, что если после леса вы съедите холодное мясо, сестра Агнес получит второго больного, а я — лишние хлопоты.

— Вы мудрая женщина.

— Я рассерженная женщина. Мудрость вернётся утром.

Она поставила поднос мне на колени и несколько мгновений смотрела строго, словно ожидала, что я снова выпрыгну в окно. Потом её губы дрогнули.

— Не делайте так больше, госпожа Мур.

В голосе впервые прозвучала не служебная почтительность, а простая человеческая просьба.

— Не буду, — ответила я. — Если решу уехать, попрошу карету и карту.

— И сообщите хотя бы собаке.

Рыжка, лежавшая поперёк двери, подняла голову и тяжело вздохнула, полностью поддерживая экономку. После еды стало клонить в сон. Клара высушила волосы у огня, подложила под колено свёрнутое одеяло и погасила свечи. Смежная дверь оставалась закрытой. С той стороны не доносилось ни звука. Я ждала стука, хотя сама не понимала, чего хочу больше — услышать его или наконец остаться в тишине.

Рейнар не пришёл.

Он обещал выслушать меня утром и впервые не пытался получить желаемое немедленно. Этой мысли хватило, чтобы напряжение ослабло. Я уснула прежде, чем часы пробили следующий час, и не видела ни леса, ни волка, ни озера.

Проснулась далеко за полдень.

Снег за окнами уже начал таять. С карнизов падали тяжёлые капли, на дорожках проступал мокрый гравий, а розовые кусты стояли в белых шапках. В комнате было жарко. Возле камина дремала Клара, уронив на колени недошитый воротник. Когда я пошевелилась, девушка сразу открыла глаза.

— Госпожа! Как нога?

— При мне. Это уже успех.

Она помогла сесть и подала воду. Колено распухло, но боль стала тупой и вполне терпимой. Я успела умыться и заплести волосы, прежде чем заметила на столе письмо.

Конверт был запечатан красным воском без герба. Почерк принадлежал Рейнару.

«Госпожа Мур.

Вы просили права решать самой. Как только сестра Агнес позволит вам ехать, в вашем распоряжении будет карета, охрана и любая дорога, которую вы назовёте. До того времени никто не станет входить в ваши комнаты без приглашения. Я также распорядился не выпускать вас из ворот только в одном случае: если вы снова попытаетесь уйти пешком ночью и без плаща. Это не ограничение свободы, а уступка здравому смыслу, о которой я не намерен сожалеть.

Сегодня я должен закончить разговор, слишком долго откладывавшийся по моей вине. После этого буду ждать вашего решения.

Р. В.»

Последние слова не требовали пояснений.

— Леди Сесилия ещё в доме? — спросила я.

Клара перестала складывать полотенца.

— Пока да. Её камеристка велела готовить дорожные сундуки.

— Они разговаривали?

— С утра. В малой гостиной. Госпожа Марш выставила лакеев за дальнюю дверь, поэтому никто ничего не слышал. — Клара на мгновение замялась. — Почти никто.

— Я не хочу знать то, что вы подслушали.

Разочарование на её лице было почти детским.

— Совсем?

— Совсем.

— Тогда скажу только, что посуда цела. Это характеризует леди Вейн с лучшей стороны.

Я отложила письмо. Облегчение пришло первым и потому показалось постыдным. За ним последовала тревога. Семь лет нельзя было вычеркнуть одним разговором, как ошибочную строку в счётной книге. Как бы Сесилия ни ранила меня, сегодня боль причиняли ей.

— Когда она уезжает?

— К вечеру. Если дорогу не размоет.

Словно в ответ, в коридоре раздался быстрый стук каблуков. Дверь открылась прежде, чем Клара успела подойти.

Сесилия вошла в дорожном платье цвета красного вина. Короткая меховая накидка была застёгнута у горла рубиновой брошью, шляпка с вуалью скрывала часть лица. Она выглядела безупречно. Только глаза покраснели, а на правой перчатке не хватало одной пуговицы.

— Оставьте нас, — сказала она Кларе.

— Нет, — ответила я прежде, чем горничная пошевелилась. — В прошлый раз вы уже распоряжались в моих комнатах. Сегодня Клара останется.

Сесилия перевела взгляд на девушку. Клара расправила плечи и встала возле окна, приняв вид человека, готового защищать хозяйку мокрым полотенцем.

— Как пожелаете, — произнесла леди Вейн. — Мне всё равно нечего скрывать. Рейнар закончил наши отношения.

Она сказала это прямо, без попытки спрятать унижение за светской шуткой. Я медленно поднялась с кресла, опираясь на подлокотник.

— Мне жаль, что вам больно.

— Не смейте меня жалеть.

Голос сорвался, но Сесилия тут же взяла себя в руки. Подошла к столу, заметила письмо и усмехнулась.

— Уже пишет? Какая трогательная предусмотрительность. Мне он семь лет сообщал важные решения между охотой и ужином.

— Я не просила его прогонять вас.

— Конечно. Вам вообще удивительно везёт получать то, о чём вы не просите: комнаты рядом с его спальней, ключи его матери, сундуки платьев, самого Рейнара. Такая бескорыстность требует редкого таланта.

Клара сердито вдохнула, но я остановила её взглядом.

— Если вы пришли обвинить меня, говорите. Только не притворяйтесь, будто разговор касается платьев.

Сесилия приблизилась. Вуаль скрывала выражение глаз, однако подбородок дрожал.

— Он предложил мне дом в столице, годовое содержание и всё, что дарил прежде. Будто я старая служанка, которой выдают пенсию за верность. Когда я сказала, что его будущая невеста заплатит больше за моё молчание, он ответил, что вы не покупаете людей.

Я сжала край кресла.

— Я не его невеста.

— Пока. — Она сняла перчатку и бросила на стол. — Вы думаете, победили, потому что заставили его бегать босиком по снегу? Нет, Элиза. Вы просто стали новой надеждой человека, которому слишком мало осталось терять.

— Что это значит?

На одно мгновение мне показалось, что Сесилия скажет. Её взгляд упал на кулон у моего горла. Под вуалью лицо резко побледнело.

— Откуда у вас эта роза?

Я накрыла подвеску ладонью.

— Нашла.

— Такие вещи не находят.

Она сделала шаг, будто хотела рассмотреть кулон ближе, но остановилась. В её страхе не было притворства.

— Вы знаете, что это?

— Украшение.

— Тогда оставайтесь при своём неведении. Иногда оно живёт дольше людей.

Сесилия взяла перчатку и натянула её резким движением. Пуговица окончательно оторвалась и покатилась по полу.

— Вы пришли ради кулона?

— Я пришла посмотреть на женщину, ради которой меня выставили из дома. Хотела убедиться, что вы хотя бы красивее.

— И каков приговор?

Она оглядела моё простое дневное платье, заплетённые волосы и распухшее колено.

— Было бы легче, если бы это было иначе.

Ответ прозвучал неожиданно честно. Сесилия отвернулась к двери, но возле порога остановилась.

— Рейнар верит, что может оставить прошлое вместе со мной. Не может. У него слишком много тайн, Элиза. Вы видели только одну шкуру и уже решили, что знаете зверя.

— Я ничего не решила. Что бы ни произошло между мной и Рейнаром, это больше не касается вас.

Слова причинили ей боль. Я увидела, но не отступила: сострадание не требовало позволять себя ранить.

— Вы быстро учитесь, — прошептала она. — Скоро станете достойной хозяйкой Эшворта.

— А вы достойны жизни, в которой не приходится семь лет ждать, когда мужчина выберет вас.

Сесилия замерла, взявшись за ручку. Я ожидала новой колкости, но она только тихо сказала:

— Возможно. Жаль, что вы объяснили это раньше него.

Она вышла. Клара подождала, пока шаги стихнут, подняла оторванную пуговицу и положила на стол.

— Отнесите камеристке.

К вечеру карету Сесилии подали к главному входу. Я наблюдала из окна, хотя дала себе слово не подходить. Слуги вынесли четыре сундука, шляпные коробки и футляр с клавесинными нотами. Рейнар стоял на крыльце без плаща. Они разговаривали недолго. Сесилия протянула руку, он поцеловал перчатку и помог сесть в карету. Ни объятий, ни последнего поцелуя не было.

Перед тем как закрыть дверцу, она сказала что-то, заставившее Рейнара побледнеть. Потом заметила меня в окне. Даже на расстоянии я почувствовала взгляд. Сесилия слегка наклонила голову — не попрощалась, а словно запомния моё лицо.

Карета уехала.

Рейнар остался на ступенях. Первый мокрый снег падал на волосы и плечи, но он не двигался, пока колёса не скрылись за воротами.

В тот вечер он ко мне не пришёл.

На следующий день дом оказался непривычно тихим. Никто не играл на клавесине, не смеялся в галерее и не требовал шоколад к завтраку. Слуги старались не обсуждать отъезд, но в Эшворте исчезновение постоянной гостьи было заметнее перестановки мебели. На южной лестнице сняли дополнительные лампы. Камеристку перевели в прачечную. Из гостиной унесли вазу, которую Сесилия любила наполнять алыми розами даже зимой.

Я вернулась в лазарет, прихрамывая и раздражаясь всякий раз, когда сестра Агнес предлагала сесть. Работа помогала. Нужно было сменить повязки, проверить запасы сушёной мяты и составить для Бесс меню выздоравливающих. Больные не интересовались любовными историями хозяина, если лекарство подавали вовремя и каша не подгорала.

Рейнар появился после полудня.

Он остановился на пороге палаты, дождался, пока я закончу перевязку Маттиасу, и только потом спросил:

— Могу я поговорить с вами?

Старый егерь мгновенно перестал жаловаться на тугой бинт. Сестра Агнес с грохотом закрыла шкаф, выражая мнение о людях, превращающих лечебницу в гостиную.

— После обхода, — ответила я.

— Я подожду.

Он действительно сел на скамью в коридоре и ждал почти час. Не потребовал ускориться, не вызвал меня через Агнес и не заглядывал в палату. Когда последний больной получил лекарство, я вышла, вытирая руки полотном.

— Здесь или в кабинете?

— Где вам удобнее.

Это новое выражение звучало у него ещё непривычно. Мы прошли в маленькую комнату сестры Агнес. Рейнар закрыл дверь, но остался стоять возле неё, оставляя между нами весь стол.

— Сесилия уехала, — сказал он.

— Я видела.

— Наши отношения закончены.

— Она тоже сообщила.

В его лице появилось беспокойство.

— Приходила к вам?

— Не устраивайте новую охоту. Мы поговорили и остались живы.

— Что она сказала о кулоне?

Вопрос оказался слишком точным.

— Откуда вы знаете?

Рейнар посмотрел на дикую розу у моего горла. Под кожей возле виска дрогнула жилка.

— Сесилия упомянула перед отъездом, что вы носите опасную вещь.

— Чем она опасна?

— Не знаю.

Ложь была короткой и плохой.

— Вы обещали слушать правду, а не обязательно говорить её?

Он помрачнел.

— Я не стану требовать снять кулон. Но прошу: если он нагреется, изменит цвет или вы услышите голос, сразу сообщите мне.

— Какой голос?

— Любой, которого рядом нет.

— Рейнар.

Он провёл рукой по лицу.

— Я расскажу. Не сегодня.

— Тогда и вопросов о кулоне сегодня не будет.

— Справедливо.

Мне хотелось спорить, но впервые его молчание походило не на игру, а на страх. Я запомнила и отложила.

— Вы пришли только из-за Сесилии?

— Нет. Хотел спросить, куда вы намерены уехать.

— Пока не решила.

— Карета готова в любой день.

Он произнёс ровно, но пальцы на спинке стула сжались. Отпускать он всё ещё не умел. Теперь хотя бы не называл страх заботой и не запирал ворота.

— Я останусь, пока не смогу нормально ходить и пока не закончу дела в лазарете.

— Дела в лазарете никогда не заканчиваются.

— Значит, у вас появилась надежда удержать меня честным способом.

Рейнар посмотрел на меня. В глазах мелькнуло тепло и надежда, но улыбаться он не позволил себе.

— Не смею рассчитывать на такую удачу.

— И правильно.

Он поклонился и вышел. Только после закрытия двери я поняла, что Рейнар не спросил, простила ли я его, и не напомнил о поцелуе у озера.

На третий день к воротам Эшворта прибыла крытая телега.

Я увидела её из окна кабинета леди Элеоноры. За возницей сидели двое стражников, а следом ехал Гидеон. Под промасленным полотном угадывались сундуки и перевязанные верёвками корзины. Рыжка, спавшая возле камина, вскочила раньше меня и бросилась к двери.

Во дворе уже собирались слуги. С телеги сняли мой старый дорожный сундук, ящик с аптечными склянками, связки книг, прялку, медный котёл и плетёную корзину с пяльцами. Последним Гидеон достал небольшой тёмный ларец, который стоял у маменьки под кроватью.

Я остановилась на крыльце.

Дом вернулся ко мне частями.

Вот доска с выжженным краем, на которой маменька резала хлеб. Вот синяя кружка с трещиной у ручки. Вот шерстяная шаль, пахнущая пылью, дымом и лавандой. Очки лежали в старом кожаном футляре. В подушечке для игл всё ещё торчала игла с синей ниткой, оставленная в день, когда Нора отправилась принимать последние роды.

Я взяла подушечку и не смогла вдохнуть.

Клара обняла меня за плечи. Госпожа Марш молча велела лакеям отойти. Никто не торопил и не предлагал выбросить бесполезные вещи.

— Всё, что удалось перевезти, здесь, — сказал Гидеон. — Мебель и ульи остались. В доме поставили новые замки. Двое людей будут присматривать за садом до вашего решения.

— Кто распорядился?

Он посмотрел поверх моей головы.

Рейнар стоял у арки, ведущей во внутренний двор. На нём был простой дорожный плащ, сапоги покрывала грязь. Значит, он ездил вместе с людьми и только что вошёл другим путём.

— Я обещал вернуть ваши вещи, — произнёс он.

— Вы сами были там?

— Да.

— Зачем?

Рейнар подошёл ближе, но остановился на расстоянии.

— Хотел убедиться, что люди Седрика ничего не забрали. И поговорить с соседями. Они дали показания о его визитах и угрозах.

Радость от возвращённых вещей сменилась тревогой.

— Без моего решения?

— Показания собраны, но дело не передано судье. Решение ваше.

Он достал из-под плаща кожаную папку и протянул мне. Внутри лежали записи Гидеона: имена, даты, слова соседей. Мельник видел Седрика у дома в день нападения. Дочь старосты слышала угрозы возле колодца. Конюх подтвердил, что хозяин вернулся с разбитым лицом и велел никому не говорить, где был.

Рейнар подготовил всё и остановился у последней черты.

— Если вы откажетесь, бумаги останутся у вас, — сказал он. — Я усилю охрану дома и запрещу Седрику приближаться к землям Эшворта, насколько позволяет моё право. Но обвинение от вашего имени не будет подано без согласия.

— А если соглашусь?

— Окружной судья приедет завтра. Вы дадите показания. Седрика задержат до разбирательства.

Я посмотрела на папку. Обращение в суд означало вопросы, слухи и необходимость снова рассказывать, как он схватил меня за волосы и прижал к столу. Молчание было проще. Маменька сказала бы, что простота решения ещё не делает его правильным.

Если я уеду, Седрик останется. В следующем лесном доме могла жить женщина, которую никто не успеет спасти.

— Пусть приезжает судья.

Рейнар медленно выдохнул.

— Хорошо.

— И вы не будете присутствовать при допросе.

Он нахмурился.

— Почему?

— Потому что судья станет смотреть на вас, прежде чем записать мой ответ. Я хочу говорить от своего имени.

Рейнар явно не обрадовался. Несколько мгновений боролся с желанием возразить, затем кивнул.

— Я буду за дверью.

Впервые после озера между нами возникла почти привычная перебранка. Я почувствовала, как уголки губ хотят подняться, и отвернулась к сундукам.

— Соседняя комната, — согласилась я.

Судья приехал на следующий день вместе с писцом и двумя людьми в серых мундирах. Допрос проходил в кабинете леди Элеоноры. Я выбрала его сама: в этой комнате женщины лечили, учили и принимали решения задолго до моего появления. Портрет покойной хозяйки висел над камином, а записи маменьки лежали рядом с её гербариями.

Рейнар остался в малой библиотеке. Я слышала, как он ходит за стеной. Шаги не прекращались почти весь разговор.

Судья оказался пожилым мужчиной с красными веками и неожиданно мягким голосом. Он не требовал описывать лишнее, не спрашивал, чем я спровоцировала Седрика, и позволял делать паузы. Писец записал мои слова, показания соседей, состояние платья и следы в доме. Когда всё закончилось, я поставила подпись настоящим именем, которое продолжала скрывать от большинства людей: «Элиза Розвуд, известная как Элиза Мур».

Судья прочитал и поднял брови.

— Род Розвудов из Саутмирской долины?

— Да.

Он хотел спросить ещё, но я покачала головой.

— Это отдельное дело.

— Понимаю.

Сомневаюсь, что понимал, однако не настаивал.

Седрика задержали к вечеру. Рейнар не поехал с людьми и не приказал привезти обвиняемого в Эшворт. Он передал дело судье и остался в доме, как обещал. Я узнала об аресте от Гидеона: сэр Харроу попытался сослаться на брачную договорённость, но предъявленный им документ оказался тем самым черновиком, который я никогда не подписывала.

— Он будет настаивать, что вы дали устное согласие, — предупредил управляющий.

— Пусть настаивает. Вся деревня слышала мои отказы.

— Именно поэтому показаний достаточно.

После разговора я нашла Рейнара в зимнем саду. Он стоял у пустого фонтана и срезал почерневшие ветви роз — занятие, которым обычно занимался садовник. Возле сапог лежала целая охапка.

— Вы испортили куст, — сказала я вместо приветствия.

Рейнар оглядел секатор.

— Садовник велел срезать всё мёртвое.

— Над внешней почкой, под углом. Вы оставили слишком длинные концы. Весной они начнут гнить.

— Мне казалось, растения менее требовательны, чем люди.

— Они просто не умеют жаловаться вслух.

Я взяла секатор и показала правильный срез. Рейнар наблюдал внимательно, не пытаясь забрать инструмент или доказать, что знает лучше.

— Седрика задержали, — произнесла я.

— Знаю.

— Благодарю, что не поехали.

— Мне хотелось сломать ему вторую руку, — добавил он после паузы. — Но это тоже означало бы решить за вас, какой должна быть справедливость.

Я сделала ещё один срез.

— И поэтому вы напали на розы?

— Они оказались ближе.

— В следующий раз выбирайте дрова. От них хотя бы есть польза.

Он улыбнулся — не обаятельно и не победно, а почти устало.

— Запомню.

Следующая неделя прошла без громких разговоров. Рейнар держал обещания с раздражающей точностью. Если хотел войти в мои комнаты, посылал Клару или стучал в наружную дверь. Смежной не пользовался вовсе. Утром справлялся о колене у сестры Агнес, а не у меня. Не спрашивал о Джулиане, хотя доктор дважды присылал записки с просьбой о встрече. Я не ответила: после его поцелуя и лжи о письмах мне требовалось время.

Рейнар вернул мне работу в лазарете без новых отчётов, но сам начал читать те, что уже получил. На полях появились вопросы о стоимости лекарств, вентиляции палат и жалованье помощниц. Ни одной колкости. Когда я написала, что прачечной нужен второй котёл для кипячения белья, его установили через два дня. Когда попросила нанять женщину для ночных дежурств, Гидеон нашёл трёх кандидаток.

Иногда мы встречались за столом. Рейнар больше не садился напротив, чтобы следить за каждым выражением лица, и не превращал разговор в испытание. Спрашивал о больных, рассказывал о деревнях, спорил с Бесс о количестве соли. Несколько раз я ловила его взгляд на своих губах. Он сразу отводил глаза.

Это было почти хуже прежней дерзости.

Я помнила поцелуй у озера. Помнила спальню, его тело надо мной и собственное желание. Оно не исчезло вместе с обидой. Оно жило отдельно от рассудка и всякий раз просыпалось, когда Рейнар подходил слишком близко или протягивал руку через стол. Теперь он не касался даже случайно, и мне пришлось признать неприятную правду: я скучала по прикосновениям мужчины, которого ещё не простила.

Однажды вечером в кабинете леди Элеоноры раздался стук. Рейнар стоял в коридоре, держа в руках мой отчёт о лазарете. Тот самый, ради которого я вошла в его спальню.

— Можно?

Я отступила. Он вошёл, положил бумаги на стол и не сел, пока я не указала на кресло. За окнами шёл мокрый снег. В камине потрескивали яблоневые поленья, на подоконнике сохли пучки шалфея.

— Я прочёл отчёт, — начал Рейнар. — Дважды.

— Сочувствую.

— Вы изменили работу лазарета за месяц больше, чем прежний управляющий за пять лет. Расходы выросли, но смертность после операций снизилась. Бесс утверждает, что новое меню обходится дешевле прежнего, хотя я подозреваю её в сговоре.

— Бесс не вступает в сговоры. Она захватывает власть открыто.

— Это объясняет многое.

Мы оба улыбнулись, и на мгновение стало легко. Потом Рейнар посмотрел на отчёт, провёл пальцами по тесьме и посерьёзнел.

— Я пришёл не ради бумаг.

Я ждала этих слов с замиранием серца. Он поднялся. Не приблизился, хотя расстояние между нами можно было преодолеть одним шагом.

— Вы сказали у озера, что я показываю душу маленькими кусками и наказываю человека, если он не угадывает остальное. Это правда. Я годами искал в людях худшее и считал себя умным, когда находил. С вами поступил так же.

Голос звучал ровно, но каждое слово давалось ему тяжело.

— Я солгал о себе в вашем доме. Отдавал приказы там, где был гостем. Привёз вас в Эшворт, не объяснив, куда и зачем. Позволил Сесилии унижать вас и сам использовал её близость, чтобы вызвать ревность. Проверял подарками, деньгами и положением, будто ваше достоинство нуждалось в моём подтверждении. А когда увидел вас с Мерсером, поверил собственному страху охотнее, чем вам.

Он сделал паузу. Я не помогала.

— За ужином я намеренно говорил то, что должно было причинить боль. Не потому, что вы дали повод. Не потому, что Мерсер поцеловал вас. Не из-за прошлого и не из-за того, каким меня сделали чужие женщины. Я выбрал жестокость сам. Это моя вина.

В комнате стало очень тихо.

Именно этих слов мне не хватало. Без «но», без объяснения страха, ревности или дурного опыта. Простая вина, которую он не перекладывал ни на кого.

— Я не прошу забыть, — продолжил Рейнар. — Не прошу остаться, ответить на мои чувства или поверить обещанию только потому, что оно красиво звучит. Я хотел сказать: простите меня. За каждую проверку. За унижение. За то, что заставил вас чувствовать себя чужой в доме, куда сам привёз.

Он поклонился. Не светским движением хозяина перед гостьей, а глубоко и серьёзно.

— Я был неправ.

Сердце сжалось. Простить хотелось слишком сильно, и именно поэтому я не торопилась.

— Извинение не отменит случившегося.

— Я понимаю всю серьезность своих поступков и готов понести заслуженное наказание.

— Я всё ещё не доверяю вам и могу уехать.

На этот раз ответ дался ему не сразу. Рейнар выпрямился, посмотрел мне в глаза и произнёс:

— Знаю.

Одно слово прозвучало почти без голоса, но он сказал.

Я подошла к столу, коснулась отчёта и заметила на верхнем листе его пометки. Вопросы были написаны аккуратно, без приказов. Возле статьи о новом котле стояло: «исполнено». Возле жалованья помощниц: «увеличить с зимнего квартала». В самом конце: «Спросить госпожу Мур, что ещё требуется».

— Почему вы поселили меня рядом со своей спальней? — спросила я.

Рейнар замер.

— Вы могли выбрать любое гостевое крыло. Почему эти комнаты?

Он посмотрел в сторону, будто ответ находился среди гербариев его матери.

— Потому что хотел знать, что вы рядом.

— Ещё до того, как мы приехали?

— Да.

— Вы тогда не любили меня.

— Возможно, не хотел верить тому что происходит у меня в душе. Но когда увидел вас в карете и подумал, что в Эшворте вы окажетесь далеко, мне это не понравилось. Я выбрал смежные покои прежде, чем успел придумать разумное объяснение.

— А потом привели туда Сесилию.

Боль прошла по его лицу.

— Да.

Он не стал говорить о привычке, растерянности или проклятии. Только принял ещё одну часть вины.

— Вы противоречивый человек, Рейнар.

— Это самое мягкое определение, которое я заслужил за последнее время.

— Не обольщайтесь. Я просто устала.

В его глазах появилась осторожная улыбка. Я взяла отчёт и прижала к груди.

— Я услышала ваше извинение.

Надежда вспыхнула слишком быстро, но Рейнар удержал её, как у озера. Не подошёл, не потянулся за поцелуем.

— Благодарю.

— Это не значит, что я простила.

— Я понимаю.

— И не означает, что вы можете снова требовать отчёт накануне приезда Джулиана.

— Он собирается приехать?

Вопрос вырвался прежде, чем Рейнар успел его остановить. Я подняла бровь. Он закрыл глаза и тихо выругался.

— Исправление характера займёт больше недели, — признал он.

— Наконец-то разумный вывод.

На этот раз мы рассмеялись оба. Рейнар направился к наружной двери. Возле порога остановился и протянул мне ладонь. Загасив свечи, я вышла и закрыла кабинет, только после этого позволила вложить свою ладонь в его. Мы шли по спящему замку и держались за руки, исходящее от него тепло согревало мою душу не хуже печки, а собственное желание стать единственной для этого мужчины затмевало разум настолько, что я даже не успела заметить, как мы подошли к моим комнатам.

— Спокойной ночи, Элиза. — Рейнар осторожно поглаживал мою ладонь и смотрел с таким нескрываемым желанием, что колени медленно стали подводить меня к непременному соприкосновению с полом.

Я не знаю, сколько мы так стояли и смотрели друг на друга, но что-то щёлкнуло в моей голове. Да, будь что будет, я люблю этого невыносимого мужчину. Резко встав на цыпочки, я обняла Рейнара за шею и поцеловала в губы. Всё прошло настолько быстро, что он и сам не успел понять, что происходит. Я остановилась прежде, чем поцелуй мог перерасти за рамки возможного, и забежала в покои, и уже у самой двери сказала:

— Спокойной ночи, Рейнар.

Позже, уже лёжа в постели, я услышала три негромких удара с другой стороны стены. Не приказ. Не попытка войти. Просто стук. Я подошла к двери и положила ладонь на холодное дерево.

— Не сегодня, — сказала я.

За стеной помолчали.

— Хорошо, — ответил Рейнар.

Шаги удалились. Он действительно ушёл. Я не открыла дверь и не простила его. Но впервые поверила, что однажды смогу сделать и то и другое по собственной воле.

В ту ночь мне приснился Рейнар.

Во сне между нашими спальнями не было ни стены, ни двери, ни всех тех обид, которые наяву вставали между нами прочнее каменной кладки. Я сидела у огня с распущенными волосами, а он стоял позади и медленно собирал мои пряди в ладонь, открывая шею. Прикосновение его губ оказалось тёплым и долгим. Я не убегала, не прятала лицо и не напоминала себе, сколько причин у меня сердиться. Наоборот, откинула голову ему на плечо и сама потянулась навстречу следующему поцелую.

Рейнар что-то прошептал — низко, почти неслышно. Слов я не разобрала, зато почувствовала, как его руки обняли меня за талию. Во сне я была смелее, чем когда-либо наяву. Развернувшись в его объятиях, провела ладонями по широкой груди, прижалась губами к подбородку и ощутила под пальцами напряжение сильного мужского тела. Он поднял меня, словно я ничего не весила, и понёс к кровати, не переставая целовать.

Я проснулась прежде, чем он успел опустить меня на покрывало.

В спальне было темно и тихо. За окнами падал снег, отблески от углей дрожали на потолке, а моё сердце билось так быстро, будто я действительно только что вырвалась из объятий Рейнара. Губы горели. Всё тело помнило ласки, которых не было, и тянулось к мужчине, находившемуся всего в нескольких шагах — по другую сторону запертой двери.

Я натянула одеяло до подбородка и сердито закрыла глаза. Это не помогло. Стоило задремать, как Рейнар снова оказался рядом. К утру я ненавидела собственное воображение, смежную дверь и человека, который умудрялся лишать меня покоя, даже ничего не делая.

Зима тем временем вступила в свои права. Эшворт и лес вокруг него утонули в снегу, озеро сковало льдом, а на каменных волках над воротами выросли белые шапки. В доме топили все камины. Коридоры пахли воском, дымящимися поленьями и хвоей, которую слуги уже начали приносить для рождественских украшений.

За завтраком Рейнар выглядел отвратительно бодрым. Он сидел напротив в тёмном сюртуке, просматривал письма и пил кофе с видом человека, которому всю ночь снились исключительно государственные отчёты. Я же не могла смотреть ни на его руки, ни на губы, ни на расстёгнутую у горла рубашку, не вспоминая сон.

— Вы сегодня удивительно молчаливы, Элиза, — заметил он, откладывая письмо.

Я сосредоточилась на овсяной каше.

— Мне нечего сказать.

— Неужели? Вчера вечером вы были гораздо решительнее.

Ложка звякнула о край тарелки. Гидеон, разливавший кофе, не изменился в лице, но я была уверена, что дворецкий услышал каждое слово.

— Вчера вечером я пожелала вам спокойной ночи.

— Очень запоминающимся способом.

В голубых глазах Рейнара появилась тёплая насмешка. Не злая и не унижающая — мужская, довольная, от которой жар поднялся к щекам.

— Если вы намерены обсуждать это за завтраком, — прошептала я, — я больше никогда не стану желать вам спокойной ночи.

— Тогда я буду молчать до самого ужина.

Он снова взялся за кофе, однако улыбка не исчезла. Я хотела рассердиться и вместо этого едва удержалась от ответной улыбки.

Весь день меня преследовала мысль о двери. Накануне я сказала: «Не сегодня». Не «никогда». Рейнар услышал разницу — я знала это так же отчётливо, как чувствовала собственный пульс. Но он не воспользовался оговоркой, не постучал снова и не стал караулить меня в коридоре.

К вечеру ожидание сделалось невыносимым.

Я вымылась, позволила Кларе расчесать волосы и отпустила её раньше обычного. Затем переоделась в простую кремовую ночную рубашку, поверх накинула плотный синий халат и целую четверть часа ходила по спальне, убеждая себя, что собираюсь лишь проверить замок.

Конечно, замок был исправен. Я всё равно повернула ключ. Дверь открылась бесшумно. В комнате Рейнара горел камин, но его самого не было видно. Я уже решила, что он ушёл, когда из купальни донёсся плеск воды. Следовало немедленно вернуться к себе. Вместо этого я заметила на столе шахматную доску, расставленные фигуры и раскрытую книгу, которую мы обсуждали накануне.

Рейнар вошёл в спальню, вытирая полотенцем мокрые волосы.

На нём были только тёмные домашние штаны, низко сидевшие на бёдрах. Капли воды блестели на плечах и стекали по груди к животу. Я знала, что он красив. Видела его обнажённым у озера, касалась тела, когда обрабатывала медвежьи раны. Но тогда страх и тревога защищали меня от полного осознания. Сейчас защиты не было.

Рейнар остановился.

Его взгляд скользнул по моим распущенным волосам, халату и босым ступням, выглядывавшим из-под подола. Глаза потемнели. На мгновение в нём проступило то самое голодное желание, от которого у меня ослабли колени. Однако он не бросился ко мне и не потребовал объяснений. Медленно опустил полотенце на кресло.

— Вы открыли дверь.

— Я заметила.

— Боялся, что мне почудилось.

— Вы часто видите женщин в дверях своей спальни?

— Раньше — чаще, чем следовало. — Он сделал шаг ко мне и остановился совсем близко. — Но ни одну не ждал так, как вас.

Я сглотнула. Рейнар говорил без жеманства и красивых придворных оборотов. Спокойная уверенность человека, знавшего женщин и собственную привлекательность, смущала сильнее откровенной похвалы.

— Я пришла сыграть с вами в шахматы, — сообщила я первое, что пришло в голову.

Он посмотрел на доску, затем снова на меня.

— В ночной рубашке?

— Вы тоже одеты не для парадной гостиной.

— Я у себя дома.

— А я могу уйти.

Я повернулась к двери, но Рейнар обхватил меня за талию и вернул на прежнее место. Движение было быстрым, уверенным, однако не грубым. Его ладони легли поверх халата, а тёплая грудь оказалась так близко, что я перестала помнить, зачем вообще открывала дверь.

— Не можете, — произнёс он, глядя мне в глаза. — Вы обещали партию.

— Я ничего не обещала.

— Тогда обещайте сейчас.

— Вы невыносимы.

— Зато терпелив.

Рейнар наклонился и поцеловал меня. Не так, как у озера, когда в нас обоих говорили страх и отчаяние. Его губы двигались медленно, словно он действительно намеревался узнать меня, а не победить. Я могла отстраниться. Вместо этого положила ладони ему на плечи и ответила.

Поцелуй стал глубже. Рейнар тихо выдохнул, прижимая меня ближе, и я почувствовала, насколько сильно он сдерживается. Это открытие не испугало. По телу разлилось незнакомое сладкое томление, знакомое только по снам. Мне хотелось касаться его, чувствовать силу под ладонями и знать, что именно я заставляю этого уверенного мужчину терять спокойствие.

Я первой прервала поцелуй, но не отошла.

— Шахматы, — напомнила я, пытаясь восстановить дыхание.

— Ненавижу шахматы.

— На столе ваша доска.

— Теперь ненавижу.

Мы всё-таки сыграли. Рейнар надел рубашку, хотя не застегнул её, и сел напротив меня у камина. Первую партию он проиграл, потому что чаще смотрел на моё лицо, чем на доску. Во второй безжалостно загнал моего короля в угол и потребовал плату за победу.

— Какую ещё плату? — возмутилась я.

— Поцелуй.

— Вы сами придумали это правило только что.

— Все хорошие правила кто-нибудь придумал первым.

Я наклонилась через доску и быстро коснулась его губ. Рейнар успел поймать меня за затылок, продлив поцелуй ровно настолько, чтобы я забыла о проигранной партии.

После той ночи дверь осталась незапертой.

Мы не распахивали её настежь на весь день. У каждого оставались дела, обязанности и часы, когда хотелось побыть одному. Но вечерами Рейнар стучал по косяку и входил с книгой, колодой карт или двумя чашками горячего шоколада. Иногда я сама наведывалась к нему. Мы читали у камина, играли, спорили о хозяйстве и говорили обо всём, о чём прежде не находилось времени спросить.

Он рассказывал о первом корабле, на который тайком пробрался в двенадцать лет, о военной академии и о столице, которую одновременно любил и терпеть не мог. Я рассказывала о Норе, о лесном доме и о том, как однажды перепутала корни валерианы с пастернаком и накормила целую семью супом, после которого все уснули прямо за столом.

Рейнар смеялся. Не вежливо и не снисходительно, а по-настоящему — запрокидывая голову, отчего у глаз появлялись морщинки. Я всё чаще ловила себя на желании рассмешить его снова.

Он ухаживал настойчиво, но не пустыми подарками. Приносил редкие книги о травах, заказывал для лазарета то, о чём я лишь вскользь упоминала, и каждое утро оставлял у моей чашки один цветок из оранжереи. Иногда это была роза, иногда веточка мирта или крошечная фиалка. К цветам не прилагалось записок. Рейнар сидел напротив и наблюдал, как я подношу их к лицу, с таким спокойным удовлетворением, будто уже получил всё желаемое.

Я тоже училась выказывать внимание. Оставляла для него на кухне вишнёвые конфеты, которые он любил, грела вино со специями после долгих объездов, зашивала оторванную пуговицу прежде, чем одежду успевали унести слуги. Однажды решилась поправить ему шейный платок перед ужином. Рейнар замер, позволяя моим пальцам коснуться его горла, а потом медленно поцеловал внутреннюю сторону запястья. После этого я весь вечер не могла вспомнить ни одного блюда, которое сама же велела подать.

Почти каждую ночь он снился мне. Во сне я не была робкой. Сама целовала его, распускала тесёмки рубашки, гладила плечи и грудь. Рейнар отвечал ласками, от которых я просыпалась разгорячённой, растерянной и жаждущей того, чему не знала названия. Утром я краснела при одном его взгляде, а он наблюдал за мной слишком внимательно, словно и его ночи не проходили спокойно.

В город к модистке меня увезла Клара. Я сказала, что нуждаюсь в нескольких тёплых зимних сорочках. Это было правдой лишь отчасти. Из салона мадам Делакруа мы вышли с двумя сундуками: в одном лежали повседневные платья, бельё и новые чулки, в другом — ночные рубашки и домашние наряды.

Самым смелым оказался комплект цвета тёмной вишни: длинная шёлковая сорочка с закрытой грудью, тонкой вышивкой по вороту и узкими кружевными манжетами, а поверх — мягкий халат, подчёркивавший талию. В нём не было ничего неприличного. И всё же ткань следовала за каждым движением тела так послушно, что я трижды велела Кларе вернуть покупку и трижды останавливала её у двери.

— Госпожа, — вздохнула она наконец, укладывая сорочку, — если вы хотите, чтобы мужчина ничего не заметил, купите мешок из-под муки. Всё остальное его светлость заметит.

Я надела вишнёвый комплект через два вечера.

Рейнар пришёл после полуночи — только что из купальни, босой, без рубашки, в одних тёмных спальных штанах. Он прекрасно понимал, какое действие производит. Это было видно по неторопливой походке и едва заметной улыбке. Но когда я поднялась из кресла и свет камина лёг на новую сорочку, уверенность исчезла с его лица.

Рейнар остановился на пороге.

— Вы собираетесь читать? — спросила я, делая вид, будто не замечаю его взгляда.

— Я забыл, зачем пришёл.

— Кажется, вы принесли книгу.

Он посмотрел на собственную руку, словно только сейчас обнаружил в ней томик стихов.

— Бесполезная вещь.

— Вчера вы утверждали, что это лучший поэт королевства.

— Вчера на вас не было этой сорочки.

Я вспыхнула, но не отвернулась. Рейнар положил книгу на стол и подошёл. Его пальцы коснулись вышивки у моего запястья, медленно скользнули по рукаву к плечу и остановились у шеи. От лёгкого прикосновения дыхание сбилось.

— Вы купили её для меня? — спросил он без улыбки.

Можно было солгать. Сказать, что понравился цвет или мадам убедила. Но весь смысл нашей новой близости заключался в том, чтобы перестать прятать правду за удобными словами.

— Да.

Рейнар закрыл глаза, будто это простое признание ударило сильнее пощёчины. Затем обнял меня, прижал к себе и поцеловал так, что книжка соскользнула со стола. Его ладонь легла мне на спину, другая запуталась в волосах. Я отвечала, сама поднимаясь на носки и прижимаясь к нему всем телом.

Он оторвался первым. Тяжело дышал и смотрел на меня с желанием, которого больше не скрывал.

— Элиза, я хочу, чтобы вы понимали. Мне не нужна от вас одна ночь. И даже десятка ночей мне будет мало. Я хочу видеть вас за своим столом, спорить с вами по утрам и находить ваши книги среди своих. Хочу, чтобы вы ругали моих управляющих, меняли меню и однажды посадили розы у восточной башни. Я хочу вас на всю жизнь.

Сердце замерло, а потом забилось так сильно, что стало больно. Рейнар провёл большим пальцем по моей щеке. Хотелось обнять его и сказать, что каждую ночь во сне я уже принадлежу ему. Но любовь не уничтожила обиды, а желание не вернуло доверие одним прикосновением.

Я сама поцеловала его ещё раз.

— Сегодня вам придётся довольствоваться этим.

— Сегодня, — согласился Рейнар, прижимаясь лбом к моему лбу. — Но завтра я снова буду за вами ухаживать.

— Вы весьма самоуверенны.

— Вы купили для меня вишнёвую сорочку. У меня появились основания.

Я толкнула его в грудь. Рейнар рассмеялся, перехватил мою руку и поцеловал каждый палец.

Так проходили наши вечера — за разговорами, играми, украденными поцелуями и прикосновениями, после которых я долго не могла уснуть. Мы не стали прежними и не забыли причинённого друг другу. Но постепенно учились желать не молча, заботиться не из долга и быть рядом не потому, что один из нас распорядился, а другой подчинился.

В кухне, где постоянно что-нибудь варилось, пеклось и остывало на решётках, я по-прежнему проводила большую часть утра — проверяла меню, разговаривала с Бесс или, по её словам, собственноручно портила ей порядок.

Бесс именно так и выражалась.

— Госпожа Мур опять явилась портить мне порядок, — объявляла она, едва я показывалась на пороге. Затем снимала с крюка чистый передник, протягивала его мне и добавляла уже гораздо добродушнее: — Сегодня портить будем яблоки. Те, что из северного погреба, долго не пролежат.

Яблоки мы не портили. Мы вырезали тёмные места, тушили мякоть с мёдом и корицей, а потом заворачивали начинку в тонкое тесто. Для госпожи Марш, страдавшей от больного желудка, я велела оставить несколько яблок без пряностей. Для прачек, работавших в сырости, в тесто добавили орехи. Отдельный маленький пирог Бесс посыпала сахаром и, делая вид, что это произошло совершенно случайно, поставила на поднос, который лакей должен был отнести в кабинет молодого господина.

Я заметила. Бесс заметила, что я заметила, и нахмурилась так грозно, словно была готова защищать сахарницу с тесаком в руках.

— Его светлость со вчерашнего обеда ничего толком не ел, — проворчала она. — Нечего так на меня смотреть. Я отвечаю за то, чтобы в доме никто не умер с голоду. Даже если кто-то упрям, как старый кабан, и считает кофе полноценной пищей.

— Я ничего не сказала.

— Вот именно. Когда вы молчите таким голосом, у меня мука в мешках сворачивается комками.

Я рассмеялась и отвернулась к столу, однако при виде маленького пирога сердце всё-таки дрогнуло. Рейнар со вчерашнего вечера занимался счетами и действительно мог забыть о еде. Я положила пирог на тарелку сама, добавила к нему две вишнёвые конфеты и велела лакею отнести поднос в кабинет.

Бесс многозначительно подняла брови.

— Ни слова, — предупредила я.

— Я яблоки режу, госпожа. А они умеют хранить тайны.

В тот день после кухни я собиралась идти в лазарет. Колено почти перестало болеть, и Клара уже не следовала за мной по пятам с таким видом, будто я была хрустальной вазой, которую ей поручили доставить королю целой. Я успела снять передник и вымыть руки, когда в кухню вошёл Гидеон.

Дворецкий никогда не торопился. Даже пожар он, вероятно, встретил бы степенным шагом, предварительно поправив манжеты. Однако сейчас серебряный поднос в его руках был наклонён едва заметно, и этого хватило, чтобы я насторожилась.

На подносе лежало письмо.

— Вам доставили послание, госпожа Мур, — произнёс Гидеон своим обычным ровным голосом. — Курьер ожидает ответа в людской.

Я вытерла пальцы о полотенце и взяла конверт. Бумага была дорогой, плотной, с тонким запахом бергамота. На тёмно-зелёном сургуче отпечатался жезл Асклепия — личная печать Джулиана Мерсера.

Бесс, только что громко отчитывавшая поварёнка за подгоревшее масло, внезапно замолчала. Клара тоже перестала складывать полотенца. Обе старательно смотрели не на меня, но оттого их любопытство стало лишь заметнее.

— Если вы сейчас все отвернётесь, — предупредила я, подцепляя ногтем сургуч, — это будет выглядеть ещё подозрительнее.

— Я яблоки считаю, — немедленно сообщила Бесс.

— На стене?

— А где им ещё быть?

Клара фыркнула и поспешно прикрыла рот ладонью.

Письмо оказалось коротким и на первый взгляд безупречно учтивым. Доктор спрашивал о моём здоровье, выражал сожаление из-за своего недостойного поведения и просил позволения приехать. Ему хотелось объясниться лично и обсудить вопрос, который он считал слишком важным для переписки.

«Недостойное поведение» было удобным выражением. Оно могло означать и опоздание на обед, и поцелуй, которого женщина не желала.

Я перечитала письмо, надеясь найти между ровными строками то, чего там не было: раскаяние, неловкость, хотя бы понимание причинённой обиды. Джулиан признавал, что поступил неправильно, но ни разу не назвал своего поступка. Словно, не произнеси он слова вслух, случившееся становилось меньше.

И всё же я не хотела оставлять этот разговор незавершённым. Не ради него — ради себя.

— Передайте курьеру, что доктор Мерсер может приехать завтра после полудня, — сказала я Гидеону, складывая лист. — Я приму его в малой гостиной. Дверь останется открытой, а Клара будет поблизости.

Клара выпрямилась, сразу утратив улыбку.

— Я буду не просто поблизости, госпожа. Я сяду за дверью с кочергой.

— С вышиванием, — поправила я.

— Одно другому не мешает. Кочерга длинная, пяльцы маленькие.

Гидеон кашлянул, пряча улыбку, и поклонился.

— Будет исполнено.

Он уже повернулся к выходу, когда в дверях кухни появился Рейнар.

На нём был тёмный сюртук для верховой езды, на сапогах таял снег, а волосы были зачёсаны назад рукой. Видимо, он только что вернулся с объезда. Щёки покраснели от мороза, и от него пахло лошадью, хвоей и холодным воздухом — запахами, совершенно не подходившими тёплой кухне, но почему-то сразу вытеснившими аромат яблок и корицы.

Его взгляд скользнул по письму в моей руке, задержался на сломанной печати и сделался неподвижным.

— От доктора? — спросил он.

Простой вопрос прозвучал слишком спокойно. Я уже знала эту его манеру: чем сильнее Рейнар сердился, тем тише становился его голос.

— Да. Он приедет завтра.

Рейнар посмотрел на Гидеона.

— Курьер ещё здесь?

— В людской, ваша светлость.

— Накормите его, прежде чем отправлять обратно. У мельницы намело по самые ступицы, пусть едет через каменный мост.

Он говорил с дворецким, но смотрел на меня. Ни запрета, ни вопроса, ни тени прежнего приказа — только слишком прямая спина и пальцы, медленно сжимавшие перчатки.

— Я приняла меры предосторожности, — пояснила я, хотя Рейнар не спрашивал. — Разговор состоится в гостиной, при открытой двери.

— Разумеется.

Одно слово. Вежливое, гладкое и холодное.

Я ждала продолжения, но он лишь взял с подноса маленький яблочный пирог, который Бесс предназначала ему втайне, и откусил прямо на ходу.

— Недурно, — сообщил Рейнар хозяйке кухни, прожевал и добавил: — Но сахара слишком много.

— В следующий раз положу перца, — невозмутимо пообещала Бесс.

Он ушёл, а я ещё несколько мгновений смотрела на пустой дверной проём.

— Сахара там в самый раз, — оскорблённо сказала Бесс. — Это у некоторых господ жизнь горчит, вот им и кажется всякое.

Я не стала спорить.

На следующий день Джулиан приехал раньше назначенного времени.

Я как раз меняла повязку старому конюху, рассёкшему ладонь о ржавый гвоздь. Рана была неглубокой, но грязной, а сам больной — упрямым настолько, что сестре Агнес пришлось держать его за локоть, пока я промывала порез вином.

— Доктор Мерсер прибыл, — сообщила Клара с порога. На её лице отразилось такое неодобрение, словно доктор приехал не с визитом, а привёз с собой чуму. — Гидеон проводил его в кабинет молодого господина.

Я подняла голову.

— В кабинет Рейнара? Почему?

— Доктор сам попросил. Сказал, что сначала обязан поговорить с хозяином дома.

Это было странно. Джулиан просил встречи со мной, а не с Рейнаром. Впрочем, правила приличия часто казались мне перечнем способов обсудить судьбу женщины до того, как она войдёт в комнату. Возможно, доктор решил извиниться и перед хозяином Эшворта за скандал в саду. Возможно, хотел заверить его, что не причинит мне вреда.

Возможностей было много, и ни одна мне не понравилась.

— Пусть ждёт в малой гостиной, когда закончит, — сказала я, возвращаясь к повязке. — Я не брошу господина Тейта с открытой раной ради того, кто приехал на полчаса раньше.

— Вот разумная женщина, — одобрил конюх и тут же зашипел, когда я затянула узел. — Хотя руки у вас всё равно как клещи.

— Это потому, что разумные женщины не любят, когда им мешают работать.

Я закончила перевязку, заставила господина Тейта пообещать не трогать гвозди хотя бы два дня и только потом пошла наверх. По дороге Клара успела поправить мне воротник, разгладить юбку и шёпотом перечислить все предметы, которыми собиралась ударить доктора, если он снова забудет о приличиях.

Мы почти дошли до гостиной, когда навстречу вышел Гидеон.

Лицо его оставалось безупречно спокойным, однако губы были сжаты сильнее обычного.

— Доктор Мерсер уехал, госпожа Мур.

Я остановилась.

— Уехал? Но он не поговорил со мной.

— Нет, госпожа.

— Тогда зачем он приезжал?

Гидеон бросил короткий взгляд на дверь кабинета. Она была закрыта. За ней не слышалось ни голосов, ни шагов, но я почему-то сразу поняла: Рейнар там.

— Доктор сообщил его светлости о намерении сделать вам предложение, — осторожно произнёс дворецкий. — После беседы он счёл дальнейший разговор излишним.

У меня похолодели пальцы.

Я не собиралась становиться женой Джулиана. После случившегося в саду не хотела даже думать об этом. Но услышать, что он приехал просить моей руки, и узнать об этом от дворецкого, когда сам претендент уже покинул дом, было настолько нелепо, что первые мгновения я просто смотрела на Гидеона.

— Что именно сказал ему Рейнар?

Дворецкий едва заметно поморщился. Он не любил передавать чужие слова и ещё меньше любил, когда эти слова ставили дом в неловкое положение.

— Его светлость заявил, что вы не можете принять предложение доктора, поскольку уже помолвлены.

Мне показалось, что коридор качнулся.

— С кем?

Гидеон посмотрел на меня с искренним удивлением.

— С его светлостью.

Клара тихо ахнула. Где-то на нижнем этаже звякнул поднос, пробили половину четвёртого часы, а за окном с карниза мягко сползла тяжёлая снежная шапка. Эшворт продолжал жить, будто его хозяин только что не объявил меня собственной невестой, позабыв об одной незначительной подробности — спросить саму невесту.

Я медленно сняла с плеч шерстяную накидку и передала её Кларе.

— Благодарю, Гидеон.

— Госпожа Мур… — начал он с беспокойством.

— Не тревожьтесь. Я не стану разбивать ему о голову чернильницу.

Дворецкий перевёл взгляд на массивную дверь кабинета.

— Она бронзовая, — серьёзно заметил он. — Слишком тяжёлая. На письменном столе есть песочница. Серебряная.

Я не ожидала подобного от Гидеона и невольно улыбнулась. Совсем ненадолго.

— Постараюсь обойтись словами.

— В таком случае я буду в конце коридора, — отозвался он с достоинством. — Если понадобятся… ещё слова.

Я постучала и, не дождавшись ответа, вошла.

Рейнар стоял у окна ко мне спиной. Сюртук он снял и бросил на кресло, шейный платок ослабил, а рукава рубашки закатал до локтей. На столе лежала раскрытая коробка, в которой на тёмном бархате виднелось кольцо.

Не фамильное и не слишком дорогое — тонкое золотое, с небольшим светлым камнем. Такое мог позволить себе состоятельный врач. Такое Джулиан, вероятно, собирался показать мне.

Увидев его, я разозлилась ещё сильнее.

— Вы забыли отдать доктору его кольцо.

Рейнар обернулся. Лицо у него было неподвижным, только желваки перекатывались под кожей.

— Он оставил его намеренно.

— Чтобы вы передали его своей невесте?

Мой голос прозвучал спокойно. Это спокойствие далось мне с таким трудом, что ногти впились в ладони.

Рейнар выдержал мой взгляд.

— Гидеон рассказал.

— Гидеон не стал участвовать в вашей лжи. Не перекладывайте на него ответственность.

— Не стану.

— Тогда объясните мне, как именно я успела обручиться, не заметив этого события. Должно быть, я была очень занята в лазарете.

Он провёл ладонью по лицу, отвернулся к окну, но тут же снова посмотрел на меня. Прежде Рейнар спрятался бы за холодностью, заставил меня угадывать, что происходит у него внутри. Сейчас же раздражение и досада были видны слишком отчётливо — и направлены они были прежде всего на него самого.

— Мерсер сказал, что намерен жениться на вас.

— И вы решили избавить его от необходимости спрашивать моё мнение?

— Я решил, что он не имеет права снова приближаться к вам после того, что сделал.

— Это решать не вам.

— Он удерживал вас силой.

— Я помню, — отрезала я, повысив голос. — Я там была.

Рейнар замолчал. В камине треснуло полено, и несколько искр взвились к дымоходу. На столе между нами лежало чужое кольцо, маленькое и нелепое свидетельство того, как двое мужчин сумели поговорить о моей судьбе без меня.

— Вы могли позвать меня, — продолжила я уже тише. — Могли сказать доктору, что ответ дам я. Могли выставить его за дверь, если считали присутствие опасным, и объяснить мне причину. Но вы выбрали единственное, чего не имели права делать. Назвали меня своей.

На последних словах голос дрогнул. Не от страха — от воспоминания. Слишком недавно Рейнар уже распоряжался моей жизнью, моим домом, моими комнатами и даже тем, что мне следовало чувствовать. Он извинился. Пообещал, что больше не станет решать за меня. И при первом же испытании вернулся к прежнему.

Рейнар услышал эту дрожь. Его лицо изменилось.

— Элиза…

— Не надо произносить моё имя так, будто оно что-нибудь исправит.

Он опустил руки. Впервые я увидела его не грозным, не властным и даже не холодным — растерянным. Для человека, привыкшего одним приказом приводить в движение целое поместье, это состояние оказалось почти унизительным.

— Я солгал, — произнёс он наконец. — Не потому, что заранее решил вас присвоить, и не потому, что считаю эту ложь правильной. Я услышал о его намерении и…

Рейнар оборвал себя, стиснул зубы и с явным усилием договорил:

— Я не вынес мысли, что он может получить ваш ответ раньше, чем я сумею заслужить право задать тот же вопрос.

Я замерла.

В его голосе не было красивой исповеди. Он не пытался понравиться, не подбирал слов. Признание вышло резким, почти сердитым, и оттого прозвучало правдивее любой нежности.

— Почему не имеете? — вопрос сорвался прежде, чем я успела его удержать.

Рейнар посмотрел на меня так, что захотелось отступить. Не из страха. В его глазах было что-то гораздо опаснее — желание ответить честно и невозможность это сделать.

— Потому что одного моего желания недостаточно, — сказал он после долгой паузы. — Потому что рядом со мной вам уже было больно. Потому что вы мне не доверяете.

Он не упомянул ни проклятия, ни волка, ни странной феи у озера. Не объяснил, отчего Сесилия назвала его обречённым, а розу — опасной. Тайна осталась между нами закрытой дверью, к которой Рейнар даже не приблизился.

Но сейчас речь шла не о ней.

— Вы правы, — ответила я. — Я вам не доверяю. И сегодняшний день не помог.

Он вздрогнул так слабо, что другой человек мог бы не заметить. Я заметила.

— Что вы хотите, чтобы я сделал?

— В следующий раз не скрывайте от меня правду. Если другой мужчина придёт просить моей руки, позовите меня и скажите всё прямо. Мне. Не ему за закрытой дверью.

Рейнар перевёл взгляд на кольцо. В его лице больше не было растерянности. Передо мной снова стоял хозяин Эшворта — сильный, гордый и привыкший отвечать за собственные решения, даже дурные.

— Вы требуете, чтобы я позволил Мерсеру сделать предложение в моём доме?

— Я требую, чтобы вы не превращали меня в предмет вашего спора. Я сама могу отказать мужчине.

— А если не откажете?

Вопрос прозвучал резко. Рейнар не отвёл глаз и не попытался скрыть ревность за благородными рассуждениями. Именно этой прямоты я от него и хотела.

— Тогда вы скажете мне, что чувствуете, — ответила я. — Не прикажете. Не солжёте. Скажете мне, что ревнуете и не хотите меня терять.

Он приблизился на шаг.

— Я ревную. Не хочу, чтобы Мерсер смотрел на вас, дарил вам цветы или произносил ваше имя. Когда он положил это кольцо на мой стол, мне захотелось выбросить его вместе с хозяином в окно. Я не сделал этого только потому, что окна дороги, а доктор живёт достаточно далеко от Эшворта.

Несмотря на гнев, я едва не улыбнулась.

— Вот. Разве это было так трудно?

— Невыносимо.

— Привыкайте. Я не стану угадывать, что скрывается за каждым вашим приказом.

Рейнар подошёл совсем близко. Теперь я видела золотистые крапинки вокруг его зрачков и чувствовала тепло, исходившее от тела.

— Тогда и вы говорите прямо, Элиза. Вы приняли бы его предложение?

Я могла заставить его помучиться. После всего случившегося это казалось почти заслуженным. Но мы только что договорились не прятать правду, и начинать новое правило с собственной лжи было бы глупо.

— Нет.

Напряжение ушло из его плеч одним заметным движением.

— Почему?

— Джулиан поцеловал меня против моей воли, а в письме назвал это лишь недостойным поведением. Человек, который не способен честно назвать свой поступок, не станет моим мужем.

Рейнар посмотрел на коробку так, словно теперь кольцо оскорбляло его одним своим присутствием.

— Гидеон! — позвал он.

Дворецкий появился почти сразу. Вероятно, никуда не уходил и всё это время изучал картину в коридоре.

— Отправьте кольцо доктору Мерсеру, — распорядился Рейнар. — Без письма и объяснений. Он оставил чужую вещь в моём доме. Этого достаточно.

— Будет исполнено, ваша светлость.

Гидеон взял коробку и уже направился к двери, когда невозмутимо уточнил:

— Следует ли готовить дом к помолвке?

Рейнар медленно повернул к нему голову.

— Нет.

— Прекрасно. Тогда мне не придётся отменять приготовления, которых ещё не было.

Дверь закрылась прежде, чем хозяин Эшворта успел ответить.

— Он издевается надо мной, — мрачно произнёс Рейнар.

— Заслуженно.

— Возможно. Но жалованье я ему всё равно уменьшу.

— Не уменьшите. Вы слишком дорожите единственным человеком, который не боится говорить вам правду.

Рейнар задумчиво оглядел меня.

— Теперь таких людей двое.

Гнев ещё не прошёл, но в груди стало теплее. Он не написал унизительного оправдания и не стал просить у Джулиана прощения. Мне этого и не требовалось. Рейнар должен был быть честным со мной, а не отчитываться перед мужчиной, которому я всё равно собиралась отказать.

— Запомните наш разговор, — предупредила я. — Если вы хотите видеть меня своей женой, говорите со мной прямо. Обо всём, что касается нас.

— Запомню.

— И больше никаких объявлений о помолвке, пока я не соглашусь.

В глазах Рейнара снова появилось знакомое упрямство.

— Тогда мне придётся добиться вашего согласия.

— Попробуйте.

Он обхватил меня за талию, притянул к себе и поцеловал прежде, чем я успела сделать вид, будто не ожидала именно этого. Поцелуй был коротким, уверенным и горячим. Я сердито упёрлась ладонями в его грудь — и всё же ответила.

— Это не прощение, — напомнила я, когда он поднял голову.

— Знаю. Это начало моих стараний.

Самоуверенность этого мужчины когда-нибудь доведёт меня до беды.

Хуже всего было то, что я уже ждала продолжения.

Кольцо отправили в город ещё до ужина. Никакого письма Рейнар не приложил. Он не собирался оправдываться перед Джулианом, а я не собиралась заставлять его унижаться перед другим мужчиной. Разговор, который имел значение, состоялся между нами.

За ужином Рейнар был непривычно молчалив. Я тоже не стремилась к долгим речам. Между нами стояли свечи, блюда с запечённой форелью и тёплым салатом из репы, яблок и сельдерея, но напряжение уже не походило на прежний холод. Теперь мы оба знали, что именно произошло и чего ждём друг от друга.

Когда лакей подал десерт, Рейнар осторожно попробовал крем из печёных яблок.

— Здесь мало сахара, — заметил он.

Я подняла на него глаза.

— Вчера вам было слишком сладко.

— Вчера я был не в себе.

— А сегодня?

Он отложил ложку и посмотрел прямо на меня.

— Сегодня тоже. Но уже по другой причине.

Щёки предательски потеплели. Я опустила взгляд к тарелке, а Рейнар, к счастью, не стал объяснять. Он съел весь крем до последней ложки и попросил добавки.

Поздно вечером я переоделась в вишнёвую сорочку, но халат завязала до самого горла. Гнев ещё не прошёл, и наряжаться для Рейнара я не собиралась. По крайней мере, именно это я сказала себе, когда расчёсывала волосы дольше обычного.

Смежную дверь я не заперла. Оставила приоткрытой — не как прощение, а как напоминание, что один дурной поступок не отменяет всех честных разговоров, случившихся до него. Через некоторое время в проёме показался Рейнар. Он успел умыться и переодеться в домашние штаны и свободную белую рубашку. В одной руке держал шахматную доску, в другой — две чашки горячего шоколада.

Рейнар постучал костяшками по открытому косяку.

— Я не уверен, что сегодня мне позволено войти.

— А вы попробуйте не решать за меня и спросить.

Он принял укол без усмешки.

— Позволите провести с вами вечер?

Я помолчала, глядя на него. Это был всё тот же мужчина, который днём присвоил себе право назвать меня невестой. Но он не спрятался за титулом, когда я потребовала прямого разговора, и не стал оправдывать ревность заботой о моей безопасности. Сердце не перестало желать его только потому, что разум снова получил повод для осторожности.

— Позволю, — ответила я. — Но играть будем в карты. В шахматах вы сегодня заслужили поражение.

Рейнар вошёл и ногой прикрыл дверь, не закрывая её до конца. Мы сели у камина. Первые две партии прошли почти молча. В третьей он намеренно сбросил короля, хотя мог выиграть, и в качестве платы за поражение поцеловал мою ладонь.

— Это не предусмотрено правилами, — заметила я, чувствуя, как от его губ тепло поднимается по руке.

— Я продолжаю их изучать.

— И часто ошибаетесь.

— Тогда поправляйте меня. Только не закрывайте дверь, Элиза.

Я не дала обещания. Но когда Рейнар уходил, сама притянула его за ворот рубашки и поцеловала — коротко, сердито и слишком горячо для женщины, которая всё ещё собиралась дуться.

— Это не означает, что я вас простила, — предупредила я, выпуская ткань.

— Я понял.

— И не делает меня вашей невестой.

— Знаю.

Он провёл пальцами по моей щеке, но не стал удерживать. Ушёл к себе, оставив створку приоткрытой. Ночью он снова снился мне — упрямый, желанный и совершенно не раскаивающийся в поцелуе, которым ответил прежде, чем сон успел закончиться.

Джулиан

Кольцо догнало меня на южной дороге.

Снег шёл с полудня, забивался за ворот плаща, а гнедая кобыла то и дело проваливалась в рыхлые перемёты. Когда за спиной послышался топот, я решил, что хозяин Эшворта всё-таки прислал слугу вслед за мной. Всадник поравнялся, поклонился в седле и протянул знакомую коробку, обёрнутую промасленной тканью, словно вёз не простое украшение, а сердце святого.

В некотором смысле так и было.

Я открыл коробку. Кольцо лежало на прежнем месте. Ни письма, ни объяснения, ни хотя бы визитной карточки Вулфскара внутри не оказалось.

— Хозяин ничего не передал? — спросил я посыльного.

— Только коробку, господин доктор.

Разумеется. Рейнар Вулфскар не счёл нужным оправдываться. Объявил Элизу своей невестой, выставил меня за дверь и вернул кольцо так, будто вопрос был исчерпан одним его словом.

Я и раньше подозревал, что помолвка могла быть выдумана. Счастливый жених не смотрит на соперника с такой яростью и не держит руки стиснутыми, чтобы не ударить. Но доказательств у меня не было. Элиза не знала о моём приезде и не отказала мне сама. За неё снова ответил он.

Я спрятал коробку за пазуху и уже собирался ехать дальше, когда впереди показалась остановившаяся карета. Заднее колесо провалилось в заметённую снегом придорожную канаву, кучер ругался вполголоса, а лакей безуспешно подсовывал под обод ветки. На чёрной дверце блестела серебряная буква «В».

Шторка отодвинулась.

— Доктор Мерсер? — удивлённо позвала женщина. — Неужели само провидение прислало мне врача в этот отвратительный сугроб?

Леди Сесилия Вейн выглянула из кареты в дорожном капоре. Даже в сером сумраке её лицо оставалось безупречно красивым. Только улыбка стала тоньше, чем я помнил по вечерам в Эшворте.

— Вы ранены, миледи?

— Только в самое чувствительное место — в гордость. Я покинула поместье с таким видом, будто собиралась начать новую жизнь, и через четыре мили сломала колесо. Садитесь. Пока слуги изображают борьбу с природой, вы расскажете, отчего смотрите на мир так, словно желаете его отравить.

Мне следовало отказаться. Сесилия была последним человеком, с которым стоило обсуждать Элизу. Но снег усиливался, а письмо за пазухой жгло даже через холодную рубашку.

Я передал поводья лакею и сел в карету.

Внутри пахло розовыми духами, вином и нагретым бархатом. На сиденье напротив лежали дорожные перчатки и раскрытая книга, которую Сесилия явно не читала. Она внимательно оглядела меня, заметила коробку и понимающе приподняла брови.

— Так вот оно что. Вы сделали предложение, а наша скромница отказала?

— Я не успел.

— Рейнар?

Я промолчал, и этого оказалось достаточно.

Сесилия откинулась на подушки. В её глазах вспыхнуло удовлетворение, но тут же исчезло, уступив холодному вниманию.

— Он объявил её своей невестой, — догадалась она. — Как грубо. И как на него похоже.

— Вы считаете, это была ложь?

Сесилия тихо рассмеялась.

— Если бы Элиза согласилась стать его женой, об этом уже знали бы все слуги Эшворта, половина графства и каждый портовый голубь. Рейнар способен скрывать государственные тайны, но не победу, которой ждал столько лет. Особенно от мужчины, явившегося с кольцом.

Она взяла коробку, покрутила её в пальцах и вернула мне.

— К тому же он отослал украшение без единого слова. Не оправдывался и не объяснял. Значит, Элиза уже высказала ему всё, что думает, а он решил, что вам знать подробности необязательно. В этом я узнаю Рейнара гораздо лучше.

В голосе Сесилии не было обычной женской обиды. Она рассуждала трезво, почти безжалостно, словно речь шла о слабом месте крепостной стены.

— Вы ненавидите её, — сказал я.

— Разумеется. Но ненависть не мешает мне видеть правду. Чаще даже помогает. — Она склонила голову и посмотрела на меня с улыбкой. — А вы, доктор, убеждаете себя, что желаете её спасти. Это очень благородно. Почти правдоподобно.

— Вулфскар опасен для неё.

— Безусловно.

— И вы можете это доказать?

Сесилия отвернулась к окну. По стеклу ползли тающие снежинки, и за ними её отражение казалось размытым, почти призрачным.

— Я знаю о Рейнаре достаточно, чтобы Элиза никогда больше не посмотрела на него прежними глазами. А вы, полагаю, знаете, как оказаться рядом, когда ей понадобится утешение.

Снаружи раздался стук молотка и победный возглас кучера: колесо удалось высвободить. Карета качнулась.

— Чего вы хотите взамен? — спросил я.

Сесилия медленно надела перчатки.

— Пока — только беседы. Люди слишком часто недооценивают беседы, доктор. Между двумя разумными людьми они могут изменить судьбу целого королевства.

Она протянула мне руку для прощания. Я коснулся губами её пальцев и вышел под снег. Карета тронулась первой. Серебряная буква на дверце мелькнула и исчезла в тумане, а я ещё некоторое время стоял посреди дороги, держа поводья. Мы ни о чём не договорились. Но оба поняли, что встретимся снова.

К началу декабря зима окончательно утвердилась в Эшворте. Снег снова валил всю ночь — густо, неторопливо, засыпая свежие следы на дорогах, каменные ступени и чёрные ветви старых дубов. К утру парк побелел до самого горизонта, лёд на озере окреп, а башни дворца поднялись над заснеженными елями, как островерхие вершины сказочного города. Даже мрачные волчьи головы над воротами обзавелись пушистыми шапками и теперь выглядели не грозно, а немного нелепо.

Вместе со снегом в доме появилось ожидание праздника. До Рождества оставалось меньше месяца, и по моему предложению Рейнар согласился впервые за много лет устроить в Эшворте большой бал. Гидеон отправил гонцов с приглашениями к соседним дворянам, офицерам, почтенным горожанам и владельцам мануфактур. Госпожа Марш достала из кладовых коробки с лентами, позолоченными орехами и хрупкими стеклянными звёздами. Горничные натирали подсвечники, лакеи развешивали над дверями ветви остролиста, а с кухни с самого утра тянуло мёдом, апельсиновой цедрой и пряностями. Бесс замачивала сухофрукты для рождественского пудинга и никому не позволяла приближаться к большой глиняной миске без чистой ложки и добрых намерений.

После истории с ложной помолвкой Рейнар не превратился в другого человека.

Он по-прежнему терпеть не мог опозданий, дважды за одну неделю довёл управляющего лесными угодьями до заикания и однажды выгнал из кабинета сборщика податей за предложение взыскать недоимку с семей, чьи дома пострадали от осеннего разлива. Правда, прежде чем выгнать, заставил переписать все расчёты, отменил штрафы и распорядился выдать этим семьям сухие дрова из господских запасов.

Слуги ещё долго обсуждали не милость хозяина, а судьбу дверной ручки, оставшейся в руке у перепуганного сборщика.

— Его светлость не рассчитал силу, — объяснил Гидеон за завтраком, когда Рейнар с мрачным видом разглядывал лежавший возле тарелки кусок бронзы.

— Его светлость прекрасно рассчитал силу, — возразила госпожа Марш, разливая чай. — Он не рассчитал стоимость новой ручки.

Рейнар поднял на неё глаза.

— Вы теперь обсуждаете расходы за моим столом?

Экономка поджала губы, но под его взглядом не дрогнула.

— Я обсуждаю их везде, где вы их создаёте, ваша светлость. Если в следующий раз пожелаете напугать чиновника, пользуйтесь голосом. Он у вас бесплатный и действует не хуже.

Я опустила голову, пряча улыбку в чашке. Рейнар заметил.

— Тебе весело, Элиза?

От непривычного обращения я подняла голову. Накануне вечером, когда мы снова засиделись за картами возле моей спальни, Рейнар внезапно заявил, что после всех поцелуев и разговоров через открытую дверь церемонное «вы» звучит между нами почти насмешкой. Он попросил называть его по имени и на «ты». Я согласилась, хотя тогда новое слово так и не решилась произнести. Теперь Рейнар напомнил о договорённости прямо за завтраком, совершенно не смущаясь присутствия слуг.

— Я лишь подумала, что госпожа Марш проявляет достойную заботу о вашем имуществе.

— Моё имущество переживёт одну ручку.

— Несомненно. Однако господин Бэрроу может вернуться с целой дверью, если узнает, что за ущерб ему ничего не будет.

Несколько мгновений Рейнар смотрел на меня с подчёркнутой суровостью, затем отодвинул бронзовый обломок.

— Гидеон, вычтите стоимость ремонта из жалованья госпожи Марш. Это она научила госпожу Мур дерзить за завтраком.

— Боюсь, ваша светлость, — невозмутимо ответил дворецкий, — жалованья госпожи Марш не хватит на возмещение всех последствий её воспитательной деятельности.

Госпожа Марш победно поставила перед Рейнаром тарелку с овсяными лепёшками, украшенными маленькими звёздочками из засахаренной апельсиновой корки. Он с подозрением осмотрел праздничное угощение, тяжело вздохнул, но больше никому не угрожал.

Вот таким он оставался: резким, властным, порой совершенно невыносимым. Перемена заключалась не в том, что исчезли его дурные черты. Рейнар начал замечать мгновение, когда они причиняли другим вред, — и всё чаще останавливался прежде, чем становилось поздно.

Я наблюдала за ним настороженно. После письма Джулиану мне хотелось верить, что это не короткий приступ раскаяния. Но доверие не было хлебным тестом: его нельзя поставить ближе к теплу и получить к обеду вдвое больше. Оно росло медленно, почти незаметно, и могло опасть от одного неосторожного движения.

Ответ доктора так и не пришёл.

Джулиан не вернулся в своё городское жилище ни на следующий день, ни через неделю. Слуга говорил посыльным, что хозяина вызвали к тяжёлому больному в южную часть графства. К кому именно, не сообщал. Письмо Рейнара он принял, но передал ли доктору — никто не знал.

Это молчание тревожило меня сильнее, чем возмущённый ответ. Однако я запретила себе строить догадки. Джулиан был врачом и действительно мог уехать к пациенту. То, что после последней встречи я перестала считать его безусловно добрым человеком, ещё не превращало каждый его шаг в преступление.

Сесилия тоже не давала о себе знать.

Тем временем снега становилось всё больше. Каждое утро конюхи расчищали дорожки, а к полудню ветер снова заметал их лёгкой порошей. На пруду уже катались деревенские мальчишки, во внутреннем дворе плотники сколачивали длинные столы для рождественского угощения слуг, а в старой оранжерее садовники конопатили рамы паклей, спасая от мороза розмарин, мирт и поздние розы. Госпожа Марш решила превратить оранжерею в зимний сад для праздничного вечера, поэтому среди кадок появились корзины с еловыми ветвями, мотки алых лент и деревянные фонари.

Там мы с Рейнаром и начали разговаривать снова.

В оранжерею я пришла ради аптекарского сада и одновременно для того, чтобы помочь с украшениями. Большую часть лекарственных корней выкопали ещё в октябре, но в тёплой земле под южной стеной оставались шалфей, зимний чабер и несколько кустов лаванды. Их следовало укрыть соломой, а освободившиеся кадки передвинуть ближе к окнам, чтобы между ними поместились маленькие ели. Я ожидала увидеть старшего садовника и пару служанок с лентами, однако возле клумбы стоял Рейнар с лопатой в руках.

На нём не было ни сюртука, ни перчаток. Рукава рубашки он закатал, ворот расстегнул, а волосы растрепал холодный сквозняк, гулявший сквозь щели в рамах. За стеклянной крышей медленно кружились снежинки, но внутри пахло влажной землёй, хвоей и перепревшими листьями. Возле сапог Рейнара лежала куча навоза, а на плече каким-то образом зацепилась алая праздничная лента.

— Только не говори, что решил заменить садовника, — попросила я, снимая плащ. — Дверные ручки хотя бы не могут пожаловаться, если ты обращаешься с ними слишком сурово.

Рейнар опёрся на лопату и оглядел себя.

— Господин Фелпс сказал, что эта работа требует сильной спины и отсутствия обоняния. Одно из двух у меня есть.

Из-за грядки поднялась лысая голова садовника.

— Я сказал, ваша светлость, что ваше место у камина, а не в навозе.

— Именно это я и пересказал.

— Ни одного моего слова вы не пересказали.

Господин Фелпс снова скрылся за кустами, ворча о знатных людях, которые сначала лезут помогать, а потом месяц лечат простуженную поясницу. Я взяла с лавки рабочие перчатки.

— Зачем ты пришёл?

— Хотел посмотреть, куда ушли деньги, выделенные на ремонт рам.

— И нашли их в навозе?

— Пока нет. Но поиски становятся всё интереснее.

Я рассмеялась. Рейнар тоже улыбнулся и отвернулся к грядке, будто эта простая реакция застала его врасплох.

Мы работали рядом почти час. Он переносил тяжёлые корзины и маленькие ели, я связывала травы, раскладывала солому и проверяла, не появилась ли на корнях плесень. Потом мы натянули между столбиками красную ленту и подвесили к ней сушёные ломтики апельсина. Когда сквозь стеклянную крышу пробивалось зимнее солнце, они светились, как маленькие янтарные окошки. Разговор то начинался, то затихал. Впервые молчание между нами не было ни наказанием, ни защитой. Рейнар не пытался коснуться меня без причины, не смотрел с прежней вызывающей насмешкой, но я чувствовала его присутствие так остро, словно пропитанный хвоей воздух в оранжерее сделался плотнее.

Когда я потянулась за следующим снопом, наши руки встретились.

Он сразу убрал пальцы.

Прежде Рейнар непременно задержал бы ладонь, посмотрел бы на меня тем самым взглядом и заставил смутиться. Теперь он только передал мне солому.

И почему-то именно эта сдержанность заставила сердце забиться быстрее.

— Ты всегда любила возиться с растениями? — спросил он, возвращаясь к работе.

— Маменька говорила, что растения честнее людей. Если им плохо, они сохнут. Если хорошо — растут. Не притворяются из вежливости.

— Нора была мудрой женщиной.

— Она была ужасно упрямой женщиной. Однажды лечила ногу лесника и три дня не замечала, что у самой началась лихорадка. Мне пришлось спрятать её сапоги, чтобы она не ушла к следующему больному.

— Помогло?

— Нет. Она надела мои.

Рейнар тихо рассмеялся. Я замерла над пучком чабера. В первый раз я услышала его смех в своей спальне — сразу после того, как он гнался за мной от купальни, поддавшись звериному азарту. Тогда этот звук удивил и испугал. Сейчас в нём не было ни угрозы, ни торжества. Только искренняя весёлость, делавшая Рейнара удивительно живым.

— А твоя мать? — спросила я, прежде чем успела решить, стоит ли. — Она любила сад?

Улыбка погасла не сразу. Он воткнул лопату в землю и провёл большим пальцем по гладкому черенку.

— Розы. У неё был собственный розарий у восточной башни. Белые, красные, почти чёрные — из разных земель. Она могла отличить каждый сорт по запаху, даже не открывая глаз.

— Кабинет в восточном крыле тоже принадлежал ей?

— Да.

— Поэтому ты почти не входишь туда.

Он бросил на меня внимательный взгляд.

— Ты многое замечаешь.

— Не всё. Но люди часто говорят о важных вещах тем, кто стараются их не касаться.

Рейнар отвернулся. За мутными стёклами ветер поднимал с дорожек белые снежные хвосты, а на дальней лужайке слуги устанавливали высокую ель, выбранную для главного зала. Я уже пожалела о вопросе, когда он заговорил снова:

— После её смерти отец приказал выкорчевать розы. Сказал, что не желает смотреть на цветы, которые она больше не увидит. Я не позволил. Это была наша последняя ссора.

— Розарий сохранился?

— Несколько кустов. Остальные погибли в ту зиму. Я был в столице и вернулся слишком поздно.

Он произнёс это ровно, но пальцы на черенке побелели. Я не стала говорить, что он не виноват. Такие слова редко помогают, когда человек уже много лет носит в себе противоположную уверенность.

— Весной мы можем восстановить его, — предложила я. — Не таким, как прежде. Прежние сады не возвращаются. Но можно посадить новые розы рядом со старыми.

Рейнар медленно поднял глаза.

— Ты будешь здесь весной?

Вопрос прозвучал негромко. Без давления, без попытки поймать меня на обещании. Всё равно я почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Не знаю.

Он кивнул, принимая ответ.

— Тогда Фелпсу придётся сохранить кусты до весны на случай, если ты решишь остаться.

— А если не решу?

— Они всё равно будут цвести.

Рейнар снова взялся за лопату. И только по тому, как осторожно он теперь переворачивал землю вокруг корней, я поняла: разговор был для него важнее, чем он показал.

Через несколько дней он поехал со мной в деревенский лазарет.

Не сопровождал, как хозяин владений, проверяющий работу подчинённых, а именно поехал вместе. Для глубокого снега вместо коляски подали закрытые сани. На дуге звенели бубенцы, полости были подбиты мехом, а возле наших ног Гидеон распорядился поставить нагретые кирпичи, завёрнутые во фланель. Рейнар положил на колени ящик с лекарствами и всю дорогу придерживал его на поворотах, пока я просматривала списки больных.

За окнами проплывал настоящий зимний праздник. Крыши деревенских домов утонули в снегу, плетни украсились белыми гребнями, а на дверях уже висели венки из хвои и остролиста. Дети лепили возле церкви огромного снежного великана, нацепив ему вместо шляпы старое деревянное ведро. Увидев хозяйские сани, они расступились, но не поклонились чинно, как взрослые, а замахали варежками. Рейнар постучал костяшками по стеклу, и кучер замедлил лошадей, чтобы мы не обдали ребят снегом.

— У мельника снова воспалились суставы, — сказала я, проводя пальцем по строчке. — Сестра Агнес пишет, что он отказывается от припарок.

— Лишите его пива.

— Каким образом это вылечит суставы?

— Никаким. Зато он сразу согласится на припарки.

Я посмотрела на Рейнара поверх листов.

— Ты пугающе хорошо знаешь своих людей.

— Мельник однажды три недели скрывал сломанную руку, потому что боялся, что лекарь запретит ему пить. Пришлось запретить лекарю лечить его, пока он не протрезвеет.

— И что произошло?

— Через час он явился ко мне трезвый, умытый и с бутылкой в подарок.

— Ты её принял?

— Разумеется. Не пропадать же добру.

В лазарете его появление вызвало переполох. Сестра Агнес уронила связку ключей, две служанки одновременно бросились поправлять покрывала, а мельник, увидев хозяина, попытался спрятать кружку под подушку.

— Даже не начинайте, — предупредил Рейнар, остановившись у его койки. — Госпожа Мур уже рассказала о вашей храбрости перед припарками.

Мельник покраснел до корней волос.

— Да я не против, ваша светлость. Оно только пахнет так, будто дохлая коза решила второй раз помереть.

— Значит, запах вам знаком и тревожить не должен.

Сосед по койке хрюкнул от смеха, сестра Агнес спрятала улыбку, а мельник покорно протянул распухшие руки.

Пока я осматривала больных, Рейнар не мешал. Он поговорил с плотником о новых лавках, проверил, достаточно ли сухих дров, и долго слушал молодую мать, жаловавшуюся на крышу, не выдержавшую тяжести первого снега. Не обещал немедленно построить ей дворец и не бросал монеты, чтобы отделаться. Уточнил, где просели балки, подозвал старосту и договорился, кто привезёт доски. Потом велел записать всех одиноких стариков, которым требовалась помощь с расчисткой дворов, и распорядился доставить им к Рождеству муку, свечи и по небольшому куску солонины.

Я смотрела на него из-за занавески, накладывая повязку мальчику с обожжённой рукой.

Этот Рейнар был мне знаком. Не обольститель, привыкший к женскому вниманию. Не разъярённый зверь и не холодный хозяин, карающий одним взглядом. Здесь он был человеком, который помнил имена крестьянских детей и знал, сколько досок понадобится для чужой крыши.

— Больно? — спросила я мальчика, заметив, что он морщится.

— Нет, госпожа, — мужественно соврал тот.

— Тогда почему пытаетешься откусить себе губу?

Он перестал кусать губу и нахмурился.

— Чтобы не плакать. Господин Рейнар увидит.

— Господин Рейнар однажды упал с пони в навозную кучу и плакал так громко, что сбежались все конюхи, — сообщил сам Рейнар, подойдя к нам.

Мальчик распахнул глаза.

— Правда?

— Ни слова правды, — признался Рейнар. — Но если заплачешь, я тоже никому не скажу.

Ребёнок подумал, потом всё-таки всхлипнул и позволил мне закончить перевязку.

Когда мы вышли из лазарета, уже смеркалось. Мороз окреп, снег под сапогами скрипел, а над трубами висел сизый дым. В окнах домов один за другим зажигались огоньки; возле церкви репетировал хор, и детские голоса выводили знакомую рождественскую песню немного нестройно, зато с таким усердием, что прохожие улыбались. Рейнар помог мне сесть в сани, поднялся следом и вдруг замер, крепко ухватившись за дверцу.

— Что с вами? — спросила я.

Он ответил не сразу. Лицо побледнело, возле рта залегли резкие складки. Несколько мгновений Рейнар стоял, опустив голову, будто ждал, когда земля перестанет качаться.

— Старая рана, — произнёс он наконец и сел напротив. — На холоде иногда сводит бок.

— Какая рана?

— Полученная давно.

— Это исчерпывающее медицинское описание. Доктора во всей стране сейчас лишились ремесла.

Он попытался усмехнуться, но вышло плохо.

— Тебя не обманешь.

— Меня можно обмануть. Ты уже доказал. Но не настолько неумело.

Я пересела ближе и потянулась к его запястью. Рейнар хотел отнять руку, однако передумал и позволил проверить пульс. Под пальцами кровь билась слишком медленно — несколько тяжёлых ударов, затем пугающая пауза.

— Сердце? — тихо спросила я.

— Нет.

Ответ последовал слишком быстро.

— Тогда что?

— Я сказал: старая рана.

Голос стал жёстче, и я отпустила его руку. Рейнар отвернулся к окну, словно рассматривал деревенские дома. По стеклу скользило его отражение — бледное, усталое, с глубокой тенью под глазами.

Мне хотелось потребовать правду. Напомнить, что именно скрытность превратила его жизнь в клубок лжи. Но заставить человека довериться было невозможно. Открытая смежная дверь позволяла нам чаще видеть друг друга, однако не давала права взламывать те двери, которые Рейнар пока держал внутри себя.

— Хорошо, — сказала я. — Но сегодня ты не пьёшь вина и ложишься спать до полуночи. Я приготовлю настой боярышника с пустырником.

— Ты только что заявила, что не веришь моему объяснению, а теперь собираешься меня лечить?

— Одно другому не мешает. Ты можешь быть лжецом и больным одновременно.

Он повернул голову. В глазах появилось слабое веселье.

— Утешила.

— Я целительница, а не придворный льстец.

К Эшворту Рейнар приехал уже в обычном состоянии. Спрыгнул в снег прежде, чем лакей подал ступеньку, сам взял ящик и сделал вид, будто никакой слабости не было. Во дворе зажигали фонари, в распахнутые двери главного зала вносили ель, а несколько горничных бежали следом, подбирая осыпавшуюся хвою. Я сделала вид, что поверила Рейнару, и только проследила, чтобы он вошёл в дом, прежде чем сани отправились на конюшню.

Но вечером, когда принесла настой в малую библиотеку, он спал в кресле у камина.

На коленях лежала раскрытая книга, голова была откинута, одна рука бессильно свисала вдоль подлокотника. В покое лицо Рейнара утратило привычную суровость. Я вдруг ясно увидела усталость, которую он скрывал за насмешками, делами и бесконечной властью над собой.

Он выглядел не просто утомлённым. Изнурённым.

Я поставила чашку на стол и осторожно забрала книгу. Рейнар проснулся мгновенно, перехватив моё запястье прежде, чем успел открыть глаза.

— Это я, — прошептала я.

Пальцы сразу разжались.

— Простите. Привычка.

— Отдыхать с таким усердием, будто на тебя нападают?

— Ты очень опасно приближалась к моей книге.

Я взглянула на обложку. Это оказался трактат о торговых пошлинах северных портов.

— Теперь понимаю. Ради подобного чтения люди способны на убийство.

— Ты просто не дошла до таблиц.

Рейнар сделал глоток настоя, скривился и заявил, что тот напоминает воду, которой мыли старые сапоги. Я ответила, что в следующий раз добавлю сами сапоги для вкуса. Спор продолжился ещё четверть часа и незаметно перешёл на книги.

Он считал романы бесполезными, потому что люди в них принимали решения, которые ни один разумный человек не принял бы. Я возразила, что разумные решения редко создают интересные истории. Рейнар заявил, что героиня лежавшей на столе книги могла избавиться от половины бед, если бы задала один прямой вопрос. Я напомнила, что некоторые мужчины способны годами скрывать важные вещи, а потом удивляются, почему женщины не задают правильных вопросов.

После этого он замолчал.

— Удар ниже пояса, госпожа Мур.

— Зато заслуженный.

— Дайте мне книгу. Я найду место, где героиня тоже ведёт себя неразумно.

Так мы просидели до полуночи — каждый со своей книгой, но читали мало. Рейнар время от времени зачитывал особенно нелепые строки из трактата таким торжественным голосом, словно объявлял государственный указ. Я отвечала отрывками из романа. Над камином пахла еловая гирлянда, между ветвями поблёскивали золотые орехи, а на столе остывал пряный яблочный напиток. За окнами бесшумно падал снег, в камине оседали угли, и впервые Эшворт показался мне не огромным чужим дворцом, а домом, который готовился к празднику и позволял мне участвовать в его ожидании.

Потом Рейнар проводил меня до покоев. У наружной двери он остановился.

— Доброй ночи, Элиза.

— Доброй ночи, Рейнар.

Между нашими комнатами был другой путь — гораздо короче. Но он не взглянул в сторону смежной двери даже тогда, когда вошёл к себе.

Так прошло ещё две недели.

Эшворт менялся с каждым днём. Лестничные перила обвили еловыми лапами, в оконных нишах появились красные свечи, а в главном зале установили такую высокую ель, что для украшения верхушки пришлось принести садовую лестницу. В восточной галерее репетировали приглашённые музыканты, горничные проветривали гостевые спальни, а Гидеон с утра до ночи распределял экипажи и комнаты, чтобы никому не пришлось возвращаться по заснеженной дороге после полуночи. Из кладовых доставали старые игрушки: серебряные колокольчики, деревянных ангелов, крохотные фонарики и стеклянные шары, пережившие не одно поколение Вулфскаров. Некоторые были потёртыми, у нескольких не хватало крылышек и позолоты, но госпожа Марш не позволила выбросить ни одной.

— Праздник держится не на новых вещах, — заявила она, разглаживая помятый бант. — Он держится на тех, которые помнят руки умерших и смех выросших детей.

С этими словами она вручила Рейнару деревянного волчонка с обломанным ухом. Он долго рассматривал игрушку, проводя пальцем по выцветшей спине.

— Мать ставила его на нижнюю ветку, — произнёс он тише обычного. — Я снимал и прятал под кроватью. Был уверен, что это мой настоящий волк и ночью он оживает.

— А потом ваша светлость рычали на горничных и кусали няню, — напомнила госпожа Марш с суровым удовольствием. — Игрушка была воспитаннее хозяина.

Я не удержалась от смеха. Рейнар посмотрел на меня, затем неожиданно протянул волчонка.

— Выберите ему место. Если оставите слишком низко, Рыжка докажет, что моя детская вера была не такой уж глупой.

Я повесила игрушку почти в середине ели, между золотой звездой и маленьким домиком. Рейнар придерживал лестницу, хотя рядом стояли два лакея. Когда я спускалась, каблук соскользнул со ступеньки. Он поймал меня за талию легко, словно заранее знал, что это случится, и не отпускал ровно столько, сколько требовалось, чтобы я вновь обрела равновесие. Ни мгновением дольше.

От его рук всё равно осталось тепло, которого не могло быть от случайного прикосновения.

На кухне тоже шли приготовления. Вместе с Бесс мы составили праздничное меню для господского стола и отдельное — для слуг и жителей деревни. Я отказалась от тяжёлого обеда из пяти мясных блюд, который готовили прежде, заменив часть кушаний запечённой рыбой, фаршированной зеленью птицей и кореньями в медовой глазури. Бесс согласилась не сразу, зато пришла в восторг от миндальных пирожных с апельсиновым кремом и два дня никого не подпускала к рецепту.

Рейнар попробовал первое пирожное прямо с противня, обжёг пальцы и обвинил нас в покушении.

— На кухне существует простое правило, — назидательно сказала Бесс, отнимая у него второе. — Кто не умеет ждать, тот остаётся без сладкого.

— В моём доме слишком много людей, которые забыли, кто здесь хозяин.

— Зато все прекрасно помнят, кто здесь печёт пирожные.

Он вынужден был уступить. Вечером я обнаружила возле своей тарелки последнее миндальное пирожное, хотя была уверена, что их съели ещё днём. Рейнар ничего не объяснил, а Гидеон смотрел на люстру с преувеличенным вниманием.

Смежная дверь теперь почти всегда оставалась приоткрытой. Иногда я закрывала её, когда переодевалась или хотела побыть одна, но ключом больше не пользовалась. Рейнар всё равно стучал. Всегда три раза, негромко, даже если видел меня через щель. Он приносил книгу, спрашивал, сколько одеял заказать для лазарета, или сообщал, что в оранжерее прорвало трубу. Если я приглашала, входил. Если молчала, спокойно уходил.

Один такой разговор случился из-за романа, который мы читали в библиотеке. Рейнар дочитал его раньше меня и явился около десяти вечера, когда Клара уже убрала гребни и собиралась уходить. Услышав стук по косяку, она вопросительно посмотрела на приоткрытую дверь, потом на меня. Я кивнула, отпуская её, и дождалась, пока наружная дверь спальни закроется.

— Входите, — разрешила я, откладывая корзинку с нитками. — Что случилось?

— Твоя героиня вышла замуж за капитана, — сообщил Рейнар с той стороны.

Я вскочила с кресла, едва не уронив корзинку с нитками.

— Ты зачем рассказал мне конец?

— Чтобы избавить тебя от двухсот страниц напрасной надежды. Она выбирает самого скучного мужчину в книге.

— Возможно, капитан надёжный и добрый.

— Он семь раз назвал её «разумной девушкой». Это не любовь, а рекомендация для найма экономки.

Я подошла ближе, возмущённо прижимая ладони к деревянной створке.

— А кого она должна была выбрать, по-вашему? Контрабандиста, который лгал ей с первой встречи?

Рейнар остановился у камина и ненадолго замолчал.

— Контрабандист хотя бы научился говорить правду к последней главе.

Насмешки в его голосе больше не было. Я поняла, что мы уже не обсуждаем книгу, и не нашлась с ответом. Рейнар не попытался воспользоваться молчанием.

— Я принёс роман, чтобы ты убедилась сама, — произнёс он и протянул книгу. Из неё выпал лист с перечнем всех глупостей капитана. Напротив каждого довода Рейнар оставил место для возражений.

Я усадила его в кресло и потратила следующий час, заполняя поля под его недовольное ворчание. Так началась наша переписка, хотя сидели мы чаще всего рядом. Мы спорили о книгах, о том, следует ли добавлять мускатный орех в мясной пирог, и о количестве дров для лазарета. Рейнар писал коротко, резко и удивительно смешно. Он рисовал на полях сердитых волков, когда не соглашался, а я пририсовывала им передники и поварские колпаки.

Открытая дверь не означала, что Рейнар получил право входить когда захочет. Он это понимал. Однажды я устала после лазарета и не ответила на стук, хотя створка была распахнута на ладонь. Рейнар постоял несколько мгновений и ушёл. Позже я нашла у порога чашку горячего молока с мёдом и записку: «Спите. Волки сегодня ведут себя прилично».

Я сохранила записку в ящике с бельём.

Он научился стучать даже в открытую дверь. Я училась не закрывать её из страха перед собственными чувствами.

В ночь, когда всё изменилось, я легла рано. День выдался хлопотным: в оранжерее зажгли первые праздничные фонари, на кухне варили апельсиновый мармелад, а Рыжка стащила у мясника связку колбас, приготовленных к рождественскому столу, и спрятала половину под кроватью госпожи Марш. Клара потратила час, отмывая виновницу от снега и золы, и ещё два — доказывая экономке, что запах чеснока исходит не от ковра.

Я заснула почти сразу. Разбудил меня тяжёлый удар. Сначала я решила, что упало полено в камине. Приподнялась на локте, прислушалась и услышала глухой звон — будто на каменный пол опрокинули металлическую подставку. Звук пришёл из комнаты Рейнара.

За ним последовала тишина.

— Рейнар? — позвала я.

Ответа не было.

Я выбралась из постели, накинула халат и подошла к смежной двери. Створка была приоткрыта, как я оставляла её теперь почти каждую ночь. Сердце стучало быстро и неприятно. Можно было позвать Клару или послать за Гидеоном. Так было бы правильнее.

Из-за двери донеслось сдавленное дыхание — неровное, тяжёлое. Затем скрипнула доска и что-то снова ударилось о пол.

Я распахнула створку и вошла в комнату Рейнара не ради вечерней игры, книги или поцелуя. Я вошла, потому что боялась за него.

В спальне горела одна свеча. Подставка валялась возле камина, по полу растекался воск. Рейнар лежал у кресла, привалившись плечом к сиденью. Рубашка на груди была расстёгнута, волосы прилипли ко лбу, лицо казалось почти серым.

Я бросилась к нему.

— Не зовите слуг, — выговорил он, едва я опустилась рядом.

— Конечно. Пусть хозяин дома тихо умрёт на ковре, зато никто не потревожится.

Я попыталась помочь ему сесть. Обычно Рейнар двигался с той естественной силой, которая заставляла других уступать ему дорогу. Сейчас значительная часть его веса легла на мои руки, и это испугало сильнее бледности.

— Что произошло?

— Ничего.

— Если это твоё обычное состояние, я начинаю понимать, почему в Эшворте такие толстые ковры.

Он хотел ответить колкостью, но смог только резко вдохнуть. Ладонь прижал к левой стороне груди. сНе к боку. К сердцу. сЯ взяла его за запястье. Пульс оказался таким же странным, как после лазарета: медленный, проваливающийся, будто сердце забывало сделать следующий удар, а потом судорожно наверстывало упущенное.

— В постель, — приказала я.

— Я сам.

Рейнар упёрся рукой в кресло и попытался подняться. Ноги его не удержали. Я едва успела подставить плечо, прежде чем он снова упал.

— Безусловно, — сказала я, обхватывая его за талию. — Ты великолепно справляешься. Особенно изящно получается падать.

— Элиза…

— Силы на спор у тебя остались. Значит, до кровати дойдёшь.

Мы поднялись вместе. Рейнар был слишком тяжёлым, слишком высоким, и несколько шагов до постели превратились в настоящее сражение. Он пытался не опираться на меня всем телом, я злилась на его гордость и крепче держала за пояс. Добравшись до кровати, мы почти рухнули на неё вдвоём.

Я успела отстраниться и поправила халат.

Рейнар лежал, закрыв глаза. Дыхание понемногу выравнивалось, но пальцы оставались ледяными. На груди, там, где он прижимал ладонь, кожа была холоднее, чем на запястье. Не прохладной — почти мёртвой. Такого не могло быть от старой раны.

Я поднесла свечу ближе, осмотрела грудь и бок. На коже виднелись старые шрамы, однако ни один не воспалился. Зато под левым ребром проступала тонкая тень, похожая на расходящиеся ветви инея. Когда я коснулась её, Рейнар резко открыл глаза и перехватил мою руку.

— Не надо.

— Тебе больно?

— Нет.

— Тогда отпустите.

Он не отпускал ещё несколько мгновений. Его ладонь была холодной, но там, где наши пальцы соприкасались, кожа понемногу согревалась. Тень под ребром бледнела. Я смотрела на неё, не веря собственным глазам.

Рейнар тоже это заметил. В его взгляде мелькнуло чувство, которого я не успела понять: надежда или страх.

Он разжал пальцы и натянул рубашку.

— Старая рана, — повторил упрямо.

— Раны не покрываются инеем.

— Эта покрывается.

— Очень содержательно. Где ты её получил?

— В лесу.

— Когда?

— Давно.

— Чем тебя ранили?

Рейнар посмотрел на меня из-под опущенных ресниц.

— Любопытством целительницы.

Я едва не швырнула в него подушкой. Однако гнев отступил, когда он снова побледнел.

— Хорошо. Сегодня я не стану тебя допрашивать. Но не потому, что поверила. Ты расскажешь мне правду, когда сможешь сидеть и лгать убедительнее.

Я укрыла его одеялом, растёрла холодные руки и подбросила поленьев в камин. Затем через наружную дверь прошла на кухню. Дом спал, лишь дежурный лакей клевал носом в холле. Я попросила его никого не будить и сама приготовила настой: боярышник для сердца, мелиссу для ровного дыхания, щепоть пустырника и немного мёда, чтобы Рейнар не заявил, будто я снова сварила старые сапоги.

Когда вернулась, он лежал так же, но глаза были открыты.

— Ты ушла, — сказал он.

В этих двух словах прозвучало столько неприкрытой тревоги, что я остановилась.

— За лекарством.

— Я понял.

Нет, не понял. В то мгновение, когда проснулся один, он успел решить что-то другое. Я не стала спрашивать. Рейнар выпил настой без привычных жалоб. Я сидела на краю кровати, придерживая чашку, потому что его пальцы всё ещё дрожали. Когда он закончил, собиралась перейти в кресло, но Рейнар удержал меня за рукав. Не властно. Почти бессознательно.

— Останьтесь, — попросил он.

Впервые за долгое время он не скрывал слабости и не пытался превратить просьбу в приказ. Я накрыла его руку своей.

— Останусь.

Он отпустил рукав и закрыл глаза.

Я устроилась в кресле у кровати. Огонь потрескивал, за окнами снег серебрился в лунном свете, а ветер тихо осыпал с еловых ветвей белую пыль. Из коридора едва ощутимо пахло воском, хвоей и апельсинами. Даже в эту тревожную ночь дворец хранил тёплое ожидание праздника. Рейнар засыпал беспокойно. Иногда дыхание замедлялось так сильно, что я вставала и склонялась к нему, проверяя пульс. Тогда сердце начинало биться ровнее, словно одного моего прикосновения было достаточно.

Это пугало.

Но ещё сильнее пугало то, что мне хотелось не убирать руку.

Ближе к рассвету Рейнар открыл глаза. Взгляд был мутным от сна, но уже осмысленным. Он повернул голову к смежной двери. Та оставалась распахнутой, и за ней виднелась моя тёмная спальня.

— Ты всё-таки пришла, — прошептал он.

Я проследила за его взглядом.

— Ты слишком долго учился стучать, чтобы я сделала вид, будто не услышала твоего падения.

На губах Рейнара появилась едва заметная улыбка. Через мгновение он снова уснул. Я осталась до утра. Когда за шторами посерело небо, его лицо приобрело обычный цвет, руки согрелись, а пульс стал ровнее. Я поднялась, поправила съехавшее одеяло и тихо вернулась в свою спальню. У двери я задержалась. Достаточно было одного движения, чтобы плотно закрыть створку, отделить мои комнаты от его и убедить себя, что ночная тревога ничего не изменила. Я не стала этого делать. Оставила дверь распахнутой шире, чем прежде. Когда позднее Рейнар проснулся, он наверняка её увидел. Но за завтраком ничего не сказал. И именно поэтому я поняла, что поступила правильно.

За шесть дней до Рождества на кухне Эшворта пропали двести имбирных волков.

Бесс обнаружила исчезновение на рассвете. Её возмущённый крик поднял с постелей поварят, разогнал кошек и заставил дежурного лакея прибежать с кочергой, решив, что в дом ворвались грабители. В некотором смысле так оно и было. На длинном столе остались пустые противни, дорожка сахарной пудры и одинокий волчий хвост, валявшийся возле двери в кладовую.

— Двести штук! — повторяла Бесс, размахивая уцелевшим хвостом. — Я собственными руками вырезала им уши. Том два вечера обжигал пальцы о глазурь. А этот маленький разбойник съел целую стаю!

Обвиняемый сидел под столом и смотрел на нас с оскорблённой невинностью.

— Рыжка не могла съесть двести печений, — возразила я, опускаясь на колени. Живот у собаки не раздулся, на усах не осталось крошек, а дышала она без обычного чесночного запаха, появлявшегося после кухонных краж. — Она весит меньше одного противня.

— Значит, у неё сообщники.

Рыжка вильнула хвостом, услышав знакомое слово, и выронила из пасти обрывок красной ленты.

След привёл нас в прачечную. Там в большой корзине для чистых простыней обнаружились бумажные свёртки с печеньем. Юная судомойка Мэгги, двое поварят и конюшенный мальчик Финн собирались тайком отнести волков деревенским детям, которым, по их словам, «на господский праздник всё равно не попасть».

Бесс выслушала признание с лицом судьи, готового приговорить преступников к пожизненной чистке котлов. Потом отвернулась, шумно высморкалась в передник и велела перенести свёртки в кладовую.

— Нечего было красть, — проворчала она. — Я бы сама дала. И глазурь на этих мордах не высохла. Так дарить нельзя.

К обеду мы испекли ещё три сотни волков. Половину предназначили детям слуг и деревенских семей, четверть — гостям бала, остальные Бесс заперла в верхнем шкафу, ключ повесила себе на шею и всякий раз подозрительно ощупывала его, если рядом проходила Рыжка.

Так начиналась последняя неделя перед первым большим рождественским балом в Эшворте за много лет.

Дом жил от рассвета до глубокой ночи. В восточной галерее музыканты репетировали контрдансы, и звуки скрипок смешивались со стуком молотков. Горничные проветривали гостевые спальни, выбивали ковры на снегу и перекладывали постели нагретыми кирпичами. Лакеи начищали серебро, пересчитывали бокалы и развозили последние приглашения. Конюхи освобождали от снега подъездную дорогу, а плотники устанавливали вдоль неё фонари, чтобы экипажи не сбились с пути после полуночи.

Мне следовало лишь отдавать распоряжения. По крайней мере, так считал Гидеон.

— Хозяйка дома не обязана сама таскать корзины с остролистом, — сообщил он, застав меня на лестнице с охапкой колючих ветвей.

— Я не хозяйка дома.

— Тогда тем более не обязаны. Гостье положено сидеть в гостиной и жаловаться, что зелень подобрана не в тон обивке.

— Я не умею жаловаться без дела.

— Это серьёзный недостаток для светской дамы.

Гидеон отнял у меня корзину и передал проходившему лакею. Через минуту я взяла другую.

К вечеру главная лестница утонула в хвое, плюще и алых лентах. В высоких оконных нишах стояли белые свечи, обвитые веточками розмарина, а над центральной аркой садовники закрепили большой поцелуйный шар из омелы, остролиста, красных яблок и серебряных колокольчиков. Каждый сквозняк заставлял их едва слышно звенеть.

Ель занимала почётное место в парадном зале. Её верхушка почти касалась расписного потолка. На ветвях висели деревянные ангелы, стеклянные звёзды, засушенные апельсиновые кружки, позолоченные орехи и пряничные фигурки. Маленького волчонка с отломанным ухом я поместила в середину, где Рыжка не могла до него добраться.

Рейнар нашёл меня на лестнице в тот момент, когда я пыталась привязать к верхней ветке последнюю золотую ленту.

— Ты опять решила сломать шею без посторонней помощи? — спросил он снизу.

Я посмотрела через плечо. Он только что вернулся с объезда: чёрный плащ был припорошён снегом, щёки покраснели от мороза, а в волосах застряли две снежинки. Рейнар снял перчатки и положил ладони на лестницу, удерживая её, хотя с другой стороны уже стоял лакей.

— Я украшаю дом.

— С высоты двенадцати футов.

— Верхушка сама ко мне не спустилась.

— Неблагодарная ель.

Я закрепила ленту и начала спускаться. На третьей ступеньке подол зацепился за сучок. Лестница не качнулась — Рейнар держал крепко, — но я потеряла равновесие и оказалась у него в руках.

Он поймал меня легко, обхватив за талию. Лакей благоразумно отвернулся к стене. Я же смотрела Рейнару в лицо и вдруг забыла, что в зале находились слуги, плотники и целая толпа горничных.

— Я предупреждал, — негромко произнёс он.

— Ты только рад возможности меня поймать.

— Разумеется. Но это не делает твоё падение менее безрассудным.

Он не поставил меня сразу. Сделал вид, будто проверяет, твёрдо ли я стою, провёл ладонями по талии и задержал пальцы на спине. От прикосновения под шерстяным платьем разлилось знакомое тепло.

— Все смотрят, — прошептала я.

— Пусть завидуют.

— Слуги не завидуют хозяевам. Они потом обсуждают их в людской.

— Тогда подарим им достойную тему.

Рейнар наклонился и поцеловал меня. Недолго, но совершенно бесстыдно. В стороне кто-то уронил коробку с игрушками. Раздался сдавленный смешок госпожи Марш.

Я отстранилась, чувствуя, как пылают щёки.

— Ты неисправим.

— Я исправляюсь только в существенных вопросах. В приятных намерен остаться прежним.

Он всё-таки поставил меня на пол и поправил ленту в моих волосах, случайно развязавшуюся во время падения.

— Сегодня вечером я тебя не увижу? — спросил Рейнар уже тише.

— Увидишь за ужином.

— Я имел в виду после ужина.

Последние недели мы проводили вечера вместе. Иногда играли в шахматы, иногда читали у камина, а порой просто сидели рядом, разговаривая о прожитом дне. Эти встречи стали настолько привычными, что один вечер в одиночестве уже казался потерей.

— Мне нужно проверить гостевые комнаты и закончить подарки, — с сожалением объяснила я. — И ещё у меня назначена встреча с Кларой.

— Таинственная?

— Женская.

Рейнар прищурился.

— Это одно и то же.

Он не знал, что встреча была связана с тремя большими коробками, тайно доставленными через дверь для прислуги. Мадам Делакруа приехала лично, сопровождаемая двумя помощницами, и потребовала провести её в мои покои так, чтобы хозяин Эшворта не увидел ни лоскутка ткани.

Сохранить платье в тайне оказалось сложнее, чем приготовить бал на сотню гостей.

Первую примерку провели в кабинете покойной леди Элеоноры. Клара заперла наружную дверь, госпожа Марш встала на страже в коридоре, а Рыжку пришлось подкупить колбасой, чтобы она не царапалась внутрь. Мадам Делакруа разложила на диване слои шёлка, прозрачной органзы, жемчужные нити и золотую тесьму.

— Это не платье, — благоговейно выдохнула Клара. — Это морская пена.

— Морская пена не требует двух месяцев работы и не умеет выставлять счета, — отрезала модистка, вынимая лиф. — Осторожнее с жемчугом. Его пришивали по одной бусине.

Платье придумали по старой гравюре с изображением богини, рождающейся из волн. Корсетный лиф цвета тёплого жемчуга расходился мягкими линиями, напоминавшими створки раковины. Золотая вышивка поднималась от талии тонкими ветвями морских трав, среди которых сияли жемчужины, прозрачный бисер и бледные перламутровые камни. Юбка состояла из множества лёгких слоёв — слоновой кости, песочного золота, морской пены и едва заметной лазури. При каждом шаге оттенки перетекали один в другой, как вода на мелководье.

Асимметричные складки открывали ногу во время движения почти до колена. Для привычной к закрытым шерстяным платьям женщины это казалось невероятной смелостью. Длинный прозрачный шлейф ниспадал сзади свободными волнами, а возле поясницы ткань собиралась в перламутровую раковину, от которой расходились тонкие жемчужные цепочки.

Когда помощницы затянули корсет и расправили юбку, я не сразу узнала женщину в зеркале.

Она была высокой, светлой и какой-то нездешней. Плечи оставались открытыми, талия казалась тоньше, а грудь — полнее из-за скульптурных линий лифа. Прозрачные верхние слои дрожали от дыхания. Я повернулась, и золотые нити поймали свет свечей.

— Это слишком, — прошептала я.

— Именно столько, сколько нужно, — возразила мадам Делакруа, поправляя драпировку. — На балу половина женщин постарается выглядеть богаче тебя. Другая половина — моложе. Ты же должна выглядеть собой, только так, чтобы никто не смог отвести глаз.

— Один человек особенно, — вставила Клара.

Я бросила на неё предупреждающий взгляд.

— Что? — невинно спросила она. — Мы ведь не ради госпожи Марш всё это скрываем.

Экономка за дверью громко кашлянула.

— Я всё слышу!

Мадам Делакруа потребовала пройтись по комнате, повернуться, сесть и подняться по двум ступеням приставной лестницы. После каждого движения она втыкала новые булавки, укорачивала одну складку и удлиняла другую. Наконец платье сняли и снова спрятали в коробки.

— До самого бала не показывать хозяину, — приказала модистка помощницам. — Мужчина, увидевший незаконченное произведение, обязательно скажет глупость и испортит женщине удовольствие.

— Рейнар скажет глупость, даже увидев законченное, — заметила я.

— Тогда хотя бы глупость будет искренней.

На кухне времени для тайн не оставалось.

За два дня до праздника там одновременно варили бульон, замачивали гуся, чистили рыбу, толкли миндаль и выясняли, куда исчезла половина засахаренной вишни. На одной печи доходил сливовый пудинг, на другой уваривался апельсиновый крем. С потолочных балок свисали связки пряных трав, возле дверей остывали пироги, а на дальнем столе Мэгги рисовала сахарной глазурью окна на маленьких пряничных домиках.

Я составила меню так, чтобы после ужина гости могли танцевать, а не лежать неподвижно, прощаясь с жизнью. Рядом с традиционным ростбифом и гусем с яблоками появились запечённая форель, зимние овощи в медовой глазури, салат из свёклы, яблок и орехов, лёгкий бульон с кореньями. Бесс сначала назвала салат «кормом для коз», но, попробовав заправку из горчицы и орехового масла, потребовала записать рецепт в её личную книгу.

— Только не говорите гостям, что там свёкла, — распорядилась она. — Знатные люди едят её охотно, пока не знают, что едят.

Рейнар появлялся на кухне несколько раз в день. Официально — проверить приготовления. На деле он воровал вишню, пробовал крем и мешал мне работать.

— Тебе нечем заняться? — спросила я, отнимая у него миску с миндальным тестом.

— Я хозяин дома. Мне положено следить за качеством.

— Ты съел шесть пирожных.

— И уже могу уверенно заявить, что все шесть были превосходны.

Он стоял за моей спиной слишком близко, положив ладони на край стола по обе стороны от меня. Я чувствовала его дыхание у виска и тепло груди сквозь платье. Бесс демонстративно гремела кастрюлями, но не прогоняла.

— Если ты не отойдёшь, я испачкаю тебя мукой.

— Угрожаешь?

Я зачерпнула муку двумя пальцами и провела белую полоску по его щеке.

Рейнар замер. Потом медленно улыбнулся.

— Нападение на хозяина Эшворта при свидетелях.

— Суд оправдает меня.

— До суда ты не доживёшь.

Он перехватил меня за талию, развернул и прижал к столу. Я успела упереться ладонями в его грудь, но отступать было поздно. Рейнар коснулся губами уголка моего рта, потом щеки и наконец поцеловал по-настоящему — медленно и сладко, со вкусом украденного миндаля.

— Молодой господин, — сурово произнесла Бесс, — если вы намерены соблазнять мою помощницу, делайте это подальше от пудинга. Он легко впитывает чужие запахи.

Рейнар оторвался от меня, но рук не убрал.

— Она первая напала.

— Я видела. И полностью её поддерживаю.

Он отпустил меня, забрал с противня седьмое пирожное и ушёл, оставив всю кухню смеяться. Я попыталась вернуться к тесту, но руки дрожали, а сердце отказывалось помнить приличный ритм.

Тело и вправду не умело сердиться так долго, как разум. Оно откликалось на каждый взгляд, ожидало его шагов за смежной дверью и просыпалось ночами от снов, в которых Рейнар касался меня без всякой сдержанности. Я всё ещё не знала многого о мужской любви, но уже знала собственное желание. Оно жило под кожей тихим жаром и усиливалось всякий раз, когда Рейнар обнимал меня так, словно ему было трудно отпустить.

И всё же между нами оставалась моя главная ложь.

В ночь перед Рождеством снегопад прекратился.

Над Эшвортом раскинулось чистое звёздное небо. Луна серебрила парк, ель в парадном зале мерцала незажжёнными украшениями, а дом наконец затих. Даже кухня уснула после полуночи. Завтра слуги встанут до рассвета, запылают печи, зазвонят колокола и к воротам потянутся первые экипажи. Но несколько часов дворец принадлежал тишине.

Я сидела на кровати, держа на коленях медальон матери. Рядом лежала папка с бумагами, найденными в сундуке Норы: моё свидетельство о рождении, письма отца, копия брачного договора родителей и старый лист с гербом — розовым деревом на серебряном поле. Всю жизнь эти документы означали опасность. Из-за них меня могли найти люди, пожелавшие получить земли и состояние Розвудов. Нора учила: имя следует вернуть только тогда, когда рядом окажется человек, которому я смогу доверить не только жизнь, но и право знать правду.

Я не была уверена, что подобное время действительно наступило. Но на следующий вечер Рейнар увидит меня среди сотни гостей. Он будет смотреть, танцевать, улыбаться и, возможно, говорить о будущем. Я не могла позволить ему любить женщину, имени которой он не знал.

Смежная дверь была приоткрыта. Я поднялась, взяла бумаги и вошла. Рейнар находился у камина. На нём были тёмные домашние штаны и расстёгнутая у горла рубашка. Он сидел в кресле, держа на коленях небольшую деревянную коробку, но при моём появлении быстро закрыл крышку и поставил коробку на стол.

— Не спится? — спросил он.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Рейнар сразу поднялся. Улыбка исчезла, взгляд стал внимательным.

— Что случилось?

Я протянула медальон. На его лицевой стороне была вырезана дикая роза. Рейнар нажал скрытую защёлку, и створки раскрылись. Внутри сохранились крохотные портреты моих родителей и тот же герб, что на бумагах. Он узнал его. Это стало ясно по тому, как замерли пальцы.

— Розвуды, — произнёс Рейнар. — Этот знак принадлежал дому Розвудов.

— Принадлежит, — поправила я. Голос прозвучал тише, чем хотелось. — Дом ещё не исчез.

Рейнар поднял на меня глаза.

— Элиза…

— Мур — фамилия Норы. Она дала её мне, когда увезла из родового поместья. Моё полное имя — Элиза Марианна Розвуд. Я единственная дочь лорда Эдмунда Розвуда и леди Амалии Вэрн. Единственная законная наследница.

Я положила папку на стол и раскрыла документы. Рейнар не перебивал. Читал печати, даты и подписи, пока я рассказывала о смерти родителей, родственниках, слишком быстро поделивших опеку и имущество, ночном бегстве и десяти годах в лесу.

Слова давались трудно. Я привыкла помнить отдельными картинами: руку Норы, зажавшую мне рот, чтобы я не заплакала в карете; огни родового дома за деревьями; новое серое платье деревенской девочки; ножницы, которыми кормилица обрезала мои длинные детские локоны. Произнося всё вслух, я впервые соединяла картины в одну историю.

— Они хотели моей смерти, — закончила я. — Возможно, хотят до сих пор. Седрик знал, кто я. Поэтому так настойчиво добивался брака. Получив мою руку, он получил бы возможность требовать земли Розвудов.

Рейнар молчал так долго, что страх начал подниматься из глубины живота. Теперь он видел не лесную целительницу. Перед ним стояла наследница древнего рода, за которой тянулись богатство, исчезновение, спорные земли и враги. Для человека его положения это могло оказаться подарком или обузой — в зависимости от расчёта.

— Скажи что-нибудь, — попросила я.

Он бережно положил медальон на стол.

— Почему ты несла это одна десять лет?

Я растерялась.

— Ты разве не хочешь спросить о землях? О моих родственниках? О том, сколько людей могут оспорить наследство?

— Спрошу. Завтра или через неделю, когда это понадобится для твоей безопасности. Сейчас я хочу знать, почему десятилетней девочке пришлось жить так, будто её существование было преступлением.

В его голосе появилась ярость — не против меня. Рейнар смотрел на детский портрет внутри медальона, и пальцы его сжались.

— Нора спасла меня.

— Да. И была вынуждена делать это одна.

Он отвернулся к огню, взялся рукой за каминную полку. Несколько мгновений молчал, овладевая собой, затем снова посмотрел на меня.

— Ты боялась рассказать мне?

— Боялась, что всё изменится. Что ты увидишь не меня, а наследницу с землями, деньгами и удобным для союза именем.

— Я вижу женщину, которую люблю, — ответил Рейнар.

Слова прозвучали спокойно и просто. Именно поэтому я не сразу поняла их смысл.

— Я полюбил тебя, когда считал Элизой Мур. Женщину из маленького лесного дома, которая ругалась из-за испорченных бинтов, носила травы в карманах и смотрела на меня так, словно моё мнение не имеет никакого значения. Имя Розвуд не прибавило к моей любви ничего. Только добавило людей, которым придётся объяснить, что к тебе больше нельзя прикасаться.

Сердце билось так сильно, что в груди стало больно. Глаза защипало, и на этот раз я не сумела сердито сморгнуть слёзы. Слишком долго запрещала себе называть чувство настоящим именем, словно непризнанная любовь могла ранить меньше.

Рейнар провёл большим пальцем по моей щеке, стирая первую слезу. Он не спрашивал об ответе и не торопил меня, но молчать после его признания стало невозможно.

— Я тоже люблю тебя, — выдохнула я. — Кажется, уже давно. Возможно, ещё с тех пор, когда впервые увидела тебя во дворе с топором и решила, что красивому мужчине совершенно не обязательно быть таким невыносимым.

В голубых глазах вспыхнуло торжество. Не самодовольство человека, получившего ожидаемое, а почти мальчишеская радость, так плохо сочетавшаяся с его суровым лицом, что я окончательно расплакалась.

— Повтори, — потребовал Рейнар.

— Ты прекрасно слышал.

— Хочу услышать ещё раз.

Я положила ладони ему на грудь. Под тонкой тканью рубашки сильно и часто билось сердце.

— Я люблю тебя, Рейнар. Не твоё поместье, не имя и даже не эту возмутительно красивую внешность. Тебя. Своенравного, жестокого, временами совершенно несносного мужчину, без которого мой день кажется пустым.

Он обхватил меня за талию и прижал к себе.

— Вот теперь можешь сомневаться во всём остальном, — произнёс Рейнар возле моих губ. — Но в этом я сомневаться тебе запрещаю.

— Теперь ты знаешь, что я не нищая сирота, — тихо напомнила я. — Я больше не хочу прятаться под чужой фамилией, — произнесла я после недолгого молчания. — Завтра в Эшворте соберутся люди, которые через несколько дней разнесут новости по всему королевству. Если имя Розвуд должно вернуться, пусть это произойдёт перед свидетелями.

Рейнар долго смотрел на меня, словно проверял, не говорю ли я под влиянием страха или усталости.

— Ты понимаешь, что после этого назад дороги не будет? — спросил он серьёзно. — Твои родственники узнают, что ты жива. Начнутся суды, угрозы и попытки объявить тебя самозванкой.

— Именно поэтому я рассказываю тебе сейчас.

Он коротко кивнул, приняв не только доверие, но и ответственность, которую оно на него возлагало.

— Тогда завтра я назову тебя перед всем залом. После святок мы поедем в столицу. Бумаги передадут королевским юристам, виновных в твоём исчезновении найдут, а земли Розвудов вернут законной наследнице.

— Ты говоришь так, будто решение суда уже известно.

— Я говорю так, потому что знаю, кто ты. Суду останется установить, кто и сколько успел украсть за эти годы.

— Рейнар, я не прошу тебя вести мою войну.

— А я не собираюсь отнимать её у тебя, — жёстко ответил он. — Ты будешь говорить, предъявлять бумаги и решать, что делать с возвращённым наследством. Но безопасность, адвокаты и люди, которые попробуют до тебя добраться, — моя забота. Спорить об этом бессмысленно.

Мне следовало возмутиться его самоуверенностью. Вместо этого впервые за десять лет страх, связанный с именем Розвуд, стал немного легче.

Рейнар взял моё лицо в ладони.

— Посмотри на меня, Элиза.

Я подняла голову.

— Для меня ты не стала другой. Ни богаче, ни знатнее, ни удобнее. Я лишь узнал ещё одну причину восхищаться женщиной, которая выжила и сохранила способность быть доброй.

Глаза защипало. Я сердито моргнула, не желая плакать.

— Это самая непрактичная реакция, какую мог выбрать хозяин большого поместья.

— Рядом с тобой я совершаю поразительное количество непрактичных поступков.

Рейнар поцеловал меня в лоб, затем в закрытые веки и только потом в губы. В его поцелуе оказалось столько осторожной нежности, что сдержать слёзы стало невозможно. Я обняла его за талию и спрятала лицо на груди.

Он не стал утешать меня пустыми обещаниями. Лишь держал, пока давно похороненный страх выходил вместе со слезами, а потом забрал папку с документами и запер её в своём сейфе.

— До завтрашнего вечера бумаги будут охранять мои люди, — сказал Рейнар. — После бала ты больше не останешься одна против тех, кто отнял у тебя дом.

В этих словах не было просьбы и не было красивой попытки понравиться. Он принял решение защищать меня так же просто, как некогда я решила открыть дверь раненому незнакомцу. И именно поэтому я поверила ему.

Перед уходом я заметила деревянную коробку на столе.

— Что там?

Рейнар загородил её собой.

— Мужская тайна.

— Минуту назад мы договорились не скрывать важное.

— Это станет важным завтра. Если я не умру от ожидания раньше.

— Ты ведёшь себя подозрительно.

— А ты должна спать.

Он развернул меня к смежной двери, обнял сзади и поцеловал в шею.

— Иди, иначе я забуду о благородстве, платьях, гостях и самом Рождестве.

По телу пробежала дрожь. Хотелось остаться, повернуться и проверить, насколько быстро Рейнар способен всё забыть. Но следующий день обещал быть слишком долгим.

— Спокойной ночи, — сказала я и шагнула к себе.

— Спокойной ночи, Элиза Розвуд.

Впервые настоящее имя, произнесённое другим человеком, не испугало.

Оно прозвучало как возвращение домой.

Рождественское утро началось с колоколов.

Их звон донёсся из деревни ещё до рассвета, поплыл над заснеженными полями и разбудил Эшворт раньше слуг. Я открыла глаза в сером сумраке и несколько мгновений не понимала, почему сердце уже наполнено радостной тревогой. Потом увидела висевшее на ширме платье для утренней службы, вспомнила вчерашний разговор и улыбнулась.

Смежная дверь была закрыта, но не заперта. На ручке с моей стороны висел маленький венок из мирта и белых ягод. Между ветвями Рейнар спрятал записку.

«С Рождеством, Элиза Мур. И Элиза Розвуд. Обеим женщинам я желаю одного: никогда больше не прятаться».

Я перечитала строки трижды, сложила лист и убрала под подушку.

Клара вошла с горячей водой, полотенцами и таким количеством новостей, будто за ночь успела обежать всё графство. На западной дороге застряла карета леди Хэллоу. Музыканты потребовали дополнительную жаровню. Финн снова пытался добраться до имбирных волков. В малой гостиной треснула ножка дивана, потому что два лакея решили проверить её прочность одновременно.

На утреннюю службу мы отправились в санях. Рейнар сидел рядом в чёрном камзоле и меховом плаще. Наши плечи соприкасались, под общей полостью он держал мою руку в своей и время от времени проводил большим пальцем по ладони. Впереди и позади двигались другие сани со слугами, детьми и пожилыми работниками, которых хозяин распорядился привезти прямо из дальних домов.

Церковь сияла свечами. На окнах лежали еловые ветви, возле алтаря стояли белые розы из оранжереи, а прихожане заполнили все скамьи. Рейнар мог пройти вперёд, к местам для знатных семей, но остановился рядом со старым конюхом и уступил своё место женщине с младенцем. Я стояла возле него и слушала хор, вспоминая прошлое Рождество в лесном доме.

Тогда Нора была жива. Мы испекли маленький пирог, подарили друг другу шерстяные варежки и вечером читали у огня. Воспоминание отозвалось болью, но боль уже не была пустотой. Маменька присутствовала в моих рецептах, в медальоне под платьем, в привычке проверять, всем ли хватило еды. Даже здесь, среди чужого богатого дома, часть праздника принадлежала ей.

После службы началось дневное угощение для слуг и жителей поместья.

Во внутреннем дворе поставили жаровни и длинные столы. Под навесом музыканты играли быстрые мелодии, дети катались с холма на санках, взрослые пили горячий яблочный напиток и соревновались в бросании деревянных колец. Из кухни выносили пироги с мясом, хлеб, сыр, пудинг и огромные блюда с печеньем.

Рейнар сначала держался у дверей. В его присутствии люди кланялись, поправляли одежду и переставали смеяться. Он уже собирался уйти, когда я поймала его за рукав.

— Куда?

— Дам им праздновать спокойно.

— Хозяин, который раздаёт подарки через дворецкого, остаётся подписью на бумаге. Иди к людям.

— Они меня боятся.

— Потому что ты стоишь в дверях с лицом судебного исполнителя.

Рейнар нахмурился.

— У меня обычное лицо.

— Вот это и пугает.

Я вытолкнула его во двор. Первые несколько минут он выглядел так, будто предпочёл бы снова встретиться с медведем. Потом Финн вручил ему пряничного волка и спросил, правда ли молодой господин в детстве кусал няню. Рейнар нашёл взглядом госпожу Марш, понял источник сведений и совершенно серьёзно ответил:

— Только по четвергам.

Дети окружили его. Через четверть часа он уже раздавал деревянные игрушки, помогал девочке завязать ленту на кукле и спорил со старым Тейтом о правилах игры в кости. Конюх обыграл хозяина три раза подряд и заявил, что титул не помогает, если рука нечестная.

— Моя рука честнее твоей, — возразил Рейнар, бросая кости в четвёртый раз.

— Потому и проигрывает, ваша светлость.

Люди засмеялись. На этот раз никто не замолчал, заметив, что Рейнар тоже улыбается.

Для каждого постоянного слуги мы приготовили подарок. Госпожа Марш получила шерстяную шаль цвета тёмной сливы, Бесс — набор новых медных форм, Гидеон — часы с гравировкой Эшворта, Клара — серебряный гребень и ткань на праздничное платье. Детям достались игрушки, сладости и тёплые рукавицы. Семьям из дальних домов выдали муку, солонину, свечи и дрова.

Когда последние детские рукавицы нашли хозяев, Рейнар отвёл меня из шумного двора в малую гостиную. Там горел камин, пахло еловой смолой и горячим вином, а на круглом столике ждала продолговатая шкатулка из тёмного ореха. Серебряные уголки потемнели от времени, зато волчья голова на крышке была отполирована так тщательно, словно к ней часто прикасались.

Рейнар закрыл дверь и сам взял шкатулку. Он держал её бережно, обеими руками, и эта осторожность тревожила сильнее любой торжественности.

— Это тебе, — произнёс он. Заметив, что я уже собираюсь возразить, Рейнар строго приподнял бровь. — Сначала открой. Спорить будешь после.

На выцветшем синем бархате лежал старинный гарнитур. Тонкое ожерелье из белого золота было собрано из переплетённых ветвей дикой розы; между листьями мерцали бледно-голубые сапфиры, жемчужины и старинные бриллианты мягкой огранки. К нему прилагались длинные серьги, браслет и небольшой гребень, похожий на серебряную ветвь, покрытую цветами после первого инея. Украшения не кричали о цене. Они светились тихо и холодно, как зимнее утро.

Я уже видела этот гарнитур на портрете в кабинете леди Элеоноры. Там мать Рейнара стояла у раскрытого окна, молодая и смеющаяся, и придерживала рукой именно это ожерелье.

— Он принадлежал твоей матери, — выдохнула я, не решаясь коснуться драгоценностей.

— Принадлежал, — спокойно подтвердил Рейнар, но пальцы, лежавшие на краю шкатулки, заметно напряглись. — Отец подарил его ей на первое Рождество после их помолвки. После её смерти украшения заперли в хранилище. Я девятнадцать лет не позволял никому даже примерить их.

От этих слов подарок стал почти непосильно тяжёлым, хотя по-прежнему лежал на столе.

— Тогда ты не должен отдавать его мне. Это память о ней, часть твоей семьи.

— Именно поэтому я отдаю его тебе, Элиза. — Рейнар подвинул шкатулку ближе, решительно пресекая дальнейший спор. — Я не желаю, чтобы память о матери медленно темнела в запертом ящике. И не знаю другой женщины, на которой хотел бы увидеть её украшения.

Он говорил без красивых клятв, твёрдо и просто, но я услышала всё, чего Рейнар не произнёс. Он доверял мне не драгоценные камни. Он впускал меня туда, где прежде оставались только его одиночество и воспоминания.

— Я буду беречь их, — прошептала я, проведя пальцем над жемчужной ветвью и всё-таки не коснувшись её. — Не из-за стоимости.

— Знаю. Поэтому они твои.

Я едва удержалась, чтобы не обнять его сразу. Однако на этот раз у меня тоже был подарок, и хотелось вручить его прежде, чем волнение окончательно лишит меня голоса. Из кармана я достала плоский футляр, обтянутый бордовым сафьяном, и протянула Рейнару.

— Теперь твоя очередь. И предупреждаю: спорить тебе не позволено по твоим же правилам.

Он усмехнулся, открыл футляр и вдруг замер.

Внутри лежал медальон на тяжёлой серебряной цепи, сделанный по моему рисунку. На овальной пластине из чернёного серебра шёл крупный волк с поднятой головой. Вокруг его лап и сильного тела вились тонкие ветви роз; несколько крошечных цветков были покрыты тёмно-красной эмалью, а в волчьем глазу мерцал голубой сапфир. Розы не удерживали зверя и не превращались в цепи — они росли рядом, оплетая его силу живыми побегами.

Рейнар вынул медальон и перевернул. На гладкой оборотной стороне ювелир выгравировал три слова: «Возвращайся ко мне».

— Волк — это я? — спросил он после долгого молчания. Голос прозвучал ниже обычного.

— Ты. А розы — моё имя, которое я слишком долго боялась носить. Я не хотела, чтобы они связывали волка. Только чтобы напоминали, куда ему возвращаться.

Рейнар посмотрел на меня так пристально, что я перестала слышать музыку и смех за дверью. В его лице не осталось ни привычной насмешки, ни холодной сдержанности.

— Надень, — велел он и склонил голову.

Цепь оказалась прохладной. Я обошла Рейнара, застегнула замок на его шее и невольно задержала ладони на широких плечах. Он накрыл одну из моих рук своей, повернулся и прижал медальон к груди.

— Я буду возвращаться, — произнёс Рейнар с той уверенностью, с какой отдавал военные приказы. — Куда бы мне ни пришлось уехать и сколько бы дорог ни лежало между нами. Если ты ждёшь меня, я вернусь.

Только после этого он обнял меня. Я прижалась щекой к его груди и почувствовала под ладонью твёрдый край медальона — волка, впервые позволившего розам обвиться вокруг себя. К полудню двор опустел. Слуги ушли отдыхать перед вечерней работой, повара вернулись на кухню, а мы с Кларой поднялись готовиться к балу.

На преображение понадобилось почти четыре часа.

Сначала я приняла ванну с розмарином, белыми розами и апельсиновой коркой. Затем помощницы мадам Делакруа натёрли кожу лёгким маслом, пахнущим ванилью и морской солью, затянули нижний корсет и надели тонкие шёлковые чулки. Клара ходила вокруг с таким сосредоточенным видом, будто готовила меня не к балу, а к коронации.

Платье надевали слой за слоем. Шёлковая нижняя юбка холодила ноги, поверх ложилась органза цвета морской пены, затем жемчужная драпировка и воздушный шлейф. Корсетный лиф сел точно по фигуре. Помощницы застегнули десятки крошечных крючков, расправили ракушечные линии и проверили каждую жемчужную нить.

Волосы Клара не стала собирать в строгую высокую причёску. Она завила их мягкими волнами и оставила свободно ниспадать по спине. Верхние пряди убрала от лица, закрепив жемчужными шпильками и тонкими золотыми веточками. Возле ушей спрятались две маленькие раковины, вырезанные из перламутра. Несколько локонов легли на плечи.

Длинные серьги заканчивались каплевидными жемчужинами. На запястье блеснул тонкий золотой браслет. От ожерелья я отказалась: лиф и без того был украшен достаточно, а на груди под тканью оставался медальон Розвудов.

Последними принесли туфельки — перламутровые, расшитые бисером, с золотистыми лентами вокруг щиколоток.

Я встала перед большим зеркалом.

Женщина в отражении была похожа на героиню старой легенды. Ткань мерцала при каждом вдохе, жемчуг напоминал капли воды, золотая вышивка согревала холодные морские оттенки. Открытые плечи и смелая драпировка юбки делали образ чувственным, но не лишали достоинства. Длинные волосы смягчали торжественность.

— Если молодой господин не потеряет дар речи, — сказала Клара, поправляя шлейф, — я потребую у мадам вернуть деньги.

— Я надеюсь, он не потеряет сознание. После последнего приступа мне хватило тревог.

— Мужчины от красивых платьев не падают в обморок.

— Значит, он обязательно скажет что-нибудь невыносимое.

— Это будет означать, что платье подействовало.

Снизу донеслась музыка. Бал начался.

Согласно придуманному Гидеоном порядку, Рейнар должен был встречать гостей в зале, а я появиться позже вместе с последней группой приглашённых дам. Это избавляло нас от совместного стояния у дверей и, что гораздо важнее, не позволяло ему увидеть платье заранее.

Когда пришло время, Клара распахнула дверь. Я вышла в коридор, сопровождаемая госпожой Марш. Экономка оглядела меня с головы до ног, поправила одну жемчужную нить на талии и неожиданно прослезилась.

— Леди Элеонора была бы рада, — пробормотала она. — Не потому, что ты похожа на неё. Совсем нет. Просто дом снова живёт.

Я сжала её руку.

— Спасибо.

Перед лестницей сердце начало колотиться.

Внизу сияли сотни свечей. Хрустальные подвески люстр дробили свет, ель мерцала золотом и серебром, по залу двигались яркие платья и чёрные мужские костюмы. Оркестр играл лёгкую вступительную мелодию. Голоса гостей сливались в ровный гул. Я искала только одного человека.

Рейнар

Я знал, что Элиза что-то скрывает.

Последние дни Клара шарахалась от меня в коридорах, госпожа Марш запирала кабинет матери, а Гидеон отвечал на вопросы с особенно оскорбительным спокойствием. В дом тайком пронесли три коробки. Я мог приказать открыть их, но не сделал этого. Во-первых, обещал уважать женские тайны. Во-вторых, хотел увидеть результат сразу.

Теперь жалел о собственной выдержке.

Гости прибывали уже больше часа. Я кланялся, принимал поздравления, говорил о дорогах и погоде, но слышал лишь половину ответов. Элизы не было. Всякий раз, когда на лестнице появлялась светлая юбка, я поднимал голову и испытывал раздражение, увидев очередную незнакомую даму.

— Ты ждёшь кого-то ещё? — спросил капитан Адриан Холт, с которым мы вместе служили на северной границе.

— Нет.

— Поэтому смотришь на лестницу каждые десять секунд?

— Проверяю перила.

— Они ни разу не сбежали за весь вечер.

Я собирался отправить капитана проверять мороз на улице, когда музыка неожиданно показалась тише. Разговоры вокруг стихли не сразу. Сначала замолчали мужчины возле лестницы, потом оглянулись женщины. По залу прошла едва заметная волна внимания.

Я поднял глаза.

Элиза стояла на верхней ступени. Несколько мгновений я просто смотрел, не узнавая собственное дыхание. Платье мерцало жемчугом, золотом и цветами зимнего моря. Лиф подчёркивал её грудь и тонкую талию, прозрачные слои юбки окружали ноги, как морская пена, а длинный шлейф стекал по ступеням воздушной волной. Волосы оставались распущенными. Свет цеплялся за золотые пряди, жемчужные шпильки и мягкие локоны на плечах.

Она выглядела как женщина, которой море решило вернуть всё украденное: имя, дом, красоту и право быть увиденной. Я вспомнил лесную кухню. Элизу в старом платье, с мукой на щеке и сердитой складкой между бровями. Её руки, затягивавшие повязку на моей груди. Волосы, кое-как собранные, когда она таскала воду. Ту ночь, когда она стояла передо мной в вишнёвой сорочке и впервые призналась, что нарядилась для меня.

Эта ослепительная женщина была всё той же Элизой. Моей Элизой. Желание ударило с такой силой, что пальцы сами сжались. Мне захотелось снять её с лестницы, унести наверх и запереть двери перед всем миром. Волк внутри поднял голову, узнав ту, к которой стремился с первой встречи. Я заставил себя остаться на месте. Сегодня Элиза должна была блистать. Она начала спускаться.

Каждый шаг заставлял слои ткани двигаться подобно волнам. Асимметричная драпировка открывала стройную ногу и перламутровую туфельку. Я услышал, как кто-то рядом тихо выдохнул. Мне немедленно захотелось вызвать этого человека на дуэль.

— Закрой рот, — посоветовал капитан Холт.

— Я не открывал.

— Тогда хотя бы вспомни, как дышать.

Элиза увидела меня. Её лицо изменилось. Светская улыбка стала тёплой, личной. В зале находилось больше сотни людей, но смотрела она только на меня. Я пошёл навстречу. У подножия лестницы протянул руку. Элиза вложила в неё пальцы, и всё подготовленное остроумие исчезло.

— Скажи что-нибудь, — прошептала она.

— Я пытаюсь.

— Получается не очень хорошо.

— Ты прекрасна.

Слова были слишком простыми. Ни один комплимент не мог вместить того, что я видел и чувствовал. Я наклонился к её руке, но вместо положенного лёгкого касания прижал губы к пальцам и задержал дольше, чем позволяли приличия.

— Это платье, — произнёс я, выпрямляясь, — преступление против моего самообладания.

Элиза покраснела, однако взгляд не отвела.

— Значит, мадам Делакруа выполнила заказ.

— Ты заказала его для меня?

— Возможно.

— Мы договорились говорить прямо.

Она сделала шаг ближе. От неё пахло белой розой, ванилью и чем-то свежим, напоминавшим морской ветер.

— Да, Рейнар. Я хотела, чтобы ты увидел меня такой.

Внутри не осталось ничего, кроме желания и безрассудного счастья.

— Тогда не отходи далеко, — попросил я. — Иначе сегодняшний бал закончится раньше, чем начался.

Элиза

Рейнар умел смотреть на женщину.

Я видела, как он прежде смотрел на Сесилию — уверенно, оценивающе, с привычным знанием того, что последует дальше. На меня он смотрел иначе. В голубых глазах была бесконечная любовь и гордость, поэтому собственное волнение отступило. Я сильнее расправила плечи и пошла к нему на встречу. Он был великолепен. Чёрный парадный камзол подчёркивал ширину плеч, серебряная вышивка на вороте и манжетах складывалась в волчьи ветви. Волосы были зачёсаны назад, но одна каштановая прядь уже упала на лоб. На груди не висело лишних наград — только серебряный знак дома Вулфскаров.

— Первый танец мой, — сказал он.

— Ты спрашиваешь или снова распоряжаешься?

— Предупреждаю остальных мужчин, чтобы не питали надежд.

Музыканты начали торжественный полонез. Рейнар повёл меня в центр зала, и за нами выстроились остальные пары. Его ладонь лежала поверх моей, шаги были уверенными. Мы прошли между рядами гостей, принимая поклоны и любопытные взгляды. Шёпот начался почти сразу.

Незнакомая женщина. Живёт в Эшворте. Целительница. Возможно, бедная родственница. Возможно, любовница. Платье из столицы. Жемчуг настоящий. Хозяин не сводит с неё глаз.

Я слышала обрывки и не позволяла улыбке дрогнуть.

— Ты напряжена, — заметил Рейнар.

— Меня обсуждают.

— Это высшая форма светского признания. Тех, кто неинтересен, забывают ещё до знакомства.

— Очень утешительно.

— Хочешь, я прикажу всем замолчать?

— Нет. Пусть завидуют.

Рейнар рассмеялся.

— Вот теперь я узнаю женщину, которая надела это платье.

После полонеза нас окружили гости. Рейнар представлял каждого, не выпуская моей руки. Имена, титулы и родственные связи смешивались. Я улыбалась, отвечала и пыталась запомнить хотя бы половину. Первой меня уколола виконтесса Мэрион Кроуфорд — высокая женщина в лиловом платье и с таким количеством бриллиантов на шее, что ей, должно быть, было трудно держать голову.

— Необыкновенно смелый наряд, госпожа Мур, — протянула она, рассматривая открытую драпировку юбки. — В столице подобное позволила бы себе лишь женщина, совершенно уверенная в своём положении.

— Как удачно, что мы не в столице, — ответила я с улыбкой. — Здесь женщине достаточно быть уверенной в себе.

Стоявшая рядом пожилая графиня спрятала смешок за веером. Виконтесса поджала губы.

— И всё же столь светлые ткани зимой непрактичны.

— Для расчистки снега — несомненно. К счастью, этим занимаются мужчины.

Рейнар рядом кашлянул. Я знала этот звук: он удерживал смех. Мужчины оказались гораздо приветливее. Капитан Адриан Холт поклонился и сказал, что за десять лет службы ни разу не видел, чтобы морская пена вошла в зал по лестнице. Молодой граф Леон Фэрмонт назвал мои глаза самым опасным украшением вечера. Барон Пембрук, вдовец лет пятидесяти с безупречными манерами, похвалил не только платье, но и меню, отдельно отметив салат, в котором не узнал свёклу.

— Значит, замысел удался, — обрадовалась я.

— Вы готовили сами? — удивился барон.

— Не одна. Но рецепты и большая часть распоряжений мои.

— Красивая женщина, умеющая спасти больного и накормить целый бал, — редкость, которую следует беречь.

— Я полностью согласен, — произнёс Рейнар у меня за спиной.

Барон обернулся и спокойно встретил его взгляд.

— В таком случае, Вулфскар, не прячьте редкость в своём поместье.

Он пригласил меня на танец. Рейнар не мог отказать вместо меня. На лице не дрогнул ни один мускул, когда я вложила руку в ладонь барона, но голубые глаза пообещали Пембруку медленную мучительную смерть.

— Ты его дразнишь, дитя, — весело заметил барон, уводя меня.

— Он нуждается в упражнениях для выдержки.

— И как успехи?

— Пока не убил ни одного моего партнёра по танцам.

— Вечер только начался.

Барон танцевал легко и держался безупречно. После него подошёл капитан Холт, затем граф Фэрмонт. Я не успевала вернуться к Рейнару: приглашения следовали одно за другим. Внимание кружило голову. Всю жизнь я старалась не выделяться, прятала имя, жила в простых платьях и отступала, если чужой взгляд задерживался слишком долго. Сегодня люди смотрели открыто, восхищались, завидовали и пытались понравиться мне.

Это было приятно. Но после каждого поворота я искала глазами Рейнара. Он стоял возле камина, разговаривая с владельцем верфей. В одной руке держал бокал, другой медленно вращал фамильный перстень. Внешне спокойный, внимательный, даже любезный. Только я уже знала: когда Рейнар проводил большим пальцем по волчьей печати, он сдерживал раздражение.

Граф Фэрмонт наклонился ко мне ближе, чем требовал танец.

— Если позволите, госпожа Мур, завтра я пришлю вам белые орхидеи. Они подойдут к жемчугу.

— Не тратьте цветы, граф. В оранжерее Эшворта их достаточно.

— Тогда книгу? Мне сказали, вы любите читать.

— Книг тоже достаточно.

— Должно же существовать нечто, чего вам недостаёт.

Я посмотрела поверх его плеча на Рейнара.

— Существует. Но это нельзя прислать с лакеем.

Музыка закончилась. Граф собирался продолжить разговор, однако Рейнар уже стоял рядом.

— Следующий танец обещан мне, — сообщил он холодно смотря на графа.

— Я не помню такого обещания, — заметила я с лукавой улыбкой.

Граф Фэрмонт понял намёк, поклонился и отошёл. Рейнар положил ладонь мне на талию. Слишком крепко.

— Ты собираешь поклонников быстрее, чем Бесс печёт пирожные.

— Ревнуешь?

— Безумно.

Прямой ответ обрадовал сильнее, чем следовало.

— Но ты не запретил мне танцевать.

— Я обещал не решать за тебя. Не обещал получать от этого удовольствие.

Начался медленный вальс. Рейнар притянул меня ближе, чем позволяла строгая форма танца, и повёл через зал. Остальные пары закружились вокруг, свечи и лица смешались в золотой круг.

— Весь вечер я считаю мгновения до возможности снова держать тебя, — произнёс он возле моего виска. — И каждый раз находится новый мужчина с комплиментом.

— Тебе сделали не меньше комплиментов женщины.

— Я не слышал.

— Леди Кроуфорд пять минут рассказывала, как тебе идёт чёрный цвет.

— Она говорила со мной?

Я рассмеялась. Рейнар развернул меня. Шлейф лёг широкой волной, жемчужные нити вспыхнули в свете люстр. Когда я снова оказалась у его груди, он наклонился и прошептал:

— Здесь больше сотни людей, но я вижу только тебя.

В этот миг исчезли музыка, сплетни и завистливые взгляды. Остались его ладонь на моей талии, голубые глаза и мужчина, которому накануне я доверила настоящее имя.

— А я надела это платье только для тебя, — ответила я.

Рейнар сбился с шага. Совсем немного, но я заметила.

— Повтори.

— Нет. Теперь страдай от неизвестности.

— Жестокая женщина.

— Зато честная.

Он улыбнулся, и мы продолжили танец.

Праздничный ужин подали в одиннадцать.

Столы стояли вдоль стен, освобождая середину зала для танцев. Серебряные блюда отражали свечи. Гости пробовали форель, гуся, ростбиф, овощи, пироги и десерты. Бесс наблюдала из-за приоткрытой двери, как виконтесса Кроуфорд второй раз берёт «корм для коз», и сияла так, словно одержала победу над целым королевством.

Ровно в полночь Гидеон распорядился погасить часть люстр. В зал внесли украшенное святочное полено, зажгли его в большом очаге и раздали гостям чаши с горячим пряным напитком. Оркестр сыграл рождественский гимн. Все голоса соединились — сильные и слабые, уверенные и фальшивые. Снег за окнами снова пошёл, медленно укрывая следы экипажей.

Я стояла возле ели рядом с Кларой и госпожой Марш. Рейнар куда-то исчез.

— Ты его видела? — спросила я Клару.

— Минуту назад разговаривал с Гидеоном. И вышел в коридор.

Сердце тревожно ударило. Последний аккорд стих. Разговоры ещё продолжались, но Гидеон постучал серебряным жезлом о пол.

— Дамы и господа, хозяин Эшворта просит несколько мгновений вашего внимания.

Гости повернулись. Рейнар стоял у подножия лестницы. В руке держал ту самую деревянную коробку, которую вчера спрятал от меня. Зал замер. Он подошёл ко мне. Не торопился и не улыбался. В его лице была спокойная решимость человека, который уже сделал собственный выбор и теперь намеревался получить мой ответ.

— Дамы и господа, — произнёс Рейнар. Он говорил негромко, однако властный голос без труда заполнил весь зал. — Сегодня вы принимали в моём доме женщину, представленную как госпожа Элиза Мур. Это имя принадлежало кормилице, которая спасла десятилетнего ребёнка от убийц и воспитала его вдали от родового дома.

По залу пронёсся первый взволнованный шёпот. Рейнар дождался тишины и только тогда продолжил:

— Перед вами леди Элиза Марианна Розвуд, единственная законная дочь Эдмунда Розвуда и Амалии Вэрн. Последняя наследница своего рода.

У меня перехватило дыхание. Всю жизнь настоящее имя существовало только в шёпоте Норы, старых бумагах и моих воспоминаниях. Теперь Рейнар произнёс его перед сотней свидетелей — без стыда, сомнения и попытки сделать тише. Гости заговорили одновременно. Кто-то ахнул, кто-то поспешно назвал имя соседа, владевшего частью земель Розвудов. Виконтесса Кроуфорд побледнела и едва не выронила бокал. Рейнар окинул зал холодным взглядом, и шум оборвался.

— Документы леди Элизы будут переданы короне сразу после святок. Я лично отвечу за её безопасность и за то, чтобы каждый акр, каждая монета и каждая вещь дома Розвудов были возвращены законной владелице. Тот, кто захочет оспорить её право угрозой или клинком, будет иметь дело со мной.

Это уже не было признанием влюблённого мужчины. Так говорил хозяин Эшворта, воин и глава дома. Ни один человек в зале не усомнился, что предупреждение исполнится. Только после этого Рейнар подошёл ко мне. Остановился совсем близко и открыл деревянную коробку. На тёмном бархате лежало старинное кольцо: тонкий ободок из белого золота, светлый камень цвета зимней луны и две маленькие ветви по сторонам.

— Ты выйдешь за меня? — спросил он прямо.

Я смотрела на мужчину, который не оправдывался, не произносил длинных речей и не пытался подсказать правильный ответ. Он вернул мне имя, объявил врагам свои условия и теперь ждал одного слова, принадлежавшего только мне. Я вспомнила лесной дом, его кровь на пороге, наши ссоры, Сесилию в алом платье, поцелуй у озера и открытую дверь между спальнями. Вспомнила все ночи, когда боялась собственного желания, и все утра, когда искала его взгляд прежде, чем успевала подумать. Я любила этого мужчину. Не безрассудно и не слепо. Я знала его жестокость, гордость, слабости и тайны, которые он ещё не открыл. Любила не вопреки правде, а вместе с той правдой, которую уже успела узнать.

— Да, Рейнар, — ответила я. Голос дрогнул, но прозвучал достаточно громко. — Я согласна.

Зал взорвался аплодисментами. Рейнар закрыл глаза на одно короткое мгновение. Когда снова посмотрел на меня, в них было такое счастье, что всё внутри перевернулось. Он надел кольцо на мой палец. Оно подошло точно, будто много лет ожидало именно этой руки.

— Ты знал размер? — прошептала я.

— У меня был сообщник.

Клара за моей спиной всхлипнула и спрятала лицо в платок. Рейнар убрал пустую коробку и притянул меня ближе. Гости продолжали хлопать, кто-то поздравлял, музыканты заиграли торжественную мелодию. Но он не торопился повернуться к ним. Над нами висел шар с омелой.

— Кажется, обычай требует закрепить согласие, — сказал Рейнар.

— Ты снова придумал правило?

— Это очень старое правило.

— Тогда придётся уважить традицию.

Я сама поднялась на носки и обняла его за шею. Рейнар поцеловал меня перед всем залом. Сначала бережно, будто всё ещё не верил согласию, потом глубже и горячее. Его рука легла на мою талию, другая поддержала затылок. Я прижалась к нему, не думая ни о гостях, ни о приличиях, ни о завтрашних сплетнях.

Под ладонью, лежавшей на его груди, что-то изменилось. Холод, который я чувствовала во время приступа, исчез. Сердце билось сильно и ровно, а от кожи исходило живое тепло. Рейнар на мгновение замер, словно тоже это заметил. Затем крепче обнял меня и закончил поцелуй коротким прикосновением к виску.

— Моя невеста, — произнёс он так тихо, что услышала только я.

Теперь эти слова не рассердили.

— Мой жених, — ответила я.

Его улыбка стоила всех жемчужин на платье. Музыка стала громче. Гости окружили нас поздравлениями, женщины потребовали рассмотреть кольцо, мужчины пожимали Рейнару руку. Виконтесса Кроуфорд поцеловала меня в щёку и сообщила, что всегда считала платье исключительно подходящим для будущей хозяйки Эшворта. Я не стала напоминать ей прежние слова.

Капитан Холт хлопнул Рейнара по плечу.

— Теперь ты снова умеешь дышать?

— Нет, — честно ответил тот. — И не собираюсь.

Последний вальс принадлежал нам. Рейнар держал меня близко, кольцо согревалось на пальце, ель мерцала свечами, а за окнами падал снег. Я видела счастливые лица слуг у дверей, Клару с красными глазами, госпожу Марш, вытиравшую слёзы и делавшую вид, что в зал попал дым. Эшворт больше не казался чужим дворцом. Он стал домом, в котором меня попросили остаться. И я сама сказала да.

Наутро после бала я проснулась от поцелуев.

Сначала тёплые губы коснулись моего виска, затем скользнули к щеке и задержались возле уголка рта. Всё это происходило так бережно, что я ещё несколько мгновений оставалась между сном и явью, уверенная: продолжается одно из тех мучительно-сладких сновидений, после которых приходится краснеть перед собственным отражением. Но во сне подушка не прогибалась под тяжестью мужской руки, от прохладного воздуха не мёрзло открытое плечо, а знакомый запах кожи, зимнего леса и кофе не мог быть таким настоящим.

Рейнар сидел на краю моей постели, склонившись надо мной, и одной рукой опирался возле подушки. Волосы после сна растрепались, тёмная рубашка была небрежно застёгнута лишь на несколько пуговиц, а в голубых глазах не осталось ни вчерашней властной торжественности, ни привычного холода. Там светилось спокойное мужское счастье — почти мальчишеское и потому совершенно ему не свойственное.

Я не открывала глаз до тех пор, пока Рейнар не поцеловал меня в губы. Тогда притворяться спящей стало невозможно. Я обняла его за шею и ответила, ещё сонная, тёплая под одеялом и не успевшая вспомнить ни об осторожности, ни о приличиях.

Рейнар немедленно воспользовался моей несдержанностью. Его ладонь легла мне на талию, притянула ближе, и нежное утреннее приветствие стало глубже. Он целовал меня неторопливо, словно впереди у нас было не занятое хлопотами утро, а целая жизнь, в которой никто не посмеет войти без стука. От этой мысли сердце сжалось так сладко, что я сама потянулась к нему, запуская пальцы в растрёпанные каштановые волосы.

На моей щеке блеснул светлый камень. Рейнар заметил движение, перехватил левую руку и прижал губы к кольцу. Прохладный ободок коснулся кожи, и память окончательно прогнала сон: рождественская ель, сотни свечей, притихший зал, возвращённое имя и короткий вопрос мужчины, стоявшего передо мной с раскрытой шкатулкой.

«Ты выйдешь за меня?»

— Доброе утро, моя невеста, — произнёс Рейнар, удерживая мою ладонь возле своего лица. Голос после сна звучал низко и немного хрипло. — Я собирался разбудить тебя осторожно, но ты оказалась слишком отзывчивой.

— Значит, виновата я? — спросила я, стараясь придать голосу строгость и безуспешно скрывая улыбку.

— Разумеется. Я вошёл с самыми благородными намерениями.

Я посмотрела поверх его плеча. На столике возле камина стоял поднос с кофейником, двумя чашками и тарелкой вчерашних миндальных пирожных. Мой будущий муж действительно начал наше первое утро с ограбления собственной кухни.

— Благородные намерения обычно не приносят в женскую спальню до рассвета, — заметила я, поправляя сползшее одеяло.

Взгляд Рейнара проследил за моим движением, на мгновение задержался на обнажённом плече, а затем снова поднялся к лицу. Он не стал изображать невинность, которой не обладал.

— Я пришёл к женщине, которая вчера согласилась стать моей женой. Принёс ей кофе, завтрак и себя. Последнее, между прочим, является самым дорогим подарком.

— И самым самонадеянным.

— Ты знала, за кого соглашалась выйти.

Он сказал это с улыбкой, однако внимательный взгляд снова остановился на кольце. Рейнар не выпрашивал подтверждения и не сомневался в моём слове. И всё же ему было необходимо увидеть, что утром я не испугалась своего решения, не сняла кольцо и не заперла смежную дверь.

Я провела большим пальцем по светлому камню. Он рассмеялся, поцеловал меня ещё раз — коротко, но совсем не целомудренно — и поднялся. Пока я набрасывала халат, Рейнар подошёл к камину. Угли ещё хранили тепло, но пламя почти погасло. Я взяла щипцы, собираясь поправить поленья, однако он отобрал их, опустился возле очага и сам занялся дровами. Вчера этот мужчина стоял перед целым залом, объявляя моё настоящее имя. Сегодня держал кочергу, а к рукаву его дорогой рубашки прилипла щепка. Почему-то именно эта обыкновенная картина окончательно убедила меня: всё случившееся было правдой.

— Что тебя рассмешило? — спросил он, раздувая огонь.

— Думаю, как быстро жених превращается из героя баллады в человека, который топит печь.

— Герои баллад плохо приспособлены к зимней жизни. Они вечно бродят под окнами с лютнями и простужаются прежде, чем дама успевает ответить.

— А ты предусмотрительно принёс кофе.

— Я намерен прожить достаточно долго, чтобы жениться.

Он произнёс это легко, но пальцы на рукояти кочерги на мгновение сжались. Я вспомнила недавний приступ, ледяной холод его кожи и ту тайну, которую он обещал открыть позже. Радость дрогнула, словно пламя от сквозняка.

Рейнар поднялся и, заметив перемену в моём лице, сразу подошёл ближе.

— Что случилось?

— Ничего. Просто ты иногда говоришь о времени так, будто его у тебя меньше, чем у остальных.

Он замер.

Между нами оставалось полшага. Я видела тонкий шрам у его ключицы, чувствовала запах кофе и знакомое тепло, исходившее от тела. Рейнар мог отшутиться. Раньше непременно так и сделал бы. Но после разговора о моём имени ложь, даже произнесённая ради спокойствия, уже не могла показаться безобидной.

— У каждого человека меньше времени, чем ему кажется, — наконец ответил он. — А я слишком много своего потратил впустую.

— Это правда, но не вся.

— Не вся, — согласился Рейнар, не отводя взгляда. — Я расскажу. Не сегодня утром, когда ты босая, кофе остывает, а мне хочется думать только о том, что ты согласилась стать моей женой. Но расскажу до свадьбы. Обещаю.

Мне не понравилась отсрочка. Ещё меньше мне понравился страх, мелькнувший в его глазах. Однако это был не прежний отказ и не попытка решить, сколько правды я заслуживаю. Он признал существование тайны и назвал срок.

— До свадьбы, — повторила я.

— До свадьбы.

Я кивнула. Тогда он взял мою левую руку, коснулся губами кольца и задержал возле своей щеки.

— А теперь я намерен хотя бы одно утро побыть безнадёжно счастливым.

— Одно?

— Начну с него. Потом потребую следующее.

Мы завтракали возле камина, деля пирожные и обсуждая последствия бала. Капитан Холт уснул в комнате для карточной игры, обняв декоративные доспехи. Виконтесса Кроуфорд увезла с собой рецепт запечённых кореньев, предварительно потребовав назвать их французским блюдом. Двое молодых гостей поспорили из-за моего третьего танца, но помирились над чашей пунша и теперь намеревались вместе отправиться на морскую службу.

— Госпожа Марш утверждает, что праздник прошёл спокойно, — сообщил Рейнар, доливая мне кофе. — В переводе с языка экономок это означает: никто не умер, не поджёг занавеси и не сбежал с чужой женой.

— Значит, бал удался.

— Несомненно. Хотя один человек всё же похитил женщину у целого зала.

— Насколько я помню, она добровольно сдалась в плен любви и счастливой жизни в браке с самым лучшим мужчиной во всём королевстве.

— Тем хуже для моей скромности.

Он наклонился через стол и поцеловал меня. Поцелуй начался коротко, почти целомудренно, но Рейнар задержался. Его пальцы легли на мой затылок, губы стали настойчивее, и привычное тепло медленно потекло по телу. Я успела забыть о кофе, недоговорённой тайне и необходимости позвать Клару, когда в наружную дверь постучали.

— Мисс Мур? — раздался голос горничной. — Госпожа Марш спрашивает, спуститесь ли вы к позднему завтраку.

Рейнар неохотно отстранился.

— Скажи, что госпожа Мур уже завтракает, — ответил он вместо меня.

За дверью повисла выразительная пауза.

— Да, молодой господин.

Удаляющиеся шаги звучали подозрительно быстро.

— Через четверть часа об этом узнает весь дом, — сказала я.

— Через четверть часа? Ты слишком высокого мнения о выдержке Эшворта.

Он оказался прав. Когда мы спустились, Гидеон посмотрел на пустой поднос в руках лакея, затем на нас и бесстрастно сообщил, что впредь распорядится подавать в мои покои две чашки. Госпожа Марш прикрыла улыбку связкой ключей. Бесс, встретившая нас возле столовой, только хмыкнула и велела не жаловаться на остывшие пирожные.

Праздничное утро обещало быть ленивым. Большая часть гостей разъехалась на рассвете, оставшиеся спали. Слуги убирали зал, собирали оплывшие свечи и снимали со столов посуду. В воздухе ещё пахло хвоей, воском, вином и апельсиновой коркой. Мне хотелось провести день в кухне, проверить запасы после пира, затем прогуляться с Рейнаром по снегу и вечером закончить новую книгу у камина.

Планы разрушил звук рога у ворот.

Гидеон, как раз отдававший лакею распоряжение, поднял голову. Второй сигнал прозвучал короче и властнее.

— Герцог Блэкмор, — сказал дворецкий.

Рейнар перестал улыбаться.

Перемена была едва заметной: выпрямились плечи, взгляд стал собраннее, домашнее тепло исчезло за спокойствием хозяина. Он подошёл к окну. По аллее двигались шесть всадников и тяжёлая закрытая карета. На дверце темнел герб — коронованный волк среди переплетённых ветвей тёрна.

— Ты ждал его? — спросила я.

— Не раньше января. Аларик не любит северные дороги зимой.

— Аларик?

Рейнар обернулся.

— Мой дядя. Герцог Блэкмор.

О семье он рассказывал мало. Я знала о погибшей матери, об отце, проводившем большую часть года в столице, и о дяде, который научил его держать меч, переживать придворные ужины и не доверять людям, слишком охотно предлагающим дружбу. В редких воспоминаниях Рейнара Аларик всегда появлялся рядом: забирал мальчика из пустой детской после похорон, вёз на первую охоту, спорил с наставниками, приехал к нему в военный лагерь. Это был не просто родственник. Он принадлежал той части жизни Рейнара, куда меня пока не впустили.

Я машинально разгладила юбку. После вчерашнего бала я надела простое тёмно-зелёное платье, удобное для домашних дел. Волосы Клара собрала в низкий узел. На пальце сияло кольцо, но во всём остальном я меньше всего походила на женщину, которую собирались представить герцогу.

— Тебе не нужно готовиться к встрече с Алариком.

— Потому что он добр и снисходителен?

— Потому что ты моя невеста, а не просительница. Если ему что-то не понравится, это станет его затруднением.

— Пойдём. Познакомлю тебя с человеком, который уверен, что научил меня всему полезному.

— А кто научил остальному?

— Жизнь. И одна упрямая женщина из леса.

Мы вышли в холл вместе.

Герцог Аларик Вулфскар оказался мужчиной, которому невозможно было отказать в обаянии.

Он был старше Рейнара примерно на двадцать лет. Высокий, сухощавый, с прямой спиной и спокойной уверенностью человека, никогда не сомневавшегося, что перед ним откроют любую дверь. Тёмные волосы посеребрились у висков, но лицо сохранило жёсткую красоту. Голубые глаза напоминали глаза племянника, только в них было меньше зимы и больше внимательного света. Дорожный плащ из чёрной шерсти застёгивала серебряная ветвь тёрна.

Он вошёл в холл вместе с порывом холодного воздуха, отдал перчатки лакею и, увидев Рейнара, остановился. Несколько мгновений мужчины просто смотрели друг на друга. Потом Аларик пересёк холл и крепко обнял племянника.

— Живой, — произнёс он хрипло. — Проклятый мальчишка. Я уже выбирал, кого повесить первым.

Рейнар, обычно не позволявший даже дружеских прикосновений без необходимости, ответил на объятие.

— Разочарован?

— Безмерно. Пришлось отменить прекрасную казнь.

Аларик отстранился, положил ладони ему на плечи и внимательно осмотрел лицо, словно хотел убедиться, что перед ним не удачная подделка.

— Где ты был? Мне сообщили о медведе, крови на седле и двух мёртвых загонщиках. Потом твои люди прочесали половину графства, а ты появился через несколько дней без объяснений и запретил писать подробности.

— Я был ранен.

— Это я понял по слову «кровь».

— Меня нашли и вылечили.

Рейнар повернулся ко мне. Выражение его лица изменилось. Не смягчилось целиком — при слугах и дяде он оставался сдержан, — но во взгляде появилось тепло, которое я уже умела узнавать.

— Аларик, это Элиза Марианна Розвуд. Моя невеста.

Герцог посмотрел на кольцо, затем мне в лицо. Изумление продлилось не больше удара сердца. После него появилась безупречная улыбка.

— Значит, слух на почтовой станции не был следствием слишком крепкого рождественского эля. — Он подошёл и склонился над моей рукой. Его губы не коснулись перчатки, остановившись на положенном расстоянии. — Для меня большая честь познакомиться с женщиной, совершившей то, что девять лет не удавалось всему королевству.

— И что же именно мне удалось? — спросила я.

— Убедить моего племянника добровольно опуститься на колено.

— Понадобился полный зал свидетелей. Возможно, наедине он сумел бы устоять.

Аларик рассмеялся. Смех прозвучал легко, без притворства.

— Она тебе подходит, — сказал он Рейнару. — Надеюсь, ты понимаешь, насколько незаслуженно тебе повезло.

— Мне напоминают об этом с самого утра.

— Недостаточно часто.

Первое напряжение отступило. Герцог умел делать это удивительно быстро: замечал человека, обращался прямо к нему, шутил ровно настолько, чтобы не показаться фамильярным. Даже Гидеон, принимавший его меховой плащ, выглядел почти довольным.

Мы прошли в малую гостиную. Там ещё оставались рождественские украшения, в камине горел огонь, на столике стояли чай, горячие булочки и лёгкие закуски. Аларик отказался переодеваться прежде, чем услышит всю историю спасения племянника.

— Только без героических сокращений, — предупредил он, усаживаясь в кресло напротив меня. — Рейнар способен описать собственное воскрешение словами «было неудобно».

— На этот раз было больно, — поправил Рейнар.

— Потрясающая откровенность.

Я улыбнулась, однако слишком точное слово уже прозвучало: воскрешение.

Герцог начал с обычных вопросов. Где находился мой дом? Как далеко от оврага? В котором часу Рейнар появился у двери? Затем расспросы стали подробнее. С какой стороны были расположены раны. Сколько крови он потерял. На какой день спала горячка. Приходил ли в сознание. Что говорил в бреду. Насколько быстро затянулись швы.

Он не задавал их подряд. Между вопросами вспоминал детские болезни племянника, рассказывал, как двенадцатилетний Рейнар сбежал из постели с воспалением лёгких ради конных состязаний, и ругал его нынешнюю беспечность. Забота звучала убедительно. И всё же я постепенно перестала чувствовать себя невестой, знакомящейся с родственником, и снова стала целительницей, дающей показания доктору.

— Вы хорошо разбираетесь в ранах, ваша светлость, — заметила я, поставив чашку.

Аларик посмотрел на меня поверх тонкого фарфора.

— Двадцать лет при армии дают нежелательное образование.

— Вы служили лекарем?

— Хуже. Командиром. Лекари спасали тех, кого мы не сумели уберечь.

Ответ был достойным и печальным. Я почти устыдилась подозрения. Почти.

— А почему вас заинтересовало, что Рейнар говорил в горячке?

Рейнар перевёл взгляд с меня на дядю. Аларик не смутился. Он медленно поставил чашку на блюдце.

— Потому что человек нередко помнит лицо того, кто причинил ему вред, но способен назвать его только в бреду. Рейнар уверен, что нападение было устроено. Если он произнёс имя, оно могло бы спасти нам месяцы поисков.

— Имени не было, — ответила я. — Он говорил о перерезанной подпруге, людях возле оврага и сером плаще.

Пальцы герцога на мгновение замерли возле ручки чашки.

— Сером?

— Возможно. Он потерял много крови, а жар был сильным. Я не могу ручаться за точность каждого слова.

— Разумно. — Аларик снова улыбнулся, но теперь улыбка не коснулась глаз. — Бред — плохой свидетель.

— Иногда. Однако перерезанную подпругу нашли и без его показаний.

— Нашли, — подтвердил Рейнар. — И следы четырёх лошадей там, где должна была находиться только моя группа.

Мужчины заговорили о поисках. Герцог привёз новости: один из пропавших егерей был замечен в порту, деньги семье погибшего загонщика поступили через менялу из столицы, а оружие возле оврага принадлежало не местным людям. Аларик называл даты, имена и суммы без записей. Он явно занимался расследованием, пока Рейнар восстанавливался.

Это должно было успокоить. Вместо этого мне вспомнился Джулиан, так же легко перечислявший подробности медвежьих ран. Я спрятала беспокойство за чашкой.

Обед подали поздно. После рождественских излишеств я не позволила Бесс снова заставлять стол тяжёлыми пирогами и жирными соусами. В меню вошли прозрачный бульон с кореньями, запечённая форель, салат из свёклы с яблоками и орехами, тушёная капуста с тмином и небольшие корзиночки с лимонным кремом. Герцог изучил тарелки с выражением человека, которому вместо праздничной еды предложили нравственное исправление.

— Я ехал через снег почти двое суток, — сообщил он, глядя на салат. — Неужели не заслужил жареного кабана?

— Если вы провели двое суток сидя в тёплой карете, кабан станет наказанием, а не наградой, — ответила я. — Начните с бульона.

Аларик повернулся к племяннику.

— Она всегда отдаёт приказы за твоим столом?

Рейнар спокойно намазал маслом кусок хлеба.

— Только разумные. Неразумные я исполняю по собственному желанию.

Я почувствовала, как краснеют щёки. Герцог перевёл взгляд на меня, потом на Рейнара и негромко рассмеялся.

— Теперь понимаю, почему в письмах Гидеона стало меньше жалоб на твой характер. Я решил, что дворецкий стареет и утрачивает наблюдательность.

— Гидеон никогда не жалуется, — возразил Рейнар.

— Он ставит точку в конце особенно короткого отчёта. В его исполнении это равносильно крику о помощи.

За столом Аларик был ещё приятнее, чем в гостиной. Он рассказывал о дороге, неудачной попытке ночевать в доме сельского судьи и кучере, который отказался ехать дальше, пока герцогский камердинер не накормит лошадей собственным завтраком. Он знал имена слуг, спрашивал госпожу Марш о больном брате, поблагодарил Бесс за лимонный крем и уговорил её принести вторую порцию, хотя десерт прежде назвал подозрительно маленьким. При этом не упускал ничего.

Когда лакей подал Рейнару вино, Аларик проследил, сколько тот выпил. Когда племянник ненадолго прижал ладонь к груди, герцог замолчал посреди рассказа. Когда я потянулась к Рейнару и он сразу убрал руку, будто всё было в порядке, дядя посмотрел на наши лица с непроницаемым выражением. Рейнар заметил внимание.

— Это несварение, — сказал он сухо.

— После прозрачного бульона? — Аларик приподнял бровь. — Тогда леди Роузвуд напрасно лишила меня кабана.

— Я говорил не о сегодняшнем обеде.

Они смотрели друг на друга дольше, чем требовала шутка.

— Разумеется, — произнёс герцог и снова взял вилку.

Я не стала вмешиваться. Однако под столом коснулась пальцами руки Рейнара. Он переплёл наши пальцы и сразу расслабился. Ничего особенного не произошло: ни приступа, ни боли, ни внезапного холода. И всё же Аларик увидел это прикосновение. На его лице сохранилась улыбка, а серебряный нож замер над тарелкой.

После обеда Гидеон принёс две кожаные папки, доставленные вместе с герцогом. Мужчины собирались запереться в кабинете и обсуждать поиски, но Рейнар предложил мне остаться.

— Элиза слышала мои слова в первые дни после нападения и видела людей, расспрашивавших обо мне возле Уиткомба. Её наблюдения важнее половины донесений.

Аларик не возразил.

Мы перешли в кабинет. Рождественские ветви здесь не развешивали, только на краю письменного стола стоял подаренный мною пряничный домик. Рейнар отказался позволить кому-либо его съесть, и теперь сахарная крыша плохо сочеталась с картами, оружейными описями и запечатанными письмами.

Гидеон разложил привезённые бумаги. В первой папке находились показания, списки людей и счета. Во второй — несколько предметов в полотняных мешочках: обломок пряжки, две пули, медная монета, кусок серого сукна и круглая пластинка тёмно-красного воска.

— Это нашли у второго загонщика, — объяснил Аларик, указывая на воск. — Не в одежде. Пластинку зашили между слоями сапога. Кто-то передал ему приказ или знак, позволявший получить плату.

Рейнар взял воск и поднёс к свету. Оттиск сохранился плохо. Я различила вытянутую морду волка, маленькую корону и переплетение колючих ветвей по краю.

— Вулфскар, — произнёс он без удивления. — Этого следовало ожидать. Половина северных наёмников охотно носит нашего волка, надеясь придать разбою почтенный вид.

— Корона делает подражание слишком точным, — заметила я.

— Корона делает его удобным обвинением, — ответил Аларик. — Если заказчик хотел направить подозрение к семье Рейнара, лучшего знака не придумать.

Он потянулся за пластинкой. На правой руке блеснул тяжёлый перстень.

Я уже видела его в гостиной, но не рассматривала близко. Теперь печать оказалась рядом с восковым оттиском. На ней был тот же коронованный волк, окружённый ветвями чёрного тёрна — герб Блэкмора. В нижней части оправы имелась крошечная неровность, похожая на обломанный шип. На воске под волчьей лапой темнела такая же впадина.

Сходство могло ничего не означать. Воск деформировался в сапоге, гербы одного рода повторяли друг друга, а мастера нередко пользовались одинаковыми образцами. И всё-таки узкая выемка располагалась слишком точно.

Я подняла глаза. Аларик смотрел на меня. Не на воск. На меня. Его лицо оставалось спокойным, но прежнее радушие исчезло. На мгновение передо мной оказался не заботливый родственник, проехавший двое суток ради племянника, а человек, привыкший первым замечать опасность.

Я улыбнулась и коснулась обломка пряжки.

— В лесу часто используют волчьи знаки. Даже застёжка Рейнара показалась мне обычной, пока я не увидела герб над воротами Эшворта.

— Наблюдательность спасает жизнь, — медленно произнёс герцог.

— Иногда. А иногда заставляет видеть узор там, где его нет.

Напряжение исчезло так быстро, что я могла его вообразить. Аларик откинулся в кресле, Рейнар продолжил читать показания и ничего не заметил.

Я больше не смотрела на перстень.

Оставшуюся часть расследования обсуждали почти час. Выяснилось, что охоту готовили заранее. Медведя ранили и выгнали к оврагу, двоих верных загонщиков отвлекли ложным следом, подпругу на седле Рейнара надрезали так, чтобы она лопнула во время скачки. Злоумышленники рассчитывали на смерть от когтей или падения. Если бы Рейнар пережил первое нападение, на дороге его должны были найти всадники в серых плащах.

— Значит, он оказался у моего дома раньше них только случайно, — сказала я, изучая карту.

— Аргус сбросил его возле ручья, — пояснил Гидеон. — Конь вернулся по дороге, а молодой господин пошёл в противоположную сторону. Преследователи, вероятно, искали вдоль следов лошади.

— Я не шёл, — сухо уточнил Рейнар. — Большую часть пути полз и падал.

Аларик отвёл глаза к огню.

— Если бы поблизости не было дома госпожи Мур, они нашли бы тебя утром.

— Нашли бы тело, — спокойно ответил племянник.

В комнате стало тихо.

Я знала это с первой ночи. Знала, когда зашивала раны и считала удары пульса. Но за последние недели воспоминание отдалилось, заслонённое ссорами, ревностью, поцелуями и праздником. Теперь смерть снова оказалась рядом — простой возможностью, почти свершившейся у лесного ручья.

Рейнар нашёл мою руку и сжал пальцы.

— Не нашли, — сказал он уже мне. — Явернулся к тебе.

Аларик смотрел на нас. В его взгляде появилось что-то сложное, похожее одновременно на печаль и расчёт. Я не успела понять. Он закрыл папку.

— Нам нужен человек из столицы, который оплатил загонщиков. Я продолжу поиски. Вы после святок всё равно собирались приехать?

Рейнар не ответил сразу.

— Да. Но прежде мы должны обсудить ещё одно дело.

Рейнар положил ладонь на мою руку. Накануне он уже назвал моё настоящее имя перед всеми гостями Эшворта. Теперь предстояло перейти от торжественного объявления к делу.

— Это касается возвращения дома Розвудов, — начал он. — И потребует помощи при дворе.

— Всё, что в моих силах, — отозвался Аларик.

Я вынула медальон из-под платья и положила на стол. Дикая роза сверкнула в свете лампы.

Герцог уже слышал моё имя. Но украшение и портреты стали первым доказательством того, что это не рождественская прихоть хозяина Эшворта. Он раскрыл створки и на несколько мгновений перестал дышать.

— Где вы это взяли?

Впервые с момента приезда его голос прозвучал резко.

— Получила по наследству.

Аларик медленно поднял голову.

— Значит, вчера Рейнар говорил совершенно серьёзно.

— Рейнар редко шутит о том, что считает делом чести, — ответила я. — Моё полное имя — Элиза Марианна Розвуд. Я дочь Эдмунда Розвуда и Амалии Вэрн.

Кресло едва слышно скрипнуло под рукой герцога. Он откинулся, не сводя с меня глаз. Тот единственный миг, когда его лицо осталось без защиты, сказал больше вежливых слов. Аларик был не просто удивлён. Новость его испугала. Сразу после этого он снова стал безупречен.

— Наследница Розвудов погибла шестнадцать лет назад вместе с кормилицей.

— Так сочли мои родственники. Кормилица увезла меня и воспитала под своей фамилией.

— У вас есть доказательства, кроме медальона?

— Свидетельство о рождении, письма отца, брачный договор родителей и записи Норы. Всё хранилось в лесном доме.

Аларик повернулся к Рейнару.

— Ты проверил бумаги?

— Да. Для того чтобы объявить Элизу под моей защитой, мне достаточно её слова и печатей, которые я видел. Подлинность для возвращения имущества установят юристы.

Герцог перевёл взгляд на кольцо, затем снова на медальон.

— Разумеется. Я спросил лишь потому, что дело будет трудным. Земли разделены между боковыми наследниками, часть продана, часть заложена короне. Появление взрослой дочери Эдмунда разрушит десятки договоров. Вам станут угрожать, предлагать деньги, обвинять в самозванстве.

— Мне уже угрожали, — ответила я. — Это не заставило исчезнуть.

— Вы не понимаете придворной травли.

— Зато понимаю, что такое десять лет жить под чужим именем из-за людей, желавших моей смерти. Слухи не страшнее ножа.

Аларик прищурился. Я ожидала возражения, но он неожиданно улыбнулся.

— Теперь вижу, почему Рейнар выбрал вас.

— Я выбрал её прежде, чем узнал имя, — произнёс Рейнар. Его голос был спокойным, но пальцы крепче сжали мою ладонь. — После святок привезу Элизу в столицу. Она представит бумаги королю, а я добьюсь немедленного открытия дела. До решения суда она находится под моей защитой. После решения получит назад всё, что принадлежало её родителям.

— Защиту? — Герцог посмотрел на соединённые руки. — Полагаю, об этом ты уже позаботился.

— Я отвечаю за неё.

— А свадьба?

— После признания её имени. Я не хочу, чтобы кто-либо заявил, будто присвоил права Розвудов через брак прежде, чем их вернули Элизе.

Я повернулась к нему. Этого решения мы ещё не обсуждали. Рейнар не просил разрешения защищать меня и не собирался отступать перед людьми, присвоившими чужие владения. Но свадьбу отделял от наследства намеренно: никто не должен был заявить, будто его дом добыл земли Розвудов браком.

Аларик медленно провёл большим пальцем по перстню.

— Благородно, — сказал он. — И политически неосторожно. Если претенденты поймут, насколько ценна невеста, они постараются разорвать помолвку.

— Пусть попробуют.

В этих двух словах появился прежний Рейнар — опасный, властный и совершенно уверенный в своих силах. Мне следовало возмутиться, что мужчины снова обсуждают угрозы вокруг моего имени. Вместо этого стало теплее. Рейнар дал понять, что будет рядом, когда придётся защищать собственное право.

— Сначала сообщу отцу, — продолжил Рейнар. — Он должен узнать до нашего приезда.

— Не письмом, — быстро произнёс Аларик. — Такие сведения перехватывают. Я возвращаюсь через два дня и поговорю с ним лично.

— Ты только приехал.

— Государственные дела не уважают праздники. К тому же теперь у меня есть причина торопиться.

Герцог протянул мне медальон.

— До столицы никому не показывайте. Даже здесь. Один слух способен обогнать самый быстрый экипаж.

Совет был разумным. Его тревога тоже могла быть разумной. Однако, забирая украшение, я снова увидела обломанный шип на перстне.

— Благодарю, ваша светлость.

Вечером Аларик попросил показать ему лазарет.

Он объяснил желание благодарностью: здесь Рейнар окончательно поправился, здесь работала его будущая жена, а значит, герцог не мог уехать, не увидев места. Я провела его по палатам, познакомила с сестрой Агнес и показала шкафы с лекарствами. Пациентов после праздника оставалось трое: старый каменщик с больной ногой, прачка с воспалением лёгких и мальчик, рассёкший ладонь игрушечным мечом.

Аларик разговаривал с каждым. Каменщику пообещал прислать удобную трость, прачке поправил одеяло, мальчику показал старый шрам на ладони и убедил, что настоящий воин обязан пережить хотя бы одну глупую рану. Сестра Агнес, обычно относившаяся к знати как к особенно капризной разновидности больных, смягчилась настолько, что сама предложила герцогу настой шиповника.

Я наблюдала и не могла решить, что именно тревожит.

Злой человек не обязан быть злым каждую минуту. Маменька говорила, что опаснее всего те, кто способен на настоящую доброту, пока она не мешает желаемому. Но у меня не было права обвинять Аларика за умение понравиться людям. Не было даже доказательства, что восковая пластинка связана с его перстнем.

— Вы мне не доверяете, — сказал герцог, когда мы вышли из палаты.

В коридоре никого не было. За окнами синел ранний зимний вечер, на стекле серебрился мороз. Я не стала притворяться.

— Мы знакомы меньше суток.

— Разумный ответ. Большинство людей начинают уверять в обратном, едва узнают титул.

— Титул сообщает только положение человека, не характер.

— Этому вас научила кормилица?

— Жизнь.

Аларик остановился возле окна. В профиль он был особенно похож на Рейнара: та же линия носа, тот же упрямый подбородок. Только Рейнар рядом со мной перестал скрывать чувства, а лицо герцога оставалось закрытым даже во время улыбки.

— Нора Хейл, — произнёс он задумчиво. — Я помню её. Высокая женщина с серыми глазами. На балу в доме Розвудов она вылила бокал вина на сапоги одного лорда, когда тот позволил себе непристойность рядом с вашей матерью.

Я повернулась к нему всем телом.

— Вы знали её?

— Видел несколько раз. Она не была человеком, которого легко забыть.

— Почему раньше не сказали?

— До сегодняшнего дня я не знал, что Нора Мур и ваша маменька — одна женщина.

Он ответил естественно. И всё же внутри шевельнулось неприятное чувство. Аларик слишком быстро соединял сведения, слишком хорошо помнил давние лица и слишком мало удивлялся тому, что исчезнувшая наследница выросла именно в лесу возле места покушения.

— А моих родителей?

— Ваш отец был достойным, но доверчивым человеком. Мать — умнее половины мужчин при дворе и достаточно воспитанна, чтобы этого не показывать. Их смерть многим принесла выгоду.

— Кому больше всего?

Аларик посмотрел на меня с новым интересом.

— Вот вопрос истинной Розвуд.

— Это не ответ.

— Больше всего получили трое двоюродных братьев вашего отца. Но выгода не всегда означает вину. Земли успели сменить владельцев, и теперь клубок гораздо сложнее. Не пытайтесь распутать его без защиты.

— Вы говорите как человек, который хочет помочь.

— А вы слышите угрозу?

— Пока только предупреждение.

Несколько секунд мы стояли в тишине. Потом герцог тихо рассмеялся.

— Рейнару действительно повезло. Рядом с вами он хотя бы не умрёт от скуки.

Слово ударило внезапно.

— Почему все в его семье так часто говорят о смерти?

Улыбка Аларика стала неподвижной.

— Все?

— Рейнар сегодня утром сказал, что намерен прожить достаточно долго для свадьбы. Вы в гостиной назвали его выздоровление воскрешением. За обедом следили, когда он коснулся груди. Что с ним происходит?

Герцог отвернулся к окну. За стеклом слуга зажигал фонари вдоль аллеи. Один огонёк вспыхивал за другим, выхватывая из сумерек падающий снег.

— Об этом должен рассказать сам Рейнар, — наконец произнёс Аларик.

— Значит, есть что рассказывать.

— У каждого рода есть болезни, старые страхи и истории, которые трудно объяснить постороннему.

— Я его невеста.

— Именно поэтому он обязан сказать сам.

В этом герцог был прав. Раздражающе и безоговорочно.

— До свадьбы, — сказала я больше себе.

— Простите?

— Рейнар обещал открыть тайну до свадьбы.

Аларик медленно кивнул.

— Тогда не стану отнимать у него право на признание.

Он продолжил путь, а я задержалась у окна. В отражении увидела, как герцог провёл пальцем по перстню. Не нервно. Скорее привычно, будто проверял, на месте ли печать. Мне хотелось верить человеку, которого любил Рейнар. Но доверие нельзя было передать по наследству.

Ужин прошёл в старой семейной столовой, которой пользовались лишь зимой. Комната была меньше парадной, стены обивали тёмным деревом, над камином висел портрет леди Элеоноры. Я узнала молодую женщину из кабинета: голубые глаза, спокойная улыбка и рука на шее огромного чёрного пса. Художник изобразил животное почти величиной с пони. Прежде я считала это преувеличением.

Теперь уже не была уверена.

Аларик выбрал место напротив портрета. За едой он рассказывал о матери Рейнара. Не торжественные истории, которые произносят на годовщинах, а небольшие, живые и совсем не подходящие безупречной даме с картины.

— Элеонора терпеть не могла вышивание, — сообщил он, разламывая хлеб. — Но при дворе считалось, что воспитанная девушка обязана украсить хотя бы одну подушку. Она вышила на ней волка.

Рейнар посмотрел на портрет.

— Эту подушку мне не показывали.

— Король приказал сжечь. Я подменил её другой и спрятал.

— Где?

— В надёжном месте.

— Аларик.

— Отдам на свадьбу.

Рейнар рассмеялся. Не привычно и коротко, а легко, почти по-мальчишески. Я редко слышала такой смех и впервые поняла, каким он был до войны, проклятия и долгих лет разочарований. Дядя тоже смотрел на него иначе — тепло, с едва заметной грустью.

Именно эта искренняя привязанность окончательно всё запутала.

После ужина мужчины сели за шахматы. Я устроилась у камина с записями лазарета, но почти не читала. Аларик играл стремительно, жертвовал фигурами и заставлял противника защищаться. Рейнар долго обдумывал каждый ход, отступал без раздражения и ждал ошибки. Через двадцать минут у герцога осталось больше фигур, зато король оказался заперт между собственной ладьёй и пешками.

— Ты всегда был неприятно терпелив, — проворчал Аларик, признавая поражение.

— Только когда знаю, чего хочу.

Рейнар посмотрел на меня. Я сразу опустила глаза к журналу. Строка о расходе бинтов неожиданно стала чрезвычайно увлекательной.

— Здесь ты, похоже, терпением не злоупотреблял, — заметил герцог.

— Девять лет — достаточный срок.

Я подняла голову. Аларик держал белого короля двумя пальцами, и на миг его лицо стало жёстким.

— Достаточный, — согласился он.

Рейнар начал расставлять фигуры для новой партии.

— Ты останешься до конца недели?

— Нет. Уеду утром.

— Дороги замело.

— Поэтому возьму твоих лучших лошадей.

— Возьми карету и останься до завтра.

В просьбе не было приказа. Рейнар хотел, чтобы дядя задержался, и явно не привык произносить подобное вслух. Аларик тоже услышал. Его пальцы замерли на шахматной доске.

— Если бы дело касалось только нас, остался бы, — ответил он мягче. — Но новость о помолвке и возвращении наследницы Розвудов нельзя доверить бумаге. Я должен добраться до столицы прежде слухов.

— Тогда выезжаем вместе.

— Элизе требуется время на сборы. Тебе — закончить дела в поместье. Не тащи невесту в дорогу сразу после бала только из страха, что я украду важную беседу с твоим отцом.

Рейнар нахмурился.

— Я не боюсь твоих разговоров с ним.

— Конечно. Ты вообще ничего не боишься, кроме спокойной жизни и откровенности.

— Сегодня с утра меня уже обвинили в обеих слабостях.

— Значит, будущая жена приступила к обязанностям.

Они продолжили поддразнивать друг друга, но за шутками осталось напряжение. Аларик торопился. Рейнар это видел, однако связывал спешку с моим именем и придворными делами.

Я думала о восковой печати.

Рассказать сейчас означало обвинить герцога в покушении на основании повреждённого оттиска. Рейнар потребовал бы доказательств, и справедливо. Если же я ошибалась, подозрение навсегда встало бы между ним и человеком, очень дорогим ему. Если была права — одно неосторожное слово предупредило бы врага.

Маменька учила не давать настой прежде, чем узнаешь болезнь. Одни и те же признаки могли означать лихорадку, отравление или простой испуг. Лекарство, выбранное слишком рано, иногда убивало быстрее недуга. Мне требовалось наблюдать. Я закрыла журнал.

— Пожалуй, оставлю вас вспоминать семейные преступления без свидетелей.

Рейнар сразу поднялся.

— Я провожу.

— До моих комнат двадцать шагов.

— После второго поворота становится особенно опасно.

Аларик перевёл взгляд с него на меня.

— Иди, — велел он с невозмутимым видом. — Я постараюсь пережить разлуку.

Мы вышли в коридор. Рейнар взял меня за руку, но вместо прямой дороги к спальням повёл в тёмную галерею. Здесь уже погасили большую часть свечей. За высокими окнами падал снег, лунный свет ложился на пол длинными серебряными полосами.

— Ты была тиха весь вечер, — сказал он.

— Знакомилась с твоей семьёй.

— Аларик утомляет даже тогда, когда старается понравиться.

— Он старался?

— Очень. За ужином не рассказал ни одной истории о моём первом увлечении.

— Теперь мне необходимо это услышать.

— Именно поэтому он молчал. Хочет получить оружие на будущее.

Мы остановились возле окна. В лунном свете лицо Рейнара казалось спокойным, но он слишком хорошо меня знал, чтобы принять шутку за ответ.

— Он тебя обидел?

— Нет. Был обходителен, хвалил еду, разговаривал с больными и рассказал о маменьке. Мне следовало бы очароваться.

— Но?

Я посмотрела на кольцо. Рассказать о печати хотелось почти так же сильно, как промолчать.

— Он задавал много вопросов о твоих ранах.

— Аларик видел мои приступы с самого начала. После исчезновения его тревога понятна.

— Наверное.

Рейнар коснулся пальцами моего подбородка и заставил поднять лицо.

— Элиза, я не прошу тебя доверять человеку только потому, что доверяю ему сам. Но если тебя что-то тревожит, скажи мне.

Сердце неприятно сжалось. Он предлагал именно ту честность, которой я от него требовала, а я впервые намеренно оставляла часть правды при себе.

— Скажу, когда пойму, важно ли это.

Рейнар изучал моё лицо. Я не солгала, однако оба услышали недосказанность.

— Хорошо, — произнёс он после паузы. — Только не пытайся в одиночку проверить человека, пережившего три войны и двадцать лет при дворе.

— Я не безрассудна.

— Ты вышла одна, ночью и встретила волка.

— Волк оказался полезным.

— Волку с тех пор трудно спорить с твоими решениями.

Его рука скользнула на талию. Рейнар притянул меня к себе, и тревожные мысли на несколько мгновений утратили ясность.

— Ты обещал проводить, а не отвлекать, — прошептала я.

— Я не уточнил способ.

Он поцеловал меня у окна. Медленно, без вчерашней торжественности и чужих взглядов. Поцелуй был домашним и потому ещё более опасным. Я обняла его за шею, почувствовала ладонь на спине и тепло груди под тонкой тканью рубашки. Рейнар тихо выдохнул в мои губы. Его сдержанность дрогнула, пальцы крепче сомкнулись на талии, но он сам остановился прежде, чем нам пришлось вспоминать, почему стоять в тёмном коридоре после полуночи неразумно.

— Если я продолжу, до спальни мы не дойдём, — сказал он хрипло.

— Она находится за следующим поворотом.

— Это не помогает.

Мы всё-таки дошли. Возле смежной двери Рейнар задержался, провёл большим пальцем по моему кольцу и посмотрел с нескрываемым удовольствием.

— Мне нравится видеть его на твоей руке.

— Я заметила. Сегодня ты проверял не меньше десяти раз.

— Одиннадцать.

— Ты считал?

— Я считаю всё, что связано с тобой.

Он поцеловал меня в лоб и отошёл к своей спальне. Дверь между нашими комнатами осталась открытой. Я легла, но долго не могла уснуть. За стеной Рейнар разговаривал с дядей. Слов было не разобрать, лишь низкие мужские голоса, иногда короткий смех. Потом Аларик ушёл. Рейнар погасил свечи и лёг. В доме стало тихо.

Перед глазами снова возникли два изображения: повреждённый след на воске и обломанный шип на герцогском перстне. Я убеждала себя, что сходство случайно. Сон не приходил.

Аларик покинул Эшворт до рассвета.

Я проснулась от шума во дворе и накинула халат. В окне виднелись фонари, карета и лошади, выпускавшие в морозный воздух густой пар. Слуги затягивали ремни на багаже. Герцог стоял у ступеней уже в дорожном плаще. Рейнар вышел проводить его без верхней одежды. Они о чём-то спорили. Аларик дважды указал на дверь, требуя вернуться в тепло, но племянник не послушался.

Наконец герцог обнял его. Потом неожиданно поднял голову и посмотрел прямо на моё окно. Я не успела отступить. Даже с такого расстояния показалось, что он видит меня за стеклом. Аларик коротко поклонился. Я ответила тем же. Он сел в карету. Экипаж тронулся, всадники окружили его, и через несколько минут фонари исчезли за заснеженными деревьями.

Рейнар всё ещё стоял на крыльце. Я поспешно сунула ноги в туфли, спустилась и нашла его в холле. От рубашки исходил холод, волосы покрылись мелкими снежинками.

— Ты решил заболеть перед поездкой? — спросила я, стягивая с его плеч снег.

— Аларик уехал сердитым. Я хотел убедиться, что он не вернётся продолжать спор.

— О чём вы спорили?

— Он считает, что нам следует ехать в столицу под охраной его людей. Я считаю, что способен защитить собственную невесту самостоятельно.

— Когда отправимся? — спросила я.

— Через три дня. Если ты готова.

Я посмотрела на закрывшиеся ворота. Три дня. Потом столица, король, возвращение имени и ответы, которые Рейнар обещал дать до свадьбы.

— Готова, — ответила я.

Однако впервые после помолвки будущая дорога вызвала не только радость.

Аларик

Карета миновала последний поворот, и башни Эшворта скрылись за лесом. Я отодвинул занавеску. Пока племянник мог видеть экипаж с крыльца и улыбался. Теперь в этом больше не было необходимости. Сняв перстень, я положил его на ладонь. На нижнем краю печати действительно отсутствовал один шип. Крохотный изъян, который никто не замечал годами. Печать нельзя было оставлять у загонщика. Я приказал уничтожить все письма и знаки после охоты. Кто-то снова выполнил половину распоряжения и решил, что этого достаточно.

Женщина увидела. Не узнала наверняка — иначе сказала бы Рейнару сразу. Но заметила и запомнила. В её глазах на короткое мгновение появилось то самое выражение, с которым Элеонора когда-то слушала ложь придворных: спокойное, почти доброжелательное внимание.

Розвуд.

Из всех женщин королевства Рейнар нашёл именно исчезнувшую наследницу Розвудов. Не в столице, не среди сотен подготовленных красавиц, а в лесном доме, возле которого ему вообще не следовало оказаться живым. Я сжал перстень.

Я любил мальчика. Когда умерла Элеонора, именно я носил девятилетнего Рейнара на руках, пока тот молча цеплялся за мой камзол. Учил держать клинок, перевязывал разбитые колени, лгал королю о первых пьяных выходках наследника и ночами сидел возле постели во время приступов. Никто не имел права утверждать, что этой любви не существовало.

Но любовь не отменяла будущего. Через несколько месяцев Рейнару исполнится тридцать. Нужно было лишь дождаться. Не позволить чужому сердцу вмешаться в порядок, к которому королевство шло девять лет. А вчера племянник перед всем залом назвал имя женщины, которую намеревался сделать своей женой. Сегодня холод отступил под рукой женщины. Я видел это за обедом. Постучал в стенку кареты, старший телохранитель подъехал ближе, и я приоткрыл дверцу.

— В Редфордской заставе сменим лошадей. Пусть мой секретарь приготовит два письма.

— Кому, ваша светлость?

— Первое управляющему столичного дома. Второе доктору Мерсеру.

Телохранитель ждал продолжения.

— Что передать доктору?

Я посмотрел назад. За деревьями уже не было видно Эшворта, только белая дорога тянулась между чёрными стволами.

— Напишите: обстоятельства изменились. Наблюдение окончено. Подготовку следует ускорить.

— Он поймёт?

— Поймёт.

Дверца закрылась. Карета качнулась на колее и продолжила путь к столице. Я надел перстень, повернув печать внутрь ладони. На этот раз нельзя было оставлять следов.

За три дня до отъезда Эшворт зажил размеренным ритмом большого путешествия. Во дворе осматривали экипажи и меняли колёса на широкие зимние полозья, в конюшнях подбирали выносливых лошадей для каждой смены, а в кладовых готовили дорожные припасы. Гидеон согласовывал маршрут с почтовыми станциями и смотрителями трактов; госпожа Марш проверяла гостевые комнаты, которые предстояло закрыть на время отсутствия хозяина; капитан Грей назначал людей в сопровождение. Каждый занимался своим делом, и весь дом работал спокойно, без суеты и лишних разговоров.

Мои покои превратились в аккуратную упаковочную мастерскую. Клара вместе с двумя горничными раскладывала одежду по назначению: дорожные платья и тёплые нижние юбки помещались ближе к крышкам, вечерние наряды перекладывали тонкой бумагой, шляпы закрепляли в круглых коробках, чтобы они не потеряли форму. Отдельно уложили шубу, осеннее пальто, запасные башмаки, перчатки, ночные рубашки и бельё.

Гарнитур леди Элеоноры Клара упаковала в родную ореховую шкатулку, обернула мягкой тканью и поместила в небольшой дорожный ларец с внутренним замком. Ключ остался у меня. Документы Розвудов лежали в кожаной папке, которую Рейнар собирался везти при себе вместе с государственными бумагами. Кольцо я не снимала вовсе: оно уже стало частью руки, и порой я ловила себя на том, что касаюсь светлого камня, проверяя не сохранность украшения, а реальность собственной помолвки.

Лекарства я собирала сама. В дорожный ящик вошли перевязочные полотна, спиртовая настойка, мазь от обморожений, сушёная мята, кора ивы, порошок от жара и несколько средств, способных помочь при расстройстве желудка. В отдельную сумку положила то, что могло понадобиться прямо в карете. Долгая зимняя дорога не обещала быть опасной, однако привычка Норы учила готовиться не к благополучному случаю, а к тому, который потребует немедленных действий.

На кухне Бесс распорядилась испечь дорожный хлеб, мясные пироги и сухое миндальное печенье. В корзины укладывали сыр, копчёную птицу, яблоки, орехи, засахаренный имбирь и бутылки воды. Для остановок приготовили смесь пряностей и сушёных фруктов, чтобы на любой станции можно было быстро сварить горячий напиток. Я проверила лишь состав припасов и попросила не добавлять слишком жирную колбасу: в трясущейся карете подобная пища становилась испытанием даже для здорового желудка.

Перед отъездом следовало привести в порядок не только багаж. Я передала лазарет сестре Агнес, вместе с ней осмотрела больных и оставила подробные записи о каждом, кому ещё требовалось наблюдение. Прачка после воспаления лёгких шла на поправку, но оставалась слишком слаба для работы; старому каменщику предстояло ещё неделю беречь ногу. Запасы трав пересчитали, чистое полотно перенесли в сухой шкаф, а ключ от лекарственного ящика сестра Агнес приняла под расписку.

Затем мы с госпожой Марш прошли по хозяйственным помещениям. Меню на ближайшие недели уже было составлено, закупки распределены, счета подписаны. Я попросила сохранить новые правила кухни: меньше тяжёлых соусов, больше свежих овощей из зимнего хранилища, рыба дважды в неделю и отдельное питание для выздоравливающих слуг. Экономка записала распоряжения без замечаний. Управление большим домом не требовало ежедневных споров, если обязанности были определены ясно, а люди знали, за что отвечают.

Рейнара я нашла в кабинете над развёрнутой картой северного тракта. На столе лежали письма, дорожные разрешения, счета почтовых станций и донесения из столицы. Ворот его белой рубашки был расстёгнут, поэтому подаренный мною медальон виднелся на груди. Чернёный волк среди красных роз казался тёмным пятном на ткани. Рейнар не снимал его со времени Рождества.

— Всё готово, — сообщила я, положив рядом с картой список лекарств. — Лазарет передан сестре Агнес, хозяйственные распоряжения оставлены госпоже Марш. Мои вещи упакуют к вечеру.

Рейнар отложил перо и внимательно посмотрел на меня. В последние дни он делал это особенно часто, словно всё ещё привыкал к мысли, что теперь имеет право видеть меня рядом не только за завтраком или возле камина, но и в собственном будущем.

— Ты говоришь так спокойно, будто собираешься в соседнее поместье, — заметил он. — А сама с утра трижды заходила в кабинет матери и ни разу не принесла оттуда то, за чем шла.

— Я привыкла собирать травы, а не готовиться к возвращению утраченного наследства, — призналась я после короткого молчания. — В столице придётся встретиться с людьми, которые знали моих родителей. Возможно, с родственниками, желавшими моей смерти. Они будут рассматривать меня, искать сходство, сомневаться в бумагах и решать, имею ли я право называться собственным именем.

Рейнар поднялся из-за стола и подошёл ко мне. Он не стал уверять, что бояться нечего. Такая ложь не утешила бы женщину, уже однажды лишившуюся дома из-за чужой жадности.

— Они действительно будут смотреть и сомневаться, — произнёс он твёрдо. — Некоторые попробуют оспорить документы. Другие станут любезными, как только узнают стоимость земель Розвудов. Ты выслушаешь их и сама решишь, кому отвечать. Но никто не получит возможности запугать тебя или снова распоряжаться твоей судьбой.

— Потому что рядом будешь ты?

— Потому что рядом буду я, мои люди и закон. — Рейнар взял меня за подбородок, заставляя поднять лицо. — И потому что десятилетняя девочка, которую можно было увезти ночью без единого свидетеля, выросла. Не забывай о собственной силе, Элиза.

Его слова не уничтожили тревогу, но вернули ей разумные границы. Я положила ладонь на медальон под расстёгнутым воротом. Металл успел согреться от его тела.

— Ты носишь его даже дома.

— На нём дан приказ возвращаться к тебе, — напомнил Рейнар, накрывая мою руку своей. — Я предпочитаю держать важные распоряжения при себе.

— Это была просьба.

— Слишком поздно. Я уже принял её как приказ.

Он наклонился и поцеловал меня. Без спешки, уверенно и привычно, словно три дня помолвки действительно давали нам право забывать обо всём, кроме друг друга. Я ответила, прижавшись ближе, но за дверью раздался сдержанный стук. Рейнар отпустил меня не сразу, провёл большим пальцем по нижней губе и только затем вернулся за стол.

— Войдите, — разрешил он.

Гидеон появился на пороге с дорожной папкой и остановился, ожидая дальнейшего приказа.

— Получен ответ из Редфорда, молодой господин, — доложил он ровным деловым тоном. — Дорога расчищена до северного тракта. На перевале ожидается новый снег, поэтому смотритель советует ехать на полозьях до Харлингтона и там сменить экипажи.

— Принимается. Как подготовлено сопровождение?

— Восемь всадников до перевала, двенадцать после Харлингтона. Старшим готов ехать капитан Грей. Запасных лошадей выставят на трёх станциях, комнаты для ночлега заказаны заранее.

Рейнар сверился с картой и назвал ещё две станции, где следовало держать наготове уголь для дорожных грелок. Затем распорядился разместить Клару и вторую горничную в сопровождающей карете, а багаж отправить в крытом фургоне под охраной двух всадников. Гидеон записал указания, получил подписанные письма и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Последним я закрыла кабинет леди Элеоноры. Он стал первым местом в Эшворте, принадлежавшим только мне. Здесь оставались записи о новом меню, счета лазарета, образцы тканей, переписанные рецепты Норы и незаконченный план весеннего сада. Я провела ладонью по столу, убрала чернильницу в ящик, погасила лампу и повернула ключ.

Столица означала суд, придворных, родственников Розвудов и возвращение к жизни, которой я почти не помнила. Когда-то я покинула родной дом ночью и не знала, что больше никогда туда не вернусь. Теперь уезжала из Эшворта по собственной воле, рядом с любимым мужчиной и с уверенностью, что дорога назад останется открытой.

Утро отъезда выдалось ясным и морозным. Небо над парком стало бледно-голубым, снег скрипел под сапогами, лошади выпускали густой пар. Вместо колёс на первую карету установили широкие полозья. Внутри положили меховые полости и подвесили маленькую медную грелку, которую следовало наполнять горячими углями на каждой остановке.

Во дворе собрались те, кто отвечал за отъезд. Госпожа Марш передала мне ключи от дорожного ларца, Бесс отправила с лакеем последнюю корзину провизии, а сестра Агнес приняла окончательные записи по лазарету. Гидеон получил ключ от кабинета и доложил, что багаж закреплён, охрана заняла места, а первая смена лошадей готова.

Клара проверила мою дорожную сумку и села в сопровождающую карету вместе со второй горничной. Слуги действовали быстро и сдержанно: всё личное было уложено, всё необходимое для дороги находилось под рукой.

Рейнар прощался короче. Пожал руку Гидеону, сказал несколько слов капитану Грею. Однако перед тем как сесть, остановился на ступеньке и оглянулся на дом.

Эшворт белел среди снега, над трубами поднимался дым, рождественские венки ещё украшали двери. На верхнем этаже виднелись окна наших смежных комнат.

— Трудно уезжать? — спросила я.

— Раньше Эшворт был местом, куда я возвращался по обязанности, — ответил Рейнар, глядя на окна наших смежных комнат. — Теперь впервые не хочу оставлять его надолго.

— Мы вернёмся?

— Обязательно.

Он помог мне подняться в карету и вошёл следом. Дверца закрылась. Кучер свистнул, бубенцы на упряжи звякнули, и Эшворт медленно поплыл назад.

Первый час пути Рейнар вёл себя безупречно.

Он развернул карту, объяснил маршрут и сообщил, что до Харлингтона доберёмся к вечеру. Там нас ожидал лучший постоялый двор на северной дороге. На следующий день предстояло пересесть в колёсную карету, миновать перевал и ночевать в Редфорде. Если погода не испортится, к столице мы подъедем на третий вечер.

Я слушала, наблюдая за заснеженными полями. Дорога шла между низкими каменными оградами, голыми рощами и деревнями, где дети выбегали к воротам посмотреть на экипаж. Всадники держались впереди и сзади. Капитан Грей время от времени подъезжал к кучеру, проверяя дорогу.

Внутри кареты было тепло. Меховая полость укрывала ноги, грелка тихо потрескивала, от корзины Бесс пахло хлебом и корицей. Рейнар сидел напротив в тёмном дорожном сюртуке, высоких сапогах и плаще, расстёгнутом у горла.

На втором часу он пересел ко мне.

— Зачем? — спросила я.

— Отсюда лучше видно карту.

— Карта осталась на противоположном сиденье.

— Значит, причина была другая.

Он обнял меня за плечи и притянул к себе. Я устроилась удобнее, положив голову ему на грудь. Под ухом ровно билось сердце. После приступа я прислушивалась к этому звуку чаще, чем хотела признавать.

Несколько миль мы ехали молча. Полозья мягко шуршали по снегу, карету иногда покачивало на поворотах. Рейнар грел мою ладонь в своих руках, поочерёдно растирая каждый палец.

— Мне не холодно, — сказала я.

— Теперь не холодно.

Он поднёс мою руку к губам и поцеловал костяшки. Потом запястье. Губы задержались там, где под кожей бился пульс.

Я покосилась на окно. Шторка была опущена лишь наполовину, снаружи время от времени проезжал всадник.

— Нас могут увидеть.

— Они получают жалованье за то, чтобы смотреть на дорогу.

— А если кто-нибудь добросовестно проверит карету?

— Увеличу жалованье за умение забывать.

Рейнар коснулся губами моей щеки, затем уголка рта. Я повернула голову, и следующий поцелуй пришёлся прямо в губы. Он воспользовался этим немедленно. Ладонь скользнула на талию, поцелуй углубился, а я забыла, почему собиралась сопротивляться.

Карета наехала на снежный бугор. Нас качнуло. Рейнар удержал меня, но теперь я почти лежала у него на груди.

— Это опасно, — выдохнула я.

— Согласен. Дороги содержат отвратительно.

— Я говорю не о дороге.

— Тогда не понимаю.

Он прекрасно понимал. Голубые глаза потемнели, на губах появилась та самая улыбка, после которой мне следовало немедленно вернуться на противоположное сиденье.

Рейнар снова поцеловал меня, медленнее и настойчивее. Пальцы прошлись вдоль талии, задержались на изгибе бедра. Сквозь дорожное платье прикосновение ощущалось слишком ясно. Я прижалась ближе, сама запустила руку в его волосы и услышала тихий мужской стон.

Этого звука оказалось достаточно, чтобы разум окончательно уступил телу.

Ещё один поворот бросил меня прямо ему на колени. Рейнар обхватил обеими руками и посмотрел так, будто судьба наконец исправила устройство карет.

— Нет, — сказала я, пытаясь отдышаться.

— Ты сидишь на мне и говоришь «нет» с недостаточной убедительностью.

— Я сейчас пересяду.

— Это будет жестоко.

— Если ты немедленно не прекратишь, я выпрыгну на ходу.

Рейнар посмотрел на заснеженную дорогу за окном.

— Мы движемся довольно быстро.

— Тем более постарайся не испытывать мою решимость.

— Придётся поймать тебя прежде, чем коснёшься земли.

— А потом?

— Верну в карету, заверну в мех и буду вести себя безупречно.

— Начни с последнего.

Он тяжело вздохнул, но помог мне перебраться на соседнее место и действительно убрал руки. Несколько минут сидел прямо, сложив ладони на коленях и глядя в окно с видом оскорблённой добродетели.

— Ты можешь хотя бы не выглядеть мучеником? — спросила я.

— Не могу. Я страдаю.

— От чего?

— От помолвки, зимы и присутствия самой красивой женщины королевства на расстоянии ладони.

— Пересядь обратно.

— Уже молчу.

Через минуту его пальцы осторожно коснулись моих. Я позволила переплести руки.

К полудню мы остановились возле дорожной заставы. Каменное строение притулилось у моста через замёрзшую реку. Внутри пахло дымом, мокрой шерстью и варёным луком. Капитан Грей хотел очистить для нас отдельную комнату, выгнав оттуда семью торговца сукном, но я отказалась. Торговец ехал с женой, двумя детьми и младенцем. Им было нужнее тепло.

Мы остались в карете. Лакей сменил угли в грелке, кучер проверил полозья, а Бесс доказала, что её корзины способны прокормить небольшой гарнизон. В первой лежали ещё тёплые пирожки с капустой и яйцом, ломти копчёной индейки, сыр, хлеб, яблоки и маленькая банка горчицы. Во второй обнаружились миндальное печенье, засахаренные апельсиновые корки.

— Она всё-таки положила мясные пироги, — сказал Рейнар, заглядывая под салфетку.

— С капустой.

— Это притворство. Я чувствую запах индейки.

— Индейка лежит отдельно и не скрывает своей природы.

Рейнар взял пирожок, откусил и задумчиво прожевал. Пока мы обедали, к карете подошла женщина торговца. Она держала на руках младенца, укутанного в шерстяное одеяло. Ребёнок плакал тонко и непрерывно.

— Простите, госпожа, — сказала женщина, тревожно поглядывая на вооружённых всадников. — Мне сказали, вы разбираетесь в лечении. У него жар с ночи. До Харлингтона ещё несколько часов.

Рейнар открыл дверцу прежде, чем я успела ответить, и помог мне выйти. Младенец оказался горячим, но дышал свободно. Дёсны припухли, на нижней белела первая зубная полоска. Я осмотрела горло, расспросила мать о кормлении и объяснила, как охлаждать кожу тёплой водой, не кутая ребёнка в три одеяла.

— Он не умирает, — повторила я, когда женщина заплакала от облегчения. — Но если начнёт тяжело дышать или откажется пить, остановитесь в ближайшем доме и зовите лекаря.

Из дорожной аптечки я достала пакет ромашки и чистую полотняную салфетку. Женщина пыталась заплатить медными монетами, однако Рейнар сам закрыл её ладонь.

— Купите на них молока старшим детям, — сказал он.

Она посмотрела на его одежду, карету и кольцо с волчьей печатью.

— Благослови вас Бог, ваша…

Рейнар едва заметно качнул головой. Женщина запнулась.

— Ваша милость, — закончила она и поспешила обратно к заставе.

Я проводила её взглядом.

— Она собиралась назвать тебя иначе.

— Люди часто путают обращения.

Рейнар захлопнул дверцу и поправил меховую полость на моих коленях, улыбнулся, однако в глазах сохранилась тревога. Дальше дорога шла через лес. Снег лежал на еловых ветвях тяжёлыми белыми пластами. Иногда с верхушек срывалась целая россыпь, падала за каретой и на мгновение превращала воздух в серебристую пыль. Деревни встречались реже. Свет быстро мерк, между стволами синели сумерки.

Мы говорили о свадьбе.

Не о платье, гостях и количестве блюд, а о том, какой она должна быть для нас. Рейнар не хотел ждать дольше необходимого, но согласился, что сначала следует вернуть мне имя.

Харлингтон показался после наступления темноты. Сначала между деревьями замерцали огни, затем дорога пошла вниз, и мы увидели городок, окружённый невысокой стеной. На площади перед постоялым двором горели фонари. Конюхи выбежали навстречу, слуги распахнули ворота, хозяин заведения стоял на крыльце в парадном сюртуке и кланялся ещё до остановки кареты.

Постоялый двор назывался «Золотой олень». Первый этаж занимали общая зала, кухня и контора хозяина; второй отвели нашей свите. Полы были чистыми, кровати застелены свежим бельём, в каминах горел огонь. На окнах висели плотные шторы, а возле каждой постели стояла медная грелка.

Хозяин провёл нас в отдельную столовую. Он обращался к Рейнару «милорд», но кланялся глубже, чем требовал этот титул. Капитан Грей проверил двери, окна и даже дымоход. Двое солдат остались на лестнице.

На ужин подали луковый суп, жареную курицу и пышный хлеб. Клара сидела с нами, но после второго зевка Рейнар велел ей идти отдыхать. Девушка попыталась возразить, затем уснула почти на середине фразы и позволила лакею проводить себя в комнату.

Мы остались вдвоём. За стеной гудела общая зала. Снизу доносились голоса, стук кружек и скрипка, игравшая весёлую мелодию. Здесь горели только две свечи. Дорожная усталость смягчила привычную собранность Рейнара. Он расстегнул ворот, откинулся на спинку стула и некоторое время молча смотрел на огонь.

— Расскажи о матери, — попросила я.

Он повернул голову и задумался.

— От неё пахло лавандой и бумагой. Она много читала, делала пометки на полях и ругалась, если библиотекарь пытался их стирать. Ненавидела сладкое вино. Любила грозу и открывала окна, хотя слуги боялись молний. Когда сердилась, говорила очень тихо. Все вокруг сразу начинали исполнять приказы быстрее.

— Ты похож на неё. Глазами. Упрямством.

— Последнее могло прийти от отца.

Рейнар усмехнулся, но взгляд остался печальным.

— Отца почти не бывало дома. Государственные дела, поездки, заседания. Он любил мать, однако всегда считал, что времени ещё много. После её смерти стал ещё больше работать. Наверное, так было легче, чем жить в комнатах, где всё напоминало о ней.

— А ты?

— Я остался с Алариком. Мне было девять. Дядя не умел утешать, поэтому отвёз меня в горы и научил стрелять. В первый день я промахнулся двенадцать раз. На второй попал в его шляпу. Он улыбнулся воспоминанию. Я накрыла его руку своей.

— Ты сказал, что Аларик видел твои приступы с самого начала. Они появились после смерти матери?

Улыбка исчезла. Рейнар перевернул ладонь и переплёл наши пальцы.

— Позже. В двадцать лет.

— Девять лет назад.

— Да.

Я вспомнила слова Аларика: девять лет не удавалось всему королевству. Теперь цифра обрела другой смысл.

— Что случилось днвять лет назад?

Рейнар долго молчал. В общей зале закончили одну мелодию и начали другую. Кто-то громко потребовал ещё эля. Скрипнула дверь кухни.

— Я совершил поступок, за который пришлось платить, — наконец сказал он.

— Какой?

— Элиза…

В его голосе прозвучала просьба не продолжать. Прежде она рассердила бы меня. Теперь я видела, как тяжело ему сидеть спокойно, как большой палец снова и снова касается моего кольца. Наши спальни находились рядом и соединялись небольшой гостиной. Рейнар проводил меня до двери, осмотрел комнату, проверил замок на окне и заглянул за ширму.

— Ты ищешь убийцу под кроватью? — спросила я.

— Под кроватью слишком пыльно. Уважающий себя убийца выберет шкаф.

Он открыл шкаф. Там висели мои дорожные платья, а на нижней полке стоял запертый ларец с украшениями. Убедившись, что окно закрыто, огонь в камине прикрыт решёткой, а вещи доставили без повреждений, Рейнар наконец оставил свой осмотр.

— Теперь ты убедился, что в комнате безопасно? — спросила я.

— Насколько это возможно в чужом доме.

— Даже поцеловать невесту перед сном?

Я обняла его за шею.

— Только один раз.

— Это неоправданно строгий предел.

— Тогда ни одного.

Рейнар поцеловал меня, не продолжая торг. Один раз оказался долгим. Когда он отстранился, мне пришлось держаться за его плечи, чтобы вспомнить, где находится пол.

— Спокойной ночи, — сказал он, поглаживая щёку.

— Спокойной ночи.

Рейнар ушёл в соседнюю спальню. Дверь в маленькую гостиную оставил приоткрытой.

Клара помогла мне раздеться, заплела волосы и легла в комнате за стеной. Я погасила свечи, устроилась под тяжёлым одеялом и слушала звуки постоялого двора. Внизу смеялись, во дворе ржали лошади, по коридору прошёл часовой.

Сон пришёл не сразу. Мне снилась столица, хотя я никогда её не видела. Бесконечные коридоры, двери с волчьими гербами и толпа людей, кланявшихся Рейнару. Я шла за ним, звала по имени, но он не оборачивался. Между нами вырастал трон, высокий и чёрный, а над ним качалась корона. Проснулась я ещё до рассвета. В соседней комнате кто-то тяжело дышал.

Рейнар

Холод начался в груди.

Сначала едва заметно, словно я вдохнул морозный воздух. Потом глубже. Он растекался под рёбрами, сковывал сердце, поднимался к горлу и медленно превращал каждый вдох в работу. Я сел на краю постели, опустил ноги на пол и прижал ладонь к груди.

В Эшворте приступы почти исчезли. Рядом с Элизой сердце билось живее, тело согревалось от одного прикосновения, а зверь внутри затихал, узнав ту, к которой стремился. Я позволил себе поверить, что времени стало больше.

Глупо.

Проклятие не исчезло. Оно лишь отступило, выжидая.

На столе догорала свеча. За стеной спала Элиза. Нас разделяли гостиная, две двери и несколько шагов. Я мог позвать её. Достаточно произнести имя, и она пришла бы, положила ладонь на грудь, прогнала холод своим теплом.

Именно поэтому я молчал.

Она уже спасла меня от медведя. Не должна была каждую ночь спасать ещё и от собственной судьбы.

Я подошёл к умывальному столику и плеснул в лицо холодной водой. Стало хуже. Пальцы онемели, вода пролилась на рубашку, дыхание сорвалось.

Тридцать.

До дня рождения оставалось меньше четырёх месяцев.

Девять лет назад Фея Роз назвала срок и условие. Полюбить самому. Быть любимым не за внешность, кровь, положение и обещание короны. Пожертвовать жизнью, не рассчитывая на награду. Тогда я счёл её слова издевательством. В двадцать лет смерть в тридцать казалась далёкой, а любовь — простой задачей для мужчины, перед которым открывались любые двери.

Первые годы я искал. Потом проверял. Затем начал презирать женщин за то, что они отвечали именно на те соблазны, которые я сам перед ними раскладывал.

Элиза отказалась от драгоценностей. Спорила с моими приказами. Полюбила человека, считавшегося обычным дворянином, и согласилась стать его женой, не зная о престоле. Но если сейчас открыть правду о проклятии, всё изменится. Каждый её поцелуй станет лекарством. Каждое прикосновение — обязанностью. Она останется, потому что уход убьёт меня.

Я не хотел такой любви.

Лучше умереть свободно выбранным мужем, чем жить рядом с женщиной, удержанной страхом моей смерти. За дверью скрипнула половица.

Я успел выпрямиться, но не убрать руку от груди. Элиза вошла босая, в белой ночной рубашке и накинутом поверх шерстяном халате. Распущенная коса лежала на плече. Глаза после сна казались тёмными и встревоженными.

— У тебя снова приступ. Ты едва дышишь.

Она пересекла комнату и положила ладонь поверх моей. Тепло ударило сразу. Сердце болезненно сжалось, затем сделало полный сильный толчок. Холод отступил от рёбер, пальцы начали чувствовать.

Я закрыл глаза.

— Почему не позвал? — спросила Элиза.

— Ты спала.

— Поэтому решил замёрзнуть тихо, чтобы не нарушать мой отдых? Это самая глупая забота, какую мне оказывали.

Она заставила меня сесть, принесла одеяло и укутала плечи. Потом растёрла ладони, проверила пульс и приложила пальцы к шее. Я смотрел на склонённую голову, ресницы, отбрасывавшие тени на щёки, и хотел рассказать всё.

Сейчас.

О фее, розах, звере, сроке и причине, по которой один её поцелуй способен вернуть меня к жизни. О том, что Аларик видел первые приступы и знает день моей смерти. О женщинах, которых я искал и отвергал. О том, как низко опустился, пытаясь превратить любовь в испытание.

— Элиза…

Она подняла взгляд. Я увидел страх. Не отвращение и не жалость. Пока только страх за меня. Но достаточно было нескольких слов, чтобы он стал постоянным. Чтобы каждое утро она начинала с подсчёта моих вдохов.

— Что?

— Ты замёрзнешь. Ложись под одеяло.

Слабость. Простая и недостойная. Элиза прищурилась. Она убрала руки. Холод не вернулся, но потеря прикосновения оказалась почти такой же болезненной. Элиза долго смотрела на меня, затем неожиданно вздохнула и забралась под одеяло.

— Что ты делаешь?

— У меня слишком мягкая перина, на таких обычно сняться ужасные сны.

Я лёг рядом с ней. Элиза положила ладонь мне на грудь, прямо поверх сердца. Ритм сразу стал спокойнее. Через несколько минут её голова склонилась, дыхание выровнялось. Она уснула, охраняя меня. Я накрыл её руку своей и долго смотрел на неё.

До столицы оставалось два дня.

Элиза

Утром я проснулась рядом с Рейнаром. Моя ладонь оставалась на его груди, его рука лежала поверх моей. Под пальцами билось тёплое сердце.

Рейнар не спал.

— Доброе утро, — сказал он.

Голос звучал слишком бодро для человека, который ночью едва дышал.

— Как давно ты проснулся?

— Достаточно давно, чтобы понять: твоя коса умеет душить.

Я поспешно откинула волосы.

— Почему не разбудил?

— Боялся, что уйдёшь.

Он произнёс это с улыбкой, но я услышала правду. Рейнар всё ещё ожидал потери даже после помолвки. Я приподнялась и поцеловала его сама. Без ночной тревоги и дорожной игры. Просто чтобы утром первым ощущением для него стало не одиночество.

— Я не уйду, даже если ты меня прогонишь — сказала я.

Рейнар обнял меня, уткнулся лицом в волосы и несколько секунд молчал.

— Не говори глупостей, как я смогу жить без тебя.

Из Харлингтона мы выехали позднее намеченного. Широкие дорожные полозья заменили более узкими, приспособленными для горного тракта, лошадей перепрягли, а капитан Грей трижды расспросил местных возчиков о погоде. Перевал затянули облака. Снег ещё не шёл, но ветер усиливался.

Дорога поднималась медленно. Лес остался внизу, по сторонам выросли голые скалы. С одной стороны тянулась каменная стена, с другой темнел обрыв, ограждённый низкими столбиками. Кучер вёл осторожно. Всадники спешились на самых крутых участках.

Рейнар следил за дорогой, несколько раз выходил поговорить с капитаном и проверял крепления багажа. Ветер бросал снег в окна. Карета поскрипывала, лошади шли медленно.

На середине подъёма передняя упряжь остановилась.

С дороги сошла пустая почтовая повозка. Одно колесо повисло над склоном, испуганная лошадь билась в постромках, двое почтальонов пытались удержать её и только сильнее раскачивали кузов.

Капитан Грей предложил объехать, но места не хватало. Рейнар вышел, снял плащ и вместе с солдатами принялся освобождать лошадь. Я наблюдала через окно. Он отдавал короткие приказы, сам спустился на опасную сторону, закрепил верёвку и не отступил, когда повозка качнулась над обрывом. Через четверть часа животное вывели, кузов подтянули к скале, дорогу освободили.

Почтальон благодарил так горячо, будто Рейнар вытащил из пропасти его самого. Когда он вернулся заметила на щеке появилась свежая царапина. Я достала салфетку и вытерла кровь. Рейнар послушно наклонил голову.

— Ты всегда первым лезешь туда, где опасно?

— Обычно первым там оказываюсь.

— Это не достоинство.

— Знаю. Но если бы послал солдата и он погиб, мне пришлось бы жить с этим.

— А если бы погиб ты?

Рейнар посмотрел на меня. Ответить шуткой не получилось.

— Теперь мне есть ради кого быть осторожнее, — сказал он тихо.

Я прижала салфетку к царапине сильнее, чем требовалось.

— Начни прямо сейчас.

— Уже начал.

В Редфорд мы добрались затемно. Город был крупнее Харлингтона: мощёные улицы, каменные дома в три этажа, стеклянные витрины и фонари на каждом перекрёстке. Здесь нас ожидала новая карета с колёсами и свежий отряд сопровождения.

На плащах солдат серебрились волки под коронами. Начальник караула опустился перед Рейнаром на одно колено. Я увидела это из окна. Рейнар быстро поднял его, что-то сказал и посмотрел в сторону кареты. В гостинице нам предоставили не комнаты, а целое крыло. Хозяин побледнел, когда Клара попросила дополнительную ванну, и собственноручно проверил температуру воды. На лестнице выстроилась прислуга. Все кланялись Рейнару молча и глубоко.

— Это из-за твоего дяди? — спросила я, когда дверь гостиной закрылась.

Рейнар снял перевязь с мечом и положил на стол.

— Нет.

— Из-за отца?

— Да.

— Он занимает высокое положение при дворе.

Я ждала продолжения. Рейнар прошёл к окну. За стеклом солдаты меняли караул, во дворе разгружали сундуки. Он стоял ко мне спиной слишком долго.

— Завтра, прежде чем увидим город, я расскажу, — сказал он.

— Почему не сейчас?

— Потому что, если начну, придётся открыть больше одной тайны. А сегодня я не уверен, что смогу закончить.

Я подошла и встала рядом. В отражении окна наши лица казались бледными, почти незнакомыми.

— Ты боишься, что я передумаю выходить за тебя?

Рейнар не ответил. Это и было ответом.

— Я могу сердиться, — продолжила я. — Могу потребовать объяснений. Возможно, даже захочу ненадолго остаться одна. Но не стану принимать решение о нас прежде, чем услышу всю правду.

— Иногда правда меняет не мнение, а сам выбор.

— Тогда тем более я должна её знать.

Он повернулся и провёл пальцами по моей щеке.

Утром Клара приготовила платье цвета зимнего неба — достаточно тёплое для дороги и достаточно строгое для первого появления в столице. Серо-голубую шерсть украшала серебряная вышивка на манжетах, высокий ворот подчёркивал осанку, а ряд маленьких перламутровых пуговиц придавал наряду сдержанное изящество. На плечи легло тёмно-синее манто с меховой отделкой. Медальон Розвудов я спрятала под платьем, кольцо оставила на виду.

Одеваясь, я впервые не думала, не слишком ли богат наряд для лесной целительницы. Этого имени больше не существовало отдельно от меня. В столицу ехала Элиза Розвуд — женщина, которой предстояло доказать своё происхождение, вернуть наследство и узнать последнюю тайну будущего мужа.

Рейнар ждал внизу. Он надел чёрный дорожный камзол, но вместо обычного плаща на плечах лежала длинная тёмно-синяя мантия. Серебряная застёжка изображала коронованного волка. В Редфорде его волосы уложил камердинер, сапоги блестели, меч имел богато украшенный эфес.

Он выглядел не иначе, чем прежде. Просто теперь я замечала всё, чего не хотела видеть.

— Доброе утро, — произнёс Рейнар, когда я спустилась. Его взгляд медленно прошёлся по платью, задержался на кольце и вернулся к моему лицу. — Ты прекрасна.

— Благодарю. — Я остановилась перед ним и негромко напомнила: — До первых ворот столицы ты обещал рассказать мне правду.

Улыбка исчезла с его лица.

— Помню. И сдержу слово.

Мы почти не разговаривали за едой. Рейнар пил кофе, я ломала булочку и не чувствовала вкуса. Вокруг двигались слуги, капитан докладывал о дороге, хозяин гостиницы предлагал взять дополнительные экипажи. Всё происходило торжественнее, чем требовал отъезд богатого дворянина.

Новая карета тоже отличалась от прежней. На дверце не было герба, однако синий лак, серебряная отделка и короны на ступицах выдавали принадлежность двору. Внутри пахло кожей и кедром. Отряд в королевских цветах выстроился вокруг.

Редфорд остался позади.

Чем ближе становилась столица, тем оживлённее делалась дорога. Мы обгоняли почтовые экипажи, телеги с углём, фургоны торговцев и кареты, украшенные гербами. Вдоль тракта стояли постоялые дворы, мастерские, каменные часовни и заставы. Снега здесь было меньше. Из-под колёс летела грязная снежная каша.

Люди узнавали карету без знаков. Солдаты у застав вытягивались, всадники снимали шляпы, крестьяне отходили к обочине. Рейнар смотрел прямо перед собой. Его ладонь лежала на сиденье между нами, но он не пытался взять мою руку.

К полудню на горизонте показались башни.

Сначала я приняла их за серые зубцы гор. Потом увидела купола, шпили и дым над тысячами крыш. Столица раскинулась на обоих берегах широкой реки. Каменные стены тянулись далеко в стороны, над главными воротами развевались синие и серебряные знамёна.

На каждом был коронованный чёрный волк. Тот же зверь украшал Эшворт, перстень Рейнара, застёжку его плаща и форму солдат. Я смотрела на знамёна, пока отдельные догадки не сложились в одну невозможную картину. Герцог Аларик — его дядя. Отец с самым высоким положением при дворе. Государственный совет на семейной свадьбе. Люди, готовые опуститься на колено. Корона над волчьей головой.

Рейнар заговорил прежде, чем я задала вопрос.

— Мой отец — Ричард Вулфскар, король Нордвейна.

Колёса грохотали по каменной дороге. Снаружи звенела упряжь, перекликались всадники. Внутри стало так тихо, что я слышала собственное дыхание.

— А ты? — спросила я, хотя уже знала ответ.

Он повернулся ко мне всем телом.

— Рейнар Эдмунд Вулфскар. Наследный принц Нордвейна.

Я смотрела на мужчину, которого нашла окровавленным на пороге. На охотника, рубившего дрова без рубашки. На хозяина Эшворта, способного заставить замолчать целый зал. На жениха, доверившего мне гарнитур своей матери и просившего руки под омелой.

Все эти люди были одним человеком. Но одну часть он намеренно оставлял в тени.

— Ты принц.

— Да.

— Единственный наследник?

— Да.

— А Аларик?

— Младший брат отца. Второй в очереди.

От последних слов по спине прошёл холод. Перстень. Восковая печать. Спешка герцога.

— Почему ты не сказал раньше?

Рейнар не отвёл взгляда.

— Сначала потому, что не знал, кому могу доверять после покушения. Потом потому, что впервые встретил женщину, смотревшую на меня без титула. Ты спорила с охотником, лечила раненого, сердилась на мужчину. Я хотел сохранить это как можно дольше.

Я отвернулась к окну.

Столица приближалась. Уже различались башни главного дворца на возвышенности, мосты через реку и десятки флагов. Где-то там жил король — отец моего жениха. Там меня ожидали суд, родственники и возвращение имени. А ещё целое королевство однажды должно было назвать меня женой наследника.

Мне хотелось приказать остановить карету. Выйти, вдохнуть холодный воздух и подумать без стука колёс. Но снаружи двигались солдаты, позади ехали Клара и сундуки, впереди открывались ворота. Бежать было некуда.

И я больше не хотела убегать.

— Есть ещё тайна, — сказала я.

Рейнар побледнел.

— Есть. Если открою её сейчас, ты не сможешь решить, остаёшься рядом по любви или из страха за мою жизнь.

Это было почти признание. Слишком страшное, чтобы понять его полностью.

— Твоя жизнь зависит от меня?

Рейнар закрыл глаза на мгновение.

— Элиза, пожалуйста. Дай мне один вечер. Я расскажу во дворце, когда мы останемся одни. Без дороги, охраны и ворот за окном. Всю правду.

Передо мной сидел мужчина, который боялся не разоблачения, а жалости любимой женщины. Карета замедлилась.

Перед главными воротами выстроилась городская стража. Трубы подали протяжный сигнал. Люди по обе стороны дороги остановились. Мужчины сняли шляпы, женщины склонились, солдаты разом опустились на одно колено.

Капитан у ворот вскинул жезл.

— Открыть королевский проезд! Его Высочество наследный принц Рейнар Вулфскар вернулся в столицу!

Тяжёлые створки начали расходиться. За ними лежал город, в котором мой жених принадлежал уже не только себе. Рейнар протянул руку. Я посмотрела на его ладонь. Потом вложила в неё свою.

Столица встретила меня колокольным звоном, грязным снегом и тысячами людей, желавших увидеть возвращение наследного принца.

Пока карета ехала от Северных ворот к дворцу, я почти не замечала города. За окном проплывали каменные дома, лавки под пёстрыми навесами, площади с фонтанами, мосты и церкви. Торговцы прижимали шляпы к груди, женщины поднимали детей повыше, ученики высыпали из мастерских. На балконах развевались синие полотнища с коронованным волком. Люди кланялись Рейнару. Он сидел рядом, держа мою руку.

После объявления у ворот мы почти не разговаривали. Не потому, что говорить было не о чем. Напротив, вопросов стало столько, что ни один не умещался в обычную фразу. Я пыталась соединить Рейнара, которого знала, с будущим королём, которого приветствовал город. Получался всё тот же человек: слишком прямой в плечах, слишком спокойный снаружи и напряжённый настолько, что большой палец уже оставил красный след на моей перчатке.

— Ты делаешь мне больно, — сказала я.

Рейнар сразу разжал пальцы.

— Прости.

— Я не просила отпустить.

Он снова взял мою руку, теперь осторожнее.

— Ты молчишь.

— Смотрю на твоё королевство.

Рейнар повернулся к окну. На площади перед зданием суда толпа расступалась перед охраной. Кто-то выкрикнул его имя. Остальные подхватили, и на несколько мгновений улица наполнилась единым гулом.

Дворец стоял на высоком холме над рекой. За первой стеной располагались казармы, конюшни и служебные дворы, за второй — сады и жилые корпуса. Главный фасад поднимался на четыре этажа, светлый камень казался голубоватым на зимнем солнце. По обе стороны широкой лестницы лежали каменные волки. Над входом развевался королевский штандарт.

На ступенях нас ожидали придворные.

Карета остановилась. Лакей распахнул дверцу, Рейнар вышел первым. Шум площади остался за стенами, но во дворе выстроились десятки людей: министры, офицеры, дамы в мехах, слуги в синей ливрее. Все одновременно склонились.

Я осталась внутри на одно лишнее мгновение.

Рейнар протянул руку.

— Элиза.

В его голосе не было приказа. Я вложила ладонь в его руку и вышла. Шёпот прокатился по двору. Среди первых лиц стоял Аларик. Он приветствовал племянника официальным поклоном, затем повернулся ко мне.

— Добро пожаловать в столицу, госпожа Роузвуд.

На правой руке герцога не было перстня. Вместо него он надел тонкое золотое кольцо без печати. Я задержала взгляд лишь на мгновение.

— Благодарю, ваша светлость. Вы добрались удивительно быстро.

— Королевские дороги становятся короче, когда в конце ожидают важные дела.

Его улыбка была безупречной. Я ответила такой же.

К нам подошёл высокий седой мужчина в тёмно-синем камзоле. Его лицо показалось знакомым, хотя прежде мы не встречались. Те же голубые глаза, что у Рейнара, тот же тяжёлый взгляд, только волосы стали почти белыми, а годы и усталость глубоко легли возле рта. Двор снова склонился.

— Элиза, это мой отец и король Ричард, — сказал Рейнар.

— Ты стал ещё упрямее, — сказал король.

— Это единственное, что ты замечаешь после четырёх месяцев разлуки?

— Ещё ты привёз невесту и заставил половину совета проиграть мне деньги. Аларик уверял, что прежде замёрзнет море.

— Я говорил о добровольной женитьбе, — вмешался герцог. — Не о рождественском помрачении рассудка.

Ричард шагнул вперёд и обнял сына. Коротко, крепко, без придворной церемонности. Рейнар ответил не сразу, но затем положил руку отцу на спину.

— Рад, что ты жив, — произнёс король так тихо, что услышали только стоявшие рядом.

— Я тоже.

Ричард отстранился и посмотрел на меня. Под его взглядом хотелось выпрямиться ещё сильнее, хотя спина и без того болела от напряжения.

— Элиза Роузвуд, — сказал он. — Женщина, спасшая моего сына. Прекрасно. Значит, слухи правдивы. Добро пожаловать. Сегодня вы моя гостья. Завтра, если документы подтвердятся, двор узнает другое имя.

Он уже знал. Аларик выполнил обещание и рассказал королю о Розвудах раньше нашего приезда.

— Бумаги находятся у меня, ваше величество.

— Отдадите их хранителю печатей после отдыха. Не на лестнице и не перед людьми, которые уже готовы превратить каждое слово в десять новых слухов.

Король посмотрел на придворных. Несколько дам поспешно сделали вид, что обсуждают погоду.

— Ужин в восемь, — продолжил Ричард. — До этого оставляю вас в покое. Рейнар, не позволяй совету поймать себя в коридоре. Они четыре месяца копили бумаги и жаждут мести.

— Сегодня не позволю.

Рейнар посмотрел на меня. Он помнил обещание.

Мои покои находились в южном крыле и состояли из спальни, гостиной, уборной и маленького кабинета. Стены обтянули тканью цвета слоновой кости, мебель была светлой, на окнах висели голубые занавеси. В камине уже горел огонь. На столах стояли вазы с белыми розами, хотя за окнами лежал январский снег.

— Их принесли из королевской оранжереи, — сообщила старшая горничная, делая реверанс. — Его Высочество распорядился.

Слуги внесли сундуки. Третий поставили возле гардеробной с таким уважением, будто он действительно содержал государственную тайну. Клара ходила по комнатам, открывала шкафы, проверяла воду и постепенно бледнела от количества прислуги.

— Здесь три горничные только для белья, — прошептала она, когда дверь закрылась. — Ещё две отвечают за огонь. Отдельная женщина принесла мыло. Как можно целый день отвечать за мыло?

— С большим достоинством.

— А если я что-нибудь сделаю сама, меня выгонят?

— Тогда будем изгнаны вместе. Я уже умею разводить огонь без специальной женщины.

Клара улыбнулась, но всё ещё выглядела испуганной. Я чувствовала себя не лучше. Снять дорожное платье не успели. В дверь постучали, и вошёл Рейнар. Теперь перед ним не склонялись и не объявляли титул. Он закрыл дверь, остался у порога и посмотрел на Клару.

— Оставь нас, пожалуйста.

Девушка перевела взгляд на меня. Только после моего кивка сделала реверанс и вышла в гардеробную, забрав с собой остальных служанок. Мы остались одни.

Рейнар не подошёл. На фоне светлой двери чёрный камзол делал его особенно высоким и чужим. Фамильное кольцо блестело на пальце, серебряная волчья застёжка — у горла. Наследный принц вернулся во дворец.

Мой Рейнар остался где-то в карете. Он снял меч, положил на стол, расстегнул застёжку плаща. Движения были медленными, словно Рейнар готовился не к разговору, а к тяжёлой операции.

— Сначала я должен сказать, что дар лютоволка не является проклятием. Он передаётся в семье по крови. Не каждому, иногда через поколение. Я родился таким. Проклятие появилось позже. Когда мне исполнилось двадцать.

— Что ты сделал?

Он посмотрел в огонь.

— Возвращался с войны. Мы преследовали отряд мятежников, разоривших несколько деревень. Среди пленных оказалась молодая женщина. Я счёл её сообщницей и приказал оставить за воротами крепости вместе с остальными, хотя она просила впустить ребёнка. Ночь была морозной. Утром ребёнок умер.

Слова прозвучали без попытки смягчить вину.

— Женщина была феей?

— Нет. Обычной матерью. Фея Дикой Розы появилась позже, когда мы хоронили погибших. Сказала, что сердце, не различающее приказ и милосердие, однажды станет таким же холодным, как та ночь.

Я подошла ближе.

— Ребёнка можно было спасти?

— Да. Я мог впустить хотя бы детей. Мог проверить каждого пленного. Мог выслушать лекаря. Вместо этого решил, что усталость и порядок важнее чужой жизни.

На его лице не было прежней холодности. Только вина, которую он носил девять лет и не позволял никому облегчить.

— Что сказала фея?

Рейнар медленно вдохнул.

— К тридцати годам сердце застынет окончательно. Я умру. Снять проклятие может любовь, которой не нужны моё лицо, положение или власть. Но этого недостаточно. Я сам должен полюбить настолько, чтобы добровольно отдать жизнь за любимую, не зная, спасёт ли жертва меня.

Комната осталась прежней. В камине треснуло полено, за окном проехала карета, в коридоре прошли слуги. Только мир больше не был прежним.

— Когда тебе исполнится тридцать?

— В апреле.

Четыре месяца. Я вспомнила все его слова о времени, приступы, страх Аларика, поиски женщин и долгие проверки. Вспомнила холодную спальню в Эшворте и то, как под моей ладонью сердце начинало биться ровнее.

— Первые пять лет я искал ту, которая могла бы полюбить меня. Устраивал встречи, балы, поездки. Скрывал титул — ненадолго, потому что его всегда узнавали. Проверял подарками, деньгами, обещаниями. Женщины отвечали на то, что я сам им показывал. Потом я решил, что любви не существует, и перестал искать её. Сесилия появилась уже после.

— И со мной поступил так же.

Рейнар наконец посмотрел на меня.

— Да. Ты не обязана прощать это из-за проклятия. Оно объясняет страх, но не оправдывает жестокость.

Я молчала. Он говорил именно то, что должен был сказать, и от этого было не легче. Рейнар отошёл от камина и остановился передо мной. Отступать дальше он явно не собирался.

— Теперь ты знаешь всё: о титуле, сроке, женщинах, фее и моей вине. На рождественском балу ты согласилась выйти за Рейнара Вулфскара, не зная половины правды.

— Я хочу стать женой мужчины, которого знала в лесном доме, в Эшворте и сегодня. К несчастью, все трое оказались тобой.

— Значит, придётся терпеть всех троих.

Он поцеловал меня — не осторожно и не робко, а с тем сдерживаемым голодом, который всё это время прятался за его неподвижностью. Рейнар прижал меня так крепко, что стало трудно дышать, и только тогда я почувствовала, как напряжение покидает его сильное тело.

— Я не дам тебе пожалеть об ответе, — сказал он, оторвавшись от моих губ.

— Постарайся. Я умею напоминать о невыполненных обещаниях.

Он рассмеялся глухо, почти беззвучно. Я положила ладонь на его грудь. Сердце было тёплым.

— И никаких новых тайн.

— Никаких.

Я подняла лицо. Рейнар поцеловал меня медленно и бережно. В этом поцелуе не было просьбы спасти, обещания вечности или попытки забыть страх. Только двое людей, которые наконец стояли друг перед другом без последней лжи.

Когда он отстранился, за дверью раздался осторожный стук.

— Ваше Высочество, — произнёс незнакомый мужской голос. — Хранитель печатей ожидает госпожу Роузвуд с документами.

Рейнар прижался лбом к моему.

— Началось.

Я сняла с его плеча невидимую нитку и поправила ворот.

— Тогда пойдём возвращать моё имя.

Хранитель печатей оказался маленьким сухим человеком по имени сэр Олден Вейл. Его кабинет находился в старом крыле дворца, куда не проникало зимнее солнце. Вдоль стен стояли шкафы с железными дверцами, на столах громоздились книги записей, а воздух пах пылью, кожей и сургучом.

Сэр Олден не поклонился Рейнару ниже положенного и не проявил ко мне ни любопытства, ни сочувствия. Он надел очки, приказал разложить бумаги по датам и начал проверку. Рейнар сел возле окна. Я заняла стул напротив хранителя.

— Ваше Высочество может не присутствовать, — заметил сэр Олден, рассматривая свидетельство о рождении на свет.

— Может, — согласился Рейнар.

И остался на месте. Хранитель проверял бумагу, водяные знаки, подписи и остатки печатей. Сравнивал письма отца с копиями, найденными в королевском архиве. Несколько раз вызывал помощника, требовал принести нужную книгу и сердился, когда тот возвращался недостаточно быстро.

— Этот брачный договор подлинный, — произнёс он наконец. — Пергамент изготовлен королевской мастерской, пошлина уплачена в год заключения брака, подпись судьи совпадает. Но он подтверждает только союз ваших родителей, не вашу личность.

— Для этого есть свидетельство.

— Свидетельство могло принадлежать погибшей девочке.

Вопрос прозвучал холодно, но справедливо.

— Как вы докажете, что не нашли бумаги и не воспользовались чужой историей?

Рейнар подался вперёд. Я остановила его взглядом. Это было моё имя. Значит, отвечать следовало мне.

— Я помню дом Розвудов, хотя мне было десять, когда Нора увезла меня. В западной детской на оконной раме вырезана буква «Э». Я сделала её ножом для фруктов и свалила вину на сына садовника. В семейной часовне за третьей доской возле алтаря спрятана жестяная лошадка моего отца. Он играл ею в детстве и однажды показал мне тайник. В библиотеке есть потайной шкаф за атласом морей. Мать хранила там письма, которые не хотел видеть дед.

Перо хранителя остановилось.

— О тайном шкафе упоминалось в описи после смерти леди Амалии. Он оказался пуст.

— Потому что Нора забрала письма. Они лежат перед вами.

Сэр Олден посмотрел на перевязанный шёлковой лентой свёрток.

— Кто ещё знал о тайнике?

— Мать, отец, Нора и, возможно, человек, писавший эти письма.

— Вы знаете, кто?

— Нет. Маменька никогда не позволяла читать чужую переписку.

Он задал десятки вопросов. Как выглядела спальня матери. Какая песня играла на музыкальной шкатулке. Кто преподавал мне чтение. На какой ноге хромал старый управляющий. Я отвечала не на всё. Некоторые воспоминания исчезли, другие смешались с годами жизни в лесу. Когда не знала, говорила прямо. Сэр Олден отмечал и ответы, и отказы.

Затем раскрыл медальон.

— Этот портрет леди Амалии написан придворным миниатюристом Лоренсом Гейлом. Подпись спрятана под оправой. Копий существовало три. Одна принадлежала супругу, одна — матери леди Амалии, третья оставалась у художника. Все считались утраченными.

— Медальон был у Норы.

— Она готовилась к бегству заранее, — заключил хранитель.

Мысль причинила неожиданную боль. Маменька не просто схватила ребёнка в ночь опасности. Она собирала бумаги, письма, портреты. Возможно, понимала угрозу задолго до смерти родителей и молчала, чтобы не пугать меня.

— Когда будет решение? — спросила я.

— После проверки архивов, осмотра дома и опроса живых свидетелей. По обычному порядку — через несколько месяцев.

Рейнар поднялся.

— Это не обычное дело. Наследнице угрожали убийством.

— Именно поэтому спешка опасна, ваше высочество. Если объявить госпожу Мур Розвуд до проверки, каждый последующий вопрос назовут попыткой короны скрыть ошибку.

Рейнар хотел возразить. Я коснулась его руки.

— Сэр Олден прав.

Он посмотрел на меня с недовольством.

— Тебе придётся оставаться без защиты имени.

— Я прожила без неё десять лет. Несколько недель выдержу.

Хранитель снял очки.

— Возможно, недель не потребуется. В дворцовом архиве сохранилась книга крещений королевской часовни. Если запись совпадёт с бумагами, а свидетели подтвердят хотя бы часть показаний, его величество сможет издать временный акт о признании личности. Имущественный спор продолжится отдельно.

— Когда получите книгу? — спросил Рейнар.

— Когда архивариус вернётся после праздников.

— Где он живёт?

— Ваше Высочество…

— Где?

Сэр Олден назвал улицу.

Через десять минут один из королевских курьеров отправился за архивариусом. Рейнар утверждал, что не вмешивался в решение, а лишь ускорил возвращение чиновника к обязанностям. Я не стала спорить. Иногда положение наследного принца имело практическую пользу.

На ужин мы опоздали.

Король Ричард собрал небольшую компанию в личной столовой: Аларика, двух министров, начальника дворцовой охраны и придворного врача. Последним оказался Джулиан Мерсер.

Увидев его, я остановилась у двери. Доктор поднялся. На нём был строгий серый камзол, волосы аккуратно зачёсаны, лицо казалось утомлённым. Он поклонился мне без прежней теплоты, но и без открытой обиды.

— Госпожа Мур. Поздравляю с помолвкой.

Рейнар положил ладонь мне на спину.

— Доктор Мерсер временно помогает моему лекарю, — объяснил король, заметив напряжение. — Старик сломал руку и теперь способен только отдавать распоряжения. В этом, впрочем, он всегда был особенно хорош.

— Не знала, что вы служите при дворе, — сказала я Джулиану.

— Учился здесь несколько лет, — ответил он ровно. — Его светлость герцог Блэкмор вспомнил об этом и рекомендовал меня его величеству.

Аларик пригубил вино.

— Хороших врачей всегда не хватает. Особенно тех, кто знаком с северными болезнями.

Рейнар не сел.

— Письма, — произнёс он, глядя на дядю. — Мерсер отправлял отчёты после каждого осмотра. Чёрный сургуч, всадники без знаков, никаких адресов. Они предназначались тебе?

За столом стало тихо. Джулиан опустил взгляд к своей тарелке. Аларик поставил бокал.

— Мне.

— Ты приказал следить за мной?

— Я приказал врачу сообщать, как заживают раны человека, едва не погибшего при странной охоте. Ты запретил своему лекарю покидать Эшворт и отказывался отвечать на вопросы. Мне оставалось ждать или найти другой источник сведений.

— Можно было написать прямо.

— Чтобы письмо о приступах наследного принца читали на каждой почтовой станции? Поэтому Мерсер пользовался моими курьерами и не ставил адрес.

Объяснение складывалось слишком хорошо. Тайные письма, серые плащи, подробные расспросы о скорости восстановления — всё получало разумную причину.

— Почему вы не сказали мне? — спросила я Джулиана.

Он поднял глаза. В них было усталое достоинство человека, вынужденного хранить чужую тайну.

— Его светлость требовал молчания. Я не имел права раскрывать состояние Рейнара, пока он сам скрывал от вас проклятие.

Это тоже было правдоподобно. И всё-таки память вернула его слова в саду: некоторые тайны защищают людей. Тогда Джулиан смотрел не как врач, отчитывающийся о пациенте. Он боялся.

Рейнар медленно сел, но напряжение не исчезло.

— В следующий раз, Аларик, найди способ тревожиться без шпионажа.

— В следующий раз постарайся не пропадать после встречи с медведем.

Он не посмотрел на Джулиана. Доктор тоже не повернул головы в его сторону. Если бы я не видела письма Мерсера и не знала о восковой печати, их равнодушие показалось бы естественным.

Рейнар отодвинул для меня стул. Разговор перешёл к дороге, охоте и Эшворту. Ричард расспрашивал о лазарете, новом меню и рождественском празднике. Узнав о свёкле, которую виконтесса Кроуфорд дважды назвала кормом для коз, потребовал подать такое же блюдо завтра.

— Ваш повар меня возненавидит, — предупредила я.

— Он ненавидит всех, кто меняет меню. Это поддерживает в нём постоянство.

Король был не таким, каким я представляла монарха. Он не говорил загадками, не ждал поклонов после каждой фразы и ел хлеб руками, когда думал, что камердинер не смотрит. Но усталость действительно лежала на нём тяжело. Иногда Ричард замолкал посреди разговора, прикрывал глаза и растирал виски. Джулиан внимательно следил за бокалом возле его руки.

Когда лакей собирался долить вина, доктор остановил его.

— Не больше одного бокала, ваше величество.

— Мой собственный стол захвачен лекарями.

— Зато королевство получит вас утром с ясной головой.

Джулиан говорил уверенно и профессионально. Я сама могла бы дать такой совет. Именно это тревожило: опасный человек редко выглядит опасным там, где умеет быть полезным.

После десерта король попросил мужчин остаться, а мне предложил пройти с ним в соседнюю библиотеку. Рейнар нахмурился, но не возразил. Ричард заметил. Библиотека оказалась тёплой и тесной. Книги заполняли стены до потолка, возле камина стояли два потёртых кресла. Ричард не сел сразу. Он подошёл к портрету молодой женщины в белом платье.

Я узнала леди Элеонору.

— Рейнар рассказал о проклятии? — спросил король.

— Да.

— Наконец-то. Видел, как сын годами превращал поиск любви в военную кампанию, а затем обвинял женщин в том, что они не выдерживали осады. Пытался вмешаться. Только сделал хуже.

Ричард опустился в кресло и указал на второе.

— Вы боитесь, что я останусь из жалости? — спросила я.

— Боюсь, что мы все превратим вас в лекарство и забудем спросить, хотите ли вы такой жизни. Я уже однажды не сумел защитить человека, которого любил, от требований короны.

Он посмотрел на портрет.

— Элеонора?

— Она была больна после рождения Рейнара. Лекари советовали уехать к морю, оставить двор и обязанности хотя бы на год. Я всё откладывал. Заседание, война, договор. Думал, весной станет легче. Весной её не стало.

Молчание наполнилось потрескиванием огня.

— Рейнар считает, что вы любили работу больше семьи.

— Иногда я тоже так считаю. — Король устало улыбнулся. — Не оправдывайте меня перед ним. Мы должны поговорить сами, пока ещё можем.

Последние слова напомнили о его утомлении.

— Джулиан давно вас лечит?

— Третий день. Аларик привёз его из северного поместья и рекомендовал как способного молодого врача. Почему спрашиваете?

Я могла рассказать о письмах без адреса, слишком подробных вопросах, встрече на дороге и подозрении Рейнара. Но тогда пришлось бы объяснить связь с Алариком, не имея доказательств. Джулиан пока не сделал королю ничего дурного. Обвинение лишь заставило бы его стать осторожнее.

— Он ухаживал за мной в Эшворте, — ответила я. — Наше расставание прошло неловко. Рейнар объявил меня невестой прежде, чем сделал предложение.

Король рассмеялся, затем закашлялся. Кашель был сухим и недолгим. Я машинально отметила бледность губ, дрожание пальцев и лёгкую припухлость под глазами.

— Простуда? — спросила я.

— Так говорит Мерсер.

— Позволите завтра осмотреть вас?

Ричард посмотрел с любопытством.

— Не доверяете придворному врачу?

— Доверяю наблюдениям нескольких врачей больше одного мнения.

— Разумно. Тогда будут ждать вас после завтрака.

Он поднялся и протянул руку.

— Пойдёмте. Иначе Рейнар решит, что я пытаюсь расстроить помолвку.

На следующее утро король действительно позволил себя осмотреть.

Он принял меня в небольшой комнате рядом со спальней, без министров и знаков власти. На нём был тёплый домашний халат, седые волосы не успели уложить, возле локтя стоял недопитый кофе. Ричард выглядел не монархом, а упрямым пожилым человеком, которого слуги безуспешно пытались заставить отдыхать.

Я послушала дыхание, проверила пульс, осмотрела горло и глаза. Простуда почти прошла. Сердце билось ровно, хотя несколько медленнее, чем ожидалось. Утомление объяснялось недосыпом, тяжёлой пищей и привычкой проводить по десять часов за письменным столом.

— Значит, я здоров, — заключил король.

— Значит, вы ещё не больны настолько, чтобы испугаться собственных привычек.

— Вы разговариваете со всеми пациентами подобным образом?

— Только с теми, кто слышит вежливые советы и продолжает делать по-своему.

Ричард усмехнулся. На столике возле кровати стоял небольшой флакон тёмного стекла.

— Что это?

— Новый укрепляющий состав Мерсера. Он велел принимать по двадцать капель утром.

Пробка ещё была запечатана. Я открыла флакон и осторожно вдохнула запах. Горечавка, боярышник, немного мяты и ещё одна горькая нота, слишком слабая, чтобы определить её без пробы. Обычный сердечный настой мог пахнуть именно так.

— Вы уже принимали?

— Нет. Решил сначала дать вам возможность поспорить с коллегой.

— Не стану спорить без оснований. Но начинайте с десяти капель. Если появятся тошнота, слабость или тяжесть в голове, прекратите и позовите меня.

— Мерсер назначил двадцать.

— Тогда можете выпить двадцать и не жаловаться, если проведёте день в постели.

Король посмотрел на флакон, затем на меня.

— Десять, — согласился он. — Рейнар действительно выбрал страшную женщину.

Я снова закрыла пробку. Настой не показался опасным, но мысль переписать состав не отпускала. Позже я собиралась попросить Джулиана назвать точные пропорции. Этого разговора у нас так и не случилось.

Архивариуса привезли во дворец глубокой ночью вместе с книгой крещений, дорожным одеялом и совершенно испорченным настроением.

К девяти утра он уже сидел в кабинете сэра Олдена, пил третью чашку кофе и доказывал, что королевские наследники должны возвращать имена исключительно в рабочие дни. Перед ним лежала огромная книга в потёртом кожаном переплёте. Запись нашли на сто восемьдесят второй странице.

«Элиза Марианна, дочь лорда Эдмунда Розвуда и законной супруги его Амалии, урождённой Вэрн».

Ниже стояли дата, подпись священника, имена крёстных и оттиск той же дикой розы, что украшала медальон. На полях мать собственной рукой приписала: «Кричала громче колоколов. Значит, будет жить».

Я перечитала слова несколько раз. От матери осталось так мало. Портрет, письма, обрывочные воспоминания и одна шутливая строка возле моего имени. В ней было больше жизни, чем во всех официальных печатях.

— Почерк совпадает, — сказал сэр Олден, сравнивая запись с письмом Амалии. — Чернила соответствуют году. Страницу не заменяли.

— Этого достаточно? — спросил Рейнар.

— Для окончательного решения об имуществе — нет. Для временного признания личности короной — да, если его величество готов принять риск.

— Готов, — произнёс король от двери.

Он вошёл без свиты, сопровождаемый только Алариком. Герцог держал папку с родословными и старую карту земель Розвудов.

— Совет предупреждает о возражениях боковых наследников, — сказал Аларик. — Трое уже направили представителей. Если объявить имя сегодня, к вечеру они потребуют отдельного разбирательства.

— Пусть требуют, — ответил Ричард. — Земли до решения останутся под управлением короны. Никому ничего не передаём и не отнимаем. Возвращаем женщине имя, которое у неё отняли без суда.

Аларик положил папку на стол.

— Я подготовил перечень владений и владельцев. Это ускорит проверку.

Он помогал. Быстро, точно, будто возвращение Розвудов действительно заботило его больше политических последствий. На правой руке по-прежнему не было печати.

— Ваш перстень потерялся в дороге? — спросила я, пока сэр Олден показывал королю запись.

Аларик посмотрел на тонкое золотое кольцо.

— Треснула оправа. Отдал ювелиру.

— Жаль. Печать была необычной.

— Обычный герб Блэкмора.

— Мне запомнился обломанный шип.

Его лицо не изменилось.

— У вас прекрасная память, леди Элиза.

Он впервые назвал меня так, хотя король ещё не подписал акт.

— Память помогла дожить до этой комнаты.

— Надеюсь, при дворе она послужит вам не хуже.

Разговор можно было принять за любезность. Только мы двое услышали предупреждение. Рейнар поднял голову от книги. Я улыбнулась ему и не стала объяснять. Пока у меня оставались лишь совпадение на воске, исчезнувший перстень и собственное чувство опасности.

Временный акт составили к полудню. Я подписала его именем Элизы Марианны Розвуд. Рука дрогнула на середине фамилии. Слишком много лет она существовала только в тайных бумагах. Король поставил подпись следом и прижал печать к синему воску.

— С этого мгновения корона признаёт вас дочерью Эдмунда и Амалии Розвуд, — произнёс он. — Право на владения будет рассмотрено судом отдельно. До решения вы находитесь под моей защитой.

— Благодарю, ваше величество.

Я думала, что почувствую торжество. Вместо этого пришло тихое облегчение. Будто дверь, которую десять лет держали закрытой, наконец поддалась, а за ней обнаружился не утраченный дворец, а просто комната детства. Рейнар не поздравил словами. Взял мою руку и поцеловал.

— Добро пожаловать, Элиза Розвуд, — сказал он.

В его устах настоящее имя снова прозвучало как дом.

— Теперь последнее препятствие устранено, — произнёс король.

Я повернулась к нему. Ричард закрыл папку с актом и посмотрел на сына.

— Наследник престола не может месяцами оставаться помолвленным с женщиной, чьё имя уже вызвало спор между десятком родов. До завтрашнего утра двор наполнится требованиями отсрочить брак, проверить ещё одну печать и выслушать ещё одного мнимого родственника. Я не намерен давать им время.

— И я не намерен, — ответил Рейнар.

Мужчины поняли друг друга раньше меня.

— Что именно вы решили? — спросила я.

Рейнар повернулся ко мне, всё ещё удерживая мою руку.

— Мы поженимся сегодня вечером.

— Сегодня?

— Ты дважды сказала, что выйдешь за меня: в Эшворте и после того, как узнала о короне и проклятии. Третьего согласия мне не требуется.

— Для королевской свадьбы обычно готовятся дольше нескольких часов.

— Для королевской свадьбы обычно невесту не прячут десять лет, жениха не пытаются убить на охоте, а короля не окружают люди, заинтересованные в отсрочке, — сухо заметил Ричард. — Архиепископ находится во дворце. Галерея приготовлена к вечернему приёму. Свидетелей больше, чем нужно. Остальное — ткани, цветы и придворная суета.

Я посмотрела на Рейнара.

— Ты уже всё решил.

— Решил жениться на тебе ещё до Рождества. Сегодня изменилось только время.

Властность в его голосе должна была возмутить. Однако Рейнар не присваивал моё согласие — он уже получил его и теперь принимал решение, которого требовали его положение и моя безопасность.

— Хорошо, — ответила я. — Сегодня.

— Разумно, — одобрил король. — Наконец-то в этой семье появился человек, способный быстро договориться с Рейнаром.

К вечеру о решении короля знал весь дворец.

Клара обнаружила это раньше меня. Пять дам прислали визитные карточки, три — цветы, две — приглашения на чай. Неизвестный поклонник подарил книгу о лечебных растениях с настолько дорогим переплётом, что я побоялась открывать её без перчаток. Представитель боковых наследников Розвудов направил письмо, в котором выражал радость по поводу моего чудесного возвращения и на четырёх страницах объяснял, почему оно не даёт права ни на один акр земли.

— Сохраните, — велела я Кларе. — Когда закончится бумага для растопки, пригодится.

Свадьбу и официальное представление назначили на семь часов вечера. Королевский двор отреагировал на новость так, словно по галереям пустили лису: камеристки бегали с коробками, лакеи тащили цветы, церемониймейстер требовал найти музыкантов, а архиепископ спорил с секретарём о форме сокращённого обряда.

Мадам Делакруа появилась в моих комнатах через полчаса и привезла платье, которое готовила для будущего столичного представления. Узнав, что представление превратилось в свадьбу, она побледнела, потребовала иголки, ещё четырёх швей и заявила, что спасёт честь своего салона, даже если придётся зашивать невесту прямо перед алтарём.

Основой служил тяжёлый шёлк цвета тёплой слоновой кости. Лиф и верхняя юбка были расшиты золотыми ветвями и небольшими голубыми цветами, а из-под светлых складок ниспадало глубокое синее полотнище, похожее на ночное небо. По нему серебром и золотом тянулись розовые стебли. Длинные прозрачные рукава расходились от плеч мягкими волнами, шлейф ложился по полу двумя цветами — светом дома Розвудов и синим цветом королевской семьи.

— Молодой господин выбирал ткани, — объяснила Клара, помогая мадам закрепить последнюю складку. — Он сказал, что если платье понадобится внезапно, всё должно быть готово.

— Он заранее предполагал внезапную свадьбу?

— Полагаю, молодой господин заранее предполагает всё, что желает получить.

Клара уложила волосы в низкий узел, оставив несколько волнистых прядей у лица. Вместо тяжёлой короны закрепила тонкий золотой обод с жемчугом. Медальон впервые не пришлось прятать: серебряная роза легла на открытую часть груди. Кольцо Элеоноры осталось на левой руке; рядом с ним через несколько часов должно было появиться венчальное.

— Теперь вы действительно выглядите как принцесса, — прошептала Клара.

— Я ещё не успела привыкнуть быть леди.

— Привыкнете после свадьбы.

Рейнар ждал в гостиной. На нём был чёрный парадный мундир наследного принца, серебряная перевязь и только одна награда — знак волка дома Вулфскаров. Увидев меня, он замолчал. После платья морской богини на рождественском балу мне казалось, что сильнее удивить его невозможно. Ошиблась.

Его взгляд остановился на медальоне, прошёл по вышитым розам и вернулся к лицу. Он подошёл и протянул руку.

— Ты всё-таки приготовил свадебное платье заранее.

— Я приготовил возможность. Пользоваться ею решил король.

— Разумеется.

Рейнар протянул руку.

— Идём. Я слишком долго ждал женщину, которую полюблю. Больше ждать не намерен.

Мы вошли в Большую галерею вместе.

Она была длиннее главного зала Эшворта. Сводчатый потолок терялся в золотистом свете люстр, между окнами стояли мраморные колонны, вдоль стен тянулись портреты королей. Несколько сотен придворных образовали проход к возвышению, где ожидал Ричард.

Шёпот поднялся сразу. Церемониймейстер ударил жезлом о пол.

— Его Королевское Высочество наследный принц Рейнар Эдмунд Вулфскар и его невеста, леди Элиза Марианна Розвуд, законная дочь дома Розвудов и признанная наследница рода.

Моё имя прокатилось по галерее.

Мы остановились перед королём. Рейнар поклонился, я сделала реверанс. Когда выпрямилась, увидела сотни взглядов. Любопытных, недоверчивых, завистливых. Одни рассматривали платье, другие медальон, третьи пытались оценить стоимость земель, которых я ещё не получила.

Король объявил решение. Объяснил, что документы прошли предварительную проверку, имущественный спор будет рассмотрен отдельно, а любые попытки давления на меня до суда станут оскорблением короны.

Затем Ричард поднялся.

— Сегодня утром Нордвейн вернул имя последней наследнице Розвудов, — произнёс он. — Сегодня вечером королевская семья принимает её в свой дом. Мой сын и леди Элиза решили не откладывать то, что уже выбрали сердцем.

Я покосилась на Рейнара. О том, сколько именно в нашем решении принадлежало сердцу, а сколько государственной необходимости и его своенравию, король дипломатично умолчал. Архиепископ вышел к установленному перед троном алтарю. На серебряной чаше лежали два кольца. Рейнар подвёл меня ближе и развернул лицом к себе.

Сокращённый обряд не оказался коротким. Сначала прочли имена и родословные, затем спросили о добровольном согласии. Рейнар ответил первым — твёрдо, не отводя от меня глаз. Моё «да» прозвучало тише, но в полной тишине его услышал весь двор.

Когда пришло время клятв, Рейнар взял мою правую руку.

— Я беру тебя в жёны перед королём, законом и древней кровью моего дома, — произнёс он. — Буду защищать твою жизнь и имя, уважать твой разум и отвечать за решения, которые коснутся нашей семьи и королевства. Моё слово, моя сила и мой дом отныне принадлежат тебе так же, как ты принадлежишь мне.

Я повторила собственную клятву — хранить верность, говорить правду, не молчать из страха и оставаться рядом не из долга, а по любви. Рейнар надел на мой палец тонкое золотое кольцо. Я сделала то же самое, впервые увидев, как непривычно смотрится простой ободок на его большой руке со шрамами.

— Объявляю вас мужем и женой, — закончил архиепископ.

Рейнар не стал ждать дополнительного разрешения. Обнял меня за талию и поцеловал перед всем двором — уверенно, глубоко и совсем не так сдержанно, как ожидал архиепископ. Когда по галерее прокатились аплодисменты, я уже почти не слышала их. Церемониймейстер снова ударил жезлом.

— Его Королевское Высочество наследный принц Рейнар Эдмунд Вулфскар и её Королевское Высочество принцесса Элиза Марианна Вулфскар, урождённая Розвуд.

Новое имя прокатилось под сводами. На этот раз я не потеряла прежнее, а соединила его с выбранным будущим. После церемонии начались поздравления и вопросы, замаскированные под любезности.

— Как чудесно, что вы сохранили манеры вдали от общества, — пропела графиня Лэнгли, пожилая дама в платье цвета павлиньего пера. — Кормилица, должно быть, была необыкновенно образованна.

— Она умела читать, вести хозяйство, лечить людей и отличать доброжелательность от любопытства, — ответила я. — Мне ещё многому предстоит у неё научиться.

Графиня улыбнулась уже не так уверенно. Молодой лорд с узким лицом спросил, правда ли я зарабатывала лечением крестьян.

— Правда.

— И принимали их у себя дома?

— Иногда среди ночи. Болезни плохо понимают сословные различия.

— Но теперь вы, разумеется, оставите подобные занятия, ваше высочество.

Рейнар стоял рядом и молчал. Я чувствовала его напряжение, видела, как сжалась челюсть, но он позволил ответить самой.

— Почему? — спросила я. — Моё имя изменилось сегодня. Знания остались прежними.

Лорд не нашёлся с ответом.

Другие поздравления стали осторожнее. Кто-то искренне интересовался лечебными садами, кто-то вспоминал родителей, кто-то предлагал помощь с имуществом прежде, чем успевал узнать меня. Я выслушивала, отвечала и постепенно перестала чувствовать себя девочкой, случайно оказавшейся среди взрослых.

Эти люди знали придворные правила. Я знала, как выживать. Рейнар наклонился к моему уху.

— Напомни никогда не спорить с тобой перед полным залом.

— Ты уже пробовал без зала. Результат тот же.

В его глазах появилось тепло. Музыканты заняли места. Первый танец открывали новобрачные. Рейнар вывел меня в центр галереи, положил ладонь на талию и дождался первых тактов.

— Теперь все смотрят не на лесную целительницу, — сказал он.

— На наследницу с землями?

— На жену принца.

— А ты?

Рейнар повёл меня в танце.

— Я вижу женщину, которая заставила меня есть овсяную кашу и считает это нравственной победой.

— Значит, корона ничего не изменила.

— Я на это надеялся.

После первого танца меня пригласил пожилой посол Вальдена. Он говорил о климате, северных травах и своей больной пояснице, поэтому к концу музыки получил рецепт согревающей мази. Рейнар наблюдал с края зала, разговаривая с министром. Теперь я умела различать его ревность даже под выражением государственного внимания.

Когда посол проводил меня обратно, путь преградил Аларик. Герцог поклонился и протянул руку.

— Позволите третий танец, ваше высочество?

На пальце по-прежнему не было печати. Я посмотрела на Рейнара. Он не вмешался, только слегка нахмурился, словно сам не понимал причины тревоги. Отказ привлёк бы внимание всего двора. Согласие давало возможность задать вопросы.

Я вложила ладонь в руку Аларика.

— С удовольствием, ваша светлость.

Музыканты подняли смычки.

Третий танец оказался вальсом.

Аларик вывел меня в центр галереи уверенно, будто приглашение было простой любезностью, а не продолжением разговора, начавшегося возле восковой печати в Эшворте. Его ладонь легла поверх моей перчатки, другая остановилась на талии. Музыка поднялась под своды, пары пришли в движение, и придворный зал закружился золотом, шёлком и отражениями в высоких зеркалах.

Герцог танцевал безупречно. Не считал шаги, не смотрел под ноги и вёл так легко, что широкая юбка ни разу не задела соседнюю пару. Он улыбался знакомым, отвечал на поклоны и одновременно следил за мной с вниманием, не имевшим отношения к танцу.

— Вы держитесь лучше, чем многие женщины, выросшие при дворе, — заметил он.

— Маменька учила меня танцевать.

— В лесном доме?

— На кухне. Стол мешал поворотам, зато после него любой бальный зал кажется просторным.

— Нора Хейл всегда умела готовиться к невероятному.

— Она готовилась к тому, что однажды мне придётся вернуть имя.

— И выбрала для этого самый опасный момент.

Аларик развернул меня, пропуская мимо другую пару. Его тон оставался лёгким, почти участливым.

— Почему опасный?

— Потому что вы появились рядом с Рейнаром тогда, когда вокруг него снова начали умирать люди.

Слова прозвучали негромко. Улыбка герцога не изменилась. Со стороны мы выглядели родственниками, мирно беседующими на семейном празднике.

— Вы говорите о загонщиках?

— О них, о медведе, о пропавших егерях. Теперь в столице объявилась наследница состояния, способного содержать небольшую армию. Старая любовница Рейнара изгнана, придворный врач оскорблён, боковые наследники Розвудов теряют земли. Вы приобрели много врагов за короткое время.

— Любовницу изгнал Рейнар. Доктор оскорбил себя сам. Родственники получили земли после моей мнимой смерти. Не вижу причины брать на себя их решения.

— Двор редко интересуется справедливостью причин. Ему достаточно удобной связи.

— И какой вывод мне следует сделать?

— Быть осторожнее. Люди, потерявшие выгоду, непредсказуемы.

Это звучало как предупреждение. Даже как забота. Но рука на моей талии стала чуть твёрже, когда я упомянула чужие решения.

— Вы хотите помочь? — спросила я.

— Рейнар — мой племянник. Вы стали его женой. Разумеется.

— Тогда верните перстень и сравните печать с воском при нём.

Шаг герцога не сбился.

— Вы всё ещё думаете об этом совпадении.

— Ювелир уже починил оправу?

— Сегодня утром.

— Как удачно.

Аларик усмехнулся, словно я проявила милое упрямство.

— На королевском гербе десятки разновидностей волка. Печати копируют, ломают, крадут. Если вы намерены подозревать каждого владельца похожего перстня, к весне придётся арестовать половину двора.

— Я никого не подозреваю. Только задаю вопросы.

— Ваша кормилица научила вас и этому?

— Мужчины, скрывавшие правду, обеспечили достаточно упражнений.

Взгляд Аларика скользнул к Рейнару. Тот стоял возле короля и разговаривал с начальником охраны. Даже на расстоянии я видела напряжение в его плечах. Он наблюдал за нами при каждом удобном повороте.

— Рейнар рассказал о проклятии, — сказал герцог.

Это не было вопросом.

— Почему вы решили?

— Он смотрит спокойнее. А вы — тревожнее.

— Наблюдательность спасает жизнь, — напомнила я его собственные слова.

— Иногда губит душевный покой.

Музыка ускорилась. Мы сделали полный круг, прошли мимо королевского возвышения и снова оказались среди пар.

— Теперь вы понимаете, почему я следил за лечением племянника, — продолжил Аларик. — Почему требовал отчётов Мерсера и задавал вопросы о приступах.

— Понимаю объяснение.

— Но не верите.

— Вера не заменяет доказательств.

— Разумная женщина. — Он чуть склонился ко мне. — Именно поэтому советую не пытаться спасать Рейнара ценой собственной жизни. Проклятие делает людей суеверными. Они начинают видеть в каждом совпадении судьбу, в каждом поцелуе — обещание чуда. А потом совершают поступки, о которых жалеют.

— Вы девять лет помогали ему искать любовь.

— Помогал искать выход. Это не одно и то же.

В его голосе впервые прозвучала усталость.

— Вы не верите, что проклятие можно снять?

— Я верю в то, что видел. Каждый год холод становился сильнее. Каждая новая женщина приносила надежду, затем разочарование. Теперь появилась вы. Рейнар ожил, перестал слушать разум и готов положить королевство к вашим ногам.

— Я не просила королевство.

— Тем опаснее. Он не умеет останавливаться, когда чего-то желает.

— Вы говорите о нём как о неразумном мальчике.

— Для меня он иногда им остаётся.

Аларик повёл меня в новый поворот. На мгновение мы оказались возле открытой двери боковой галереи, где не было зрителей. Его лицо потеряло любезное выражение.

— Если вы действительно любите Рейнара, не позволяйте ему принимать решения из страха смерти. Он уже однажды едва не погиб, защищая чужого мальчишку, который всего лишь передал письмо. Даже в горячке требовал не трогать ребёнка. Таков мой племянник: сначала отдаёт приказ, потом готов умереть, исправляя последствия.

Я перестала слышать музыку.

«Не трогайте мальчика. Он передал письмо. Больше ничего».

Рейнар произнёс эти слова в моём доме на вторую ночь горячки. Я записала их на обороте старого счёта и спрятала в лечебнике. Не рассказывала Гидеону, Джулиану или Аларику. Даже с Рейнаром мы обсуждали подпругу, серый плащ и людей возле оврага, но не неизвестного мальчика. Он сам не помнил бреда.

Герцог не мог знать.

Если только не знал, какое письмо и какой ребёнок мерещились раненому.

Я заставила ноги продолжить движение.

— Какой мальчик? — спросила с нарочитым удивлением.

Аларик понял ошибку.

Всего на мгновение его пальцы сжались на моей талии. Потом вернулась улыбка.

— Рейнар рассказывал о военном курьере. Давняя история.

— Вы сказали, что это случилось во время охоты.

— Сказал, что он уже однажды едва не погиб. Не уточнял когда.

Ложь была гладкой. Почти безупречной.

Но я услышала первое предложение слишком хорошо.

Танец подходил к концу. Оставалось меньше минуты. Обвинять Аларика перед залом нельзя. Он отрицал бы, назвал ошибкой, потребовал доказательства. Перстень исчез, восковая пластинка находилась в кабинете Эшворта, слова горячки знала только я. Рейнар любил дядю и заслуживал услышать подозрение наедине, а не среди сотен любопытных людей.

— Вам нехорошо? — спросил Аларик участливо.

— Душно.

— После лесной жизни ко двору трудно привыкнуть.

— Привыкну.

Последний аккорд прозвучал под сводами. Я сделала реверанс.

— Благодарю за танец, ваша светлость.

— Надеюсь, совет оказался полезным.

— Несомненно. Теперь я гораздо лучше понимаю, чего следует опасаться.

Наши взгляды встретились.

Аларик склонился над моей рукой и не ответил.

Я повернулась к месту, где стоял Рейнар.

Его там не было.

Королевское возвышение тоже опустело. Посол, ещё недавно разговаривавший с Ричардом, теперь стоял возле секретарей и растерянно оглядывался. Рядом с пустым креслом остался только молодой адъютант. От него я узнала, что в последней фигуре танца королю внезапно стало дурно. Его величество покинул зал через боковую дверь, а Рейнар вместе с начальником охраны поспешил следом.

— Куда?

— В малую западную гостиную, ваше высочество. Она находится рядом с королевской библиотекой.

— Насколько серьёзно его состояние?

— Мне не сообщили. Начальник охраны просил не останавливать музыку, чтобы не тревожить гостей.

Я посмотрела на Аларика. Герцог уже беседовал с министром финансов, стоя спиной ко мне. Спокойный, безупречный, уверенный, что музыка заглушила опасную фразу.

Нужно было найти Рейнара.

Я прошла вдоль стены, стараясь не привлекать внимания. Дважды пришлось остановиться: одна дама желала поздравить с возвращением имени, пожилой лорд — представить сына. Я отвечала, улыбалась и считала секунды. Наконец добралась до боковой двери.

За ней начинался узкий коридор. Музыка сразу стала тише, свет — беднее. На стенах висели старые пейзажи, через одно окно тянуло холодом. В конце виднелась развилка.

— Малая западная гостиная? — спросила я у лакея с подносом.

Он указал направо.

— Через малую портретную галерею, ваща светлость. Потом вниз по лестнице.

Я пошла быстрее.

Дворец оказался лабиринтом. За портретной галереей обнаружились две лестницы, обе ведущие вниз. На одной горели свечи, другая была почти тёмной. Я выбрала освещённую и вскоре вышла к закрытой двери с двумя часовыми.

— Наследный принц здесь? — спросила я.

Солдаты переглянулись.

— Нет, ваша светлость. Это архив совета.

— Где малая западная гостиная?

— Этажом выше, возле королевской библиотеки.

Лакей намеренно направил меня не туда.

Я резко обернулась. Коридор позади был пуст.

— Найдите капитана дворцовой охраны, — приказала я часовому. — Передайте, что неизвестный слуга намеренно направляет гостей в закрытую часть дворца. И разыщите принца.

Солдат не двинулся.

— Немедленно.

Кольцо Рейнара и объявленное имя подействовали. Один часовой ушёл, второй предложил проводить меня обратно. Отказаться было бы разумно, но тогда Аларик получил бы время уничтожить следы или предупредить сообщников.

— Покажите дорогу к малой западной гостиной.

Мы поднялись по лестнице. Возле поворота навстречу выбежал паж.

— Сэр, вас зовёт капитан! У северной двери задержали человека с оружием.

Часовой остановился.

— Проводишь принцессу Элизу?

— Конечно.

Паж поклонился мне. Ему было лет пятнадцать, светлые волосы падали на глаза, на синем камзоле блестели серебряные пуговицы. Солдат ушёл. Мальчик повернул за угол.

— Сюда, миледи.

Я последовала за ним, но через несколько шагов заметила, что на его рукаве нет дворцового волка. Только следы сорванной вышивки. Камзол был форменным, однако принадлежал не ему.

— Стой.

Паж побежал. Я не стала преследовать. Развернулась к лестнице, но в этот момент из-за портьеры вышел мужчина в лакейской ливрее. Лицо закрывала чёрная полумаска. В руке он держал сложенную ткань. Я вдохнула прежде, чем успела остановиться. Сладковато-горький запах ударил в нос. Дурман, крепкий спирт и что-то смолистое, усиливавшее действие. Мужчина бросился ко мне. Я отступила и подняла юбку, намереваясь бежать. Второй схватил сзади за локти. Ткань прижалась к лицу. Я задержала дыхание и пнула первого в колено, запрокинула голову и попала затылком второму в подбородок. Хватка ослабла. Я вырвала одну руку, сорвала со стены подсвечник и ударила. Металл звякнул о плечо, свеча упала на ковёр.

— Держи её! — прошипел мужчина.

Я успела крикнуть. Ладонь зажала рот поверх ткани. Пришлось вдохнуть. Запах стал оглушительным, коридор качнулся. Они поволокли меня к неприметной двери за портьерой.

Я цеплялась пальцами за стену, срывая кожу. Вытащила из волос жемчужную шпильку и бросила возле порога. Вторую уронила на лестнице за дверью. Если Рейнар станет искать, заметит украшения, которые видел несколько минут назад.

Дальше начинался узкий служебный проход. Стены были голыми, ступени круто уходили вниз. Мужчины несли меня под руки, уверенные, что я уже потеряла сознание. Я старалась не открывать глаза полностью и считала повороты.

Двенадцать ступеней. Налево. Длинный проход. Ещё семь ступеней. Запах сырости. Холодный сквозняк справа. Звон ключей. Сознание ускользало. На последнем повороте я зацепила кольцом вышитую ветвь на рукаве и резко дёрнула. Красная шёлковая роза оторвалась. Я разжала пальцы. Её никто не заметил. Дверь открылась. Меня внесли в тёмное помещение и положили на что-то мягкое, пахнувшее пылью. Кто-то связал запястья.

— Доктор сказал, очнётся через час, — донёсся голос.

— А если раньше?

— Дверь выдержит.

Я хотела запомнить ещё, но слова растаяли. Темнота сомкнулась окончательно.

Рейнар

Меня вызвали к отцу во время третьего танца.

Начальник дворцовой охраны подошёл сам и сказал, что королю стало плохо и его уже перенесли в малую западную гостиную. Я успел увидеть Элизу в руках Аларика. Она смотрела на дядю настороженно, но не испуганно. Хотел подойти, дождаться конца музыки и спросить, что случилось. Вместо этого пошёл за начальником.

Отец лежал на кушетке возле открытого окна. Лицо побледнело, губы посинели, дыхание стало редким. Джулиан Мерсер стоял рядом, считал пульс и требовал принести горячую воду, угольный порошок и свой саквояж.

— Что произошло? — спросил я.

— Внезапный сердечный приступ, — ответил Мерсер, не поднимая головы. — Возможно, действие лекарства оказалось сильнее ожидаемого.

— Какого лекарства?

— Укрепляющего настоя.

На столике стоял тёмный флакон. Я взял его, но доктор резко обернулся.

— Не открывайте. Мне нужно сохранить состав для проверки.

— Ты сам его приготовил?

— По стандартной прописи.

Отец пришёл в сознание и попытался сесть.

— Хватит рычать на врача, — произнёс он с трудом. — Я выпил больше, чем велели.

— Почему?

— Потому что короли тоже бывают глупыми. Но редко признаются.

Мерсер заставил его лечь. Пульс постепенно выравнивался, цвет возвращался к лицу. Я отправил капитана за Элизой: она осматривала отца утром и должна была знать, что находилось во флаконе.

Капитан вернулся один.

— Леди Розвуд нет в зале.

— Она танцует с герцогом.

— Танец закончился несколько минут назад. Герцог Блэкмор разговаривает с министром.

Я посмотрел на Мерсера. Доктор закрывал саквояж.

— Мне нужен другой состав из дворцовой лечебницы, — сказал он. — Вернусь через несколько минут.

Он вышел прежде, чем я успел остановить. В тот момент исчезновение Элизы и уход врача ещё не сложились в одну мысль. Я приказал двум лекарям остаться возле отца и вернулся в галерею. Музыка продолжалась. Люди танцевали, разговаривали и не знали, что король едва не потерял сознание за соседней стеной.

Аларик заметил меня первым.

— Ричард?

— Жив. Где Элиза?

— После танца пошла к тебе.

— Куда?

— В малую западную гостиную. Адъютант сообщил, что Ричарду стало плохо и ты ушёл вслед за ним.

Я повернулся к начальнику охраны.

— Она сюда не приходила, — сразу ответил он. — У дверей всё время стояли мои люди. Принцессу никто не видел.

Холод, не имевший отношения к проклятию, прошёл вдоль позвоночника.

— Закройте двери, — приказал я начальнику охраны. — Никого не выпускать из дворца. Найдите мою жену.

Музыка оборвалась посреди такта. Придворные заговорили одновременно. Аларик схватил меня за плечо.

— Не поднимай панику. Возможно, она вернулась в покои.

— Нет.

Я знал запах Элизы. Розмариновое мыло, слабые духи с белыми розами. След оставался в зале, вился между людьми и уходил к боковой двери.

Зверь внутри уже поднялся.

Я пошёл по запаху. Возле портретной галереи к нему примешались воск, пыль и десятки чужих следов. На лестнице стояли часовые. Один сообщил, что Элиза спрашивала дорогу к малой западной гостиной. Второй ушёл по ложному вызову к северной двери.

— Кто передал вызов?

— Паж. Светловолосый, в синем камзоле.

Я вернулся к развилке. Запах Элизы шёл не к кабинету, а в противоположную сторону. У ковра возле портьеры блеснул жемчуг. Шпилька. Я поднял украшение. Один конец был погнут, на жемчужине остался след пыли. Она оставила его намеренно. За портьерой обнаружилась узкая дверь для прислуги. Замок не был заперт. Вниз уходила лестница.

— Фонари! — крикнул я страже. — Перекрыть все выходы из старого крыла.

Я спускался прежде, чем солдаты успели исполнить приказ. Запах становился слабее. В воздухе висела сладкая горечь дурмана и резкая смола, которой охотники перебивали след для собак. Похитители знали о моём даре или готовились к обычным ищейкам.

На седьмой ступени лежала вторая шпилька. Элиза была в сознании. Хотя бы часть пути. Лестница закончилась тремя проходами. Один вёл к кухонным складам, второй — в старое жилое крыло, закрытое после пожара, третий — к подземным галереям. Смола пахла повсюду. След исчез.

Я ударил кулаком по стене. Камень треснул, костяшки покрылись кровью.

— Ваше Высочество! — капитан Грей догнал меня с шестью солдатами. — Мы обыщем каждый проход.

— Она здесь. Её усыпили дурманом. Ищите комнаты с новыми замками, следы обуви, зажжённые камины. Проверяйте стены и закрытые лестницы.

— Кто мог знать служебные ходы?

Почти любой человек, выросший во дворце. Аларик. Отец. Я. Старая прислуга. Начальники охраны. Сотни людей, пользовавшихся переходами во время ремонтов и войн. Слишком много.

— Найдите Мерсера, — приказал я. — Он вышел за лекарством и не вернулся. Не обвинять. Привести ко мне.

Капитан отправил солдата. Я сжал шпильки в ладони. Жемчужные головки врезались в кожу. Несколько часов назад Элиза сказала, что остаётся рядом, несмотря на проклятие. Я обещал никаких новых тайн. Теперь кто-то унёс её в стенах моего дома, пока я снова занимался обязанностью, которую нельзя было отложить.

Зверь требовал вырваться, обежать дворец, разорвать каждого, на ком остался её запах. Но ярость не показывала путь. Элизе был нужен не обезумевший волк. Нужен человек, способный заметить то, что она оставила.

Я заставил себя разжать пальцы. Две шпильки указывали направление. Значит, дальше будет ещё один след.

Я найду.

Сознание возвращалось медленно и неприятно.

Сначала я почувствовала вкус горечи во рту. Затем боль в затылке, онемевшие руки и пыль, щекотавшую нос. Хотела пошевелиться, но запястья оказались стянуты за спиной. Верёвка проходила выше локтей, не позволяя развернуть плечи.

Где-то далеко тикали часы. За стеной журчала вода — не ручей, скорее старая труба. Слева потрескивал слабый огонь. Шагов и дыхания рядом не было. Пахло сыростью, мышами, гнилой тканью и дурманом, оставшимся на коже.

Я осторожно вдохнула. Тошнота усилилась, но мысли уже подчинялись. Судя по сухости во рту, учащённому сердцебиению и тяжести век, на ткани действительно был дурман. Не чистый: к нему добавили настой сонной травы и крепкий спирт. Доза могла удержать взрослого человека без сознания несколько часов. Благодаря задержанному дыханию я получила меньше.

Открыла глаза.

Комнату освещали огонь в маленьком камине и одна свеча на столе. Когда-то здесь, вероятно, принимали гостей. Теперь мебель скрывали серые чехлы, обои отстали от стен, потолок покрывали тёмные пятна. На полу лежал истлевший ковёр. Два окна заколотили досками, щели забили паклей. Дверь была одна.

Я лежала на старой кушетке.

Бальное платье помялось, серебряная вышивка потемнела от пыли. На левом рукаве не хватало одной красной розы. Шпильки исчезли, волосы рассыпались по плечам. Кольцо оставалось на пальце, медальон — на груди.

Значит, меня похитили не ради драгоценностей.

Я перекатилась на бок и села. Комната сразу поплыла. Пришлось наклонить голову и переждать. Сердце билось слишком быстро, перед глазами вспыхивали тёмные точки.

На столе стояли кувшин и стакан. До них было несколько шагов. Я спустила ноги на пол, поднялась и едва не упала. Связанные руки лишали равновесия. Добравшись до стола, понюхала воду прежде, чем пить. Запаха не было, но это ничего не гарантировало. На поверхности плавала пыль, кувшин давно стоял открытым.

Я не стала рисковать.

Дверь заперли снаружи. Ручка не поддавалась. Возле замка виднелись свежие царапины — его недавно смазывали или меняли. Кричать хотелось, однако я остановилась. Похитители знали, что очнусь. Если позову, придут раньше, чем я осмотрю комнату.

Сначала нужно освободить руки.

Края мебели под чехлами могли скрывать гвозди, сломанные пружины или острые украшения. Я повернулась спиной к ближайшему креслу и провела верёвкой по деревянному выступу. Он оказался тупым. На старом комоде ручки сняли. У камина лежали щипцы, но взять их связанными руками было невозможно.

Я опустилась на колени возле кушетки. В обивке блеснул металл — длинная булавка, которой прикрепляли чехол. Дотянуться пальцами удалось не сразу. Я подцепила головку ногтем, вытянула на половину и услышала шаги.

Булавка осталась в ткани. Ключ повернулся в замке. Я успела встать и отойти к камину. Дверь открылась. На пороге появился Джулиан.

На нём всё ещё был серый придворный камзол, но шейный платок исчез, верхние пуговицы расстегнулись. Волосы растрепались, будто он долго бежал. В одной руке доктор держал свечу, в другой — медицинский саквояж.

Увидев меня, он выдохнул с таким облегчением, что на первое мгновение я почти поверила.

— Элиза. Слава Богу.

Он поставил свечу и шагнул ко мне.

— Не приближайтесь.

Джулиан остановился.

— Я не причиню вреда. Мне сообщили, где вас держат. Я пришёл помочь.

— Кто сообщил?

— Один из слуг. Сейчас это неважно. Вы ранены?

Он смотрел на мои руки за спиной, однако не торопился освободить.

— У меня болит голова. Чем пропитали ткань?

— Ткань?

— Не изображайте удивление перед человеком, способным узнать дурман по запаху.

Джулиан отвёл глаза.

— Возможно, похитители хотели, чтобы вы не сопротивлялись.

— Вы пришли один?

— Нельзя было доверять страже. Среди них есть люди заговорщиков.

— Тогда почему не привели Рейнара?

— Он сейчас не может помочь.

Ответ прозвучал слишком быстро. Я посмотрела на дверь. Джулиан вошёл и снова запер её изнутри. Ключ убрал в карман. Спаситель так не поступает.

— Развяжите меня, — сказала я.

— Сначала выслушайте.

— Развяжите. Потом буду слушать.

Он провёл ладонью по лицу.

— Вы всегда всё усложняете.

— Связанные руки действительно усложняют разговор.

— Я пытаюсь спасти вам жизнь.

— От кого?

— От Вулфскаров.

Теперь маска исчезла. Джулиан подошёл к столу, поставил саквояж и медленно снял перчатки. Пальцы дрожали, хотя голос оставался спокойным.

— Вы не понимаете, во что вошли. Рейнар обречён. Его отец умирает. Двор готов разорвать вас из-за земель. Через несколько дней от королевской свадьбы останутся обвинение в измене и два трупа.

— Король не умирает. Утром его состояние было удовлетворительным.

— Утром.

Внутри всё похолодело.

— Что вы сделали?

Джулиан не ответил прямо. Взял стакан, налил воды и подал мне. Я не коснулась.

— Его величеству стало плохо после приёма, — сказал он. — Внезапная слабость, боль в груди, спутанное сознание. Признаки отравления.

— Какого?

— Это ещё выясняют.

— Лжёте. Если знаете, что он отравлен, знаете симптомы и предполагаемый состав.

Доктор поставил стакан.

— Даже сейчас вы пытаетесь вести допрос.

— Потому что передо мной человек, который утром дал королю настой, а вечером оказался с ключом от комнаты похищенной женщины.

Джулиан вздрогнул.

— Я предупреждал не принимать полную дозу.

— Вы назначили двадцать капель. Я сократила до десяти.

— Поэтому времени понадобилось больше, чем рассчитывали.

Он понял, что сказал, и замолчал. Признание повисло между нами.

— Кто «рассчитывал»? — спросила я.

— Это не имеет значения.

— Для короля — имеет.

— Для вас важно другое. Я могу вывести из дворца, пока всё не началось.

— Всё уже началось.

Я медленно отступала вдоль камина. Джулиан следил, но не видел булавку в кушетке. До щипцов оставалось меньше шага.

— Где Рейнар?

— Его вызвали в кабинет отца. Там найдут письма, подтверждающие сговор с северными офицерами, и флакон того же состава среди его вещей.

— Подделки.

— Двору хватит. Наследник, которому мешал старый король. Сын, публично споривший с отцом о власти. Принц, переживший покушение и решивший ударить первым.

— Рейнар не спорил с королём о власти.

— Свидетели скажут обратное.

— Ваши свидетели.

— Не мои.

Он произнёс это с обидой, будто различие делало его невиновным.

— Вы приготовили яд?

Джулиан стиснул челюсть.

— Я готовил лекарство по чужой формуле. Меня убедили, что королю требуется мягкий сердечный состав. Когда понял истинное назначение, было поздно отступать.

— Но не поздно увеличить дозу.

— Я пытался защитить вас!

Его голос сорвался и отразился от пустых стен.

— Каким образом смерть короля защищает меня?

— Пока Ричард жив, Рейнар наследник. Пока Рейнар наследник, вы никогда не будете свободны. Вас превратят в женщину при троне, заставят рожать наследников и улыбаться людям, которых вы презираете. Он умрёт в апреле, а вас оставят вдовой проклятого принца. Я могу дать другую жизнь.

— Заперев в заброшенной комнате?

— Увезу, как только откроют восточные ворота. У меня есть документы и дом за границей. Когда Рейнар умрёт, вы станете свободны. Со временем поймёте, что должны быть со мной.

Он говорил с пугающей уверенностью. Не предлагал. Описывал принятое решение.

— Сегодня король вернул мне имя перед всем двором. Вы думаете, наследница Розвудов сможет просто исчезнуть?

— Именно поэтому все поверят в похищение. В комнатах людей Рейнара найдут доказательства. Один из них признается, что получил приказ убрать вас после ссоры в день свадьбы. Через несколько дней обнаружат сгоревшую карету и тело женщины в вашем платье.

Мне стало холодно, хотя камин продолжал гореть.

— Чьё тело?

Джулиан отвёл взгляд.

— Я не занимаюсь подобными подробностями.

— Разумеется. Вы только готовите лекарства, подписываете бумаги и отворачиваетесь, когда другие убивают неизвестную женщину ради убедительного плана.

— Никто ещё не умер.

— Кроме короля, которого вы уже мысленно похоронили.

Он раздражённо прошёлся по комнате.

— За границей имя Розвуд вам не понадобится. Станете Элизой Мерсер. Будете лечить людей, заведёте сад, получите дом, о котором мечтали.

— То есть снова откажусь от имени, проживу под чужими документами и стану женой человека, выбравшего за меня даже собственную смерть.

— Я верну свободу.

— Нет. Вы хотите вернуть Элизу Мур, потому что она была бедной, одинокой и казалась вам удобнее принцессы Розвуд. Я отказала вам ещё в Эшворте.

— Потому что Вулфскар находился рядом. Он давил положением, заставлял бояться, унижал, потом сделал красивое предложение перед людьми. Вы не успели понять собственные чувства.

— Вы поцеловали меня против воли.

— Ошибся.

— Оставили без ответа вопросы о письмах.

— Защищал тайну пациента.

— Помогли отравить короля.

— Меня вынудили.

Каждому поступку у него находилось объяснение. Ни один не становился его виной.

— А сейчас кто вынуждает держать меня связанной?

Джулиан посмотрел на верёвку. На мгновение в лице появилась настоящая растерянность.

— Если освобожу, вы побежите к Рейнару.

— Разумеется.

— Он погубит вас.

— Это решу я.

Те же слова я говорила Сесилии, Рейнару и самому доктору. Мужчины с поразительным упорством принимали мой выбор за болезнь, которую следует лечить принуждением.

Джулиан подошёл ближе.

— Вы любите не его. Вы любите человека, которого придумали в лесу. Охотника без имени. Его никогда не существовало.

— Ошибаетесь. Он существовал именно там. Рубил дрова, спорил из-за каши, защищал меня и учился говорить правду. Принц был спрятан, но человек оставался.

— А проклятие? Женщины? Сесилия за стеной? Это тоже ваш человек?

Боль от его слов была настоящей. Джулиан заметил и сделал ещё шаг.

— Я всё знаю, Элиза. Знаю, как он обращался. Видел ваши глаза. Вы заслуживаете мужчину, который не заставит каждую ночь ждать, доживёт ли до утра.

— Верно.

Надежда вспыхнула на его лице.

— Но им никогда не станете вы.

Я ударила.

Руки оставались связанными, поэтому размахнуться было нельзя. Зато нога в бальной туфельке пришлась точно по колену. Джулиан вскрикнул и согнулся. Я схватила за спиной каминные щипцы, развернулась и ударила металлической рукоятью по его предплечью. Ключ выпал из кармана. Я бросилась к нему.

Доктор оказался быстрее. Он схватил за юбку, ткань натянулась и треснула. Я упала на колени, попыталась достать ключ связанными руками, но Джулиан навалился сверху и оттащил.

— Перестаньте! — задыхаясь, потребовал он. — Я не хочу причинять боль!

— Тогда отпустите!

— Не могу!

Он вырвал щипцы, отбросил к камину и поднял меня. В глазах больше не было мягкости. Только страх потерять то, что он уже считал своим.

— Вы останетесь здесь до утра. Потом всё закончится.

— Если король умрёт, я расскажу, кто дал настой.

— Никто не станет слушать женщину, похищенную сторонниками принца. Скажут, что вы пытаетесь спасти мужа.

— А если Рейнар найдёт меня раньше?

Лицо Джулиана побледнело.

— Не найдёт.

Он поднял ключ, забрал стакан и направился к двери.

— Вода мне нужна, — сказала я.

Джулиан остановился.

Даже сейчас врач в нём откликнулся на простую потребность. Он вернулся, поднёс стакан к моим губам. Я понюхала ещё раз и сделала маленький глоток. Обычная вода.

— Развяжите хотя бы одну руку.

— Нет.

— После дурмана может начаться рвота. Со связанными руками я захлебнусь.

Он знал, что это правда. Колебался, но затем ослабил верёвку выше локтей, оставив запястья стянутыми.

— Так достаточно.

— Для человека, который утверждает, что любит, вы удивительно бережны.

Джулиан вздрогнул.

— Однажды вы поймёте.

— Нет. Однажды вы поймёте, что любовь без права выбора называется иначе.

Он вышел и запер дверь. Я дождалась, пока шаги стихнут. Потом опустилась возле кушетки и нащупала пальцами металлическую головку. Булавка всё ещё была на месте. За дверью неожиданно прозвучал женский смех. Низкий, красивый и знакомый.

— Ну что, доктор, — протянул голос Сесилии, — наша лесная святая уже поблагодарила своего спасителя?

— Ну что, доктор, наша лесная святая уже поблагодарила своего спасителя?

Сесилия говорила за дверью негромко, но старая древесина не удерживала звук. Я замерла возле кушетки, всё ещё касаясь пальцами металлической головки.

— Уйдите, — ответил Джулиан. — Ваше присутствие здесь не требуется.

— Моё присутствие нигде не требуется. Зато без него вы все почему-то не справляетесь.

Каблуки прошли мимо двери, затем вернулись. Сесилия явно ходила по коридору. Я потянула булавку. Та вышла из обивки с тихим скрипом.

— Вы должны были успокоить девчонку, — продолжила она. — Объяснить, что принц — чудовище, а вы — единственный приличный мужчина в королевстве. Судя по вашему лицу, речь не удалась.

— Она напугана и одурманена.

— Элиза ударила вас?

Повисло молчание. Сесилия рассмеялась.

— Каминными щипцами? Как очаровательно. Меня она однажды облила соусом, хотя сделала вид, будто виновата скатерть. У нашей святой крепкая рука.

Я согнула булавку и завела острый конец под узел. Руки дрожали после дурмана, пальцы почти не чувствовали металла. Первый раз булавка выскользнула. Я поймала её ладонью прежде, чем она упала на пол.

— Где герцог? — спросил Джулиан.

— Занимается любимым племянником. Рейнар обыскивает старое крыло и уже нашёл две шпильки. Аларик изображает потрясённого родственника и помогает страже идти в противоположную сторону.

Рейнар нашёл. Страх отступил, оставив ясную, холодную решимость. Он был близко. Значит, метки имели смысл.

— Если принц доберётся сюда, — произнёс Джулиан, — ваши люди его не остановят.

— Поэтому мы перенесём девчонку прежде, чем он выберет нужный коридор.

— Она ещё слаба.

— На собственную казнь дойдёт.

— Речь шла не о казни.

— Разумеется. Вы собираетесь увезти её, жениться и каждое утро благодарить за то, что она смотрит с ненавистью. Очень разумный план.

— По крайней мере, я не трачу семь лет на мужчину, который выбрал другую.

Шаги Сесилии остановились.

— Осторожнее, доктор.

— Вы пришли позлорадствовать, а не помочь.

— Я помогала, когда вы ещё полагали, будто тайные письма и дорогие книги заставят Элизу полюбить. Кто познакомил вас с Алариком? Кто объяснил, где Рейнар хранит лекарства и какими переходами пользуется? Кто убедил придворных, что принц ссорился с отцом?

— И кто должен был стать его женой после снятия проклятия?

Сесилия не ответила.

Я осторожно двигала булавкой. Верёвка затягивалась простым морским узлом, рассчитанным на силу, а не на внимательные пальцы. Подцепив нижнюю петлю, я понемногу вытягивала свободный конец.

— Аларик обещал мне брак, — наконец сказала Сесилия. Голос стал холоднее. — Когда Рейнар перестанет искать свою единственную и согласится на разумный союз. Мне следовало оставаться рядом, сообщать о приступах и не позволять очередной дурочке задержаться достаточно долго.

— Поэтому вы приводили к нему других женщин?

— Я напоминала, что все они одинаковы. Один вечер красивых слов, несколько подарков — и каждая начинала спрашивать о короне. Рейнар делал остальные выводы сам.

— Элиза оказалась другой.

— Элиза оказалась случайностью, которой не должно было быть.

Узел поддался на ширину пальца.

— Случайностью? — переспросил Джулиан. — Седрик Харроу сообщил о ней ещё в августе.

— Сообщил после того, как Рейнар уже оказался в её доме. Харроу узнал волчью застёжку на одежде раненого и написал своему столичному покровителю. Письмо пришло поздно. Если бы люди Аларика нашли дом на сутки раньше, девчонка никогда не увидела бы Эшворт.

— Вы знали, что охоту устроил герцог?

— Не прикидывайтесь потрясённым. Медведи не перерезают подпруги и не платят загонщикам.

Вот она, последняя связь.

Седрик не просто хотел получить моё наследство через брак. Он знал, кому продавать сведения. Всадники возле деревни, серый плащ, серебряная застёжка, восковая печать — всё тянулось к Аларику.

— Рейнар мог умереть, — произнёс Джулиан.

— В этом заключался смысл охоты.

— Но герцог собирался ждать проклятия.

— Собирался. Потом Рейнар начал искать способы передать часть полномочий отца совету и усилил северную армию. Аларик решил не полагаться на апрель. Медведь должен был закончить дело раньше.

— А теперь король.

— А теперь король выпил ваше лекарство, Рейнара обвинят, и наследование станет значительно проще.

Джулиан резко понизил голос. Следующие слова я не разобрала. Сесилия ответила громче:

— Не изображайте невинность. Состав готовили вы.

— По формуле Аларика. Я не знал конечной дозы.

— Вы знали достаточно, чтобы сегодня налить её в королевский флакон.

— Потому что вы угрожали Элизе!

— Конечно. Виновата женщина. Как удобно.

Их голоса отдалились. Я услышала скрип другой двери. Видимо, они вошли в соседнюю комнату. Узел наконец ослаб. Я вытянула одну кисть, содрав кожу возле большого пальца. Вторая освободилась сразу. Кровь болезненно возвращалась в руки, пальцы покалывало. Я растёрла запястья, спрятала булавку в волосы и подошла к двери.

Тихо.

Слова заговорщиков объяснили многое, но не дали главного: какой яд получил король и сколько времени оставалось для противоядия. Нужно было выбраться, найти Ричарда и рассказать Рейнару об Аларике.

Замок оказался старым и простым. Булавка могла справиться, но снаружи оставался ключ. При попытке повернуть механизм металл заскрежетал слишком громко. Я остановилась.

Другой выход.

В старых домах комнаты для важных гостей редко имели только одну дверь. Слуги должны были незаметно приносить дрова, воду и ночные горшки. Я сняла чехлы с мебели, осмотрела стены и ковёр. За высоким платяным шкафом обои отличались по цвету. Мебель стояла не вплотную, а на расстоянии ладони.

Сдвинуть шкаф одной было невозможно. Зато заднюю стенку когда-то прорезали для доступа к колокольному шнуру. Дерево рассохлось. Я вынула каминную кочергу, поддела доску и отломила нижний край.

За ним обнаружилась узкая полость и вертикальный шнур. Он уходил вверх, к старому механизму вызова прислуги. Рядом темнела пустота.

Я расширила отверстие. Платье цеплялось за щепки, рукав окончательно разорвался, но через несколько минут удалось протиснуться внутрь.

За шкафом проходил тесный служебный коридор.

Он был настолько узким, что плечи касались стен. Пахло паутиной и старой штукатуркой. Свет проникал через решётки возле потолка. Я вернула доску на место, чтобы исчезновение заметили не сразу, и пошла влево.

Через двадцать шагов коридор разветвился. Метки.

Шпилек больше не осталось, вышитые розы были пришиты слишком крепко. Я проверила медальон, кольцо, серьги. Украшения можно было бросать, но их не хватило бы на длинный путь.

В нише возле стены стоял забытый туалетный столик для прислуги. В ящике обнаружились сломанный гребень, огарок свечи и круглая коробочка с высохшей пудрой. Я растёрла её пальцем. Белый порошок всё ещё оставлял заметный след на тёмном дереве.

Высыпав пудру в раскрытый медальон, я закрыла створки не до конца. Теперь при каждом прикосновении можно было брать щепоть, не неся коробку.

На стене первой развилки нарисовала маленькую розу и стрелку влево. Если Рейнар найдёт оторванный цветок, поймёт знак. Если не найдёт — метки останутся просто детской мазнёй в забытом проходе.

Я пошла дальше.

Проход несколько раз поворачивал, поднимался на пять ступеней и снова опускался. За решётками мелькали тёмные комнаты под чехлами. В одной стояла детская кроватка, в другой — ряды пустых книжных шкафов. Старое крыло не использовали много лет, но здесь всё ещё сохранялась прежняя жизнь: облупившиеся рисунки на стенах, сломанная деревянная лошадка, выцветшая портьера с золотыми кистями.

Я оставляла знак на каждом повороте. Маленькая роза, стрелка, иногда просто три точки там, где штукатурка была слишком светлой. Пудры становилось меньше. Приходилось экономить.

Через одну из решёток донеслись голоса.

— Комната пуста! — кричал мужчина. — Доску за шкафом выломали.

— Перекройте переходы, — ответила Сесилия. — Она не знает дворца и далеко не уйдёт.

Я ускорила шаг.

Дурман всё ещё действовал. Сердце билось неровно, колени слабели, стены временами наклонялись. Дважды пришлось останавливаться и прижиматься лбом к холодному камню. Но ожидание в комнате означало смерть короля и обвинение Рейнара.

Впереди появился свет. Проход закончился маленькой дверцей, скрытой за гобеленом. Я приложила ухо. С другой стороны звенела посуда, кто-то ругал поварёнка, пахло жареным мясом и горячим хлебом. Кухня.

Я толкнула дверцу. Она приоткрылась на палец, затем упёрлась во что-то тяжёлое. Через щель увидела край медного котла и ноги кухонных слуг. Достаточно было позвать.

— Помогите…

Голос вышел слабым. Никто не услышал за шумом. Я ударила ладонью по двери. Молодая судомойка обернулась. Наши глаза встретились через щель.

— Леди Розвуд? — выдохнула она.

— Позови охрану. Только не людей герцога Блэкмора. Скажи: короля отравили, доктор Мерсер…

Договорить не успела.

Кто-то схватил меня за волосы и оттащил от двери. Я вскрикнула, ударила локтем назад и услышала ругань. Мужчина в лакейской ливрее удерживал одной рукой, второй пытался зажать рот. Я сунула пальцы в медальон, набрала остаток пудры и бросила ему в лицо. Он ослеп на несколько секунд. Этого хватило, чтобы вырваться.

Я побежала. Не назад, а по другому проходу, надеясь запутать преследователя. Позади гремели шаги, мужчина кашлял и звал остальных. На развилке я свернула направо, поднялась по узкой лестнице и оказалась перед деревянной решёткой. За ней виднелся освещённый коридор жилого дворца. Люди проходили совсем рядом. Дама в меховой накидке, двое лакеев, офицер. Я дёрнула решётку. Заперто.

— Помогите! — крикнула я. — Здесь принцесса Элиза!

Офицер остановился.

— Кто говорит?

— За стеной! Позовите Рейнара! Король отравлен, герцог Блэкмор…

Сзади накинули ткань на голову. На этот раз без дурмана. Просто грубый мешок, заглушивший крик. Я вцепилась в решётку, но пальцы оторвали один за другим. За стеной офицер требовал принести ключ. Он услышал.

Меня поволокли вниз. Я сопротивлялась до тех пор, пока мужчина не ударил под рёбра. Воздух вышел из лёгких, ноги ослабли. Второй связал руки спереди и затянул верёвку так туго, что кольцо врезалось в палец.

— Эта баба хуже кошки, — выругался первый, промывая глаза водой из фляги.

— Герцог велел не портить лицо.

— Тогда пусть сам её ловит.

Они понесли меня обратно. Мешок не снимали, но я продолжала считать повороты и незаметно касалась стен связанными руками. В медальоне оставалось совсем немного пудры. На двух развилках удалось провести короткие линии. На третьей порошок закончился. Я раскрыла медальон полностью. Остатки осели на пальцах, обнажив портрет матери. Мужчина толкнул в спину.

— Не отставай.

— В мешке плохо видно дорогу.

— Скоро зрение не понадобится.

Мы вышли в более широкий коридор. Изменилась акустика, шаги стали гулкими. Пахло холодным камнем, воском и давно не топленным залом. Мешок сняли. Передо мной стояла Сесилия. На ней был тёмно-вишнёвый дорожный костюм, поверх плеч лежал чёрный мех. Светлые волосы собрали в тугой узел. Ни одного украшения, кроме рубиновых серёг. Она выглядела не беглянкой, а женщиной, подготовившейся к отъезду заранее.

— Я недооценила деревенское воспитание, — сказала Сесилия, оглядывая разорванный рукав и пыль на юбке. — В столице девушки обычно не ползают за шкафами.

— Поэтому их легче удерживать связанными?

— Воспитанные девушки не заставляют мужчин использовать верёвки.

— Мужчины всегда находят женщину виноватой в собственном насилии.

Сесилия едва заметно поморщилась.

— Снимите кольцо.

Один из людей потянулся к моей руке. Я сжала пальцы в кулак.

— Аларик велел не трогать украшения, — напомнил второй. — Она должна выглядеть как на приёме.

— Платье уже испорчено.

— Это не мой приказ.

Сесилия посмотрела на мужчину так, что он отступил. Но кольцо осталось на месте.

— Вы семь лет ждали предложения Рейнара, — сказала я. — Аларик обещал брак, а сам готовился убить племянника. Неужели не понимаете, что он с самого начала лгал вам?

— Замолчите. Если бы охота удалась, вы никогда не встретили бы Рейнара. Теперь, если его обвинят в смерти короля, вы останетесь вдовой изменника без опоры при дворе. Зачем вы Аларику после смерти наследника? — Сесилия приблизилась. — Я получу титул, земли и место при новом дворе.

— Какие именно?

Она не ответила.

— Он ничего не подписал, — продолжила я. — Только обещал. Так же, как обещал сделать вас женой Рейнара когда-нибудь потом.

Пощёчина оказалась сильной. Голова дёрнулась, во рту появился вкус крови.

— Теперь лицо испорчено, — заметила я, выпрямляясь.

Сесилия побледнела от ярости.

— Вы ничего обо мне не знаете.

— Знаю, что Аларик использовал вашу любовь семь лет. А когда Рейнар выбрал другую, вы решили наказать не человека, который лгал, а женщину, оказавшуюся рядом.

— Любовь? — Сесилия рассмеялась резко, без прежней красоты. — Не произносите это слово так уверенно. Вы выросли в лесу рядом с женщиной, которая кормила, защищала и любила просто за то, что вы существовали. Потом появился принц, принёс платья, дворец и кольцо. Вам легко считать любовь даром.

Она подошла почти вплотную. В голубых глазах горела не только ненависть. Там жила старая обида, давно ставшая частью характера.

— Мой отец проиграл состояние. Мать умерла, оставив долги. Родственники соглашались держать меня в доме, пока я была красивой, покорной и полезной. Я сама нашла место при дворе. Научилась говорить то, что мужчины хотели слышать, одеваться так, чтобы женщины боялись, и улыбаться людям, которые могли выбросить меня на улицу одним словом. Рейнар предложил защиту. Аларик — будущее. Я заплатила за оба собственной жизнью.

— И теперь хотите, чтобы за неё заплатили остальные.

— Я хочу получить обещанное.

— Рейнар обещал жениться?

Сесилия замолчала.

— Нет, — ответила я за неё. — Он дал дом, деньги и близость. Вы надеялись на большее, а Аларик поддерживал надежду, потому что ему требовались ваши глаза возле племянника.

— Он любил меня до вашего появления.

— Возможно, по-своему. Но вы сами сказали Джулиану: вашей задачей было не позволить другой женщине задержаться. Вы защищали не отношения с Рейнаром, а обещание Аларика.

Её рука снова поднялась. На этот раз я не отвернулась.

— Ударьте, — предложила я. — Это не сделает ложь правдой.

Сесилия медленно опустила ладонь.

— Вы считаете себя лучше.

— Нет. Считаю, что у вас был выбор. Можно было рассказать Рейнару об Аларике. Уехать. Начать жизнь без мужчин, назначавших цену вашей красоте. Вместо этого вы помогли убить короля и человека, которого называли любимым.

На мгновение в её лице появилось сомнение. Настоящее, болезненное. Потом дверь открылась, и оно исчезло.

— Вы ведёте её не туда, — вмешался Джулиан.

Он вышел из боковой двери с саквояжем в руке. На рукаве темнело пятно от воды, колено после моего удара заметно берег.

— Рейнар нашёл проход. Старый тронный зал подготовлен. Герцог ждёт.

— А король? — спросила я.

Доктор отвёл взгляд.

— Жив.

— Какой яд?

— Сейчас это не имеет значения.

— Для вас, возможно. Если он жив, ещё можно помочь. Горечь во флаконе напоминала наперстянку, но пульс был слишком медленным ещё до приёма. Вы добавили морозник? Или яд морского лука?

Джулиан посмотрел на меня слишком быстро. Морской лук.

— Даже если угадаете, добраться до него не успеете, — сказал он.

— Зато успеет суд, когда узнает, кто готовил настой.

— Довольно, — оборвала Сесилия. — Ведите её.

Мужчины встали по сторонам. Джулиан хотел взять меня за локоть, но я отшатнулась.

— Не прикасайтесь.

Он опустил руку. Нас повели по коридору. Я шла сама, сохраняя силы. На полу иногда мелькали следы белой пудры. Значит, метки не стёрли. Оставалось надеяться, что Рейнар найдёт их раньше, чем Аларик закончит свой замысел.

Рейнар

Третью метку нашёл не я.

Кухонная судомойка прибежала к страже в слезах и сообщила, что принцесса говорила из стены. Девочка запомнила не всё: Элиза просила позвать меня, сказала, что отца отравили, и назвала имя Мерсера. Последние слова заглушил шум. Я добрался до кухни вместе с капитаном Греем. За котлами обнаружилась скрытая дверца, заваленная медной посудой. Один из поваров утверждал, что её не открывали тридцать лет.

На внутренней стороне белела нарисованная пудрой роза. Элиза выбралась сама. Я прижал пальцы к знаку. Порошок пах старой косметикой и едва заметно — её кожей. Рядом на камне оставались свежие царапины.

— Она шла отсюда, — сказал я капитану. — Потом её снова поймали.

— Почему вы решили?

— След обрывается. И здесь кровь.

На краю дверцы темнело маленькое пятно. Неясно, её или похитителя. Зверь рванулся наружу, требуя бежать по запаху, но узкий проход не позволял обратиться. Первая развилка встретила нарисованной стрелкой. На второй были три белые точки, на третьей — ещё одна роза. Элиза оставляла путь так, как отмечала растения в лечебных записях: цветок означал верное направление, точки — сомнение или опасность.

Она не ждала беспомощно. Она вела меня. Через несколько переходов мы услышали стук за стеной. Офицер из дворцовой охраны пытался открыть заржавевшую решётку. Он сообщил, что женщина кричала о короле и герцоге Блэкморе, затем её оттащили.

— Точные слова, — потребовал я.

— «Король отравлен, герцог Блэкмор…» Дальше не расслышал, ваше высочество.

Внутри стало пусто. Аларик. Я вспомнил его руку на плече в галерее, советы не поднимать панику, готовность вести стражу к восточному крылу. Вспомнил девять лет заботы, первые приступы, поездки, женщин, которых он предлагал пригласить ко двору. Его письма всегда приходили после моих неудач. Его человек рекомендовал Мерсера отцу. Всё складывалось. Я не хотел видеть картину.

— Найдите герцога, — приказал я.

Посланный солдат вернулся через несколько минут.

— Его светлость покинул галерею сразу после закрытия дверей. В покоях его нет. Люди Блэкмора тоже исчезли с постов.

Надежда на ошибку умерла. Капитан Грей выругался.

— Нужно доложить королю.

— Отец без сознания. Командование дворцом принимаю я. Арестовать всех людей Блэкмора. Мерсера взять живым. Лечебницу опечатать, флаконы передать трём независимым лекарям.

— А принцесса Элиза?

Я посмотрел на белую стрелку.

— Идём дальше.

Переход вывел к старому жилому крылу. Здесь следы борьбы стали заметнее: сорванная ткань на гвозде, вода на полу, следы мужских сапог. Возле лестницы лежала красная шёлковая роза с платья Элизы.

Я поднял её и сжал в кулаке. За следующим поворотом нас ожидал мальчик в форме пажа. Тот самый светловолосый, которого искала стража. Он сидел на полу, прижимая платок к разбитому носу, и дрожал. Увидев меня, мальчик побелел.

— Я не хотел, ваше высочество. Они сказали только провести даму. Обещали деньги.

— Кто?

— Человек герцога. Я не знаю имени.

— Куда её увели?

Он протянул сложенный лист.

— Велели отдать, если вы найдёте розу.

Письмо не имело подписи. Она не требовалась. На чёрном сургуче отпечатался волк среди ветвей тёрна.

«Старый тронный зал. Один. Без оружия и стражи. Если обратитесь прежде входа или приведёте людей, девушке перережут горло».

Капитан прочитал через плечо.

— Это ловушка.

— Разумеется.

— Тогда мы войдём через боковые переходы.

— После того как я окажусь внутри. Дайте десять минут. Следуйте по меткам Элизы и перекройте все выходы. Если услышите борьбу, не ждите.

— Ваше Высочество, они требуют прийти одному именно потому, что собираются убить обоих.

— Если не приду, убьют её первой.

Я снял меч и отдал капитану. Затем кинжал из сапога, второй из-за пояса и маленький клинок, спрятанный в рукаве. Грей посмотрел на оружие.

— Надеюсь, это всё.

— Я тоже.

— Вы можете обратиться после входа.

— В закрытом зале волк станет большой мишенью. И они знают, что превращение оставляет меня без оружия.

Капитан спрятал украшения.

— Десять минут.

— Ни секундой больше.

Я пошёл один.

Старый тронный зал располагался под северной башней. Им не пользовались со времён прадеда: новый дворец вырос вокруг старого, парадные комнаты перенесли, а этот зал оставили памятником прежней династии. В детстве мы с Алариком тренировались здесь на деревянных мечах. Он вставал возле трона и заставлял меня подниматься после каждого падения.

«Король остаётся один, даже когда вокруг тысячи людей», — говорил дядя.

Теперь он сам позвал меня туда одного. На последней двери белела роза, нарисованная пальцем. Пудра почти стёрлась, но я узнал знак. Элиза прошла здесь. Я толкнул створку.

Элиза

Старый тронный зал был похож на могилу королевской власти.

Высокие окна закрывали деревянные щиты, с потолка свисали потемневшие знамёна, вдоль стен стояли пустые доспехи. На возвышении под чёрным балдахином сохранился древний трон — узкий, тяжёлый, вырезанный из почти чёрного дуба. Перед ним горели жаровни. Их красный свет двигался по каменным лицам прежних королей.

Аларик ждал возле трона. Он снова надел перстень Блэкмора. Починенный край блестел, но новый шип отличался цветом от старого серебра. Сесилия остановилась справа от него. Джулиан — слева, сжимая медицинский саквояж. Двое вооружённых людей держали меня за связанные руки. Ещё четверо стояли у боковых дверей.

— Ваша светлость, — сказала я, глядя на перстень. — Ювелир работал быстро.

Аларик улыбнулся.

— Вы тоже.

— Недостаточно. Король всё ещё отравлен.

— Пока жив. Мерсер ошибся с дозой.

— Элиза вмешалась, — поспешно произнёс Джулиан. — Я объяснял.

Герцог даже не посмотрел на него.

— Ошибка остаётся ошибкой независимо от причины.

Джулиан замолчал. Теперь я ясно видела: Аларик не считал его союзником. Только полезным орудием, которое можно обвинить первым.

— Рейнар узнает правду, — сказала я.

— Именно поэтому мы здесь.

— Чтобы убить его?

— Чтобы предложить выбор.

Дверь в конце зала открылась. Рейнар вошёл один. Без меча, плаща и охраны. На костяшках правой руки запеклась кровь, тёмные волосы растрепались, в голубых глазах горел звериный свет. Он сразу нашёл меня среди вооружённых людей. Взгляд прошёл по связанным рукам, порванному платью и следу пощёчины на щеке.

Волк внутри него поднялся так близко, что я почти услышала рычание. Рейнар посмотрел на дядю. В его лице не осталось ни гнева, ни удивления. Только боль человека, который наконец увидел, откуда все эти годы приходили удары.

— Отпусти её, Аларик.

Герцог медленно спустился с возвышения.

— Добро пожаловать, племянник, — произнёс он. — Теперь мы можем поговорить о цене одной человеческой жизни.

Аларик остановился в нескольких шагах от Рейнара, словно и в самом деле собирался вести обычный семейный разговор, которому случайно помешали связанные руки жены наследного принца, шестеро вооружённых людей и умирающий в соседнем крыле король.

— Цена человеческой жизни обычно зависит от того, кому она принадлежит, — негромко произнёс герцог. Красный свет жаровен скользнул по его лицу, подчеркнув глубокие складки у рта. — Жизнь солдата казна оценивает в несколько серебряных монет. За похищенную наследницу Розвудов можно потребовать земли, поместья и место в совете. Но твоя жизнь, Рейнар, стоит целого королевства.

Рейнар не ответил. Он стоял посреди зала, опустив пустые руки, и смотрел только на меня. Этот взгляд я чувствовала почти физически: он задержался на ссадине у виска, на разорванном рукаве, на верёвке, врезавшейся в запястья. Мне хотелось крикнуть, что я жива, что они ещё не победили и ему нельзя соглашаться ни на какие условия. Однако мужчина, державший меня справа, сжал пальцы на моём плече, а второй приставил к боку короткий клинок.

— Я пришёл, — наконец сказал Рейнар. Голос его прозвучал спокойно, но спокойствие было таким плотным, что под ним угадывалась ярость. — Один и без оружия. Ты получил то, чего требовал. Отпусти Элизу.

— Ты всегда торопился, — почти с сожалением заметил Аларик. — В детстве бросался на противника, не изучив его стойку. На войне преследовал отступающих, не проверив лес. Теперь явился спасать женщину, не спросив, что я потребую взамен.

— Мне неинтересно, как ты назовёшь убийство.

— А мне неинтересно твоё презрение. Оно никогда не отличалось рассудительностью.

С этими словами герцог протянул руку к Сесилии. Она открыла длинный футляр из чёрного дерева, который до сих пор держала прижатым к юбке. Внутри, на выцветшем бархате, лежал кинжал. Его узкое лезвие изгибалось, напоминая стебель с шипами, а в рукояти темнел камень цвета запёкшейся крови. Металл не отражал света. Казалось, он поглощал красные отблески жаровен и от этого делался ещё чернее. Кулон у меня на груди внезапно потяжелел. Тонкая цепочка натянулась, медальон обжёг кожу, и я невольно вздрогнула.

— Ты знаешь это оружие? — спросил он Рейнара.

— Нет.

— Твоя мать знала. Ричард тоже. В старых летописях его называли Тёрном. Лезвие выковано из железа, которое добывали ещё до основания Нордвейна, а закаляли его в отваре дикой розы. Рана от такого клинка не подчиняется волчьей крови. Не затягивается за несколько часов, не исчезает после превращения. Именно поэтому прежние короли держали Тёрн под семью замками.

Мне удалось нащупать пальцами остриё мебельной булавки, спрятанной в складке рукава. Когда меня поймали у выхода из старого крыла, мужчины обыскали карманы, отобрали ножницы и ключ, но до крохотной булавки не добрались. Теперь она царапала ладонь, и эта боль помогала не поддаться страху.

Я осторожно завела остриё под верёвку.

— Девять лет, — произнёс Рейнар, не сводя глаз с дяди. — Девять лет ты знал о проклятии и ждал, когда оно убьёт меня. Почему понадобился кинжал?

На лице Аларика впервые появилось настоящее чувство. Не торжество и не злость — усталость человека, которого заставили объяснять очевидное.

— Потому что ты нарушил порядок, — ответил он. — Ты должен был искать любовь, терпеть неудачи и постепенно превратиться в того мужчину, которого никто не сумеет полюбить. Всё шло именно так. После первых лет ты перестал надеяться. Потом начал презирать женщин, приходивших к тебе. Ещё немного — и проклятие исполнилось бы без моего участия.

Сесилия едва заметно выпрямилась. На её губах появилась довольная улыбка, но Аларик даже не посмотрел в её сторону.

— Потом появилась она, — продолжил он, кивнув на меня. — Девушка без имени, положения и придворных привычек. Девушка, которой ты почему-то позволил распоряжаться в своём доме, спорить с тобой, лечить твоих людей и смотреть на тебя так, словно наследный принц ничем не лучше простого охотника. Ты стал меняться. Впервые за много лет отказался от удобной женщины. Привёз свою избранницу в столицу, а она оказалась последней Розвуд. Теперь ваш брак соединил корону с её землями, состоянием и именем рода, который старше половины северных династий. Даже смерть Ричарда уже ничего мне не даст.

— Значит, дело всё-таки в короне.

— В государстве, — поправил Аларик. Его голос стал жёстче. — Корона — лишь средство. Ричард состарился и ослаб. Ты принимаешь решения сердцем, хотя называешь это честью. Сегодня ради одной женщины ты оставил больного короля, отдал оружие и вошёл в ловушку. Завтра ради неё уступишь порт, помилуешь мятежника или начнёшь войну. Нордвейну нужен правитель, способный выбирать королевство.

— Ты отравил короля ради блага королевства, — сказала я, — Удивительно, как часто благо государства совпадает с желаниями человека, мечтающего сесть на трон.

Аларик повернул голову. Его глаза сузились, но голос остался учтивым.

— Вы умны, ваше высочество. Именно поэтому мне жаль, что вы встретили Рейнара.

— Вам жаль только того, что я не умерла в десять лет. Тогда мои земли достались бы людям, с которыми легче договориться.

— Ваши родственники действовали без моего участия.

— Но теперь вы пользуетесь результатом их преступления.

Верёвка поддалась. Всего несколько волокон, не больше, однако правая кисть получила немного свободы. Я заставила себя не смотреть вниз. Рейнар заметил движение моих пальцев. В его лице ничего не изменилось. Только взгляд на одно короткое мгновение опустился к моему рукаву, а затем вернулся к Аларику.

— Если тебе нужен трон, зачем весь этот спектакль? — спросил он. — Убей меня и попытайся объяснить страже, почему кровь наследника осталась на твоём кинжале.

— Потому что Тёрн не подчиняется руке обычного убийцы. Клинок заберёт жизнь лютоволка лишь в том случае, если тот примет удар добровольно. Так наши предки защищали себя от дворцовых заговоров. — Аларик провёл большим пальцем вдоль тёмной рукояти. — Ты должен сам подойти, встать на колени и не сопротивляться. Тогда девушка уйдёт отсюда живой.

У меня похолодели пальцы.

— Нет, — вырвалось прежде, чем я успела подумать. — Рейнар, он лжёт. Даже если ты согласишься, меня не отпустят.

Один из людей герцога дёрнул меня назад. Булавка глубже вошла в ладонь, и между пальцами выступила кровь. Рейнар сделал шаг, но клинок у моего бока тут же прижался сильнее.

— Не трогай её, — произнёс он так тихо, что мужчина отшатнулся раньше, чем успел понять собственный испуг.

— Вот об этом я и говорю, — сухо заметил Аларик. — Один порез на её коже, и ты забываешь обо всём остальном.

— Я ничего не забыл. В том числе приказ капитану Грею арестовать твоих людей.

— Двери старого зала заперты изнутри. Проходы перекрыты. Пока капитан доберётся сюда, разговор закончится.

Где-то далеко за стеной послышался глухой удар. Один из стражников у боковой двери обернулся. Значит, люди Рейнара всё-таки шли за ним. Аларик тоже услышал звук и перестал растягивать слова.

Он поднял Тёрн остриём вверх.

— Выбирай. Её жизнь или твоя.

— Не смей! — Я рванулась так сильно, что верёвка обожгла запястья. — Рейнар, посмотри на меня. Ты сам сказал, что он годами направлял тебя туда, куда ему было нужно. Не позволяй сделать это в последний раз.

Он посмотрел. Мне хотелось увидеть в его глазах расчёт, обещание хитрости, хоть малейший знак, что у него есть иной выход. Но там было только то страшное, ясное спокойствие, которое приходит после принятого решения.

— Ты выйдешь отсюда, — сказал Рейнар.

— Не выйду. Он не оставит меня в живых, потому что я всё слышала.

— Выйдешь.

— Не говори так, словно одного твоего желания достаточно! — Голос сорвался. Я перестала осторожничать и яростно повела булавкой под верёвкой. — Я не стану жить ценой твоей смерти. Не стану, слышишь?

На его губах появилась едва заметная улыбка — не весёлая, а почти нежная.

— Слышу.

— Тогда не подходи к нему.

— Прости меня, Элиза.

Я поняла, что он просит прощения не за прежнюю ложь, не за Сесилию и не за то, что привёз меня во дворец, ничего не объяснив. Он просил за то единственное, чего я никогда не смогла бы ему простить.

За намерение умереть у меня на глазах.

— Рейнар!

Он отвернулся от меня и пошёл к Аларику.

Рейнар

Я знал, что Аларик солгал.

Элизу не отпустят. Она слышала признание в отравлении короля, видела Сесилию и Мерсера, знала о Тёрне. Даже если дядя позволит ей выйти из старого зала, за следующей дверью её встретит другой клинок.

Но пока я стоял на месте, у неё не было ни единого шанса. Если приму удар, люди Аларика хотя бы на несколько мгновений решат, что победили. Ослабят руки. Посмотрят на меня. Капитан Грей уже шёл по её следам, а Элиза почти освободила правую кисть. Я видел кровь на её пальцах и движение спрятанной булавки.

Несколько мгновений — ничтожно мало для спасения.

И всё же это было больше, чем ничего.

Я сделал ещё шаг. Волк рвался наружу, требуя сломать шею ближайшему стражнику, вцепиться Аларику в горло и залить кровью старый тронный зал. Я удерживал его, хотя никогда прежде не давалось это так трудно. Одно превращение — и человек возле Элизы успеет ударить. Я был быстрее любого из них, но не быстрее лезвия, уже касавшегося её платья.

— Остановись! — крикнула она.

Я не остановился.

Перед глазами почему-то встали не трон и не тёмный кинжал. Я увидел лесной дом на рассвете. Элиза стояла у печи, сердито мешала кашу и делала вид, что вовсе не смотрит, как я рублю дрова. Потом — кухню Вулфскара, где она спорила с поваром о количестве масла. Её пальцы в муке. Смешную морщинку между бровей. Корзину зимних яблок, которую она велела отнести детям. Открытую дверь между нашими спальнями.

Я думал, что у меня осталось меньше года, и потому пытался вместить в него целую жизнь. Оказалось, для жизни было достаточно нескольких месяцев. Всё настоящее уже случилось со мной рядом с ней.

У подножия возвышения я остановился.

— Сначала прикажи убрать клинок от Элизы, — потребовал я.

Аларик коротко кивнул. Мужчина справа от неё отступил на полшага и опустил оружие, но рук не разжал.

— Этого недостаточно.

— Ты не в том положении, чтобы торговаться.

— А ты не в том, чтобы лишаться единственного способа убить меня. Если ей порежут кожу, я обращусь. Первым умрёт человек, который её держит. Вторым — ты.

Мы смотрели друг на друга. Я узнавал знакомый прищур, движение желвака, едва заметный наклон головы. Когда-то по этим признакам угадывал, доволен ли дядя моими успехами. Теперь видел, когда он испуган. Аларик махнул рукой. Стражник убрал клинок в ножны.

— Доволен?

— Нет. Но теперь можешь продолжать.

— Встань на колени.

За стеной снова ударили. На этот раз сильнее. Старая дверь дрогнула, с перекладины посыпалась пыль. Стражники переглянулись.

Аларик сжал рукоять Тёрна.

— На колени, Рейнар. Или я прекращу торг.

Я посмотрел на Элизу. Она плакала молча и продолжала резать верёвку. Упрямая. Даже теперь не ждала, что кто-то спасёт её, а делала всё сама. Моя женщина. Я опустился на одно колено. В зале стало тихо. Даже удары за стеной на несколько секунд прекратились, будто старые камни затаили дыхание вместе с людьми.

Аларик подошёл ближе.

— Я любил тебя, — внезапно произнёс он. Тёрн оставался опущенным, а голос герцога впервые дрогнул. — Когда ты был мальчишкой, я действительно любил тебя. Учил держать меч, вытаскивал из конюшни после твоих побегов, спорил с Ричардом, когда он хотел отправить тебя на север. Я не притворялся во всём.

— Знаю.

— Тогда почему ты смотришь на меня как на чудовище?

— Потому что любовь не даёт права отравлять тех, кого любил.

Он вздрогнул, словно я ударил его.

— Ты мог бы стать великим королём, если бы научился выбирать необходимое.

— Я выбрал.

Я повернул голову к Элизе.

Она отчаянно замотала головой. Губы двигались, но я уже не слышал слов. Внутри стало удивительно спокойно. Не исчез ни страх, ни желание жить. Я хотел увидеть её в свадебном платье. Хотел проснуться рядом с ней, услышать, как она спорит со слугами и переставляет всё в моём доме. Хотел детей с её глазами, зимние вечера у камина, сотни самых обычных завтраков. Хотел состариться. Но ещё сильнее хотел, чтобы она продолжала дышать. Не ради проклятия. Не ради спасения, о котором говорила фея. Даже если моя смерть ничего не изменит, даже если сердце остановится навсегда, выбор останется тем же.

— Делай, — сказал я.

Аларик ударил без предупреждения. Тёмное лезвие вошло под рёбра. Боль оказалась ослепительно белой. На мгновение исчезли зал, лица и звуки; осталось только раскалённое железо, разрывающее тело изнутри. Я схватил Аларика за запястье — не чтобы помешать, а потому что руки сами искали опору. Он выдернул кинжал. Тепло хлынуло под рубашку. Я попытался вдохнуть и не смог. Пол качнулся, старый трон накренился, жаровни вытянулись красными полосами. Волк взвыл внутри, бросился к ране и отшатнулся от неё, как от огня. Я упал на оба колена, затем на бок. Щекой почувствовал холод каменных плит.

— Нет! — Голос Элизы прорезал шум в ушах. — Рейнар, нет!

Я нашёл её взгляд. Это оказалось труднее, чем поднять меч после ранения. Всё вокруг темнело, и только она оставалась ясной — бледное лицо, растрёпанные волосы, слёзы на щеках. Хотелось сказать много. Попросить не винить себя. Предупредить о Мерсере. Велеть бежать к Грею, спасти отца, вернуть своё имя и никогда больше не позволять решать за неё. Хватило дыхания лишь на правду.

— Я люблю тебя.

Элиза рванулась ко мне. Верёвка лопнула на одной руке, но стражник перехватил её поперёк груди. Она ударила его локтем, потянулась вперёд и выкрикнула моё имя. Я хотел ответить. Не смог. Холод, годами живший под рёбрами, сомкнулся вокруг сердца.

Элиза

Когда Рейнар упал, мир не остановился. Именно это показалось самым страшным.

Огонь продолжал потрескивать в жаровнях. Один из людей Аларика тяжело дышал возле двери. Где-то за стеной капитан Грей снова ударил в старую створку. Сесилия издала короткий, неверящий смешок. Всё двигалось, звучало и существовало, хотя Рейнар лежал на каменном полу, а под ним быстро расползалось тёмное пятно.

Верёвка на правом запястье наконец лопнула.

Я ударила державшего меня мужчину булавкой в кисть. Он вскрикнул и разжал пальцы. Второй попытался схватить меня за волосы, но я пригнулась, рванула оставшуюся петлю и почти выскользнула между ними.

— Держите её! — приказал Аларик.

Я успела сделать два шага.

Сесилия оказалась быстрее. Она смотрела не на меня, а на Рейнара. С её лица исчезли и торжество, и привычная насмешка. В широко раскрытых глазах осталось только потрясение женщины, которая до последнего не верила, что мужчина способен выбрать другую даже перед лицом смерти.

— Он согласился, — прошептала она. — Действительно согласился.

Аларик отступил от тела племянника. Тёрн в его руке был покрыт кровью.

— Разумеется. Именно на это был расчёт.

— Ты говорил, он не умеет любить.

— Я говорил, что мы не позволим ему полюбить.

Сесилия медленно повернулась к герцогу.

— Я делала всё, что ты требовал. Девять лет. Я приводила женщин, читала его письма, сообщала о каждом приступе, терпела его равнодушие и ждала. Ты обещал, что в конце он выберет меня.

— Я обещал тебе положение рядом с ним, если он останется жив. Обстоятельства изменились.

Эти слова сломали в ней что-то последнее. Сесилия выхватила кинжал из руки Аларика так внезапно, что герцог не удержал рукоять. Она сжала Тёрн обеими ладонями и посмотрела на меня.

— Это ты, — выдохнула она. Голос становился выше с каждым словом. — Ты явилась из своего леса, в чужом платье, с травами в чемодане — и получила всё. Его дом. Его имя. Его жизнь. Всё, ради чего я унижалась годами.

— Сесилия, положи кинжал, — приказал Аларик. Теперь он выглядел не властным заговорщиком, а человеком, внезапно утратившим контроль над собственным оружием. — Девушка нужна нам живой до отречения.

— Он мёртв! От какого престола она теперь отречётся?

Сесилия бросилась ко мне. Я попыталась уйти в сторону, но верёвка всё ещё связывала левую руку, а один из стражников держал её конец. Он не понял, что собирается сделать Сесилия, и потянул меня назад — прямо под удар. Передо мной возник Джулиан.

Он толкнул меня за спину и раскинул руки, закрывая собой.

— Не смейте, — прохрипел он. — Элиза моя.

Даже в это мгновение он не защищал меня как свободного человека. Не спрашивал, чего хочу я, не пытался исправить совершённое. Просто объявил своей — так же, как прежде объявлял спасённой и обещанной ему женщиной, хотя теперь я была законной женой другого. Но его тело всё равно оказалось между мной и клинком. Сесилия не успела остановиться. Тёрн вошёл Джулиану в грудь. Он издал удивлённый вздох и посмотрел вниз, будто увидел не смертельную рану, а ошибку в лечебной записи.

— Вы… не должны были… — прошептал он.

Сесилия выдернула кинжал. Джулиан покачнулся и упал на колени. Его пальцы на мгновение вцепились в мою юбку.

— Я хотел увезти вас, — проговорил он, захлёбываясь воздухом. — В тихое место. Вы бы поняли… со временем.

— Нет, Джулиан, — ответила я. Жалость сдавила горло, но лгать ему в последние мгновения было бы ещё большей жестокостью. — Я никогда не стала бы вашей. Вы не любили меня. Вы хотели владеть мной.

Он замер, словно эти слова причинили больше боли, чем кинжал. Затем пальцы разжались, и Джулиан медленно завалился на бок. В тот же миг боковая дверь содрогнулась от страшного удара. Перекладина треснула. Один из людей Аларика бросился укреплять её, второй отпустил мою верёвку и потянулся к оружию. Никто больше не удерживал меня.

Я побежала к Рейнару. Сесилия попыталась преградить путь, но Аларик схватил её за плечо. Они столкнулись; Тёрн выпал из её руки и со звоном прокатился по ступеням. Стражники закричали. Старая дверь затрещала вновь. Всё смешалось — приказы, ругань, звон стали, красные вспышки огня.

Для меня существовал только мужчина на полу. Я упала рядом с ним на колени и перевернула на спину. Кровь пропитала рубашку, ладонь сразу стала мокрой и горячей. Я прижала обе руки к ране, хотя понимала: при таком повреждении одного давления недостаточно.

— Рейнар, открой глаза.

Он не отозвался. Я наклонилась к его губам. Дыхания не было. Прижала пальцы к шее, потом к запястью, снова к шее, отказываясь верить тому, что чувствовала. Ничего.

— Нет. Ты не можешь так уйти. Ты обещал показать мне северное море. Обещал научиться различать зверобой и пижму, хотя до сих пор путаешь их. Ты ещё не попробовал пирог, который я велела испечь к завтрашнему завтраку.

Я говорила быстро и бессвязно, словно обыкновенные планы могли удержать его здесь. Будто смерть, услышав о завтраке, смутится и отступит. Рейнар оставался неподвижным. Вокруг его ресниц лежали тени. Лицо стало спокойным и чужим. Так не выглядел мужчина, который смеялся в лесном доме, когда я назвала его неблагодарным охотником. Так не выглядел человек, державший меня за руку в зимнем саду, стоявший ночью за закрытой дверью и ушедший, когда я попросила. Так не выглядел мой Рейнар.

— Послушай меня, — прошептала я, обхватив ладонями его лицо. — Ты решил за меня в последний раз. Я ужасно зла. Когда очнёшься, мы непременно поссоримся, и я не стану молчать только потому, что ты наследный принц. Слышишь? Поэтому возвращайся.

Слёзы падали ему на щёки. Я вытирала их большими пальцами, пока не поняла, что это мои слёзы, а он уже не может плакать. Кулон на груди снова обжёг кожу.

Золотая роза нагрелась так сильно, что я вскрикнула. Цепочка лопнула, медальон упал на грудь Рейнара и раскрылся. Раньше внутри находилась лишь гладкая пластинка с едва заметным рисунком. Теперь из золота проступили тонкие линии, похожие на живые корни. Они потянулись по крышке, сложились в стебель и выпустили крохотный бутон. Я не могла отвести глаз. Бутон медленно распустился.

Тонкие золотые лепестки развернулись один за другим, и от каждого по каменному полу расходился тёплый свет. Он окутал мои руки, проник под пропитанную кровью рубашку, лёг вокруг тела Рейнара сияющим кругом. В воздухе запахло летним садом после дождя — влажной землёй, листьями и дикой розой.

Но сердце под моей ладонью не билось.

— Я не знаю, слышишь ли ты, — сказала я, наклоняясь к нему. — И не знаю, кому предназначены эти слова: тебе, фее или мне самой. Но я должна сказать их сейчас.

Шум битвы сделался далёким. Красный огонь побледнел перед золотым сиянием. Я видела только его лицо.

— Я полюбила тебя не тогда, когда узнала, что ты принц. И не тогда, когда ты надел мне на палец кольцо. Я любила тебя в лесном доме, когда считала угрюмым охотником, который спорит из-за каждой перевязки. Любила, когда ты рубил дрова, сердился на моих больных и притворялся, будто не замечаешь, что я оставила тебе лучший кусок пирога. Я любила тебя и тогда, когда ненавидела за причинённую боль. Это было глупо, мучительно и совершенно не похоже на красивую историю, но это была правда. Я люблю твою душу, Рейнар. Упрямую, раненую, иногда невыносимую — твою.

Золотой свет поднялся выше. Он запутался в тёмных волосах Рейнара, лёг на его губы и ресницы.

Я наклонилась и поцеловала его. Его губы были холодными. Не зимним холодом, который можно прогнать дыханием и тёплыми ладонями, а неподвижной стужей смерти. Я закрыла глаза и прижалась сильнее, не думая о людях вокруг, о крови и разбитых дверях. В первое мгновение ничего не произошло. Потом кулон вспыхнул.

Свет ударил вверх золотым столбом. Каменные плиты задрожали, жаровни погасли разом, а старые знамёна взметнулись под потолком, хотя в зале не было ветра. Из груди Рейнара донёсся тихий треск, словно глубоко внутри разбилось стекло.

Я отпрянула.

По его рубашке расползался белый иней. Он выступал не снаружи, а проступал из-под кожи, собираясь над сердцем в узор из ледяных ветвей. Несколько мгновений узор сиял мёртвенно-голубым светом. Затем через него проросла золотая линия. Первая трещина. За ней вторая. Третья. Лёд раскололся без звука и рассыпался множеством крохотных искр. Они поднялись над Рейнаром, превратились в лепестки дикой розы и закружились по залу. Люди перестали сражаться.

Даже Аларик замер у подножия трона, глядя на золотой вихрь. Сесилия стояла рядом с ним, прижав окровавленные руки к груди. В её лице не осталось злости — лишь животный страх. За моей спиной раздались шаги. Из света вышла женщина. Она была высокой и босой, в платье цвета утреннего тумана. Длинные волосы падали ниже талии и казались то седыми, то золотыми, а вокруг запястий и шеи вились живые ветви с мелкими розовыми цветами. На прекрасном лице не было ни молодости, ни старости. Только глаза — зелёные, глубокие, спокойные — принадлежали существу, видевшему слишком много человеческих жизней.

Фея Дикой Розы посмотрела на Аларика, потом на Тёрн, лежавший у ступеней. Вдоль лезвия кинжала прошла глубокая трещина, из которой медленно осыпалась чёрная пыль.

— Вы думали заставить древнюю магию служить предательству, — произнесла она. Её негромкий голос прозвучал во всех углах зала одновременно. — Но Тёрн принимает не приказ убийцы. Он свидетельствует выбор того, кто отдаёт жизнь.

Аларик отступил.

— Он мёртв, — выговорил герцог. — Проклятие исполнилось.

— Нет. Проклятие завершилось.

Фея перевела взгляд на меня.

— Он выбрал твою жизнь, не зная, спасёт ли это его самого. Ты выбрала его душу, уже увидев и свет, и тьму. Ни титул, ни красота, ни страх одиночества не принудили вас. То, чего не сумели сделать годы поисков, совершила свободная любовь.

— Тогда верните его, — попросила я. Голос дрожал, но я не отвела глаз. — Если проклятие разрушено, верните его.

Фея опустилась рядом. Её пальцы коснулись золотого цветка, лежавшего на груди Рейнара.

— Я не дарю любовь и не воскрешаю ради красивых слов, Элиза Розвуд. Люди сами совершают выбор и сами платят за него. Но долг, ради которого было наложено проклятие, уплачен сполна.

Она накрыла моей ладонью сердце Рейнара. Под пальцами всё ещё была тишина. Фея улыбнулась — едва заметно и печально.

— Теперь позови его домой.

Золотая роза раскрыла последний лепесток. И сердце Рейнара ударило.

Первый удар сердца был слабым, почти неуловимым. Я почувствовала его лишь потому, что держала ладонь на груди Рейнара и ждала, забыв вдохнуть.

Затем наступила тишина.

— Ещё, — прошептала я, не понимая, к кому обращаюсь. — Пожалуйста, ещё раз.

Сердце послушалось. Второй толчок оказался сильнее, за ним последовал третий. Рейнар судорожно втянул воздух и закашлялся, будто вынырнул из ледяной воды. Его тело выгнулось, пальцы сжались, а из раны под рёбрами снова хлынула кровь.

Радость не успела даже родиться — её сразу сменил страх.

— Он жив, но истекает кровью! — Я прижала обе руки к разрезанной рубашке. — Вы разрушили проклятие, однако кинжал всё равно его убивает.

Фея Дикой Розы опустилась рядом со мной. Золотые лепестки кружили вокруг неё, не касаясь пола, и от этого казалось, будто в старом тронном зале внезапно наступил тёплый майский день.

— Тёрн уже взял назначенную плату, — спокойно ответила она. — Второй раз одну и ту же жизнь ему не получить.

Она положила ладонь поверх моих окровавленных пальцев.

Тепло вошло в руки и разлилось по телу. Это не было похоже на жар огня или горячую воду. Так прогревалась весной земля, ещё хранящая зимний холод: медленно, глубоко, слой за слоем. Под нашими ладонями вспыхнул золотой свет. Края раны сошлись, кровь перестала течь, а страшная бледность на лице Рейнара начала отступать. Он открыл глаза. Сначала взгляд оставался мутным. Потом Рейнар узнал меня и едва заметно нахмурился.

— Ты плачешь, — выдохнул он.

— Ничего удивительного. Мой муж только что позволил себя убить.

Голос предательски дрогнул, и я сердито вытерла щёку плечом. Руки от его груди не убрала. Мне казалось, стоит отпустить — и сердце снова остановится.

— Я рассчитывал, что ты будешь занята побегом, — с трудом произнёс Рейнар.

— А я рассчитывала прожить с человеком, способным хотя бы иногда советоваться со мной. Мы оба разочарованы.

Он попытался улыбнуться. Получилось слабо, но вполне узнаваемо.

— Поговорим, когда выберемся отсюда, — произнёс Рейнар. — У тебя впереди целая жизнь, чтобы объяснить мне, насколько я был неправ.

— Начну сразу после твоего выздоровления.

Я наклонилась и прижалась лбом к его лбу. На несколько мгновений исчезли заговорщики, разбитые двери и умирающий король. Остались его дыхание, тепло кожи и удары сердца, каждый из которых казался чудом. За спиной раздался металлический скрежет. Фея резко подняла голову. Аларик успел добраться до Тёрна.

Герцог стоял у ступеней старого трона, сжимая треснувший кинжал. Чёрная пыль покрывала его пальцы, но лезвие ещё сохраняло форму. Рядом застыла Сесилия. Она смотрела то на ожившего Рейнара, то на фею, и красивое лицо искажалось от ужаса.

— Это невозможно, — проговорил Аларик. Его выдержка исчезла. Перед нами был уже не осторожный государственный деятель, годами прятавший преступления за чужими руками, а человек, увидевший, как в одно мгновение рухнуло всё задуманное. — Древний закон исполнен. Он добровольно принял удар.

— Именно поэтому закон и исполнен, — ответила фея.

— Вы обещали, что он умрёт к тридцати годам.

— Я обещала, что холодное сердце погубит его, если он не научится любить. Ты услышал только ту часть, которая была тебе выгодна.

Аларик перевёл взгляд на Рейнара. В этом взгляде ещё оставалась боль родственника, когда-то любившего мальчика, но жажда власти оказалась сильнее даже теперь.

— Я не отдам ему Нордвейн, — произнёс герцог. — Не после всего, что пришлось сделать.

— Именно после всего, что ты сделал, трон никогда не станет твоим, — сказал Рейнар.

Он приподнялся на локте. Я хотела заставить его снова лечь, но рука, которой он обнял меня за талию, уже была твёрдой и сильной. Дар лютоволка возвращался вместе с жизнью. Аларик вскинул Тёрн. Сесилия бросилась к нему и вцепилась в его руку.

— Сначала она! — закричала женщина, пытаясь повернуть клинок в мою сторону. — Пока жива эта тварь, он всё равно будет принадлежать ей.

— Отойди, глупая! — Аларик ударил её локтем, но Сесилия не отпустила его запястье. — Кинжал предназначен Вулфскару.

— Ты уже один раз всё испортил. Дай его мне!

Они боролись за оружие, хотя ещё несколько минут назад считали себя союзниками. Их руки сомкнулись на одной рукояти. Трещина на лезвии расширилась, и из неё вырвался чёрный дым.

Фея не пошевелилась.

— Оружие помнит волю того, кто его поднял, — произнесла она. — Вы напитали Тёрн предательством, завистью и жаждой чужой смерти. Теперь он возвращает вам то, что получил.

Из рукояти вырвался первый шип.

Он пронзил перчатку Аларика и обвился вокруг запястья. Следом показался второй, третий. Чёрные колючие ветви поползли вверх по рукам герцога и Сесилии. Они закричали одновременно.

Аларик попытался отбросить кинжал, но пальцы уже приросли к рукояти. Сесилия отшатнулась, потянула его за собой, и ветви туго связали их, словно два ствола. Там, где шипы касались кожи, проступал серый камень.

— Остановите это! — потребовал Аларик у феи. Даже сейчас он говорил приказным тоном, будто перед ним стояла одна из придворных служанок. — Я наследник крови Вулфскаров!

Камень поднялся к его плечам. Серебряная нить на камзоле потемнела, складки ткани застыли. Сесилия рвалась, царапала ветви свободной рукой и звала Рейнара.

— Помоги мне! — Её голос сорвался на визг. — Ты не позволишь ей убить меня. Я была рядом девять лет. Я делала всё ради тебя!

Рейнар медленно поднялся. Он ещё опирался на моё плечо, но смотрел на Сесилию без прежней холодности и без жалости, которую она надеялась вызвать. Серая корка сомкнулась на шее Сесилии. Последним застыло её лицо — прекрасное, испуганное и всё ещё обращённое к Рейнару. Аларик успел посмотреть на старый трон. В этом движении было столько голода, что мне стало холодно. Затем камень покрыл его глаза. Тёрн рассыпался между двумя изваяниями. Одновременно рухнула боковая дверь.

В зал ворвались люди капитана Грея. Первые солдаты подняли мечи, но остановились, увидев фею, золотой свет и две тёмные статуи у подножия трона. Капитан вошёл следом. На его мундире белела пыль, а рукав был разорван.

Он оглядел зал, задержался на лежавшем Джулиане, потом нашёл Рейнара.

— Ваше высочество…

— Жив, — коротко ответил Рейнар. — Людей Блэкмора взять под стражу. Никого не убивать, если сложат оружие.

Оставшиеся сообщники Аларика не стали сопротивляться. Один за другим они бросили клинки на пол. Двое попытались уйти через дверь у трона, но оттуда уже показался другой отряд.

Капитан Грей подошёл ближе и посмотрел на статуи.

— Их тоже арестовать?

Несмотря на пережитое, я едва не рассмеялась. Рейнар кашлянул, пряча такую же неуместную улыбку.

— Поставьте охрану, — распорядился он. — До решения королевского суда их никто не должен касаться.

— Суд способен допрашивать камни?

— Сегодня я уже не берусь утверждать, на что способен этот дворец.

Капитан поклонился и начал отдавать приказы. Несколько солдат окружили пленников. Другие проверили Джулиана. Военный лекарь присел рядом, приложил пальцы к его шее и через мгновение покачал головой.

Я отвернулась. Джулиан совершил преступления, которым не было оправдания. Он отравил короля, похитил меня и собирался принудить к браку. Но в последний миг закрыл меня собой. Это не делало его благородным и не отменяло содеянного. Лишь напоминало, что даже дурной человек редко состоит из одного зла.

Фея Дикой Розы поднялась. Свет вокруг неё начал бледнеть.

— Подождите, — попросила я. — Король Ричард умирает. Если вы можете исцелить Рейнара, помогите и ему.

Она посмотрела на меня без гнева, но в зелёных глазах появилась строгость.

— Ричарда поразила не древняя магия. Его отравили человеческие руки, и спасение должно прийти от человеческого разума. Ты уже нашла имя яда. Осталось воспользоваться знанием.

— Морской лук, — вспомнила я. — Джулиан готовил настой малыми дозами, а сегодня дал больше.

— Тогда не теряй время.

— Но я могу ошибиться.

— Можешь, — просто согласилась фея. — Свобода выбора никогда не означает уверенности в результате.

Мне хотелось возмутиться. Потребовать ясного ответа, точного рецепта, ещё одного чуда. Однако она уже дала нам больше, чем обещала. А кормилица учила меня лечить не потому, что однажды рядом окажется фея, готовая исправить ошибку.

Я повернулась к капитану.

— Саквояж доктора Мерсера нужно немедленно доставить в покои короля. И найдите в лечебнице все склянки с его печатью. Ничего не открывайте и не выливайте.

— Я распоряжусь, — ответил Грей.

Рейнар убрал руку с моего плеча и выпрямился.

— Идём к отцу.

— Ты останешься с лекарем.

— Рана закрылась.

— Несколько минут назад у тебя не билось сердце.

— Тем более не стоит тратить его удары на ожидание.

Я посмотрела на упрямо сжатые губы и поняла, что спор займёт больше времени, чем дорога до королевских покоев.

— Хорошо. Но если упадёшь, я велю отнести тебя в постель и привязать.

— Наконец-то в наших отношениях появилось разумное распределение власти.

Он взял меня за руку. Его ладонь была горячей и живой.

Когда я обернулась, Фея Дикой Розы уже исчезла. На месте, где она стояла, лежал один розовый лепесток. Я подняла его и спрятала в раскрывшийся медальон. Золотой цветок снова стал плоским узором, но теперь внутри него оставалось едва заметное тепло.

Королевские покои напоминали осаждённую крепость. В приёмной толпились советники, придворные лекари, офицеры и слуги. Каждый говорил тише обычного, но от множества шёпотов становилось ещё тревожнее. Увидев Рейнара в окровавленной рубашке, люди расступились.

— Его высочество ранен!

— Это кровь не его, — соврала я прежде, чем слух успел разрастись. — Пропустите нас к королю.

Рейнар посмотрел на меня сверху вниз.

— Уверенно.

— Я училась у человека, который девять лет скрывал проклятие.

В спальне короля пахло воском, потом и лекарствами. Ричард лежал неподвижно. Кожа стала серой, дыхание — поверхностным и редким. На столике у кровати стояли чашки, флаконы и серебряная ложка с тёмным налётом. Трое лекарей поднялись нам навстречу. Старший из них, сухой седой мужчина, сурово посмотрел на моё испачканное платье.

— Ваше высочество, больному нужен покой.

— Больному нужно противоядие, магистр Холт, — ответил Рейнар. — Леди Розвуд выяснила, чем его травили.

— Молодая дама не состоит в Королевской коллегии.

— А Мерсер состоял, — напомнила я. — Это не помешало ему добавлять морской лук в настой короля.

Магистр побледнел.

— Морской лук используют при водянке и слабости сердца.

— В малой дозе. В большой он вызывает тошноту, спутанность сознания, замедление пульса и смерть. Когда королю стало хуже?

— После вечернего приёма лекарства.

— Он жаловался на горечь во рту? Боль в животе? Видел светлые пятна?

Молодой лекарь возле окна торопливо кивнул.

— Его величество говорил, что свечи окружены зелёными кругами. Мы решили, началась лихорадка.

— Это яд.

В комнату внесли саквояж Джулиана. Капитан Грей поставил его на стол и остался у двери. Я раскрыла замки. Внутри всё лежало аккуратно: хирургические инструменты, бинты, весы, коробочки с порошками и два ряда склянок. На каждой имелась бумажная наклейка с латинским названием.

Слишком аккуратно. Человек, скрывавший отраву, не подписал бы её настоящим именем. Я брала флаконы по одному, нюхала пробки и смотрела содержимое против света. Мята. Камфора. Маковый настой. Уксус с розмарином. За последним рядом обнаружилось двойное дно. Капитан поддел его концом ножа.

Там лежали три плоские склянки без надписей и маленькая тетрадь. В первой находилась густая бурая жидкость с горьким луковичным запахом. Во второй — крепкий спирт. В третьей — серый порошок.

— Не трогайте, — предупредила я молодого лекаря, потянувшегося к склянке. — Даже малая доля морского лука опасна.

Магистр Холт быстро пролистал тетрадь.

— Здесь записи о пульсе короля. Дозы обозначены цифрами, но название вещества зашифровано.

— Дайте посмотреть.

Шифр оказался простым: Джулиан заменял названия растений названиями созвездий. Вероятно, рассчитывал, что тетрадь уничтожат прежде, чем кто-либо успеет разобраться. Возле «Змееносца» стояли ежедневные дозы, постепенно возраставшие с осени. Последняя строка была подчёркнута дважды.

— Сегодня он дал в четыре раза больше обычного, — сказала я. — Но яд поступал понемногу несколько недель. Нужно очистить желудок и связать то, что ещё осталось внутри. Приготовьте тёплую воду с солью. Потом тонко истолчённый берёзовый уголь, яичный белок и крепкий отвар дубовой коры.

— Дуб закрепит желудок, — возразил Холт.

— Дубовый отвар свяжет часть растительного яда. Угля должно быть больше. После очищения будем давать жидкость малыми порциями и следить за сердцем. Никакой наперстянки — она действует слишком похоже и может остановить пульс окончательно.

Магистр открыл рот для нового возражения, затем посмотрел на короля и захлопнул его.

— Готовьте, — приказал он помощникам. — В точности, как сказала принцесса Элиза.

Работа вытеснила страх. Слуги принесли жаровню, воду и ступки. Я растирала уголь до тончайшей пыли, просеивала через полотно и смешивала с белком. Холт следил за пульсом. Рейнар держал отца, когда мы заставляли его пить солёную воду. Короля вырвало дважды. После второго раза в тазу появился тот самый горький запах.

Прошёл час. Потом второй.

Ночь за окнами побледнела. Свечи догорели почти до подсвечников. Пульс Ричарда то исчезал под пальцами, то возвращался, но больше не замедлялся. Мы поили его по ложке, согревали ноги, меняли влажное бельё. Рейнар ни разу не вышел из комнаты. Он сидел на краю постели и держал отца за руку так же, как недавно я держала его самого. Ближе к рассвету король глубоко вдохнул. Его веки дрогнули.

— Если вы уже похоронили меня, — едва слышно произнёс Ричард, — велите вернуть лучшие серебряные подсвечники. Я ещё не закончил ими пользоваться.

Магистр Холт опустился в кресло и закрыл лицо ладонями. Молодой лекарь перекрестился. Рейнар наклонил голову, прижав отцовскую руку ко лбу. Я отошла к окну, потому что это мгновение принадлежало им.

— Аларик? — спросил король после нескольких глотков воды.

Рейнар выпрямился.

— Заговор раскрыт. Его люди арестованы.

— А сам?

— Это потребует более длинного объяснения.

Ричард перевёл взгляд на окровавленную рубашку сына, потом на моё платье и раскрытый саквояж.

— Судя по вашему виду, объяснение будет занимательным. Но сначала скажите: кто из вас двоих снова чуть не умер?

— Оба, — ответила я.

— Прекрасно. Вы уже начали делить семейные обязанности.

Слабая улыбка тронула его губы. Рейнар рассмеялся — один раз, хрипло, почти беззвучно — и склонился над отцом. Только тогда я позволила себе поверить, что ночь закончилась.

Следующие три дня дворец жил между судом и лечебницей.

Король медленно набирался сил. Магистр Холт, прежде смотревший на меня с оскорблённым достоинством, теперь приносил каждую чашку на проверку и записывал мои замечания. В тайнике Джулиана нашли остатки морского лука, письма Аларика и долговые расписки. В покоях Сесилии обнаружили шифрованные отчёты о приступах Рейнара, списки приглашённых во Вулфскар женщин и письмо Седрика Харроу, сообщавшего о раненом охотнике с волчьей застёжкой.

Седрика задержали до того, как известия из столицы достигли его земель. Родственников, пытавшихся присвоить наследство Розвудов, вызвали в королевский суд. Имена людей Аларика появлялись одно за другим, но я быстро поняла, что большая часть двора предпочла бы назвать всё случившееся страшной сказкой и больше никогда не вспоминать.

Каменные изваяния перенесли в закрытую галерею под охраной. Аларик и Сесилия не двигались, однако внутри серого камня иногда проступал слабый стук, похожий на биение сердца. Фея не подарила им лёгкую смерть. Она оставила суду время решить, можно ли вернуть им человеческий облик и какое наказание назначить после этого.

Рейнар провёл эти дни между спальней отца, советом и моей комнатой. Стоило ему исчезнуть из поля зрения дольше чем на час, как я начинала прислушиваться к шагам. Он делал то же самое: входил через открытую смежную дверь, убеждался, что я на месте, и только потом вспоминал о государственных делах.

На четвёртое утро король приказал собрать малый двор.

Приём устроили в светлой галерее, где всего несколько дней назад проходила наша свадьба. Пришли министры, главы старых родов, офицеры и те гости свадебного приёма, которые не успели покинуть столицу. Ричард сидел в высоком кресле возле трона. Он всё ещё был бледен, но надел парадный камзол и корону, словно собирался доказать отравителям, что даже болезнь не лишила его королевского упрямства.

Капитан Грей зачитал предварительные обвинения. В зале становилось всё тише. Когда прозвучали имена Аларика, Сесилии и Джулиана, кто-то ахнул. Когда назвали Седрика и родственников Розвудов, несколько придворных дам поспешно отвели глаза.

Затем король вызвал меня.

Я подошла к трону в простом тёмно-синем платье. Пышный бальный наряд был испорчен, а надевать новый ради рассказа о похищении казалось нелепым. На груди лежал кулон Дикой Розы, на пальце оставалось кольцо Вулфскаров.

— Её Королевское Высочество принцесса Элиза Марианна Вулфскар, урождённая Розвуд, — произнёс Ричард, и оба моих имени прозвучали под сводами зала. — Корона подтверждает ваше происхождение и право на имущество рода. Окончательное решение по землям будет принято после суда. Но уже сегодня Нордвейн признаёт вас наследницей Розвудов и женщиной, спасшей жизнь короля.

— Я исполниля свой долг, ваше величество.

— Корона не забудет вашей смелости.

По залу прошёл сдержанный смех. Ричард кивнул Рейнару.

Он стоял справа от трона в чёрном парадном камзоле с серебряным волком на груди. Дождавшись, когда стихнут поздравления, Рейнар вышел вперёд и остановился рядом со мной.

— На рождественском балу в Эшворте я назвал этой женщине и всему собравшемуся обществу её настоящее имя, — произнёс он. Голос был ровным, властным и хорошо слышным даже у дальних дверей. — Тогда же я дал слово вернуть ей всё, что было отнято после смерти родителей. Несколько дней назад корона признала Элизу законной наследницей Розвудов, и она стала моей женой. Отныне расследование утраченных земель, денег и семейного имущества находится под моим личным надзором.

Несколько придворных беспокойно переглянулись. У многих имелись родственники, успевшие купить или получить часть владений исчезнувшего рода. Рейнар заметил это и холодно усмехнулся.

— Добросовестные приобретатели получат возмещение после суда. Виновные в подлоге, похищении и попытке убийства лишатся не только приобретённого. Я отвечаю за то, чтобы имя Розвуд больше не пришлось прятать, и исполню обещанное независимо от количества недовольных при дворе.

Он говорил не вместо меня. Наследный принц объявлял решение по делу, за которое взял ответственность как будущий правитель. Мне оставалось определить, что делать с возвращённым домом, но отвоёвывать его у десятков влиятельных людей в одиночку Рейнар не позволил бы.

Закончив, он повернулся ко мне и взял за руку.

— При венчании ты приняла имя Вулфскаров, но не отказалась от собственного. Отныне двор будет помнить оба. Ты моя жена, принцесса Нордвейна и единственная хозяйка возвращённых владений Розвудов. Ни одно из этих прав не отменяет другое.

— Ты опять объявляешь мою судьбу перед всем двором.

Голубые глаза сузились.

— Судьбу ты выбрала сама, когда сказала «да» у алтаря. Я лишь объясняю присутствующим последствия, чтобы никому не пришло в голову проверить границы моего терпения.

В галерее сделалось особенно тихо. Несколько мужчин, ещё недавно готовых спорить за земли Розвудов, старательно избегали его взгляда.

— В таком случае объяснение получилось достаточно ясным, — признала я.

— Другого и не требовалось.

Рейнар притянул меня к себе. На глазах у короля, министров и половины столичной знати он поцеловал меня — недолго, но с такой спокойной уверенностью, что необходимость в дальнейших объяснениях исчезла. Когда он отстранился, Ричард постучал перстнем по подлокотнику.

— Если семейный совет закончил разъяснять двору очевидное, — сухо произнёс король, хотя глаза его улыбались, — предлагаю перейти к делам государства. Желательно без новых похищений, отравлений и проклятий.

— Я прослежу, — ответил Рейнар.

— Именно эта фраза обычно предшествует бедствию, — заметила я.

Смех прокатился по галерее, нарушая тяжёлую торжественность последних дней. Рейнар переплёл свои пальцы с моими. Я почувствовала под ладонью ровное тепло и биение крови. Его сердце больше не принадлежало проклятию. Но и мне оно не принадлежало как вещь. Рейнар отдал его свободно. Я так же свободно приняла — и вручила ему своё.

За пять лет Эшворт привык ко многому.

К тому, что хозяйка могла прервать официальный приём ради заболевшей кухарки. К тому, что наследный принц возвращался с заседания государственного совета, снимал парадный камзол и отправлялся проверять новые ульи. К ученицам из «Дома Норы», приезжавшим на летние занятия по травничеству, и к деревенским детям, которых теперь не прогоняли от парадных ворот.

Но к топоту двух пар маленьких ног старый дом так и не привык.

Утро было дождливым, поэтому прогулку отменили. Это решение гувернантки близнецы восприняли как разрешение превратить западную галерею в беговую дорожку. Сначала между портретами Вулфскаров пронеслась Элеонора, которую все домашние звали Норой. Тёмные локоны выбились из двух лент, юбка задралась выше колен, а в поднятой руке была зажата одинокая конфета в блестящей красной обёртке.

Следом бежал Эдмунд. Каштановые волосы, пронзительно-голубые глаза и упрямо сдвинутые брови делали его уменьшенной копией отца. Даже сердился он, как Рейнар: молча, сосредоточенно и с таким видом, будто собирался не отнять сладость у сестры, а восстановить справедливость во всём королевстве.

— Отдай! — потребовал Эдмунд, едва не задев плечом столик у стены.

— Она моя! — Нора прижала конфету к груди и прибавила шагу.

— Тогда верни пирожное!

— Я его не брала. Я только попробовала крем!

— Ты попробовала всё пирожное!

Они миновали последний поворот, налетели вдвоём на закрытую дверь столовой и, не успев затормозить, ввалились внутрь вместе с ней.

За столом завтракали трое взрослых.

Король Ричард сидел во главе стола, хотя каждый раз уверял, что приезжает в Эшворт исключительно как дед и потому не нуждается в церемониях. Перед ним лежали государственные донесения, рядом остывал кофе, а на коленях почему-то находился деревянный конь без одного колеса. Рейнар читал письмо из северного порта. Я просматривала ежемесячный отчёт лечебного дома, стараясь одновременно съесть яйцо прежде, чем оно окончательно остынет.

При появлении детей мы подняли головы.

Нора первой оценила расстановку сил и бросилась ко мне. Эдмунд выбрал отца. Оба заговорили одновременно, громко и с полной уверенностью в собственной невиновности.

— Мамочка, Эдмунд опять забрал мою конфету!

— Папа, она стащила моё пирожное!

— Он сам его оставил!

— Я ходил за молоком!

— А конфету мне подарил дедушка!

— За то, что ты не съела кашу!

Последняя подробность заставила меня посмотреть на короля. Ричард медленно поднёс чашку к губам, скрывая улыбку.

— Ваше величество, — произнесла я с укором, — мы договаривались не награждать детей сладостями за несъеденный завтрак.

— Я наградил внучку за честность, — невозмутимо возразил он. — Она прямо призналась, что не намерена доедать кашу. При дворе такая откровенность встречается редко и заслуживает поощрения.

— Дети, — сказал Рейнар.

Он не повысил голоса, однако близнецы сразу замолчали. Эдмунд выпрямился возле его кресла. Нора перестала разворачивать конфету и спрятала руки за спину. Они не боялись отца, но хорошо знали этот тон: наследный принц закончил слушать шум и намеревался разобраться в фактах.

Рейнар сложил письмо и отодвинул тарелку.

— По одному. Эдмунд, начинай.

Мальчик собрался с мыслями, сделав удивительно похожее на отцовское лицо.

— Мне дали пирожное с вишней. Я съел половину и пошёл попросить молока. Когда вернулся, тарелка была пустая, а Нора облизывала пальцы.

— Я не облизывала! — не выдержала сестра. — Я вытирала крем.

Рейнар перевёл на неё взгляд.

— Твоя очередь ещё не наступила.

Нора прикусила губу и замолчала. Эта привычка была моей. Как и тёмные волосы, маленькая складка между бровями и уверенность, что любое правило можно признать разумным только после подробного объяснения.

— Что ты сделал потом? — спросил Рейнар у сына.

— Взял её конфету.

— Почему?

Эдмунд посмотрел на отца так, словно ответ был очевиден.

— За пирожное.

— Она разрешила?

— Нет.

— Значит, ты взял чужое без разрешения.

Голубые глаза мальчика потемнели. Он уже понял, куда ведёт разговор, но сдаваться не собирался.

— Она первая взяла моё.

— Чужой проступок не превращает твой в правильный, — твёрдо произнёс Рейнар. — Если с тобой поступили несправедливо, ты идёшь к взрослым. Самовольное возмездие оставь людям, которые хотят закончить жизнь в тюрьме или государственном совете.

Король негромко кашлянул в чашку.

— Я всё слышу.

— На это и рассчитывал, — спокойно ответил сын.

Ричард спрятал улыбку за салфеткой, а Рейнар повернулся к дочери.

— Теперь ты, Нора.

Девочка вышла из-за моего кресла и приняла вид оскорблённого достоинства.

— Пирожное стояло одно. Эдмунд ушёл. Крем мог испортиться.

— За две минуты? — уточнила я.

— Бесс говорит, что еду нельзя оставлять без присмотра.

— Бесс говорит это о жарком возле открытого окна, а не о пирожных на тарелке твоего брата.

Нора поняла, что кухонная мудрость не обеспечила оправдания, и вздохнула.

— Оно очень вкусно пахло.

— Это объясняет твой поступок, но не делает его правильным, — сказала я. — Ты взяла чужое пирожное. Эдмунд взял чужую конфету. Оба виноваты.

— Конфета ещё здесь, — поспешно заметила Нора и показала помятую красную обёртку.

— Потому что я догнал её! — возмутился брат.

— Зато пирожного уже нет, — подвёл итог Ричард. Король отложил салфетку и посмотрел на внуков с преувеличенной серьёзностью. — Перед нами сложный имущественный спор. Один предмет можно вернуть, второй уничтожен. Корона рекомендует денежное возмещение, два письменных извинения и заседание до обеда.

— Отец, — предупредил Рейнар.

— Я лишь знакомлю наследников с правом.

— Им по четыре года.

— Самое время. В пять ты укусил посла Лангории, и международные отношения пришлось восстанавливать вином.

Нора мгновенно забыла о конфете и с восторгом посмотрела на отца.

— Папа кусал посла?

— Посол сам сунул палец между мной и засахаренной сливой, — сухо пояснил Рейнар. — Это было неразумно с его стороны.

— Ты говорил, что кусал только няню, — напомнила я.

— Только по четвергам. Посол приехал в субботу.

Король рассмеялся первым. Я не удержалась следом. Даже Эдмунд улыбнулся, хотя всё ещё старался выглядеть пострадавшей стороной. Рейнар выдержал несколько мгновений, потом угол его рта тоже дрогнул.

Однако решение он не отменил.

— Конфету положить на стол, — распорядился Рейнар, и Нора послушно исполнила приказ. — После завтрака вы вместе пойдёте на кухню, расскажете Бесс, что произошло, и поможете приготовить новую порцию пирожных. Первое получит Эдмунд взамен съеденного. Второе вы разделите поровну. Остальные останутся к вечернему чаю.

— А конфета? — осторожно спросила Нора.

— Тоже к вечернему чаю. Разделите её пополам.

Дети посмотрели на маленькую сладость, потом друг на друга. По их лицам было видно, что половина конфеты представлялась наказанием более суровым, чем несколько часов кухонной работы.

— И вы извинитесь, — добавила я. — Не потому, что вам приказали, а потому, что каждый обидел другого.

Эдмунд первым повернулся к сестре.

— Прости, что забрал конфету, — произнёс он серьёзно. После короткой борьбы с собой добавил: — Я мог позвать папу.

— Или маму, — напомнила я.

— Папа был ближе.

Нора переступила с ноги на ногу.

— Прости, что съела пирожное. Я думала попробовать только крем, но потом остался некрасивый край.

— И ты решила уничтожить доказательство? — догадался король.

— Да, дедушка.

— Разумно.

— Ваше величество! — одновременно произнесли мы с Рейнаром.

Ричард поднял руки, признавая поражение. Близнецы воспользовались тем, что суд окончен, и направились к двери. Первые три шага они прошли чинно, держась рядом. На четвёртом Эдмунд что-то шепнул сестре. Нора толкнула его плечом. Ещё через мгновение оба сорвались с места.

— Не бегать в галерее! — приказал Рейнар им вслед.

Топот сразу замедлился. До поворота дети дошли нарочито степенно, высоко поднимая колени. Потом скрылись из виду, и почти сразу сверху донёсся новый грохот.

Рейнар прикрыл глаза.

— Я командовал полком, — произнёс он с усталым достоинством. — Две тысячи вооружённых мужчин исполняли приказы быстрее.

— У них не было твоего характера, — заметила я, возвращаясь к остывшему яйцу.

— У девочки твой характер.

— Зато мальчик даже брови хмурит, как ты.

— Не вмешивайте меня в этот спор, — потребовал король, вновь разворачивая донесения. — Я единственный человек за столом, чьё влияние на детей исключительно благотворно.

Мы с Рейнаром посмотрели на красную конфету, выданную им до завтрака.

Ричард вздохнул.

— Хорошо. Почти исключительно.

За окнами дождь шумел по молодой листве. Весна в этом году пришла рано, и дикие розы вдоль южной стены уже раскрыли первые бутоны. Когда-то садовник считал их несвоевременное цветение чудом. Теперь кусты разрослись по всему Эшворту, оплели старую каменную ограду и добрались до окон нижней галереи. Никто больше не пытался объяснять их упрямство погодой.

Гидеон вошёл после стука и положил передо мной ещё одно письмо. Он постарел, но держался так же прямо, а выражение его лица оставалось невозмутимым даже после встречи с бегущими близнецами.

— Из Саутмирской долины, ваше высочество, — доложил дворецкий. — Управляющая «Домом Норы» сообщает, что новое крыло лечебницы готово к открытию. Остальные бумаги доставлены в кабинет его высочества.

— Благодарю, Гидеон.

Я вскрыла письмо. В бывшем родовом поместье Розвудов теперь работали лечебница, школа и небольшая мастерская, где воспитанницы учились шить, изготавливать мыло и сушить лекарственные сборы. В западном крыле завершили ремонт комнат для рожениц. Оранжерея давала достаточно трав, чтобы снабжать три соседних округа. Деньги, некогда служившие причиной чужой жадности, наконец приносили пользу людям, жившим на земле моих родителей.

— Они просят ещё двух учительниц, — сообщила я, пробежав глазами последние строки. — И разрешения принять девочек из северных деревень.

— Принимай, — отозвался Рейнар, не заглядывая в письмо. — Жалованье новым учительницам возьмём из дохода городского дома.

Он протянул руку через стол. Я вложила в неё свою, и его большой палец привычно прошёлся по обручальному кольцу. На груди под распахнутым воротом рубашки виднелся край старого медальона. Серебряный волк, оплетённый розами, пять лет сопровождал Рейнара на заседания, военные смотры, морские поездки и самые обыкновенные прогулки по саду. Цепь дважды меняли, потемневший металл чистили, но снять украшение муж не позволял никому.

— Когда открытие? — спросил король.

— Через три недели.

— Я приеду.

— В прошлом году вы сказали то же самое и привезли сорок солдат, двух министров и оркестр, — напомнила я.

— Король не может ездить один.

— Дедушка может, — раздался голос от двери.

Близнецы вернулись, покрытые мукой от волос до башмаков. Эдмунд нёс небольшую тарелку. На ней лежало пирожное странной формы, украшенное двумя вишнями и таким количеством крема, что он стекал по краям. Нора поддерживала блюдо снизу, оставляя белые отпечатки на рукавах брата.

— Бесс сказала, что первое готово, — объявила девочка. — Мы сделали вместе.

— И кому оно достанется? — спросил Рейнар.

Эдмунд посмотрел на сестру. Та едва заметно кивнула.

— Дедушке, — решил мальчик. — Потому что он старый и может не дождаться вечернего чая.

В столовой стало тихо. Король медленно снял очки.

— Я тронут вашей заботой о моём здоровье, — произнёс он. — Особенно точностью, с которой вы оценили его состояние.

— Магистр Холт говорит, что пожилым нельзя долго ждать еду, — объяснила Нора.

Рейнар отвернулся к окну. Его плечи подозрительно дрогнули. Я прижала салфетку к губам, но смех всё равно вырвался. Ричард некоторое время сохранял королевское достоинство, затем притянул обоих детей к себе и усадил на колени.

— Пирожное мы разделим на троих, — постановил он. — А после вы покажете мне нового пони.

— Папа сказал, что нельзя садиться без седла, — сообщил Эдмунд.

— Ваш отец в детстве ездил без седла, уздечки и разрешения.

— Отец, — негромко произнёс Рейнар.

— История должна быть правдивой.

— Тогда расскажи, чем закончилась та поездка.

Король помолчал.

— Веткой и прудом. Но это несущественные подробности.

Дети потребовали существенных подробностей немедленно. Ричард поднялся из-за стола, взял каждого за руку и повёл их в галерею, обещая рассказать всё по дороге к конюшням. Возле двери он обернулся и сообщил, что государственные бумаги подождут до полудня. Рейнар попытался возразить, но король уже ушёл, сопровождаемый двумя восторженными голосами.

Мы остались одни.

На столе лежали раскрытые письма, недоеденный завтрак, деревянный конь без колеса и конфета, из-за которой едва не началась война нового поколения Вулфскаров. Из коридора доносился рассказ Ричарда о непослушном жеребце. Судя по возмущённому голосу Рейнара в детстве, виноватым в падении оказался именно конь.

— Ты действительно укусил посла? — спросила я.

Рейнар поднялся, обошёл стол и остановился возле моего кресла.

— Он посягнул на мою сливу.

— Значит, Эдмунд поступил в соответствии с семейной традицией.

— Я объясню ему разницу между традицией и ошибкой молодости.

— А Норе — почему нельзя уничтожать съедобные доказательства?

— Этим займёшься ты. Она твоя копия.

Рейнар наклонился, подхватил меня за талию и без всякого усилия пересадил к себе на колени. Пять лет брака не сделали его менее своевольным. Он по-прежнему принимал окончательные решения быстро, терпеть не мог долгих сомнений. Однако теперь за властностью не прятались страх и холод. Рейнар научился говорить правду прежде, чем ложь успевала превратиться в защиту, а я научилась отличать его заботу от желания распоряжаться моей жизнью.

— Нас могут увидеть, — сказала я без особой убеждённости.

— Король увёл свидетелей. Гидеон не войдёт без стука.

— А дети?

— До конюшен далеко.

Он поцеловал меня, не спрашивая разрешения и не сомневаясь в ответе. Я обняла его за шею. Поцелуй был тёплым, знакомым и всё ещё способным заставить забыть о письмах, завтраке и целом королевстве за стенами Эшворта. Под моей ладонью билось сильное живое сердце — не проклятое, не замерзающее, не отсчитывающее последние годы.

Просто сердце мужчины, которого я любила.

Снаружи раздался детский визг, затем радостный рёв, совершенно не похожий на голос пони. Мы одновременно отстранились и посмотрели в окно.

По мокрой лужайке перед домом мчался чёрный волк. На его спине, вцепившись маленькими пальцами в густую шерсть, сидела Нора и требовала бежать быстрее. Эдмунда нигде не было видно. Король стоял под навесом, опираясь на трость, и смеялся так громко, что его было слышно даже через закрытое стекло.

Рейнар медленно повернулся ко мне.

— Это не я.

— Я вижу, что ты находишься здесь.

— Значит, дар проявился.

Мы снова посмотрели в окно. Волк был заметно меньше взрослого лютоволка Рейнара, нескладный и слишком длинноногий. На очередном повороте он поскользнулся, мягко свалился в траву и превратился в совершенно голого четырёхлетнего мальчика. Нора скатилась рядом, вскочила раньше брата и торжествующе подняла его брошенную рубашку.

Я не сразу поняла увиденное. Рейнар осторожно поставил меня на пол. На лице будущего короля появилось выражение человека, только что получившего новое государство — любимое, опасное и совершенно неуправляемое.

— Отец! — рявкнул он, распахивая дверь на террасу.

Ричард поднял трость в приветствии.

— Не кричи! Ты в первый раз снёс половину конюшни!

Я схватила со спинки кресла шерстяной плед и поспешила следом. Эдмунд сидел в мокрой траве, ошеломлённый и счастливый. Нора уже укутывала его рубашкой и сообщала, что в следующий раз непременно станет волчицей первой. Рейнар подхватил сына на руки, завернул в мой плед и начал осматривать с ног до головы, одновременно требуя от короля объяснений.

Никто не слушал друг друга.

Дождь закончился так же внезапно, как начался. Между облаками пробился солнечный луч и лёг на южную стену. В его свете распускались дикие розы — тёмные, светлые, упрямые, переплетённые между собой живыми ветвями.

Когда-то я открыла дверь раненому незнакомцу и впустила в свой маленький дом беду, тайну и любовь. Теперь у меня были два дома, шумная семья, дети, способные начать войну из-за сладостей, и муж, который всё ещё носил мой медальон возле сердца.

Эшворт больше никогда не был тихим.

И ни один из нас об этом не жалел.