Kate Rhodes

Crossbones Yard

© Kate Rhodes 2012

© Бушуев А., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Мать держит меня за руку слишком крепко. Хнычу и отчаянно цепляюсь за ее платье, потому что знаю, что будет дальше. Она смотрит так, словно забыла, как моргать. Потом заталкивает меня в шкаф под лестницей, и я больше не вижу ее лица.

– Ни звука! – шипит она. – И не смей дышать!

Ключ поворачивается в замке, плотным одеялом накрывает темнота. Если повезет, он не найдет меня, сжавшуюся в комок на полу между веником, швабрами и грудой старых резиновых сапог.

Отец все ближе и ближе. Даже его тяжелая поступь по вытертому линолеуму звучит зловеще. Он бродит по всему дому, ища, на ком можно выместить свой гнев. Сейчас он так близко, что я ощущаю его запах. Запах виски, смешанный со сладковатым духом хереса, который он прячет в гараже, и запах еще чего-то, горького и непонятного. В щели яркими иглами впиваются солнечные лучи. Повсюду пыль. Когда я встаю, черная школьная юбка оказывается серой. Завтра я выйду к завтраку, и он будет орать на меня. Знаю, что он скажет. Обзовет неряхой, которой должно быть стыдно. Шаги удаляются. Можно вздохнуть.

В дырочку от выпавшего сучка видна гостиная. Мать молчит, а отец ждет, когда она пошевелится или начнет спорить. Ему нужен повод пустить в ход кулаки. Мой рот полон пыли. Закрываю глаза и пытаюсь сглотнуть. Когда я снова открываю их, вижу, что мама схвачена. Схвачена отцом за плечи, и ее руки безвольно свисают вниз.

Тем временем брат пытается вжаться в стену, оклеенную обоями в цветочек. Кто знает, о чем он думает. Его лицо перекошено не то гримасой испуга, не то кривой улыбкой. Отец лупит мать кулаками по рукам, по ребрам, бьет в живот. Завтра она подкрасит губной помадой губы и как обычно пойдет на работу. Соседи и на этот раз ни о чем не узнают. Но однажды отец зайдет слишком далеко. «Скорая помощь» увезет ее в больницу, и никто не вспомнит, что меня нужно выпустить.

Сильнее всего меня пугает выражение лица брата. Оно спокойное, словно он смотрит любимую телепередачу. Шкаф уменьшается в размерах, и через несколько секунд мне уже не хватит воздуха. Хочется выбежать на свет, но приходится оставаться здесь до тех пор, пока отец не угомонится. Из-за двери слышны глухие удары отцовских кулаков. Мать изо всех сил сдерживает слезы, но иногда ей это не удается, и с губ слетают сдавленные стоны. Брат все так же вжимается в стену, фиксируя в памяти действия отца.

Звуки избиения стихли. Он оставил мать, но я знаю, что будет сейчас. Отцовские шаги возвращаются. Он знает все тайные места в доме. Он отобрал у матери ключ, и ему глубоко плевать на мои мольбы.

– Рева-корова, – говорит он и бьет меня с еще большим остервенением.

Не отваживаясь войти внутрь, я заглянула в металлический ящик. Знакомый запах больничных лифтов: запах жидкого мыла и антисептика с примесью мочи и страха. Однажды я заставила себя преодолеть в нем путь до двадцать четвертого этажа, чтобы попасть в отделение психологии. Проделала его с закрытыми глазами и задержав дыхание.

Не из-за скорости, из-за тесноты. Здесь мало воздуха и нет выходов, через которые можно спастись, если что. Придержав рукой дверь, я заставила себя войти. Волна паники тотчас же накрыла меня с головой, и я почувствовала под грудной клеткой выброс адреналина. С зеркала на противоположной стене на меня глядело отражение. Лицо белое как мел, в глазах застыл страх. Очень похожа на маленькую светловолосую девочку, нарядившуюся в самое красивое платье матери.

Пятясь, я вышла из лифта. Двери с лязгом захлопнулись, едва не прищемив пальцы. Теперь мне не оставалось ничего другого, как зашагать вверх по лестнице, преодолевая двести семьдесят восемь ступенек. На каждой лестничной площадке таблички. Все они давно отпечатались в моей памяти: онкология, урология, ортопедия, рентген. Но, по крайней мере, ежедневный подъем наверх поддерживает меня в хорошей физической форме – при размеренном шаге я преодолеваю этажи меньше чем за шесть минут.

Я изрядно запыхалась, когда наконец вошла к себе в кабинет; перед первым приемом оставалось всего несколько свободных минут. Переобулась, сменив кроссовки на приличную пару туфель на каблуке. Одно из неписаных правил психотерапевта: если хочешь убедить пациентов в том, что окружающий мир безопасен и упорядочен, нужно быть хорошо одетым. Как оказалось, переобувалась я зря.

К экрану компьютера была прилеплена записка, в которой сообщалась, что мой утренний прием отменяется и через час заедет офицер полиции. На секунду у меня подкосились ноги. Я тотчас же представила себе брата, запертого в камере предварительного содержания, каким видела его в последний раз. Тогда он сыпал проклятьями в адрес любого, кто осмеливался задать ему вопрос или даже предложить чашку чая. Потом вспомнила, что на этой неделе мое имя стоит в расписании дежурств городской полиции, и мой пульс снова пришел в норму.

Электронный почтовый ящик был забит новыми сообщениями: приглашение выступить в апреле на заседании Британского общества психотерапевтов, восемь направлений от терапевтов, десятки рассылок от фармацевтических компаний, предлагавших безумные взятки. По идее, следовало просмотреть истории болезней, но мой взгляд то и дело обращался к окну. Небо было белым и по-январски тоскливым, но вид из окна оставался все таким же потрясающим. Вокзал у Лондонского моста напоминал игрушечную железную дорогу, куда постоянно прибывает и откуда отъезжает около десятка поездов. Чуть восточнее, изгибаясь под Тауэрским мостом в направлении Кэнери-Уорф, несла свои бурые воды Темза. На крышах банков светились красные огоньки, а ниже банковские служащие мухлевали с деньгами. В противоположном направлении вдоль реки теснились ряды офисных зданий высотой почти с собор Святого Павла. Для девушки из пригорода это самое шикарное зрелище в мире.

Вскоре после десяти по коммутатору сообщили, что в приемной меня дожидается посетитель. Спустившись на первый этаж, я увидела возле входа необъятного мужчину в светло-сером костюме. На расстоянии он казался абсолютно круглым.

– Доктор Квентин? – Для человека столь внушительных габаритов он приблизился ко мне с поразительной грацией. – Старший инспектор Дон Бернс из полицейского управления Саутварка. Спасибо, что уделили время.

У него странный говор – смесь простонародного диалекта Южного Лондона и утонченного эдинбургского. Из-за толстых стекол очков в черной оправе на меня смотрели маленькие, но пытливые глаза, а круглое бледное лицо напоминало луну.

Я ответила вежливой улыбкой, но меня так и подмывало напомнить этому Бернсу, что у меня нет выбора. Наше отделение обязано помогать полиции в проведении медико-психологических экспертиз. Считалось, что любую другую работу, сколь бы важной та ни была, можно отложить на потом.

Мы вместе вышли на автостоянку, где старший инспектор в течение нескольких минут пытался втиснуться между сиденьем и рулем грязноватого синего «Мондео». Салон вонял затхлым кофе, фритюром и табачным дымом. Должно быть, по пути ко мне инспектор заехал подкрепиться в «Макдоналдс», после чего наспех курнул.

– Вы могли бы и не заезжать за мной. Я и сама пришла бы в участок, – заметила я.

– Мы поедем не туда. Я отвезу вас в другое место.

И Бернс покатил на юг, чертыхаясь себе под нос в адрес потока машин на Боро-Хай-стрит. Похоже, что, следя за дорогой, он забыл о моем присутствии и вспомнил лишь на набережной.

– Старший инспектор уголовного розыска. Это ведь высокий чин, верно? – спросила я.

Бернс по-прежнему не сводил глаз с дороги.

– Не очень. Я отвечаю за безопасность в моем районе.

– Большая ответственность. Неужели никто из ваших подчиненных не мог заехать за мной?

– Я никому не хотел это поручать, – ответил Бернс. Мы проехали мимо электростанции в Баттерси, похожей на опрокинутый вверх ножками гигантский бетонный стол. – Мы едем на встречу с Моррисом Клеем. Слышали о таком?

– Краем уха. Он, кажется, кого-то убил?

– Верно, – хмуро подтвердил Бернс. – Четыре года назад в Бермондси проститутку по имени Джинни Андерсон. Завтра выходит из Уэндвортской тюрьмы на свободу. Какой-то ушлый адвокат сумел ровно наполовину скостить ему срок.

– На каком основании?

– На том, что якобы нет надежных улик, – вздохнул Бернс. – Полная чушь. Ему удалось убедить судью, что у Клея якобы были трудности с обучением.

– Но на самом деле все не так?

– Нет, конечно. – Бернс со злостью посмотрел на дорожную пробку впереди. – Этот скользкий ублюдок притворяется дурачком, но на самом деле водил нас за нос. Хочу проверить, насколько зорко придется за ним следить.

– Похоже, он не из числа ваших любимчиков.

– Точно. Этот Клей – хитрюга еще тот. – Бернс сердито щелкнул индикатором, будто хотел вырвать его с корнем и вышвырнуть в окно. – Хотите знать, с кем водила дружбу его мать?

– Хочу. И с кем же?

– С Рэем и Мэри Бенсон.

Я не сразу нашлась с ответом. Слышала о Бенсонах: один мой друг из муниципальной клиники Модсли был психологом-консультантом по этому делу. Рэй и Мэри несколько месяцев оставались главной пищей многих таблоидов. Фото убитых ими девушек украшали первые полосы всех газет, словно они кинозвезды. Некоторых нашли зарытыми во дворике принадлежавшего Бенсонам хостела, рядом с Саутварк-Бридж-роуд. Еще одну обнаружили в саду, другую в дымовой трубе, еще нескольких – на пустыре. Любой, кто в те дни читал газеты или смотрел телевизор, знал – причем больше, чем хотел, – о любимом занятии этой омерзительной парочки.

Тем временем в окне машины показался парк Уэндворт-Коммон. Как обычно, по дорожкам прогуливались мамаши с колясками. По периметру парка нарезали круги любители бега трусцой, не имея, видимо, никаких других дел.

– Вам доводилось бывать в Уэндворте? – поинтересовался Бернс.

– Не имела удовольствия.

– Настоящий рай, – пробормотал старший инспектор. – Полторы тысячи гавриков, сидящих на всех мыслимых видах наркоты.

Тюрьма являла собой странный гибрид готического замка и викторианского работного дома. Замызганные окна, а ворота такие огромные, что в них без труда проедет фура. Здание почти заслоняло небо.

– Добро пожаловать в самую большую каталажку Англии. – Бернс небрежно взмахнул на входе удостоверением, и дежурный охранник жестом пропустил нас на территорию.

В комнату для допросов вел коридор длиной едва ли не в милю. Когда-то давным-давно потолок и стены здесь были белыми. Вскоре я пожалела, что не надела утром чего-то попроще. Юбка была слишком узкой и стесняла движения, каблуки щелкали по выложенному плиткой полу, как кастаньеты. По лицу моего спутника градом катился пот.

– Этого подонка сейчас держат в Онслоу, – пыхтя, пояснил Бернс, – ради его же собственной безопасности. Завтра этот типчик получит не слишком-то много пожеланий доброго пути.

– Как он убил эту девушку? – уточнила я.

– Это невозможно описать нормальными словами, – ответил Бернс и вытер лицо большим белым носовым платком. – Короче, он трахнул ее и…

– Между ними что-то было?

– Боже упаси, нет, – Бернс был потрясен моим вопросом. – Этот тип утверждает, что, мол, они были любовниками, но вы сами увидите, что он врет.

– Да, будет интересно взглянуть.

Бернс мясистым указательным пальцем подтолкнул очки выше к переносице.

– Кстати, она была чем-то похожа на вас, – взгляд старшего инспектора задержался на мне. – Миниатюрная, зеленые глаза, светлые волосы до плеч.

– Хотите сказать, я в его вкусе?

– Боюсь, да.

В коридоре наши шаги сделались громче. Я всегда ненавидела тюрьмы. В них буквально все вызывает непреодолимое желание броситься вон. Особенно тюремные звуки. Лязганье ключа в замочной скважине слышно за милю.

Как только Морриса Клея ввели в комнату для допросов, мне стало ясно, почему ему приходилось платить за секс. Седые волосы торчали в разные стороны неопрятными клочьями. Буквально все на его лице было каким-то не таким. Чересчур массивные надбровья, слишком глубоко посаженные глаза непонятно какого цвета. Судя по нездоровому цвету кожи, он уже много недель не выходил на свежий воздух.

Мы обменялись рукопожатиями; Моррис Клей задержал мою ладонь в своей на пару секунд дольше необходимого. Его прикосновение было противным и липким. Мне захотелось выбежать вон, чтобы хорошенько сполоснуть руки.

– Здорово, Моррис! – рявкнул Бернс со своего места в углу.

Клей нахохлился, подняв узкие плечи едва ли не до ушей, глаза забегали с пола на окно и обратно. Он осторожно опустился на пластмассовый стул, будто опасался, что тот под ним взорвется.

– Я слышала, что завтра вы возвращаетесь домой, – произнесла я.

– Нет у меня никакого дома, – ответил Клей. Голос высокий и надрывный; казалось, ему не хватало воздуха.

– Чушь! – оборвал его Бернс. – Вернешься к своей мамочке.

– Она умерла, – нахмурился Клей.

– И давно вы лишились матери? – уточнила я.

Мой вопрос, видимо, застал его врасплох; прежде чем ответить, он принялся медленно высчитывать что-то на пальцах.

– Пять месяцев, одну неделю и два дня назад.

– Я сочувствую вам, поверьте, – сказала я. Он продолжал изучать свои тонкие пальцы с узловатыми суставами.

– Так как, Моррис, ты раскаиваешься? – спросил Бернс ледяным тоном, способным заморозить все вокруг. – Ты сожалеешь о том, что сделал?

Реакция на вопрос последовала незамедлительно. Голова Клея поникла чуть ли не до колен, будто кто-то перерезал нитку, которая держала ее прямо.

– Это не я, – прошептал он. – Я даже не прикасался к ней.

– Прекрати! – раздраженно прошипел Бернс. – Я устал от твоего вранья!

Я по-прежнему сохраняла спокойствие. Мне проще понять сущность Клея, наблюдая за его реакцией, чем задавая вопросы. Все его тело сотрясала дрожь, взгляд устремился в пол. На грязный линолеум упала слезинка.

– Только, пожалуйста, без сцен, Моррис, – проскрипел старший инспектор. – Мне это еще в первый раз до чертиков надоело.

Когда Клей наконец поднял голову, на его лице читалась смесь страха и презрения. Он походил на ребенка, который скорее убежит, чем позволит, чтобы ему снова устроили трепку.

– Расскажите, что случилось с вами, Моррис, – тихо попросила я.

– Джинни была моей подружкой. Я даже иногда давал ей деньги. Хотел, чтобы у нее были красивые вещи.

Стоило Клею заговорить о Джинни, как его фальцет сделался не таким писклявым.

– Как долго вы были знакомы с ней?

Клей, прежде чем ответить, задумался.

– Давно. Я виделся с ней каждую неделю. Просил ее стать моей подружкой.

– И что она на это ответила?

Его голова снова поникла, и на колени тюремного спортивного костюма упала новая слеза.

– Она сказала, что недостойна меня, – произнес Клей, пытаясь успокоиться, и потер кулаками глаза.

– Но вы с этим не согласились, верно?

Моррис Клей яростно мотнул головой.

– Она любила меня. Я знаю, что любила, потому что иногда оставляла с собой спать.

Бернс шумно вздохнул, и Клей тут же замолчал. Ворот его футболки был черен от грязи, и я подумала, что он опасается лишний раз заглядывать в душ.

Неудивительно, что его содержат под усиленной охраной. Моррис Клей – типичная жертва. Да у него это на лбу написано. Светится, как неоновая реклама.

Мы с Бернсом встали, чтобы уйти, и взгляд Клея задержался на моем лице.

– Элис Квентин, – медленно повторил он мое имя, пытаясь запечатлеть его в памяти.

На обратном пути Бернс остановился возле какой-то дешевой закусочной на Уэндворт-роуд.

– Вы ему явно понравились, – прокомментировал мой спутник. – Знаете, вы себя отлично держали. Некоторые из моих девчат боятся оставаться с Клеем в одной комнате. Говорят, мурашки по спине.

Бернс заказал себе большую порцию черного кофе, и меня так и тянуло посоветовать ему отказаться от кофеина: его сердцу и так тяжело от избыточного веса, зачем же еще подстегивать его всякой химией. Но я вовремя прикусила язык. На лбу Бернса выступили крупные капли пота: наверное, сидеть ему так же тяжело, как стоять или ходить. Разговор в комнате для допросов позволил мне узнать о личности Бернса даже больше, чем о Моррисе Клее. Зацикленность, отчаянные попытки сопереживания, зашкаливающий уровень стресса.

Я размешала сахар в чашке с капучино.

– Какой у Клея коэффициент умственного развития?

– Меньше пятидесяти, но это ни о чем не говорит. Он привык прикидываться дурачком.

– Вы мне сказали, что у него не было трудностей с обучением.

– Не иначе, этот засранец смухлевал во время теста, – пожал плечами мой собеседник.

– Но вы уверены в том, что он убил девушку, так ведь?

Бернс энергично кивнул, тряхнув двойным подбородком.

– Его вина неоспорима. В ней обнаружили его сперму, и, понятное дело, присяжные единодушно признали его убийцей.

– Какие-то другие доказательства были?

– Он был ее последним клиентом. – Бернс смерил меня долгим немигающим взглядом – коронным взглядом лжецов. – Поверьте, тут двух мнений быть не может.

– Верно, – согласилась я. Мой собеседник поспешил отвести взгляд.

– Ладно, ладно. Согласен. Что касается данных судмедэкспертизы, тут действительно есть о чем поспорить. Но у Клея не было алиби, ничего такого, чем он мог бы защитить себя.

– Из этого следует, что он виновен?

– При всем уважении, доктор Квентин, сделанного не воротишь. Мне же нужно знать одно: должен ли я держать его под колпаком после того, как завтра его выпустят на свободу.

– И если он еще кого-нибудь убьет, вы всегда сможете обвинить меня в профнепригодности.

Бернс скривил крошечный рот – то ли в раздражении, то ли от удивления.

– На основании получасового наблюдения, – продолжила я, – могу сказать, что да, у него имеются трудности с обучением, ибо его умственное развитие остановилось на уровне семи-восьми лет. Возможно, у него клиническая депрессия и он все еще тяжело переживает смерть матери. Не думаю, что в данный момент он представляет угрозу для кого-либо.

– Вы в этом уверены?

– За исключением самого себя, когда он поймет, что никому не нужен.

– Сердце обливается кровью, – Бернс с тяжким вздохом встал.

Мы вернулись на больничную автостоянку в полпервого. Отстегивая ремень безопасности, я поймала взгляд его глаз-бусинок.

– Я снова приглашу вас для консультации, доктор Квентин.

– Зачем?

– Потому что вы не порете херню.

– Видимо, это комплимент.

– Именно. В прошлом году мы попросили помощи у одного светила из Модсли. Так он только блистал интеллектом и грузил профессиональным жаргоном. – Губы Бернса дернулись, точно он проглотил что-то кислое.

Я проводила взглядом синий «Мондео», ловко выехавший с битком забитой стоянки. Человек за рулем мастерски с ним управлялся.

В этот день я приняла трех пациентов. Первый имел проблемы с управлением гневом, второй страдал агорафобией, а третья – девушка по имени Лора – запущенной формой анорексии, так что я решила сразу же ее госпитализировать, но свободных коек в больнице сразу не нашлось. В шести палатах отказали, но потом одна медицинская сестра наконец уступила моим увещеваниям и согласилась придержать освобождающуюся завтра койку для несчастной. Закончив последний прием, я проверила электронную почту. В почтовом ящике меня ждали сто тридцать шесть посланий, все как одно помеченные красными флажками. Они буквально вопили, требуя срочного ответа. Я могла просидеть на работе до полуночи и все равно не успела бы ответить всем.

В семь вечера сняла туфли, переоделась в спортивный костюм и натянула кроссовки, предвкушая лучшую часть дня. Сбежала по лестнице с такой скоростью, что мне казалось, словно я лечу: за шаг преодолевала три ступеньки. От морозного воздуха тотчас перехватило дыхание. В темноте возвращались домой жители пригородов, засунув руки в карманы и съежившись от холода. Стоило мне добежать до набережной, как стресс тяжелого дня как рукой сняло. Мимо корабля «Белфаст» я уже летела стрелой. При этом почему-то не давал покоя вопрос: неужели есть желающие подняться на его борт? На рекламных плакатах и без того все видно. Тесные каюты, в которых матросы спят на узких койках, расположенных одна над другой, словно полки с посудой в кухонном шкафу. Чтобы испытать приступ клаустрофобии, достаточно пробыть в такой конуре секунд десять.

Я чередовала темп. Пробежав сотню метров ленивой трусцой, переходила на быстрый бег, пока мои легкие не начинало жечь огнем. Так пробежала мимо огромных складов викторианских времен, которые теперь стали дорогими ресторанами. Добежав до Чайна-Уорф, посмотрела на часы. Оказалось, что бегу вот уже двадцать минут. Я остановилась возле ограды, чтобы немного отдышаться. Вода выглядела черной и маслянистой, огоньки речных трамваев высвечивали мусор и нефтяные разводы. Одному богу известно, сколько тайн скрыто на дне Темзы.

На приятном взводе от выброса эндорфинов – спасибо матери-природе, что награждает нас за труды, – я медленно затрусила домой.

Микроавтобуса «Фольксваген», принадлежащего моему брату Уиллу, рядом с домом не увидела. Обычно он занимает мое парковочное место на Провиденс-сквер. Не иначе как Уилл решил сменить место и теперь его фургон стоит под чужими окнами.

Дверь в подъезд как всегда стояла открытой. Женщина со второго этажа занимается иглоукалыванием на дому, и ее клиенты никогда не закрывают за собой. Я поднялась на третий этаж и вошла в квартиру. Автоответчик встретил меня мигающим красным глазком.

«Хочу узнать, виделась ли ты с братом, – раздался голос матери, прозвучавший как-то нервно. Впрочем, она тотчас вернулась к ледяному спокойствию: – Перезвоню завтра. На ужин пойду к Филипсам».

Второе и третье сообщения были от Шона.

«Могу думать только о тебе в моей постели в красных чулках. – Вздох. – Позвони мне, Элис, как только услышишь это».

Удалив сообщения с автоответчика, я исследовала содержимое холодильника. Не густо: булка с просроченной датой, катышек моцареллы, полплитки шоколада. Я быстро нарезала несколько вяленых помидоров, шлепнула на кусок черствого хлеба ложку песто[1], положила сверху ломтики сыра и засунула в микроволновку.

Свернувшись клубочком на диване, принялась планировать вечер. Отключу мобильник, залезу с шоколадкой в ванну и хотя бы раз лягу спать одна.

Когда я проснулась, несъеденный ужин так и пребывал на кофейном столике. В дверь квартиры кто-то стучал. Негромко, но настойчиво. Пришедший явно не собирался уходить. Когда я наконец открыла дверь, то увидела на пороге Шона. В руках он держал охапку подсолнухов и пакет с готовой едой.

Одарив меня долгим поцелуем, проследовал на кухню. В такого невозможно не влюбиться. Высокий, голубоглазый, стройный, аккуратный, тридцати двух лет от роду, мой ровесник. Не знаю, почему я всегда злюсь на себя за то, что при виде его во мне неизменно просыпается похоть.

– Я ждал, что ты позвонишь мне, Элис, – пожурил Шон, вываливая подсолнухи на стол.

– Хотелось провести вечер дома. Кстати, который час?

– Полдевятого, – ответил он и кисло улыбнулся: – Да, с тобой нелегко. Не знай я тебя, наверняка подумал бы, что ты воротишь от меня нос.

Я посмотрела на шершавые мордашки подсолнухов.

– Интересно, где это они растут в январе?

– Где-то далеко, куда нужно лететь самолетом неприлично большое количество миль.

– Ты негодяй. Дай-ка я приму душ, а потом постараюсь не грубить.

Горячая вода вернула миру реальные очертания, и я снова почувствовала себя человеком. Когда выскользнула из купального халата, Шон стоял возле двери, пожирая меня глазами.

– Можешь не одеваться ради меня.

Я пропустила его слова мимо ушей и натянула джемпер и джинсы.

На кухне он выложил на тарелки содержимое пакета.

– Вьетнамская, моя любимая! – воскликнула я, радостно потирая руки.

– Бульон, рис и утка в имбирном соусе.

– М-м-м, как вкусно! Божественно!

Утка оказалась выше всех похвал, перчики чили приятно обжигали язык. Шон с интересом наблюдал за тем, как я расправляюсь с горой еды.

– Как ты ухитряешься оставаться такой стройной, Элис?

– Повезло с генами, – ответила я, откладывая в сторону палочки для еды. – Чем ты занимался сегодня?

– Тем же, что и всегда, – Шон пожал плечами. – Резал людей, снова их зашивал, слушал Марвина Гэя[2].

– Бит мотауна[3] помогает кромсать людей?

– Прекрасно обхожусь без стимуляторов, доктор Квентин, – ответил Шон и, оттолкнув тарелку, улыбнулся: – Ты вправляешь мозги, я режу. У каждого своя работа.

– Ты ушел в нее с головой, только и всего.

Шон посмотрел на часы.

– Верно. И это серьезная проблема.

– Неужели?

– Дело в том, что у меня сегодня ночное дежурство, так что у меня мало времени на то, чтоб тебя порадовать.

Я закатила глаза:

– Да можно и не радовать.

– Но так же нечестно. Я ведь пробудил в тебе надежду.

В следующую секунду он встал и, положив мне на спину руку, подтолкнул в направлении спальни. Я открыла было рот, чтобы сказать «нет», но промолчала. А зря.

– Могу раздеть за три секунды, – пробормотал Шон.

– Не надо, – ответила я, стягивая джемпер через голову. – Всегда раздеваюсь сама.

Первый раз прошел быстро. Второй получился более медленным и вдумчивым. Шон прирожденный выпендрежник; он досконально изучил вопрос и теперь мастерски владеет всеми надежными способами довести женщину до оргазма. Вскоре губы мои горели – и от жгучего перца чили, которым сдобрили утку, и от щетины, оцарапавшей мне лицо.

– Сколько я уже встречаюсь с тобой? – спросил он, перекатываясь на бок и глядя мне в глаза.

– Несколько недель.

– Дольше, Элис. Не меньше трех месяцев.

Я слегка запаниковала. Этак дело скоро дойдет до того, что он предложит вместе провести отпуск или познакомиться с его родителями.

– Послушай, тебе не кажется, что все это потихоньку выходит из-под контроля?

Он снова поцеловал меня.

– Абсолютно. Восхитительно выходит из-под контроля.

В следующее мгновение Шон вскочил на ноги и принялся собирать разбросанную по всему полу одежду. Пока он натягивал джинсы, я поймала себя на том, что любуюсь тугими мускулами его спины.

В десять за ним захлопнулась дверь, я же продолжала лежать, разглядывая потолок. Мое тело наполняла приятная истома, чего никак нельзя было сказать про голову.

В шесть утра я подскочила в постели, слыша, как гулко бьется мое сердце. Кто-то яростно колотил во входную дверь. Я почему-то подумала, что это Шон вернулся за новой порцией секса, но потом поняла, что такой грохот ранним утром мог устроить только один человек. Мой брат.

Да, это Уилл. Клацая от холода зубами, он дрожал под дверью в одной тонкой рубашке. Зрачки расширены, зеленые глаза почернели.

– Ты заперла дверь, – пробормотал он.

– Заходи, Уилл.

– Не делай этого, Элис, никогда не делай.

– Хорошо, дорогой, не буду. Заходи.

– Люди могут подумать, что ты им не рада.

– Тебе я, конечно, всегда рада. Заходи, не то простудишься.

Мне не сразу удалось заманить его в прихожую, но я знаю, что в таких случаях его лучше не трогать. При верхнем свете кухни я разглядела его ближе: Уилл выглядел хуже, чем в прошлый раз. Небритый, щеки запали, на верхней губе большая ссадина. Лицо подергивается, губы растянуты в оскале, как у Джокера из фильмов про Бэтмена. Одному богу известно, что он принимал все это время, – наверное, сидел на кетамине. Причем в таких количествах, что теперь каждый его нерв превратился в оголенный электрический провод. Уилл открыл кран и, подставив рот под струю воды, принялся жадно ее глотать. Порывшись в шкафчике с припасами, я нашла лишь упаковку риса и кукурузных чипсов. Протянула ему чипсы. Он тут же разорвал пакет и сунул в рот целую пригоршню.

– Где твои ключи, Уилл?

Он не ответил мне – набил рот. Тогда я осторожно приблизилась к нему, достала ключи из кармана рубашки и потрясла перед его лицом.

– Смотри, вот они. Ты мог бы сам открыть дверь. Я никогда не запираюсь от тебя.

Должно быть, я подошла к нему слишком близко или мой тон напугал его. Уилл вздрогнул и, рассыпая по всему полу чипсы, набросился на меня с кулаками. Я выбежала из кухни в прихожую, оттуда на лестничную площадку и захлопнула за собой дверь. Быстро вставив ключ в замочную скважину, замкнула входную дверь и прислонилась к ней спиной, чтобы отдышаться. В следующую секунду Уилл уже колотил в дверь на уровне моей поясницы. Подождала, когда он устанет и немного успокоится. Наконец удары прекратились, и я спустилась вниз, чтобы заглянуть в его микроавтобус. Тот был открыт. На грязном полу валялись газеты, на раскладушке лежал рваный спальный мешок. Повсюду разбросаны нестираные рубашки, нижнее белье, полотенца. Я собрала все в пакет и заставила себя вернуться обратно в квартиру.

Стоя на лестничной площадке, мысленно взвесила все «за» и «против». Есть опасность, что брат изобьет меня до синяков, но если вызвать «Скорую», то он сбежит, как только услышит сирену. Можно постучаться к соседям и попросить помощи, но, сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, решила все же не беспокоить их и на неверных ногах вернулась в квартиру.

Уилл находился в гостиной. Мирно разговаривая сам с собой, копался в шкафу. Брат уже успел позабыть, что именно вызвало у него вспышку ярости. Я забросила его одежду в стиральную машину и засыпала щедрую порцию порошка. Тем временем Уилл отыскал коробку из-под обуви, набитую бумагами, которые в данный момент разглядывал. Я отошла на безопасное расстояние.

– Нашел что-то интересное? – спросила я, стараясь говорить как можно спокойнее.

– Фотографии, – пробормотал он.

Он пасьянсом разложил их на полу. На одной был запечатлен семейный праздник. Отец обнимает за плечи меня и мать. Уилл стоит рядом, он уже на несколько дюймов выше меня.

На другом фото он сам на выпускном вечере в Кембридже, гордый, полный уверенности в себе. Волосы на солнце почти белые. Брат вытащил из коробки еще одну фотокарточку. На ней он держит за руку симпатичную брюнетку, одну из многих девушек, за которыми когда-то ухаживал. Она смотрела на него так, будто никогда не отпустит. Я закусила губу. Раньше мне было проще не обращать внимания на разницу между Уиллом тогдашним и Уиллом сегодняшним.

– Тебе что-то нужно?

Он слишком занят новой игрой и потому не ответил. Я поняла, что сейчас лучше его не трогать, и стала собираться на работу. Когда приняла душ и накрасилась, брата в квартире уже не было. Входная дверь осталась открытой. Но прежде чем уйти, он аккуратно разложил по всему полу фотографии, снимок к снимку, как плитку.

Они шли в хронологическом порядке, начиная с детских. Далее несколько фотографий в школьной форме, затем мы с братом в возрасте двадцати с чем-то лет на пляже вместе с Лолой. И, наконец, последний снимок. На нем Уилл сфотографирован у здания Лондонской фондовой биржи, где начинал работать брокером. Брат широко улыбался, ни дать ни взять получил ключи от Сити. Я бросила фото обратно в коробку. Ужасно хотелось сжечь все это, привыкнуть уже к тому, что больше никогда не увижу его таким – торжествующим, словно все в жизни принадлежит ему, стоит лишь протянуть руку.

Я поехала на работу на велосипеде вдоль Тули-стрит. Было на редкость холодно, дорога блестела от изморози. На секунду подумала – а не уехать ли мне куда-нибудь подальше, крутить педали, пока не станет больно ногам. Махнуть рукой на пациентов, дожидающихся очереди, и по-настоящему больных, и просто озабоченных. Рядом с «Лондонским подземельем»[4] уже собралась толпа желающих поглазеть на восковые убийства и искусственную кровищу.

У пруда Грейт-Мейз я прицепила велосипед к ограде и подняла глаза на здание больницы Гая. Тридцатичетырехэтажная башня из серого бетона смотрела на меня крохотными окошками. Неудивительно, что она снискала славу самого уродливого здания в Лондоне. При наличии времени можно без труда вычислить окно моего кабинета: на двадцать четвертом этаже, пятое слева.

Подъем дался тяжелее обычного. На десятой площадке у меня заурчало в животе, и я пожалела, что не успела позавтракать. Еще четырнадцать лестничных пролетов, и голова уже кружилась от нехватки кислорода, а легкие горели огнем.

Весь день каждые сорок пять минут в кабинет входили пациенты; прием велся на автопилоте. Но одну победу я все-таки одержала. Девушку с анорексией благополучно госпитализировали. Я обнаружила страдалицу под капельницей, откуда в ее истощенное тело вливался физраствор. Из таблички на спинке кровати явствовало, что кровать занимает Лора Уоллис, пятнадцати лет. Масса при поступлении – пять стоунов два фунта[5]. Мать сидела на краешке стула рядом с подушкой. Лицо в резком больничном свете казалось серым. Судя по всему, бедная женщина не спала несколько ночей.

– Как она сегодня? – поинтересовалась я.

– Хуже не бывает. Даже проснуться не может.

В материнских глазах застыла пустота. Так обычно смотрят жертвы терактов, переживая заново мгновения перед взрывом бомбы.

– Почему она творит такое с собой? – прошептала она.

Я могла бы до бесконечности перечислять клинические факторы: депрессия, дисморфофобия[6], заниженная самооценка. Но толка от этого не было бы никакого.

– Не переживайте, у Лоры есть шанс победить болезнь.

Даже во сне лицо девушки походило на маску: под почти прозрачной кожей проступала каждая косточка. Шансы выжить – примерно восемьдесят процентов к двадцати в ее пользу, если убедить Лору принимать пищу.

– Увидимся завтра.

Не отрывая глаз от дочери, миссис Уоллис кивнула. Она словно опасалась, что стоит отвести взгляд, как Лора потеряет последние фунты веса.

По пути домой я заглянула в супермаркет на Тауэр-Бридж-роуд, где купила свежего хлеба, молока, мюсли, бананов и камамбера – целых два больших пакета еды. По крайней мере, если Уилл вечером вернется, то холодильник будет полон.

На кухне, не снимая пальто, бросила на сковородку кусок масла, разбила два яйца и добавила три куска бекона. Все это я заела огромным ломтем хлеба. Когда дожевывала последний кусок, зазвонил телефон.

– Алло?

– Теперь твоя очередь зайти ко мне в гости, – сообщил Шон. Судя по голосу, он явно уже закончил дежурство в операционной и даже поиграл, по обыкновению, в сквош.

– Извини, не могу. Сегодня вечером может зайти мой брат.

– Ничего, тогда приду сам. Наконец-то с ним познакомлюсь.

Я огляделась по сторонам. Шон повсюду оставил следы. На спинке стула висел его шарф. Возле двери на полу – сумка. Под раковину засунуты смятые бумажные коробки из-под вчерашней еды. Я глубоко вздохнула:

– Послушай меня, Шон. Извини, но мне кажется, нам нужно сделать перерыв.

Когда он наконец ответил, его голос был холоден. Казалось, к телефону подошел чужой человек.

– Что ты имеешь в виду под перерывом?

– Я имею в виду то, что мы слишком часто встречаемся.

– А мне кажется, ты пытаешься разорвать отношения, – в его голосе закипала ярость.

– Извини. Мне просто нужен глоток свежего воздуха, только и всего.

– О господи, Элис! Мы с тобой три последних месяца провели в постели. Ты никогда не жаловалась.

Я попыталась объяснить мои чувства, но он меня не слушал, а продолжал разглагольствовать. Пришлось отвести трубку от уха. В конце концов я согласилась встретиться с ним завтра утром и все обсудить.

Шон положил трубку, и я, опустившись на диван, какое-то время сидела в ступоре. Со мной такое бывает после переедания или принятия серьезного решения. В половине девятого на небе появилась луна: хрупкий белый серпик в углу окна, окаймленный желтоватым пушком. По какой-то непонятной причине мне отчаянно захотелось выйти из дома.

Стоило моим подошвам ощутить под собой тротуар, как я тотчас же почувствовала себя не в пример лучше. Бег для меня – наилучшее лекарство. Невозможно злиться или раскаиваться, когда изо всех сил пытаешься дышать. Я бежала трусцой, постепенно набирая скорость, до тех пор, пока не нашла правильный ритм. На Батлерз-Уорф у входа в паб «Якорь» толпились курильщики, наблюдая за тем, как против течения тащится землечерпалка, напоминающая ползущего на четвереньках старика. Возле «Золотой лани» я остановилась, чтобы немного размять сухожилия. Копия старинного корабля была освещена на радость туристам. Золотая краска ярко блестела, новенькие иллюминаторы сияли огнями. Думаю, при виде этакого расфуфыренного красавца Фрэнсис Дрейк[7] надорвал бы живот от смеха.

Эндорфины сотворили свою магию: теперь в моем сознании пульсировала твердая уверенность в том, что все можно уладить. Я побежала по Маршалси-роуд, но неожиданно свернула на Редкросс-уэй, чтобы быть ближе к реке и, соответственно, к дому.

И в этот момент что-то бросилось мне в глаза. Раньше я никогда не замечала здесь двустворчатых ворот чугунного литья. К их прутьям были привязаны десятки ленточек и клочков бумаги. Увы, стоило мне посмотреть вниз, как весь мой эндорфиновый накал тут же остыл. Я взглянула второй раз: нет, не обман зрения. Рядом с моей ногой прямо на мостовой белела чья-то рука, размером даже меньше моей. Раскрытая ладонь, казалось, ждала милостыни.

Узкое запястье, кончики пальцев красные, как обожженные Я заставила себя прикоснуться двумя пальцами к холодной коже, но пульса не нащупала. Заглянув под кованые ворота, увидела, что тело лежит примерно в футе от них, завернутое в черную ткань. Было невозможно понять, юноша это или девушка. Я поймала себя на том, что ничего не соображаю. Все мысли вмиг покинули меня.

Убийца мог находиться где угодно. Вдруг он сейчас рядом и наблюдает за мной? Улица пуста: ряд неиспользуемых офисных зданий, заброшенный склад, ни одного прохожего. Ближайший дом с освещенными окнами отсюда примерно в ста шагах. Можно, правда, добежать до паба на Маршалси, это займет пару минут. Испуганно оглядевшись по сторонам, я вытащила из кармана телефон и набрала 999[8].

Спокойный женский голос пообещал немедленно выслать «Скорую».

– Вы можете оставаться на линии до прибытия, – посоветовала оператор тоном заботливой бабушки. Я представила ее себе: полная, средних лет, под рукой всегда чашечка чая.

Увы, мои мысли упорно отказывались превращаться в законченные предложения. Я коротко поблагодарила и сунула телефон в карман. Холод мостовой от подошв быстро распространился по ногам и добрался до позвоночника. Не знаю почему, но мне не хотелось оставлять это безжизненное тело, которому наверняка уже было все равно, кто составит ему компанию.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем наконец подъехала полиция. К этому времени я уже успела мысленно перебрать все причины, как и почему чей-то труп мог оказаться в этом безлюдном заброшенном уголке Саутварка. Кто это? Жертва разборок враждующих банд? Или сбежавший из дома подросток? Уснул на улице и умер от переохлаждения? Мои замерзшие руки утратили чувствительность, пальцы онемели.

Прибыла «Скорая», а на другой стороне дороги остановились два полицейских микроавтобуса. Все сразу пришло в движение, как в сериале «Катастрофа»[9]. Старшим, судя по всему, был мужчина в длинном пальто. Полицейские офицеры тут же засуетились вокруг него, принялись выполнять его указания, вытаскивать из микроавтобусов ящики с оборудованием. Тем временем он подошел ко мне. Увы, слишком темно, чтобы разглядеть его лицо. Взгляд выхватил лишь темные глаза и брови, заметно выделявшиеся на бледной коже. Похоже, он давно разучился улыбаться.

– Элис Квентин?

– Да, – ответила я, клацая зубами, пока он пристально рассматривал меня.

Из микроавтобуса за его спиной высыпали полицейские и начали устанавливать прожекторы. Затем один арматурными кусачками взялся перекусывать цепочку ворот.

– Вы давно здесь находитесь?

– Минут двадцать.

Неожиданно вспыхнул яркий свет. Мужчина в пальто стоял почти вплотную ко мне, чужого личного пространства для него не существовало. Телосложением походил на боксера. Темные волосы спадали на лоб и глаза.

– Что вы делали на этой улице? – спросил он, глядя так, будто преступница – это я.

– Бегала. Я всегда бегаю.

– Значит, вы сумасшедшая, – произнес он и изумленно покачал головой: – Клинический случай.

– Ну и наглая сволочь, – буркнула себе под нос, когда он отошел в сторону.

Вскоре ворота распахнулись и темноту пронзили лучи прожекторов. Я застыла на месте, прислонившись спиной к телеграфному столбу. Женщина в белом комбинезоне начала привязывать к нему черно-желтую ленту. Закрепив ее конец, она стала разматывать ее дальше. Я оказалась внутри огораживаемого круга, сама став уликой, которую следует забрать в лабораторию для экспертизы. Бочком придвинулась ближе к воротам. Следователи сновали туда-сюда, поднимали что-то с земли и относили найденное в машину. Один из них остановился рядом, чтобы занести в блокнот мои показания. Бросив взгляд через его плечо, я мельком увидела обнаженное тело. Оказалось, это молодая женщина. Ее накрыли брезентом, только босые ноги остались на виду. Еще одна фигура в белом склонилась над ней и посветила ей в лицо фонариком. Мимо меня вновь прошествовал полицейский в дорогом пальто.

– Могу я теперь идти домой? – спросила я.

– Каким образом вы намерены туда добраться? – с нескрываемой издевкой уточнил он.

– Пешком.

– Вы шутите, – сказал он и покачал головой. – Поедемте со мной.

Я слишком устала, чтобы с ним спорить. Полицейский открыл дверцу автомобиля и даже собственноручно защелкнул на мне ремень безопасности, как бы невзначай коснувшись моих ног. Откинувшись на спинку сиденья, он пристально посмотрел на меня.

– Зачем, ради всего святого, бегать по ночам там, где на людей нападают с ножом, а то и вообще стреляют?

Я выдержала его взгляд.

– Вообще-то я быстро бегаю. Если ко мне кто-то начнет приставать, я убегу.

Он ничего не ответил, лишь завел двигатель. Лицо его оставалось бесстрастным.

– Готова спорить, что вы отлично играете в покер. Угадала?

– Это вы к чему?

– Ваше лицо никогда не меняет выражения. У вас вечно сердитый вид.

Полицейский нахмурился.

– Обычно я само спокойствие, – ответил он. – Но когда люди вроде вас бессмысленно рискуют жизнью, это действует на нервы.

– Поняла. Опять-таки готова спорить, что вы не против изменить закон. Будь ваша воля, вы бы держали женщин взаперти. Пусть они занимаются вышиванием и носа из дома не показывают.

Он еще крепче стиснул зубы и сжал руль. Идеальный кандидат в группу управления гневом, которую я веду каждую пятницу. По крайней мере, к тому времени, когда мы остановились на Провиденс-сквер, он тихо побулькивал, а не бурлил что есть силы.

– Кто-то дома может присмотреть за вами? – спросил он.

– Со мной все в порядке, честное слово.

– Да уж. Вы только взгляните на свои руки, – усмехнулся мой спутник.

Мои руки подрагивали на коленях, отказываясь лежать спокойно.

– Давайте я вам помогу.

Он нагнулся, чтобы открыть для меня дверь; при этом его волосы коснулись моих губ. Крепко взяв меня за руку выше локтя, он помог выбраться из машины.

– Дальше я сама, спасибо.

– Вы едва стоите на ногах, – заявил он, все еще держа меня за руку.

– Нет, правда, со мной все в порядке, – решительно произнесла я. – Хотите верьте, хотите нет, но я сама могу подняться по лестнице.

– Как скажете.

С этими словами он сел в машину и укатил прочь. До меня только сейчас дошло, что он даже не счел нужным представиться. Микроавтобус моего брата уже вернулся на автостоянку на противоположной стороне улицы. Правда, свет в нем выключен. Уилл или спит, или греется где-то в другом месте. Дверь в подъезд вновь осталась открытой. Не забыть бы завтра прилепить к ней записку с напоминанием соседям, что вообще-то двери принято закрывать.

Уилл явно побывал в квартире: доел оставшийся хлеб и сыр, забрал постиранную одежду. Я плеснула в стакан немного бренди и, когда поднесла к губам, услышала, как стекло постукивает о зубы. Когда, в надежде согреться и отдохнуть, легла в постель, оказалось, что мысли вертятся в голове, не давая уснуть. В конце концов они остановились на темноволосом полицейском с постоянно хмурым лицом, и я провалилась в сон.

Без четверти восемь зазвонил телефон. Ого, значит, я ухитрилась проспать, не услышав будильника. Голос знакомый и настойчивый, с легким акцентом элитной школы.

– Элис, это я.

Потерла глаза и попыталась привести мысли в порядок.

– Шон, – пробормотала я.

– Все время думал о тебе. Ты знаешь, что будешь полной дурой, если окончательно решишь расстаться?

– Послушай, сейчас не могу разговаривать, прости меня. Даже если бы захотела тебе объяснить, ты не поверишь, что такое бывает.

– Тогда сегодня вечером, после работы, – уперся рогом Шон. – Господи, Элис, неужели все психологи такие непредсказуемые, как ты?

– Думаю, это маловероятно.

На другом конце линии раздался какой-то сдавленный звук.

– Тем лучше, черт побери.

По пути на работу я сделала крюк и проехала по Редкросс-уэй. При дневном свете здесь не было ничего страшного. Типичная для Саутварка ничем не примечательная улица – голая, без деревьев. Куда ни глянь, одни лишь уродливые офисные здания. Вчерашнее место было по-прежнему огорожено черно-желтой лентой. Никого не заметив поблизости, я юркнула под нее. Ограду украшали ленточки и искусственные цветы. Затем мое внимание привлекла блестевшая на солнце латунная табличка.

– Элис, это ты?

Лола. Ее голос я узнаю где и когда угодно. Он не изменился со школы. В нем слышалась знакомая хрипотца и возбуждение, словно она провела уик-энд в постели с самым красивым мужчиной мира. Я обняла ее и помогла закатить в прихожую огромный красный чемодан на колесиках. Рюкзак за плечами был набит так плотно, что буквально трещал по швам.

– Боже мой, Лола, что случилось?

– Я поведаю мою печальную сагу, когда мы выпьем вот это.

Она сунула мне две бутылки вина. Обычная схема. Раз в несколько месяцев Лола сваливается на меня как снег на голову с вещами и подарками. После двух бокалов божоле[14] она все еще грузила меня жалобами на своего домохозяина.

– Подонок, каких свет не видывал, – кипятилась она, накручивая на палец длинный локон рыжих волос. – Стоит на месяц задержать квартплату, и знаешь, что он заявляет?

– Догадываюсь.

– Будь со мной поласковей, и я готов скостить. Настоящий опереточный злодей. – Лола передернулась от отвращения. – Ему только черного плаща и накладных усов не хватает!

– А ты что?

– Ничего. Просто стала собирать вещи, чтобы поскорее сбежать оттуда. Один бог ведает, что бы он вытворил, останься я еще на минуту в этой квартире. – Подруга явно наслаждалась этим мини-спектаклем. Веснушчатое лицо раскраснелось, пальцы театрально взбивали буйную рыжую гриву.

– В этом месяце у меня сплошные прослушивания. Но мне так никто и не перезвонил.

– Можешь пока пожить в свободной комнате.

Ее зеленые глаза радостно вспыхнули:

– Правда? Можно? Пока я не подыщу себе другую квартиру.

– Конечно. Правда, ко мне каждый день заходит Уилл.

Выражение ее лица смягчилось.

– Как он?

– Не фонтан.

– По-прежнему обитает в своем микроавтобусе?

Я кивнула.

– А я все надеюсь, что переедет ко мне, но пока что он не выразил такого желания.

– Я хотела бы увидеть его, – просияла Лола. – Чтобы все было так, как раньше.

– Боюсь, прошлого уже не вернуть. – Я взяла ее руку и заставила посмотреть мне в глаза. – Ты должна это понять. Уилл теперь совершенно другой. Порой на него страшно смотреть.

– Страшно смотреть? – Она смерила меня недоверчивым взглядом. – Это как?

– Он весь нервный, дерганый. Шарахается от всего на свете. Вряд ли тебе захочется оказаться рядом с ним, когда он не в настроении.

Лола недоверчиво покачала головой.

– Помнишь нашу поездку на Крит? Девушки становились в очередь, чтобы потанцевать с ним. Уилл был просто прелесть. Не могу представить, что он стал другим.

– А я могу. Уж восемь лет как.

– Господи! Как время летит! – Наверное, что-то в выражении моего лица заставило ее переменить тему. – Скажи мне лучше, как у тебя дела с этим хирургом?

– Никак. Мы расстались.

– Ты шутишь! Это же самый завидный жених во всем Лондоне!

– Был, – печально улыбнулась я.

– В чем же причина на этот раз? Или ты придерживаешься своего любимого принципа: избавляйся от них в ту же секунду, как только заговорят о браке?

– Не знаю. Наверное, я злобная стерва и мужененавистница.

– Хочешь мое мнение? – улыбнулась Лола.

– Ну, давайте доктор, я готова к сеансу психоанализа.

– Ты слишком много работаешь. И встречаешься исключительно с серьезными мужчинами, разными там врачами, – произнесла подруга и взмахнула пустым бокалом. – Тебе нужно больше развлекаться.

– Это твой диагноз, я правильно поняла?

– Ходи почаще на вечеринки. Прописываю тебе больше танцев и алкоголя. – С этими словами Лола налила до краев оба бокала. – Я тебе рассказывала про режиссера?

И она пустилась в разглагольствования о каком-то американце, который, после того как она прошла у него кинопробу, бомбардирует ее телефонными звонками.

– Ресторан, уик-энды, фотосессии. Все, что пожелаешь. Но роли в своем гребаном фильме он мне все равно не дает.

– Тебе пора перестать быть неотразимой, Ло.

– Невозможно, дорогая. – Улыбка моей подруги сделалась еще шире. – Это у меня в генах.

Весь вечер она развлекала меня забавными историями, передразнивая акцент знакомых иностранцев, а их, надо сказать, немало. Когда я посмотрела на часы, оказалось, что уже поздно – два часа ночи. Мы даже не заметили, как уговорили две бутылки.

– Все, на сегодня с меня хватит, – сказала я с улыбкой. – Пора спать.

– Можешь разбудить меня утром? У меня в десять прослушивание в Хаммерсмите[15].

– Хорошо. И что за роль?

– Служанка Офелии, – забавно сморщив носик, ответила Лола. – Нищим выбирать не приходится.

Утром она так и не встала. На мой голос не реагировала. Напоминая кошку экзотической породы, она лежала, свернувшись калачиком, посреди кровати. Лола уже колонизировала спальню. Возле стены возникла радуга туфель на шпильке. На стул брошена ярко-зеленая кожаная куртка.

Я завела будильник на восемь часов и поставила возле ее подушки. Голова все еще гудела от ночной попойки. Пришлось ограничить завтрак таблеткой нурофена и стаканом апельсинового сока. Затем вместе с велосипедом я спустилась по лестнице и вышла на улицу.

Этим утром я покатила в больницу другим маршрутом – через квартал зданий в георгианском стиле и площадку, на которой когда-то стоял старый больничный корпус.

Мысленно адресовала Бернсу проклятие. Этот толстый поганец поручил мне нечто такое, о чем я наверняка с содроганием буду думать весь день. Морг был спрятан за патолого-анатомическим отделением. Жалюзи на окнах опущены, молчаливо охраняя секреты. Я сунула пропуск в считывающее устройство турникета и вошла в фойе.

В больнице, где я работаю, два морга. Первый для тех, кто умер естественной смертью. Их тела хранятся неделю-две в холоде, при температуре два-четыре градуса по Цельсию. Затем родственники забирают их для погребения или кремации. Второй – это, по сути, морозильник, где поддерживается исключительно минусовая температура, что-то между пятнадцатью и двадцатью пятью. Здесь трупы хранятся долгие месяцы или даже годы, давая возможность провести судебно-медицинскую экспертизу. Неопознанные тела лежат до тех пор, пока не будет установлена их личность. Католики наверняка назвали бы это заведение ледяной разновидностью чистилища.

Я вошла в помещение и, отыскав глазами табличку со вчерашней датой, заставила себя потянуть за ручку морозильного ящика. Мертвые тела выводят меня из душевного равновесия. Это одна из причин, почему я предпочла общей врачебной практике психотерапию. У меня не было ни малейшего желания ехать среди ночи на экстренный вызов, чтобы констатировать летальный исход, утешать родственников и ставить печать на справку о смерти.

Вздохнув поглубже, я расстегнула молнию на серебристом мешке. В ноздри тотчас ударило облачко конденсата и горький запах формальдегида. На вид мертвой девушке было лет семнадцать, может, даже меньше. Лицо гладкое, без единой морщинки. Волосы светлые, обесцвеченные, но темные у корней. Худющая до такой степени, что можно пересчитать ребра. Не нужно быть патологоанатомом, чтобы понять, как она умерла. Перерезано горло. Рана такой глубины, что в просвет виднелась разодранная трахея и гортань.

Я пару секунд смотрела на серый резиновый пол морга, опасаясь, что меня вот-вот вырвет. На коже убитой, на груди и боках виднелись сотни небольших, но глубоких порезов в виде крестиков. Они обнаружились даже на внутренней поверхности бедер. Оставалось лишь уповать на то, что их нанесли, когда несчастная была уже мертва. Я посмотрела на ее руку и вспомнила, какой маленькой та мне показалась, когда лежала на тротуаре. Кончики пальцев заляпаны кровью, ногти сломаны, будто она несколько дней подряд пыталась процарапать кирпичную стену и вырваться на свободу. На ее плече я заметила татуировку, простую как детский рисунок: бабочка с крошечным сердечком в центре каждого крылышка.

Спустя минуту я задвинула ящик обратно. «Девушка с кладбища Кроссбоунз», значилось на нем. Что я могла для нее сделать? Ей, с ее смертельными ранами, еще какое-то время придется пролежать в морозилке.

Остальная часть утра прошла как обычно: прием пациентов, телефонные звонки, работа с бумагами. Во второй половине дня работы заметно прибавилось. В мою группу по управлению гневом пришло одиннадцать человек. Я с первого взгляда определила, кто пришел в нее сам, а кто под давлением обстоятельств, не имея иного выбора, потому что этого потребовал социальный работник или инспектор надзорной службы. Мы прошли через обычные этапы: доверься людям, прежде чем проблема станет неконтролируемой, следи за дыханием, досчитай до десяти, а потом уходи от конфликта. Во время первого упражнения мужчина средних лет вскочил на ноги, его лицо окрасилось в цвет вареного рака.

– Сколько можно грузить всякой херней! – взревел он. – Не нужно мне этого дерьма!

Выскочив из комнаты, он так громко хлопнул дверью, что затряслась дверная коробка. Я обвела взглядом испуганные лица подопечных.

Все они настолько привыкли орать на других и пускать в ход кулаки, что забыли, каково это, испытать чужую агрессию на себе.

– Фу, как некрасиво! – пробормотала одна из женщин. Вид у нее растерянный, казалось, она неожиданно посмотрелась в зеркало и увидела себя без макияжа.

В пять часов вечера я села на велосипед и покатила на юг, следуя за потоком транспорта, что тек из города на окраины, где лондонцам все еще по карману делать покупки. На этот счет даже имеется шутка, что, мол, Уэндсворт стал так же популярен, что и Хэмпстед[16].

Вскоре я оказалась в полицейском участке Саутварка, где нашла старшего инспектора Бернса. Он сидел, втиснувшись между стеной и настолько близко придвинутым к ней столом, что мне стало интересно, как при этом ему удается дышать. Бернс жестом предложил мне сесть напротив него на обшарпанный пластмассовый стул.

– И как она вам? – спросил Бернс, внимательно наблюдая за мной. – Я хотел, чтобы вы посмотрели и подсказали нам, что это за тип, которого нам предстоит искать.

– Тип, который не очень миндальничает с женщинами.

– Это и так понятно.

– Бенсоны так же поступали со своими жертвами? Они резали им кожу?

– Скажем так: когда мы этих девушек находили, они уже не годились для участия в конкурсе красоты, – ответил Бернс, поморщившись. – Личность этой мы до сих пор так и не установили. Пока никто не заявил о ее пропаже. Похоже, бедняжку морили голодом, продержав пару недель взаперти.

– У вас есть подозреваемые?

– Моррис Клей по-прежнему в моем списке. После того как этот красавец вышел на свободу, он только раз побывал в доме матери. Числится в розыске.

Я растерянно заморгала:

– Для него это слишком изощренное убийство. Он на такое просто не способен. И с чего вы взяли, что это он? Вы же сами только что сказали, что девушку держали взаперти. А Клей, как известно, в это время находился за решеткой.

– Разве я сказал, что он действовал в одиночку? – Телефон на столе Бернса неожиданно зазвонил. – Бен, ты можешь на минуту зайти к нам?

– Ваш помощник?

Бернс кивнул.

– Он настаивает, чтобы вы помогли нам в расследовании. Что-то прочитал о вас в Интернете и уверяет, что по вашей части лучше никого нет.

В дверях появился раздражительный детектив, который в ту ночь подвез меня до дома, одетый в черные брюки и белую рубашку с расстегнутой верхней пуговицей. Узел серого галстука ослаблен, словно он боялся, что тот его придушит. Днем он выглядел совсем по-другому. Черные волосы и бледная кожа придавали ему экзотический вид, делая похожим на уроженца Ближнего Востока, который слишком много времени провел взаперти без солнечного света. По всей видимости, улыбаться он действительно не умел.

– Вы ведь уже встречались, верно? – спросил Бернс.

– Но вы тогда не представились.

– Детектив Альварес, – отрывисто ответил черноволосый. По такому никак не скажешь, что ему нужна моя помощь. Похоже, нашу новую встречу этот Альварес воспринял как напрасную трату времени. Широкие плечи напряжены; похоже, он сдерживает рвущуюся наружу энергию.

– У тебя есть для нас что-то новое, Бен?

– А что вы хотите услышать? – ответил вопросом на вопрос Альварес, неохотно усаживаясь в соседнее кресло. – Не сочтите за грубость, шеф, но сейчас не лучшее время. Необходимо провести десятки допросов. Иначе нам просто не сдвинуть с места это расследование.

– Ничего, оно от тебя никуда не уйдет, – ответил Бернс и глубоко вздохнул: – Ты же сам сказал, что Элис поможет нам составить психологический профиль преступника.

– Это похоже на убийства в Саутварке, – сказал Альварес и в свою очередь тоже вздохнул. – Бенсоны неделями держали своих жертв взаперти, насиловали их, затем перереза́ли горло, после чего избавлялись от мертвых тел. Одну они закопали в саду, других – во внутреннем дворике.

– Но ведь эта девушка не была изнасилована? – спросила я.

– Вроде бы нет.

– Это единственное отличие?

– Похоже, что так, – кивнул Альварес. – Когда он убил ее, от нее оставались лишь кожа да кости. Он привез тело на кладбище Кроссбоунз, пронес через дыру в ограде, после чего подтащил к воротам, чтобы ее было легко заметить.

Бернс перехватил мой взгляд.

– Дело в том, Элис, что Моррис Клей частенько бывал в Бенсоновском хостеле: то и дело заходил. Он ни в чем не признался, но нельзя исключать, что он мог что-то знать о том, как Бенсоны калечили тела своих жертв. Кроме него, об этом никто не знал.

– Плюс те, кто участвовал в расследовании, – заметила я.

– То есть, по-вашему, это один из нас? – ощетинился Альварес.

– Просто размышляю вслух. Информация могла просочиться какими угодно способами.

На нижней челюсти Альвареса заходил желвак. Казалось, он вот-вот обрушит на меня поток отборных ругательств.

– Ну ладно, Бен, – вмешался Бернс. – Иди-ка ты лучше отсюда и займись текущими делами. – Он говорил натянуто, словно учитель, пытающийся остановить драку на спортивной площадке.

Альварес мгновенно исчез, не попрощавшись.

– Не обращайте на него внимания, – буркнул Бернс. – Он устал как собака. Работает сутками напролет с тех пор, как это случилось.

– Не слишком он любезен, вам не кажется?

– У этого бедняги очень тяжелый год. Ничего, привыкнете.

Оставив Бернса наедине с грубостью его помощника, я отправилась домой. Лола уже успела прийти и теперь пускала слезу над чашкой кофе. Не было смысла спрашивать ее, получила ли она роль. Все и так было ясно. В красном шелковом топике и короткой черной юбке она смотрелась гламурно и одновременно смешно. Я сказала ей, что, по-моему, ее не взяли по одной-единственной причине. Она затмит бедную Офелию своей слишком роскошной внешностью. Услышав мои слова, Лола просияла. Через несколько минут она окончательно пришла в себя и отправилась в ванную умыться.

– Элис, я жалкая, слезливая неудачница.

– Вообще-то видала я и похуже.

На плите стояла кастрюля с рагу. Я сняла крышку. В нос моментально ударили ароматы чеснока, приправ и красного вина.

– Я приготовила тебе ужин, – пояснила Лола. Похоже, она уже почти вернулась в нормальное состояние. Помнится, еще в школе ее депрессия никогда не продолжалась более десяти минут.

Мы ели рагу с кусочками теплого французского багета. От предложенного бокала вина Лола отказалась.

– Спасибо, еще успею выпить в пабе.

– И куда ты на этот раз?

– В Сохо. Встречаюсь с Крейгом и его друзьями. Ты тоже приглашена.

– Боюсь, я выжата как лимон. Так что извини.

– Но там будет весело! – сказала Лола, укоризненно покачав головой. – Пойдем, познакомишься с новыми людьми, оттянешься как следует.

– В следующий раз. Обещаю.

– Как хочешь. Но один парень из этой компашки как раз в твоем вкусе. Белокурый красавчик.

– Нет, спасибо, – ответила я, умоляюще вскинув руки. – Мне пока что не до мужчин.

Лола накинула на себя бордовое пальто и выскользнула за дверь.

Я огляделась по сторонам. Казалось, по кухне прокатился смерч. Ни одной чистой кастрюли. Раковина забита картофельными очистками. На безупречной в прошлом столешнице пятна кофе. Я загрузила посудомоечную машину и устранила весь этот кухонный хаос. Справившись с уборкой, вышла на балкон, чтобы глотнуть свежего воздуха. Было жутко холодно. На крышах автомобилей, оставленных на парковке, белела изморозь. На другой стороне улицы, на моем парковочном месте, все еще стоял микроавтобус Уилла. Внутри горел свет, занавески задернуты.

Я обулась и вышла из дома. На мой стук в окно Уилл не ответил, поэтому я взялась за ледяную ручку и открыла дверцу. Брат лежал на узкой койке, положив под голову грязную, засаленную подушку. Внутри было ненамного теплее, чем на улице. Окна уже слегка запотели. Я легонько потрогала его плечо. Уилл приоткрыл глаза, а в следующий миг замахнулся, чтобы меня ударить. Впрочем, его движениям не хватало координации, и удар пришелся в воздух.

– Не трогай меня! – сонно пробормотал Уилл. – Оставь меня в покое!

– Здесь холодно, Уилл. Пойдем ко мне.

– Дай мне поспать, – ответил брат и повернулся ко мне спиной.

– Господи! Тебе ни хрена не помочь!

Я захлопнула дверь и, сжав кулаки так, что ногти вонзились в ладони, зашагала домой. С тех пор как с братом случился нервный срыв, с ним стало невозможно общаться. Затем он вообще подсел на наркотики. Чего только не принимал! Любые, какие только попадали ему в руки: кетамин, героин, кокаин. Врачи диагностировали у него биполярное расстройство[17], но он отказался от их помощи и с тех пор занимался самолечением. Перепробовал все, что мог, чтобы избавиться от терзавших сознание демонов.

Сначала достала с полки шкафа одеяло, затем навалила полную тарелку рагу. Через пять минут снова вернулась в микроавтобус.

– Лола приготовила это для тебя.

– Лола? – недоверчиво спросил Уилл и пошевелился.

– Она какое-то время поживет у меня. Можешь прийти и повидаться с ней.

Осторожно накрыла ему одеялом ноги. Уилл уже сидел на койке, жадно поглощая принесенную еду.

– Вкусно, – пробормотал он.

– Знаю. Лола у нас по-прежнему мастер поднимать настроение едой.

Было приятно видеть, как он за обе щеки уплетает что-то существенное. Я протянула руку, чтобы убрать волосы с его глаз. Из золотистых они сделались какими-то выцветшими, оттенка сырой соломы. На висках проступила ранняя седина. Наконец Уилл все доел и отставил в сторону пустую тарелку. Его взгляд снова обрел фокус.

– Почему ты обо мне заботишься, Элис? – спросил он так тихо и таким до боли знакомым голосом, что я не сразу нашлась с ответом. – После того, что я тебе сделал? Зачем тратить на меня время?

Я положила руку на его лодыжку.

– Потому что ты мой брат, вот почему.

Он снова смежил веки. Не знаю, что Уилл там такое принял, но он явно впадал в забытье. Накинув одеяло ему на плечи, я поцеловала его в щеку.

– Приходи, когда выспишься, Уилл. Не оставайся здесь надолго, иначе замерзнешь.

Не знаю, что меня так разозлило, когда я вышла из микроавтобуса. Истинную причину определить трудно. Шагая к подъезду, я пнула ногой урну, но это не помогло.

Вернувшись к себе, включила телевизор. Обычно я почти его не смотрю. Щелкая пультом и перескакивая с канала на канал, выбрала романтическую комедию с Томом Хэнксом и Мег Райан. Фильм этот мало чем отличался от прочих, в которых они снимались, – душевный и слезовыжимательный. Должно быть, я заснула, потому что грохот вырвал меня из сна и вернул в привычный мир. Это Уилл колотил во входную дверь. Наверное, наконец одумался и пришел провести ночь в тепле.

Увы, стоявший на пороге человек не был моим братом. Позднее я пришла к выводу, что зря не захлопнула дверь перед его носом и не вызвала полицию. Но ведь я была сонной и плохо соображала. К тому же что я могла сделать?

На пороге, перекрывая путь к бегству, стоял Моррис Клей. Мое сердце бешено заколотилось о ребра.

– Что вы здесь делаете, Моррис?

Он выглядел точно так же, как и в Уэндсворте: растрепанные мышиного цвета волосы, перекошенные черты лица, бегающие глазки.

– Вы были добры ко мне, – промямлил он. – Женщина из библиотеки с помощью компьютера помогла узнать, где вы работаете. После этого я выследил вас и узнал, где живете.

Мой язык прилип к нёбу. Похоже, Моррис Клей, как только вышел из тюремных ворот, тут же задался целью выяснить мой адрес.

– Вам не следовало этого делать, Моррис. Полиция могла сразу вернуть вас обратно.

Я попыталась дышать ровно и размеренно.

– Но поскольку вы сейчас здесь, может, выпьете что-нибудь или поедите, прежде чем уйти?

Моррис покачал головой. Тем временем его возбуждение нарастало. Он переминался с ноги на ногу, сжимал и разжимал кулаки. Я оглянулась, пытаясь вспомнить, где оставила телефон.

– Понимаете, вы мне понравились, – произнес он. – Я подумал, что вы позволите мне остаться у вас.

– Боюсь, здесь нет места, Моррис. Со мной живет подруга. – Я посмотрела на часы. Почти полночь. Лола, по всей видимости, сейчас топит свои печали в море веселья. Или же спит на чьем-то диване.

Лицо Морриса Клея исказилось гримасой. Было трудно понять, сердится он или чего-то боится.

– Я не могу вернуться к себе. Там в каждой комнате вещи мамочки.

– И вам невыносимо их видеть?

– Она оставила у дверей свои тапочки и всякую всячину. – Мне показалось, что Моррис Клей вот-вот расплачется.

– Где же вы живете?

– Прошлой ночью я спал в парке. Мне некуда больше идти.

– Да, на скамейке не слишком-то выспишься.

– Джинни разрешала с ней спать. – Он улыбнулся и сделал шаг вперед. – А вы так на нее похожи.

Я посмотрела ему в глаза и увидела в них лишь одиночество и ни малейшего намека на насилие. Однако здравый смысл возобладал. Мой пульс участился. До меня дошло: отсидевший срок убийца признался мне, что я похожа на его жертву.

– Нет, Моррис. Вам нужно пойти домой. Прямо сейчас.

Я потянулась к дверной ручке, но он схватил меня за руку.

– Прошу вас, только на одну ночь. – Его пальцы сомкнулись на моем запястье. – Утром я уйду. Обещаю вам.

Прежде чем я успела высвободиться, он схватил меня за другую руку.

Инстинкт подсказывал мне, что самое правильное сейчас – выбежать из квартиры. Но Моррис Клей исполнен решимости добиться своего и в два раза сильнее меня. Я попыталась вырваться, но больно ударилась головой о дверной косяк – так, что из глаз посыпались искры.

Одному богу известно, сколько я пробыла без сознания. Первое, что я поняла, очнувшись: я лежу на спине в прихожей, а надо мной склонилась Лола.

– Черт побери! – произнесла она. – Ну и фигня!

Во рту у меня был неприятный металлический привкус, перед глазами появлялись и исчезали черные мушки. На пол упало несколько капель крови.

Я осторожно села.

– Что случилось?

– Я огрела его по башке настольной лампой. – Голос звенел гордостью, словно ей полагалась медаль за чудеса героизма. – После чего позвонила в полицию.

По всему полу были рассыпаны осколки фарфоровой лампы.

– Он убежал?

Моя подруга кивнула.

– Он прижимал тебя к стене. Пытался тискать.

Когда потрогала щеку – она горела огнем.

– Не шевелись! – велела мне Лола. – Я принесу лед.

Когда прибыл сержант Альварес, я сидела на полу, прижимая к глазу пакет с замороженным зеленым горошком. Невольно стиснула зубы. Он склонился надо мной с таким видом, будто вознамерился выплеснуть на меня новую порцию высокомерия.

– Согласитесь, что в последнее время вам не слишком везет, доктор Квентин.

– Вообще-то не совсем так. Этот случай – исключение.

– Получается, из-за вас меня вытащили из постели. Позвонили из участка. Как вы знаете, имя Морриса Клея стоит первым в списке тех, кого разыскивает полиция. Дайте-ка взглянуть на ваше лицо, – сказал он, наклоняясь еще ближе. Лицо хмурое. Между бровями залегла вертикальная складка; было похоже, что он все свое свободное время переживает по поводу тех дел, которые никак не может расследовать. Я подняла голову. Он поморщился. – Как вы посмотрите на то, что я отвезу вас в больницу?

– Из-за разбитой губы и пары синяков? Не смешите. Если к утру мне станет хуже, сама обращусь к врачу.

Альварес протянул руку и прижал к моей щеке холодный компресс.

– Послушайте, мне ужасно не хочется в очередной раз читать вам лекцию о соблюдении личной безопасности.

– И слава богу.

– Но зачем вам в двери глазок, если вы не желаете им пользоваться?

– Неправда, я пользуюсь. Просто кое-кого ждала.

– Вашего приятеля?

– Нет.

– Она ждала меня, – сообщила, выходя из гостиной, Лола.

Альварес отреагировал как все мужчины, которые видят мою подругу в первый раз. Она стояла в дверном проеме, высокая, с лилейной кожей, огненно-рыжими волосами до плеч, прямо муза прерафаэлита[18].

В конце концов Альварес перевел взгляд на меня. Может, мне показалось, но его лицо теперь было совсем рядом с моим. Я видела темные круги под глазами. Не вставая, я стала отодвигаться, пока не уперлась спиной в стену.

– Моррис Клей не хотел причинять мне вреда, – невнятно промямлила я.

– Так вы его теперь защищаете? – удивленно покачал головой Альварес.

– Он напуган, только и всего. Искал, где ему спрятаться.

– Вы с ума сошли. Вы хотя бы понимаете, что ваша жизнь в опасности?

Он встал и выпрямился. Наверное, решил, что со мной говорить бесполезно.

– В будущем закрывайте дверь на оба замка.

С этими словами Альварес вышел. Какое-то время до меня доносилась его тяжелая поступь по коридору.

– О господи! – прошептала я. – Он разговаривал со мной, как с пятилетним ребенком.

– По крайней мере, он говорил с тобой, – сказала Лола. Ее глаза заволокло туманной дымкой, и они как бы утратили фокус. – И почему такие шикарные мужики всегда оказываются женатыми?

– Ты находишь его красивым?

– О боже, да! Ты еще спрашиваешь! Ты видела его обручальное кольцо? Оно толщиной в полдюйма[19].

На следующее утро я провела в душе дольше обычного, тщательно смывая воспоминания и следы ночных событий. Вчерашняя встреча с Моррисом Клеем не нанесла мне смертельных ран, разве что продолжал болеть правый глаз. Увы, когда я посмотрелась в зеркало, выяснилось, что внешне все обстоит гораздо хуже. Скула опухла, вся в синяках, но, слава богу, зрение в норме. Лопнувшая губа уже понемногу начала заживать. Я наложила тонкий слой тонального крема, надела черную шерстяную юбку и белую шелковую блузку.

Лола, в ярко-синем спортивном костюме, сидела на кухне и пила кофе. При моем появлении она вытаращила глаза.

– Только не говори, что собралась на работу.

– Конечно, собралась.

– Элис, вчера ночью на тебя напал сумасшедший. Он стукнул тебя по голове, и ты потеряла сознание. Отлежись дома, поешь шоколаду, отдохни, как нормальный человек.

– Не могу. Я с ума сойду от безделья.

– Боже праведный! – воскликнула Лола и театрально вскинула руки. – Ты не человек, ты бездушный робот! У тебя никаких человеческих чувств!

– Наконец-то ты меня раскусила. Кстати, а ты сегодня куда намылилась?

– На урок танцев. Попытаюсь вернуть былую форму.

Она пристально посмотрела на свои длинные, растущие едва ли не из ушей ноги, словно за ночь они могли стать короче.

К счастью, коллеги вежливо проигнорировали следы вчерашней встречи с Клеем. Психологи этим всегда славились. Специфика нашей профессии такова, что мы отвыкаем задавать прямые вопросы или говорить то, что думаем.

Мой начальник Хари вывел меня в коридор. Мы дружим вот уже несколько лет, и я ни разу не видела его неопрятным: неизменно в дорогом костюме, с ухоженной бородой и в шафранового цвета тюрбане. Хари все утро ходил вокруг да около, пытаясь найти подходящий момент для серьезного разговора. Это его специальность – тонкая психологическая консультация без острых углов, чтобы никого не оскорбить, не расстроить и не ошарашить.

– Давай спроси меня, откуда этот синяк, Хари. Я же вижу, что ты сгораешь от любопытства.

Шеф одарил меня своей обычной умиротворенной улыбкой.

– Судя по твоим словам, это ты сгораешь от нетерпения мне все рассказать.

– Реверсивная психология, Хари. Моя любимая методика.

Карие глаза шефа задумчиво изучали мое лицо, и стало понятно, почему моя подруга Теджо вышла за него замуж. Будь на дворе шестидесятые, он бы точно отрастил бороду и стал гуру. Звезды поп-музыки платили бы ему сумасшедшие деньги, лишь бы только сидеть, скрестив ноги, рядом с ним, внимая крупицам его мудрости.

– Я не собираюсь спрашивать тебя, Элис, про синяки, но я убежден, что ты слишком много работаешь, и это не может не вызывать беспокойства. Ты мой звездный игрок. Прошу, не загоняй себя.

Прежде чем уйти, он на секунду положил мне на плечо руку.

Приняв последнего пациента, я отправилась на другой этаж, взглянуть на жертву анорексии. Мать все так же неподвижно сидела возле кровати, как приросшая к своему месту. Она кивком поздоровалась со мной: усталость, вероятно, лишила ее сил говорить. На подносе Лоры в ярко-желтой лужице крема лежал ломтик шарлотки.

Лора была в сознании. Правда, кожа бледная и тонкая, как бумага. Когда я подошла к кровати, она посмотрела на меня глубоко запавшими глазами пятидесятилетней женщины, а не девушки пятнадцати лет. Ее щеки покрывал мягкий пушок – признак того, что в ней бушуют гормоны, в то время как изголодавшееся тело жадно пожирает последние запасы жира. Вспышка ярости с ее стороны стала для меня полной неожиданностью.

– Даже не надейтесь. Я не стану есть это дерьмо! – она со злостью – откуда только взялись силы! – оттолкнула тарелку. Крем выплеснулся на столик.

– Знаю, что не могу заставить тебя, – ответила я, выдержав ее взгляд. – Я могу помочь тебе, но самую тяжелую работу тебе придется проделать самой.

Уходя, я чувствовала облегчение, потому что знала: Лора поправится.

Ее ярость означала, что она по-прежнему борется за жизнь. Тревогу обычно вызывают те, кто прекратил борьбу. Такие неподвижно лежат, накрывшись одеялом, желая поскорее уйти из жизни.

Когда вернулась домой, Лолы там не было. На коврике перед дверью дожидалась стопка почты. Подобрав конверты, я вошла в квартиру, бросила их на кухонный стол, а сама выглянула в окно. Микроавтобус Уилла куда-то укатил, зато на другой стороне улицы стояла полицейская машина. Внутри сидели двое полицейских и жевали сэндвичи. Не знала, злиться мне или благодарить судьбу за то, что Бен Альварес не спускает с меня глаз на тот случай, если ко мне на огонек заглянет еще один свежевыпущенный.

Я надела кроссовки и быстро спустилась вниз, перескакивая сразу через две ступеньки. Один из полицейских удивленно уставился на меня. По всей видимости, мое поведение не напоминало поведения жертвы.

Маршрут пролегал на запад, к Тауэрскому мосту. Это мой любимый лондонский мост, изящный, как спичечный домик, но в то же время удивительно прочный, раз уж способен выдерживать миллион машин в год. А еще он умеет широко открывать свои челюсти, чтобы пропустить самый большой линкор военно-морского флота.

Достигнув Сент-Кэтринз Док, я побежала по левому берегу Темзы дальше, вдоль пристани Кэпитал-Уорф. Прилив почти закончился, и огромная масса воды лениво катилась на восток.

У Старой Лестницы в Уоппинге мои икры уже горели. Я села на верхнюю ступеньку и принялась наблюдать за тем, как по реке стрелой мчится катер речной полиции. Прямо передо мной раскинулось полотно бурого ила. Пахло канализацией и солями – всем, что по пути вбирала река.

Вернулась домой в начале десятого. Полицейского автомобиля и след простыл. От Шона на автоответчике два сообщения. Первое – спокойное и разумное. Второе – будто от другого человека.

«Ты струсила, Элис. Ты сбежала, потому что в тебе проснулись чувства, верно? Это гребаный идиотизм. Ты психотерапевт, знаю, но тебе самой нужна помощь».

Он продолжал говорить в таком духе еще несколько минут. Постоянно повторял, что я боюсь собственных чувств, перечислял причины, почему мы должны быть вместе. Тон его варьировался от нежности до ярости. Временами казался совершенно невменяемым. Не иначе, придя домой, выпил целую бутылку вина. Я нажала на кнопку и стерла сообщение. Затем вошла на кухню, поставила спагетти и, порывшись в холодильнике, достала соус и остатки пармезана.

Наконец ужин был готов. За едой я решила просмотреть бумажную почту. Общество защиты животных прислало мне письмо, приложив к нему фотографию золотистого лабрадора. Пес печально смотрел в объектив с таким видом, словно я его последняя надежда. Банк извещал меня о том, что ипотека ежемесячно забирает у меня две трети жалованья. Засунув письмо обратно в конверт, я попыталась не думать о том, сколько еще лет мне гнуть спину, чтобы рассчитаться за кредит.

Проглотив еще немного спагетти, перешла к новому конверту. Судя по штемпелю, письмо отправлено из Центрального Лондона. Почерк незнакомый, крошечные буквы с наклоном влево, их точно ветром клонит назад. Письмо было написано на белой бумаге хорошего качества. Обратный адрес, дата и подпись отсутствовали.

На следующее утро я тщательно выбрала наряд. Обычно в выходные надеваю что-нибудь попроще и расхаживаю по дому в джинсах и старых кроссовках. Но в ту субботу это были черные узкие брючки, кашемировый кардиган и сапоги на высоком каблуке. Волосы собрала в конский хвост и надела лучшее пальто.

На улице не увидела микроавтобуса Уилла, а вот полицейская машина вернулась на боевой пост. Правда, с новой парой полицейских. На пассажирском сиденье расположилась молодая женщина, явно заигрывавшая с водителем. Они настолько оказались увлечены обществом друг друга, что даже не заметили, как я вышла из дома.

Засунув руки в карманы пальто и ругая себя за то, что не взяла перчатки, я прошла вдоль Тули-стрит к вокзалу, расположенному возле Лондонского моста. Здесь на восьмой платформе стала ждать поезд, заодно наблюдая за другими людьми. По выходным вокзал не узнать. Тихо, безлюдно, никакой толкотни. Можно никуда не торопиться, можно идти обычным шагом, не опасаясь, что тебя собьют с ног спешащие в свои офисы клерки в дорогих костюмах.

Поездка в южном направлении заняла менее тридцати минут. Поезд ехал по знакомой мне территории: мимо многоэтажных домов Кэмберуэлла, мимо грязной крыши торгового центра в Луишеме и знавших лучшие дни домов Викторианской эпохи из красного кирпича, что тянулись миля за милей.

В Блэкхит я прибыла в начале одиннадцатого. Представители старшего поколения присутствовали здесь на каждом шагу: выгуливали ухоженных собачонок, разглядывали витрины с дизайнерскими кухнями. Я заметила мать раньше, чем она увидела меня. Мама сидела у окна своей любимой кофейни за своим обычным столиком.

Выглядела она как всегда: безупречно уложенные седые волосы, элегантная неброская одежда.

– Здравствуй, дорогая! – произнесла она и поцеловала меня в щеку.

– Надеюсь, я не опоздала, мама.

– Твое лицо, – пробормотала она. – Что случилось?

– Ничего, пустяки. Поскользнулась на обледенелом тротуаре.

Мать с ужасом рассматривала «фонарь» у меня под глазом.

– Что ты будешь? – спросила я.

– Как обычно.

Я изучила меню.

– Для меня яйца-пашот и тост из хлеба грубого помола.

– По крайней мере, ты хотя бы что-то ешь, дорогая. Это добрый признак.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что тебе дальше некуда худеть, Элис. Ты и так тощая.

– Я не потеряла ни унции, мама. Мой вес десять стоунов[20], как всегда.

– Вообще-то это был комплимент. – Мать вскинула руки, будто пытаясь успокоить разъяренного зверя. – Боже мой! Какая ты стала раздражительная. Или у тебя неприятности на работе?

Я мысленно досчитала до десяти, прежде чем ответить:

– Нет, на работе все в порядке. В марте у меня появится помощница-практикантка.

Мать пристально посмотрела на меня своими светло-серыми глазами. На ее лицо был наложен обычный легкий, почти незаметный макияж, искусно скрывавший морщинки и прочие изъяны кожи.

Она откусила краешек круассана с марципаном.

– Ты видела брата?

– Пару раз на этой неделе. Он все такой же.

Мать не сводила с меня глаз, наблюдая, с какой жадностью я ем.

– Он все еще ходит в эту свою группу?

– Не уверена, – ответила я. – Уилл никогда мне ничего не рассказывает.

Мать нахмурилась. Неожиданно она словно состарилась: вокруг глаз появились глубокие морщины.

– Почему бы ему не пожить у тебя, Элис?

– Я уже тебе говорила, все не так просто, как кажется.

– Но не может же он вечно ютиться в этом автобусе! У тебя ведь есть квартира. – В ее голосе все громче слышалось недовольство, она, казалось, забыла, что мы с ней в кафе не одни.

– Согласись, с тем же успехом он мог бы пожить и у тебя, разве не так? – произнесла я, стараясь говорить как можно спокойнее. – У тебя есть свободная комната.

– Это удар ниже пояса, – ответила она. – Ты прекрасно знаешь, что он не отвечает на мои звонки.

Пришлось отложить вилку в сторону.

– Давай оставим эту тему, а не то мы точно поссоримся.

– Хорошо, тема закрыта, – согласилась мать, буравя меня взглядом. – Но помни, Элис, он твой брат. Ты должна помогать ему.

Я ответила ей таким же пристальным взглядом.

– Мы обе должны помогать ему, мама.

Бессмысленно объяснять, сколько раз я просила Уилла переехать ко мне. У нее все равно нашелся бы повод раскритиковать меня. В этом отношении с того времени, как умер отец, ничего не изменилось. Впрочем, мне понятно, почему она перекладывает вину на чьи-то плечи. Нежелание взять на себя ответственность вошло в ее плоть и кровь, стало второй натурой. Так она выживала. Семья рушилась у нее на глазах, отец беспробудно пил и постоянно выискивал себе новую жертву.

В этом нет ни капли ее вины. Пока весь остальной мир считал, что мы прекрасно ладим, как и любая приличная семья среднего класса, она могла считать, что исполняет свой долг. Может, она и страдала от того, что, когда мы с Уиллом были детьми, ей не всегда удавалось уберечь нас от отцовского гнева. Но вряд ли она готова в этом признаться, ибо для этого пришлось бы хоть на минуту снять маску Снежной королевы.

Наш запоздалый завтрак закончился как обычно. Она сообщила, что побывала на вечеринке бывших работников библиотеки, рассказала, какой невыносимый у Шейлы муж, поведала о выставке скульптуры в галерее Хейвард. Мне же снова было нечего рассказать.

– Но ведь в твоей больнице наверняка есть приятные мужчины?

– Я особенно не присматривалась.

– По-моему, пора, моя дорогая.

Когда мы прощались, ее рука повисла над моим плечом; она, судя по всему, хотела прикоснуться ко мне, но не решилась.

– В это же время ровно через две недели?

– Хорошо, мам. Я позвоню.

Она завязала пояс элегантного серого пальто и натянула на руки замшевые перчатки, которые или прекрасно сохранились с давних пор, или были куплены совсем недавно. Я заказала себе еще одну чашку эспрессо и проводила ее взглядом. Она ушла легкой походкой, с прямой спиной, словно все эти годы не знала никаких забот.

До отхода поезда у меня осталось время прогуляться по вересковой пустоши. Когда-то в детстве я проходила по ней каждый день по пути в школу; небо над головой было таким огромным и совершенным, что мне становилось удивительно легко на душе. Теперь горизонт сделался другим, более изрезанным; вдали маячили кварталы высотных зданий. Без них пейзаж со стороны пустоши выглядел таким, что и в девятнадцатом веке: элегантные ряды четырехэтажных георгианских[21] домов, лужайки перед ними пересечены тропинками, по которым степенно прогуливаются обитатели.

Всю дорогу до Морден-роуд ветер продувал меня насквозь. Я шагала к нашему старому дому впервые с тех пор, как его продали. Впрочем, подойдя к перекрестку, порядком перетрухнула. Сердце бешено стучало, однако я заставила себя подойти ближе к большому двухквартирному эдвардианскому[22] дому. Правда, теперь его не узнать: он смотрелся совершенно другим. Старые деревянные окна сняли и поставили вместо них стеклопакеты. На месте жалкой оградки появилась дорогая серебристая.

Я попыталась применить к себе упражнение, которое неплохо излечивает всевозможные фобии. «Подойди ближе к объекту страха, пока не поймешь, что он не опасен. Дождись момента, когда исчезнет беспокойство». Инстинктивное желание пуститься наутек было почти непреодолимым, но я заставила себя задержаться перед домом на пять минут, быстро переводя взгляд с остроконечной крыши на кирпичные стены и на вишню, которую мать посадила возле дома, когда мне исполнилось пять лет. Кто знает, наверное, я ожидала, что сейчас кто-то выскочит и затащит меня назад в прошлое и против моей воли будет держать под замком.

Когда вернулась домой, Лола сидела, развалившись на диване, и смотрела по телевизору старый черно-белый фильм. Я села рядом.

– Она прекрасна, правда? – вздохнула моя подруга, не отрывая глаз от экрана, где царствовала Кэтрин Хепберн в черном вечернем платье и длинных театральных перчатках. – Дело в скулах.

Не особенно вникая в суть происходящего в фильме, я понаблюдала минут пятнадцать за тем, как герои то ссорятся, то снова мирятся.

– Где ты была? – спросила Лола.

– В Блэкхите.

– А-а-а, в родных пенатах, – отозвалась она. – Выпить хочешь?

– Джина, если можно. О тонике можешь не беспокоиться.

– Неужели все так плохо? – хихикнула Лола. – Ничего, попозже будет вечеринка.

– В честь чего?

– Просто вечеринка, Элис. Вовсе не обязательно устраивать ее по какому-то поводу.

– Я не в настроении, если честно.

– Настроение придет. Ну, пойдем посмотрим, что там в твоем необъятном гардеробе.

Лола вихрем пронеслась по моей одежде.

– Господи, Элис, тебе только работать в похоронном бюро. У тебя шесть черных костюмов.

– Еще не поздно переквалифицироваться, – пошутила я.

Лола вытащила из шкафа коротенькое серебристое платье и приложила ко мне.

– Ни за что! Я его уже десять лет не надевала.

– Для танцев самое то.

– Да я в него, пожалуй, уже и не влезу.

– Чушь! – Лола свирепо посмотрела на меня: – Ты выходишь в свет, Элис, поняла? Позволь перед выходом тебя немного привести в божеский вид.

Представление о божеском виде включало в себя завивку волос, покраску ресниц и наложение полутонны тонального крема. Перед тем как спуститься и сесть в такси, она заставила меня вновь посмотреться в зеркало. Серебристое платье чарующе мерцало во всех нужных местах. Подруга башней возвышалась надо мной в коротком зеленом платье и легинсах, обтягивавших ее длинные ноги, как вторая кожа.

– Мы потрясающе выглядим, – проворковала она. – Мужики из-за нас будут рвать друг друга в клочья.

Друзья Лолы жили рядом с вокзалом Ватерлоо в квартире с крошечной гостиной. Когда мы приехали, вечеринка уже была в самом разгаре.

В воздухе ощущался явственный запашок «травки». Основную часть собравшихся, по всей видимости, составляли актеры. Голоса в два раза громче обычного, томные позы, наигранная жестикуляция. Не успела Лола переступить порог квартиры, как моментально бросила меня на произвол судьбы.

– Пойду строить глазки. Здесь полно театральных агентов, – успела она шепнуть, прежде чем раствориться.

Вскоре она уже стояла, прислонившись к стене, и делала вид, что внимательно слушает какого-то малосимпатичного коротышку, будто он самый обаятельный собеседник в мире. Я же вспомнила, почему перестала ходить на вечеринки. Комната была так плотно набита людьми, что невозможно дышать. Неожиданно мне улыбнулся какой-то блондин с неестественно белыми зубами.

– По-моему, я где-то вас видел, – произнес он. – Кажется, в Донмаре в пьесе Чехова, верно?

Я отрицательно помотала головой.

– Да ладно вам. Потом расскажете.

Схватив мою руку, он потащил меня через застекленные двери на расположенную на крыше дома террасу. Народ отплясывал под микс мотауна и транса. Казалось, два разных поколения отчаянно сражались в каждой новой песне. Блондин назвал мне свое имя, но из-за оглушительной музыки я его не расслышала. Поскольку мы уже начали танцевать, это не имело значения.

Чтобы выйти на танцпол, мне хватает пары рюмок, и если я вошла в раж, то меня уже не остановить. Состояние такое же, что и при беге. По жилам разливается алкоголь и гормоны счастья. После нескольких песен мир обрел более привлекательные очертания, и поездка в Блэкхит отодвинулась куда-то на задворки сознания.

– Хотите еще выпить? – спросил, вернее, прокричал мне на ухо все тот же блондин.

Я отрицательно мотнула головой, и он исчез. Его место тотчас занял другой, с красивыми чертами уроженца Северной Африки. Затем к нам присоединилась особа с пронзительно-красной губной помадой и невероятно короткой стрижкой. После этого я танцевала одна, не обращая внимания на холод, потому что отдалась на волю музыкальным ритмам. Когда зазвучала более медленная музыка, я наконец сдалась и вернулась в гостиную, где стала продираться через толпу в поисках стакана воды. Блондин с безупречными зубами встретил меня бесстрастным взглядом, глядя куда-то сквозь меня. Теперь он крепко держал за талию симпатичную девицу в золотистых шортиках, опасаясь, видимо, что она вырвется.

Лола по-прежнему слушала своего коротышку, который, к счастью, не понимал, насколько безнадежно она выглядит. Я по пути из квартиры отправила ей воздушный поцелуй.

Два часа танцев сделали свое дело. Тело полностью расслабилось, между лопатками выступил пот. Чтобы не простудиться в ожидании такси, я бодро зашагала по Стэмфорд-стрит, но через полчаса поняла, что туфли превратились в инструмент пытки. На южном берегу Темзы все еще было многолюдно. Народ расходился после вечеринки, устроенной на первом этаже Башни «Оксо»[23].

Когда дошла до Сити-холла, алкоголь почти полностью выветрился. Каждый шаг причинял адскую боль, и я искренне усомнилась в здравомыслии женщин, которые повсюду ходят на высоких каблуках. Может, ими изобретен безболезненный способ передвижения на шпильках на большие расстояния?

На улицах становилось все меньше людей. Кучка туристов стояла на Тауэрском мосту в ожидании такси. Променад на Чайна-Уорф был пуст. Я прошла по деревянному мостику между пакгаузами, что высились надо мной восьми– или десятиэтажными громадами.

Не знаю почему, но мне стало страшновато. Я слышала чьи-то шаги, хотя поблизости никого не было видно. Наверное, это паранойя, последствия выпитого алкоголя.

Между тем шаги раздавались ближе. Мне стоило немалых усилий сохранять спокойствие. Что, если я приняла за чужие шаги собственный участившийся пульс или цоканье каблуков? С великим облегчением вышла на Провиденс-сквер. Странно, но не увидела ни полицейской машины, ни микроавтобуса брата.

– Вы припозднились, – раздался за моей спиной голос.

– О господи! – воскликнула я. От неожиданности сердце едва не выскочило у меня из груди. – Что вы здесь делаете?

Из темного закоулка между подъездами вышел детектив Альварес.

– Вытянул короткую спичку.

– Простите, не поняла.

– Сегодня моя очередь вас охранять.

Я не знала, что ему ответить. Как обычно, он стоял слишком близко, все в том же черном длиннополом пальто. Мои глаза находились на уровне его губ.

– Где вы были?

– На вечеринке. Но вообще-то это не ваше дело.

– Это ваша обычная реакция на стресс? – спросил он и неодобрительно покачал головой. – Вырядиться и как следует оттянуться?

– Это лучше, чем сидеть дома и хандрить.

– Вас что-нибудь тревожит, доктор Квентин?

– Что вы хотите этим сказать?

– Неужели все ваши эмоции вы расходуете только на пациентов?

– Вы ни черта обо мне не знаете. И вы не имеете права говорить такие вещи.

С этими словами я шагнула к своему подъезду, но он схватил меня за руку и наклонился, чтобы поцеловать меня. Сначала я решила не противиться, но в последний миг передумала. Его теплое дыхание коснулось моей щеки. По спине пробежала легкая волна мурашек.

– Простите, – пробормотал он. – Это совершенно неприемлемо.

– Разумеется, – отозвалась я.

Альварес по-прежнему стоял слишком близко, а моя рука, которой я отталкивала его, оставалась лежать у него на плече. Его лицо нависло над моим. Он словно взвешивал шансы, не зная, повторить попытку или же воздержаться.

– Знаете, я могу пожаловаться на вас, – прошептала я.

– Кому? – Он пристально посмотрел мне в глаза. – Бернс даже пальцем не пошевелит.

– Тогда вашей жене.

На его лице читался ужас.

– Я могу все объяснить.

– Что собираетесь развестись? – усмехнулась я.

На этот раз он даже не пытался остановить меня. Пока я поднималась по лестнице, ноги мои заплетались, отказываясь повиноваться мне. Стрелки будильника на кухне показывали два часа ночи. Впрочем, ложиться спать бессмысленно. Мысли до самого утра будут танцевать у меня в голове, не зная ни минуты покоя.

Я еле заснула. Все злилась на Альвареса за попытку поцеловать меня. Впрочем, и на себя тоже – за невольное желание ответить на поцелуй. Похоже, он привык знакомиться с женщинами, с которыми встречается по делам службы, любит приударить за ними, а затем возвращается домой к своей многострадальной жене и жалуется на трудности работы. Мне было не по себе от того, что я никак не могла выбросить из головы прикосновение его руки и взгляд человека, вознамерившегося прочитать мысли.

Когда же я наконец уснула, мне приснилось кладбище Кроссбоунз. Сквозь чугунные кованые ворота я заглядывала внутрь, в темноту. Бетонированная площадка превратилась в сад, где огромная толпа женщин устроила вечеринку. С деревьев свисали фонарики, одни беззаботно танцевали, другие, весело болтая, расположились возле костра.

Какое-то время никто не замечал, что я наблюдаю за ними, но затем одна из женщин обернулась и посмотрела в мою сторону. Разговоры тотчас прекратились, музыка смолкла. Мертвая девушка вернулась к жизни, однако вырезанные на ее теле кресты никуда не делись. Они браслетами краснели на ее запястьях. Передо мной проплывали женские лица. На них не читалось ни враждебности, ни дружелюбия. Скорее, ожидание: что я буду делать дальше? Они продолжали следить за мной, даже когда я вынырнула из сна в реальность.

Голова изрядно кружилась. Лолин образ жизни с джином и шумными вечеринками за полночь определенно противопоказан моему организму. На кухне я прямо из упаковки осушила пол-литра апельсинового сока. Ноги все гудели от ночного марафона по лондонским улицам.

Заглянула в холодильник – проверить, воротит меня от еды или нет, но тут раздался стук в дверь. На пороге, дрожа с головы до ног, стоял Уилл. Впервые за несколько недель он пришел сам. На нем были грязные джинсы в черных жирных пятнах. Волосы слиплись и торчат клоками, похоже на то, что он месяц не мыл головы.

– Завтракать будешь? – спросила я.

– Он вернулся, – невпопад произнес мой брат. Его глаза были открыты так широко, что, казалось, вылезали из орбит.

– Кто он?

– Ночью, – стоял на своем Уилл. – Я видел его раньше, но не знал, на чьей он стороне.

– Тише, – сказала я и прижала палец к губам. – Лола спит.

– Он хотел, чтобы я пошел с ним.

– Успокойся, Уилл. Входи и расскажи все толком.

Он стоял посреди кухни и нервно переминался с ноги на ногу, словно спринтер, разогревающий перед стартом мышцы. При виде этого у меня участился пульс. Я слишком близко к сердцу принимаю рассказы брата о его глюках. И обычно пытаюсь уверить себя, что Уилл идет на поправку, стараясь не обращать внимания на его паранойю.

Я отрезала два куска хлеба, положила на них ломти сыра и сунула в микроволновку. Затем дала ему стакан сока. Увы, его руки дрожали так, что половина оказалась на полу. Не знаю, что стало тому причиной: воздействие наркотиков или еще одна проведенная на холоде ночь. Уилл проглотил бутерброды, почти не жуя, размазав вокруг рта расплавленный сыр.

– Он постучал мне в окно, – продолжил Уилл, засовывая в рот еще один кусок хлеба. – Я узнал его.

– Он из полиции?

Уилл покачал головой.

– Пообещал, что даст мне еды и денег и устроит на ночлег.

– Но ведь то же самое ты можешь получить здесь, у меня.

– Он ничего от меня не хотел, даже не пытался мной командовать. – В голосе Уилла на миг послышалась горечь, но тут же угасла. Когда он заговорил снова, то напомнил мне маленького ребенка. – Я пообещал, что пойду с ним, но он убежал. Должно быть, я сказал что-то не то.

Мне показалось, что Уилл вот-вот расплачется.

– Не надо никуда ходить с посторонними людьми, Уилл. Если тебе что-то нужно, приходи ко мне. Ты же знаешь, я всегда тебе помогу.

Негромко разговаривая с самим собой, он устроился на краешке табурета, словно рядом с ним сидел некий незримый друг. Я затруднялась сказать, был тот человек, которого он якобы видел ночью, реальным или вымышленным. Главное, брат немного поел. Может, позже я даже уговорю его принять ванну.

На кухне висел его запах: кисловатый от влажной одежды, немытого тела и каких-то химикатов. К тому времени, когда я приняла душ и позавтракала, Уилл уже уснул на диване в гостиной. Он глубоко и неспокойно дышал, будто несколько недель не смыкал глаз. Я уже собралась выйти из дома, чтобы купить воскресную газету, когда из спальни, завернутая в мое любимое синее кимоно, вышла Лола.

– Доброе утро, королева диско, – сонно улыбнулась она. – Как ты себя чувствуешь?

– Терпимо. Пришел Уилл. Спит на диване в гостиной.

Лицо Лолы осветилось улыбкой. Она всегда симпатизировала моему брату, но стоило ей открыть дверь гостиной и увидеть его, спящего, отощавшего, похожего на скелет, улыбки ее как не бывало.

– О боже, – прошептала она. – И давно это продолжается?

– Примерно полгода, но последние недели были просто ужас. Он отказывается идти к врачам. Боится, что те снова упекут его в больницу. Принимает первую попавшуюся гадость. Все, кроме лития, который ему действительно необходим.

Лола села рядом со мной и накрыла мою руку ладонью.

– Почему ты мне ничего не говорила, Элис?

– А что бы ты могла сделать? Я возила его к специалистам, но он каждый раз убегал.

– Бедняжка, – произнесла подруга, не сводя с меня своих зеленых глаз. – Скажи, когда ты в последний раз как следует плакала?

– На мой день рождения, когда мне стукнуло тридцать. Перепила водки.

– Ты пугаешь меня, Элис. В самом деле. Я реву, даже когда опаздывает автобус. Ты же вроде как разучилась плакать. Все носишь в себе.

– Все так говорят.

– Потому что это правда.

– Кто-то же должен носить все в себе, особенно в нашей семье, – резко бросила я.

– Но зачем тебе взваливать на свои плечи все ваши заботы?

– Нужно, Лола. Я единственная, что у него осталось.

Она обняла меня за плечи.

– Знаешь, что тебе нужно?

– Боюсь даже подумать.

– Посмотреть «Историю любви»[24]. От души похлюпаешь носом пару часов.

Лола вернулась в постель с тарелкой тостов. Я же продолжила ломать голову, что мне делать. Уже звонила в организацию «Анонимные наркоманы», изучила все местные и зарубежные реабилитационные клиники, но от любой из них не будет толку, если Уилл сам не захочет вылечиться.

Он спал, сжав кулаки, сражаясь во сне с неизвестными чудовищами. Я на цыпочках прошла в прихожую и заглянула в его рюкзак. Тот был набит грязной одеждой: носками, рубашками, джинсами. Все это в последний раз побывало в стиральной машине самое малое месяц назад.

На самом дне лежала книжка «Дзэн и искусство ухода за мотоциклом», клочок бумаги с какими-то телефонными номерами и комочек серебристой упаковочной фольги размером с ноготь. Я поднесла его к носу и понюхала. Марихуана с типичным запашком патоки и мускуса. Один бог ведает, какую гадость Уилл хранит под сиденьями своего микроавтобуса.

Только собралась положить все назад, как мое внимание привлекло что-то блестящее. Оказалось, нож. Я вытащила его наружу и взвесила на ладони – тяжелый и холодный. В школе учитель показывал нам такие пружинные ножи. Он предупредил, какое это опасное оружие. Неудивительно, что все мальчишки сразу захотели обзавестись такими же «выкидушками». На большой перемене они собирались за углом школы и хвастались своими ножами.

Я сняла нож со стопора, и наружу со щелчком выскользнуло шестидюймовое лезвие, острое как бритва. Таким можно в два счета порезать пальцы до самой кости.

Перед мысленным взором почему-то возник образ Уилла в детском возрасте. То, как он стоял, абсолютно безвольный и бессильный, пока отец избивал меня или мать. Не знаю, по какой причине, но брату никогда не доставалась порция тумаков. Он лишь наблюдал за нашим унижением. Я же никогда не задумывалась над тем, почему это так. Наверное, полагала я, Уилл избрал путь наименьшего сопротивления, был слишком напуган, чтобы убежать или позвать на помощь.

Впрочем, на его лице читался не только страх. Там был целый букет эмоций: возбуждение, нездоровое любопытство и даже зависть к отцовской силе. Я посмотрела на нож и убрала лезвие, тем более что Уилл заворочался. Похоже, он вот-вот проснется. Положила нож обратно в рюкзак.

К вечеру брат был уже гораздо спокойнее. Лола уговорила его принять ванну. Уилл даже не обиделся, когда та пошутила насчет его бородки.

– Косишь под битника[25], Уильям?

– Кончились лезвия, только и всего.

– Возьми мои и освободи от щетины лицо. Нечего прятать такую красоту.

Сидя у себя комнате, я прислушивалась, как Лола пытается заигрывать с Уиллом. Уже забыла, когда в последний раз видела брата таким спокойным. При желании он даже мог говорить целыми предложениями. Ночных незнакомцев больше не вспоминал. Наверное, находит общий язык со всеми, кроме меня. А борется только со мной.

Был уже десятый час. Альварес наверняка обвинил бы меня в преступном легкомыслии, узнай он, что я собралась на пробежку, но меня искусили кроссовки, терпеливо ожидавшие рядом с гардеробом. Когда я вышла из дома, не заметила никакой полицейской машины. Наверное, соглядатаям надоело караулить меня на холоде или они поймали Морриса Клея и снова упекли его за решетку. Мне не сразу удалось подобрать нужный темп. Какое-то время я бежала вдоль Темзы на запад, в ожидании, когда придет второе дыхание, чувствуя, как ноют икры.

Оказавшись возле Современной галереи Тейт, я почувствовала, что могу бежать вечно. Следуя вдоль Темзы через Челси и Патни, устремилась дальше. Вскоре улицы кончились. Теперь река катила свои воды через поля. Перед Ламбетским дворцом заставила себя остановиться. Стоявший по ту сторону ограды охранник одарил меня колючим взглядом. Наверное, ожидал, что я перемахну через стену и начну швырять камни в витражные окна.

Пять раз глубоко вздохнув, я развернулась и побежала в сторону дома. Немного срезала путь, проскочив мимо очереди перед киоском с гамбургерами возле вокзала Ватерлоо. Это были те самые улицы, от прогулок по которым Альварес предостерегал женщин, улицы с обшарпанными муниципальными домами и заколоченными досками витринами. Меня почему-то занесло к собору Саутварк примерно в ста ярдах от квартиры Шона.

При каждом вдохе больно кололо в боку. В окнах Шона, над магазином, горел свет. Меня охватило неодолимое желание постучаться в его дверь. Захотелось, чтобы он набрал для меня ванну, намылил спину и уложил в постель. Впрочем, явно дело этим не ограничится. Шон наверняка снова попробует ко мне клеиться и давить на меня.

Стоило снова перейти на бег, как шов в боку снова напомнил о себе острой болью. Я тяжело прислонилась к стене у входа в затрапезного вида пивную и попыталась отдышаться. На вывеске был изображен ангел с лукавой улыбкой и сбитым набок нимбом. Наклонилась вперед в надежде, что боль скоро уйдет.

– С тобой все в порядке, милая?

Я подняла глаза. На невысокую стену рядом со мной уселась темноволосая, сильно накрашенная женщина в короткой юбке.

– Все нормально, спасибо, немного запыхалась.

– Видать, малость переусердствовала, верно?

– Да, похоже на то.

Незнакомка, судя по всему, моего возраста, но возле рта у нее уже залегли глубокие морщины, словно она появилась на свет с сигаретой в зубах. Глаза голубые, с легкой поволокой. Она наигранно передернулась.

– Просто охренеть как холодно, да? – пожаловалась, клацнув зубами.

– Да вы зайдите внутрь, со мной все в порядке.

Незнакомка пострела на меня как на дурочку.

– Не могу, милая. Я на работе.

– На работе?

Она кивнула на проезжавшие по улице машины:

– Не хочу упускать постоянных клиентов.

Я оценила ее наряд. Короткая юбка, черные колготки, туфли на шпильках, алая губная помада. Густо подведенные глаза – а-ля Клеопатра.

– Простите, плохо соображаю. Мозги просят кислорода.

На противоположной стороне улицы остановилась машина. Оконное стекло возле водительского сиденья опустилось на несколько дюймов, но в следующий миг автомобиль унесся прочь.

– Козел гребаный! – буркнула незнакомка и сделала вслед автомобилю неприличный жест.

– Давно этим занимаетесь? – поинтересовалась я.

– Дольше, чем хотелось бы, – ответила она, криво улыбнувшись. – Кстати, ты слышала про девушку, которую нашли на кладбище Кроссбоунз?

Хотела было признаться, что именно я ее и нашла, но передумала и задала вопрос:

– Ваша знакомая?

Женщина отрицательно мотнула головой и, порывшись, вытащила из сумочки пачку «Силк кат».

– После этого я несколько ночей носа из дома не высовывала.

Я представила ее лежащей в морозильнике морга: глаза широко открыты и устремлены в подкладку серебристого пластикового мешка.

– Все, в сентябре завязываю с этим делом. – Ее взгляд то смотрел куда-то в пространство, то вновь обретал фокус. – Меня приняли в колледж, буду учиться на парикмахера.

– Замечательно, – кивком одобрила я. – Кстати, как вас зовут?

– Мишель.

Я не успела назвать ей свое имя. Подъехала какая-то черная машина и мигнула фарами. Было слишком темно, и лицо водителя не разглядела.

– Это за мной. – Выражение ее лица сделалось каменным. Она бросила окурок и вдавила его в землю шпилькой.

– Спасибо за компанию, – поблагодарила я.

– Бросай-ка ты свои пробежки, милая. Не с твоим здоровьем бегать.

С этими словами Мишель торопливо подошла к машине и наклонилась, чтобы обсудить свой гонорар с очередным любителем платной любви.

Я собралась было окликнуть ее, дать денег, чтобы она шла домой, но поняла, что завтра эта женщина снова придет сюда, чтобы и дальше работать на своей «точке». Я наклонилась вперед, чтобы размять подколенные сухожилия, а когда снова подняла голову, черной машины уже не было.

Когда я вернулась, Уилл все еще был дома, вместе с Лолой смотрел телевизор. В чистых, выстиранных джинсах он выглядел другим человеком. И клочковатая бороденка все-таки исчезла.

Подруга оторвала взгляд от экрана:

– Мы оставили тебе кусок пиццы, Элис.

Я прошествовала на кухню, чтобы угоститься щедрым ломтем пиццы с ветчиной и пепперони. Не успела откусить второй раз, как хлопнула входная дверь.

– Господи! – Лола выглянула из окна. – Его как ветром сдуло.

– Да, такое за ним водится, – согласилась я. – Только подумаешь, что с ним все в порядке, как от него снова несколько недель ни слуху ни духу.

В окно мы увидели, как микроавтобус сорвался с места и исчез за углом.

– Он едва начал приходить в себя, – вздохнула Лола со слезами на глазах.

– Ты сотворила чудеса, – успокоила я ее, обняв одной рукой за плечи. – Ты даже уговорила его принять ванну. Лично меня он никогда не слушает, хоть упросись. У тебя прямо сверхспособности.

– Просто хочу помочь ему.

– Пока он спал, я заглянула в его рюкзак.

– И какие же наркотики он сейчас принимает?

– Не знаю, зато я нашла у него нож. Жуткий такой, с длинным лезвием.

– Господи. Бедняжка! – Лола испуганно прижала руку ко рту.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Он чем-то напуган. Думает, что весь мир ополчился против него.

Я сделала глубокий вдох.

– Думаешь, что он когда-нибудь им воспользуется?

– Типун тебе на язык, Элис. – Глаза Лолы стали похожи на блюдца. – Это ведь наш Уилл. Он и мухи не обидит.

Она на секунду положила голову мне на плечо, затем отправилась в ванную. Вскоре по квартире уже разносились аромат масла и – с легкой фальшивинкой – драматические рулады.

На следующее утро лифт ехал ко мне несколько минут. Изнутри он был точно такой же, что и всегда: металлический контейнер, в который, как сардины в консервную банку, могут набиться, стоя плечом к плечу, шесть человек. Урчание кондиционера тотчас напомнило, что задохнуться в нем мне не грозит. Лифты похожи на гробы, но не так уж часто ими становятся. Главное, не паниковать. Чтобы не передумать, я шагнула внутрь. Пол тотчас начал крениться, и в груди предательски шевельнулся ужас.

Советы, которые я пачками раздаю моим пациентам, показались мне смехотворными: отвлекитесь, дышите ровно и спокойно, представьте, что вы в каком-то приятном, безопасном месте. Ни один мне не помог. На восьмом этаже я почувствовала себя космонавтом, засунутым в капсулу, в которой запас кислорода приближается к нулю. Стены издевались надо мной: то надвигались, то отступали, растягиваясь подобно гармошке-концертине.

Я перенеслась в каморку под лестницей, откуда невозможно убежать. Наверху слышны шаги отца, он сейчас прямо надо мной. Ощущение, что потолок вот-вот обрушится на меня. От аварийной кнопки никакой пользы. Если ее нажать, то кабина лифта немедленно встанет и я застряну между этажами. При этой мысли мне захотелось процарапать ногтями металлические стены. К счастью, на шестнадцатом этаже лифт остановился. Медсестра-стажерка с удивлением посмотрела на меня, когда я, отчаянно хватая ртом воздух, едва ли не вывалилась наружу.

– С вами все в порядке? – испуганно поинтересовалась она. – Может, вы присядете?

Я натужно улыбнулась. Чувствуя, что ноги не держат, поспешила скрыться в туалете. Не успела закрыть за собой дверь, как меня охватила безудержная дрожь и желание разнести все к чертовой матери. Постепенно дыхание пришло в норму. Синдром. Страх замкнутого пространства, страх собственной беспомощности. И я не одна такая. Многие люди постоянно борются с клаустрофобией.

После шести сеансов психотерапии они снова начинают ездить в метро, садятся в переполненные автобусы, пробиваются сквозь толкотню гипермаркетов. Я же до сих пор не могу избавиться от страха, а моя беспомощность лишь усугубляется. Перестала ездить в общественном транспорте в часы пик, избегаю торговых центров и общественных мест с их вечными толпами.

Увидев свое отражение в зеркале, я кисло улыбнулась. Хотелось вновь почувствовать себя нормальным человеком, а не невротичкой, одолеваемой иррациональными страхами.

Я отправилась в палату, где меня уже ждала одетая Лора Уоллис. На истощенном лице глаза ее казались просто огромными. Пока изучала историю болезни, она пристально наблюдала за мной как за потенциальной опасностью.

– Ты хорошо выглядишь, Лора. Если так дело пойдет и дальше, через несколько недель тебя отпустят домой.

– Надеюсь, вы не станете грузить меня вопросами?

Ее голос являл собой смесь неприязни и страха.

– Не сегодня, – улыбнулась я. – Сейчас мы с тобой немного прогуляемся.

– И куда мы пойдем? – спросила Лора, как старуха шаркая ногами. Впрочем, лицо у нее тоже почти старушечье.

– Недалеко. Ты не против разок пройтись по этажу?

Она ничего не ответила. Каждые несколько шагов останавливалась, чтобы перевести дыхание. Но затем разговорилась, как это обычно бывает. Есть в движении что-то такое, что высвобождает мысли, что заставляет людей высказать накопившееся. Свою историю Лора будто выдавливала из себя, по паре предложений. Рассказывала о том, как ее дразнили в школе, об удушающей любви матери, о журналах с фотографиями вечно юных и стройных фотомоделей.

Не знаю почему, но я прониклась к ней симпатией. Наверное, привлекло ее упрямство и то, как она изо всех сил пыталась подавить в себе страх. Когда мы повернули обратно в палату, Лора уже опиралась на мою руку, этакий странный гибрид древней старухи и ребенка. Когда она снова легла, я накрыла ей ноги и села на край постели.

– Вы ведь придете завтра? – спросила она. Мне показалось, что в ее глазах блеснули слезинки.

– Конечно, приду. – На секунду я прикоснулась к руке Лоры. Удивительно, но она ее не отдернула.

Когда вернулась, возле двери меня уже ждали. Я сразу поняла, кто это. В светло-сером костюме он походил на огромный валун, упавший посреди коридора. Старший инспектор Бернс собственной персоной. Мой гость, кряхтя, поднялся со стула и протянул руку:

– Извините, Элис, что беспокою вас на работе.

– Ничего страшного. У меня есть несколько свободных минут до приема следующего пациента.

– Я подумал, вам будет интересно узнать, что у нас нового.

Бернс сел напротив. Его проницательные глазки моментально изучили интерьер моего кабинета. Интересно, как ему абстрактный пейзаж, подарок одного бывшего пациента, или чахлый кустик монстеры, который отчаянно пытается выжить в тесном горшке?

– Так как идет расследование? – поинтересовалась я.

– Со скрипом, – вздохнул Бернс. – Официально сообщаем, что изучаем все возможные версии.

– Но без особых успехов?

– Полная задница, если честно. Вскрытие подтвердило то, что мы и без того знали. Прежде чем убить, ее морили голодом. Пролежни на спине – верный признак того, что ее держали где-то в тесном месте, где нельзя даже выпрямиться во весь рост. Кстати, как и жертв Бенсонов.

Я на секунду закрыла глаза.

– Он держал ее в ящике.

– Или в какой-то тесной каморке. – Словно утратив интерес к теме разговора, Бернс полистал записную книжку. – Про Морриса Клея ничего нового тоже не слышно. Известно лишь, что два дня назад его видели на вокзале Лондон-Бридж. После того как Клей напал на вас, он больше не вернулся в дом своей матери.

– Главное, чтобы он больше не приходил ко мне.

– Согласен, – ответил Бернс, глядя на меня поверх очков. – Как лицо?

– Терпимо. Он ничего не успел мне сделать.

Улыбка Бернса была похожа на крошечный розовый полумесяц на его большом и бледном лице.

– Не в ваших правилах жаловаться на жизнь, верно я говорю, Элис?

На какой-то миг подумала: а не сдать ли ему Альвареса? Бернс вряд ли будет в восторге, узнав, что его подчиненные заигрывают с женщинами, которых обязаны охранять.

– Мне надо поставить вас кое о чем в известность. Я получила письмо.

– От кого-то из поклонников?

– Не совсем. Письмо довольно неприятное, и пришло оно на мой домашний адрес.

– Надо взглянуть. Принесите его нам, или, если хотите, я пришлю кого-нибудь за ним.

– Возможно, это не имеет отношения к делу, – сказала я. – Если у пациента бред, вы можете из кожи вон лезть, но он все равно будет видеть в вас своего врага. К тому же узнать мой адрес не так уж сложно. Даже Моррис Клей и тот сумел его раздобыть.

Бернс в ужасе посмотрел на меня:

– Боже праведный, я бы ни за какие коврижки не согласился на вашу профессию.

– Почему?

– Не хватило бы терпения. Не то что моя работенка. Кто-то совершил преступление, – ответил он и хлопнул в ладоши, как закрыл книгу. – И все. Дело с концом.

– Но ведь на самом деле все не так просто?

– На этот раз нет. – Бернс вынул из кармана огромный носовой платок и вытер им лоб. – Поэтому я и пришел.

– А я-то думала, вас привел ко мне какой-то другой, высший мотив.

– Дело в том, Элис, что я хочу, чтобы вы съездили к Мэри Бенсон. Сейчас она в Лондоне, проходит лечение в одной из клиник.

Я разинула рот. Мне совсем не улыбалась эта затея – встретиться с той, кого таблоиды окрестили самым злобным существом во всей Британии. Это самый худший из всех мыслимых способов провести вечер. Встреча с этой особой наверняка оставит гадкий осадок, от которого не избавиться еще несколько дней. Будь человеческая память чем-то вроде компьютерного жесткого диска, с которого при желании ненужное можно удалить, я вряд ли стала бы возражать. Передав Бернсу нужную ему информацию, я бы просто все стерла к чертовой бабушке.

– Боюсь, не смогу. Извините.

Бернс подпер кулаками массивную нижнюю челюсть.

– Прошу вас, Элис.

– Это не по моей части. Я же вам говорила, что не занимаюсь судебной медициной. Не хватает знаний.

– Но ведь вы участвуете в нашем расследовании, причем с самого начала.

Я откинулась на спинку стула. Бернс буквально буравил меня своими глазками. Не знаю почему, но его взгляду было невозможно сопротивляться.

– Активнее, чем хотелось бы.

– Если вы согласитесь, то я больше не стану ни о чем вас просить. Обещаю.

В нем было прямо-таки ослиное упрямство, патологическая преданность работе, какой бы трудной та ни была. Один бог ведает, чем он будет заниматься, когда жена в конце концов убедит уйти из полиции. Не мытьем, так катаньем Бернс уговорил меня поехать вместе с ним к Мэри Бенсон, а уговорив, с невероятной для его веса грацией встал со стула. Очевидно, его план состоял в том, чтобы скрыться прежде, чем я успею передумать.

Следующим пациентом стала женщина, с которой я начала работать совсем недавно. Она была готова убить меня за то, что сеанс начался с некоторым опозданием. Сев напротив меня, она сразу же начала живописать мне, в какую ярость впадает, просыпаясь каждое утро, как эта ярость липнет к ней подобно платью, которое невозможно стащить с себя, ложась спать. В ее тело входит другая, она заставляет срывать злость на собственных детях. Вчера набросилась с кулаками на мужа, хотя причина этой вспышки непонятна ей самой. Она тараторила без умолку, извергая водопад слов. Я же была вынуждена ждать продыха, чтобы объяснить, что беспричинный гнев часто является симптомом депрессии.

Увы, так и не дождалась. Пациентке нужно было выпустить пар. Она так увлеклась, что не заметила, как я смотрю в окно, думая об авантюре, в которую втянул меня Бернс.

В тот вечер гонка вниз по ступенькам не доставила мне удовольствия. Обычно это четырехминутное безумие имеет целью как можно скорее вынести меня на свежий воздух. Увы, помня о том, что мне предстоит, я предпочла бы забиться под стол. Меня так и подмывало поднять воротник и незаметно улизнуть, но, увы, Бернс уже ждал меня, и подвести его я не имела права.

Мимо проехал черный автомобиль и помигал фарами. За рулем сидел Альварес, как обычно, с каменным лицом и все в том же шикарном черном пальто.

– А где Бернс? – не слишком любезно спросила я.

– Застрял на совещании. Просил извиниться, – пояснил Альварес. Он припарковал машину на свободном месте и, как только я забралась в салон, повернулся ко мне.

– Только прошу вас, давайте без лишних разговоров. Чем быстрее сделаем это дело, тем лучше.

– Как скажете, – ответил он и вскинул руки. – Но ведь должен же я сначала извиниться?

– Должны. Вопрос в другом: вы знаете, как это делается?

– Согласен, для меня это нелегко, – ответил Альварес и потер затылок. – Понимаете, я испанец. Моя семья родом из Валенсии.

– Это своего рода извинение?

– Испанцы, мужчины, не извиняются. – Его лицо оставалось серьезным, однако, судя по голосу, это все-таки была шутка. – Для них это проявление слабости. Это, так сказать, una pérdida de honor.

– И что это значит, una pérdida de honor?

– Потеря чести.

– Думаю, вам не помешало бы чуть-чуть ее потерять. Можем начать все сначала, если вы извинитесь.

Альварес громко вздохнул:

– Le ruego que me disculpe[26].

– Откуда мне знать, что это извинение?

– Поверьте, это так. И далось оно мне с трудом.

Я ожидала, что он отвернется, но Альварес продолжал в упор рассматривать меня. Пытался запомнить цвет моих глаз и форму губ?

Мне даже стало неловко от его взгляда.

– Может быть, мы все-таки поедем?

– Если вы настаиваете, – ответил он и наконец взялся за руль.

Вскоре машина влилась в транспортный поток на Ньюкомен-стрит. Я украдкой посмотрела на Альвареса, отметив про себя чересчур длинные волосы, падавшие на лоб, и густую щетину, которая через день станет короткой бородкой. Не считая дорогой одежды, он никак не заботился о себе, вернее, забывал заботиться. Интересно, как его жена относится к тому, что он каждый вечер поздно приходит домой? Скорее всего, в их семье не принято задавать вопросы и каждый делает то, что ему нравится.

– Готов поспорить, что Бернс выкрутил вам руки, поручая это задание, – предположил Альварес.

– Угадали. Наверное, зря я не ответила ему твердым «нет», – отозвалась я и выглянула в окно. Мы с черепашьей скоростью ползли по Уолворт-роуд. Перед халяльным супермаркетом стояла группа женщин в хиджабах. Было трудно понять, разговаривают они или молчат, потому что не только волосы, но и рты скрывались под тканью.

– Будь моя воля, никуда бы не поехала.

– А я думал, что психологи обожают копаться в чужих мозгах.

– А я и обожаю, но какой смысл работать с психопатами? Они по большей части неизлечимы. Если у тебя расстройство личности, то существуешь только ты сам, и больше ничто. Перешагнешь через собственных умирающих детей, не испытывая при этом никаких угрызений совести, лишь бы получить желаемое.

Альварес смерил меня пристальным взглядом.

– Мне почему-то кажется, что вы напуганы.

– Неправда. Просто немного тревожно.

– Но ведь это одно и то же.

Я уже собралась поправить его, но мы уже въехали на автостоянку клиники Модсли на Денмарк-Хилл. Всегда питала теплые чувства к этому месту. Здесь проходила стажировку и в течение пяти лет делила с Теджо квартирку в Кэмберуэлле, которая сотрясалась всякий раз, когда мимо с грохотом проезжал поезд. В буфете, словно зубы при ознобе, каждые пятнадцать минут позвякивали банки с джемом. Впрочем, со временем мы научились этого не замечать.

Следом за Альваресом я прошла через колоннаду. Мне всегда нравилось величие этого здания с его колоннами и мраморными полами в шахматную клетку. Клиника Модсли была построена на волне викторианской веры в науку, когда людям казалось, что излечимо все, даже безумие.

Альварес бегом пустился впереди меня по лестнице. К четвертому этажу он даже не запыхался. С каким удовольствием я бы бросила ему вызов, но не здесь, а в моей клинике. Добежал бы он там до моего кабинета?

Я с трудом представляла себе, что за женщина ждет нас в кабинете психотерапевта. В молодости я была убеждена, что прошлое оставляет отпечатки на лицах людей и если достаточно долго вглядываться в чью-то физиономию, то можно вычислить, что за плечами у этого человека. Мэри Бенсон сильно изменилась с тех пор, как шесть лет назад ее фото украшали развороты всех таблоидов. Тогда это была типичная барменша – искусственная блондинка со щербатой улыбкой, любительница откровенных декольте. Теперь ее невозможно узнать.

Она смотрела на нас, и лицо ее было лишено какого-либо выражения: ни свидетельств совершенных убийств, ни той лжи, которую она в свое время пыталась выдать за правду.

Истощение тому причиной или долгое одиночное заключение, но она разучилась общаться с людьми. Седые волосы были неровно подстрижены и доходят до плеч. Вряд ли ей больше пятидесяти, но выглядит она как старуха. Таких полно в гостиной любого дома престарелых перед экраном телевизора.

Я назвала свое имя, и ее взгляд скользнул в моем направлении.

– Кто это с вами?

– Сержант Альварес, Мэри. Надеюсь, вы помните меня? – произнес мой спутник.

– Как же можно вас забыть? – Она кокетливо поправила волосы, затем аккуратно сложила руки на коленях, словно перчатки, которые больше некуда положить.

Садясь, я обратила внимание, что взгляд Мэри устремлен куда-то в середину комнаты, будто окружающие предметы ей неинтересны. Неожиданно до меня дошло: да она же почти слепа!

– В чем же дело? – за долгие годы курения голос Бенсон охрип и огрубел. Она слегка повернула голову в мою сторону, пытаясь на слух уловить нюансы разговора.

– Полиция попросила меня навестить вас, Мэри. Ничего серьезного. Нет причин беспокоиться.

Женщина громко и неприятно рассмеялась. На какой-то миг передо мной возникла та, что многие месяцы держала журналистов в вечном напряжении. Не иначе как ее странная плотоядная улыбка магнитом притягивала людей.

– Меня уже ничего не беспокоит, доктор, – ответила она и прикоснулась к золотому нательному крестику у себя на шее. – У меня есть все, что мне нужно.

– Как с вами обращаются в Рэмптоне?

Она снова потрогала крестик, словно я была злым духом, от которого может спасти только вера.

– Могло быть и хуже. Мне позволяют посещать часовню, у меня есть радиоприемник, так что я знаю, что происходит в мире. А одна женщина время от времени читает мне вслух.

Мэри ни разу не пошевелилась с начала нашего разговора и все так же сидела, положив ладонь на ладонь. Она прекрасно владела собой и, в отличие от многих людей, не боялась молчания. Большинство из нас заполняют паузы ненужными словами, Мэри же вела себя как благовоспитанный ребенок, который говорит только тогда, когда к нему обращаются старшие.

– Но ведь вы до сих пор требуете, чтобы вас выпустили на свободу? Продолжаете отстаивать вашу невиновность.

И вновь этот громкий презрительный смех – единственная эмоция, которую она, похоже, неспособна подавить.

– Как я могу запретить людям перестать собирать подписи в мою защиту, если им так хочется? Но вы ведь не за этим сюда пришли?

На секунду мне стало жаль эту женщину. Слепота делала ее уязвимой. Должно быть, Мэри чувствовала, что мы рассматриваем ее, но была лишена возможности от нас отгородиться. По всей видимости, это и заставляло скрывать истинное лицо под маской бесстрастного равнодушия.

– Мне бы хотелось поговорить с вами про ваш хостел, если вы, разумеется, не возражаете.

– Я так и подумала. – Губы Мэри скривила усмешка. – Вы хотите расспросить меня про Рэя, так ведь?

– Хочу услышать как можно больше подробностей.

– Я знаю, зачем вы сюда пришли. – Взгляд ее незрячих глаз скользнул мимо меня. – Я слышала в новостях, что случилось на кладбище Кроссбоунз.

– Вы бывали на Кроссбоунз, Мэри?

– Конечно, бывала. Я жила неподалеку, можно сказать, за углом. Там ведь хоронили проституток, верно?

– Не совсем. Это просто клочок неосвященной земли, где закапывали тела секс-работниц, потому что церковь этого занятия не одобряла. Надгробий там нет, да и могилы не пронумерованы.

Выражение лица моей собеседницы оставалось непроницаемым, а вот тело выдало ее реакцию. Не вставая со стула, она слегка подалась вперед, точно ожидая услышать новую сплетню.

– Расскажите мне, Мэри, как выглядел ваш хостел. Насколько мне известно, там всегда было полно народу. Все эти бедолаги наверняка считали, что попали в рай.

Мэри улыбнулась уголком рта и скрестила на груди руки.

– Знаете, доктор Квентин, сколько людей за эти годы приходили ко мне, пытаясь что-то выведать?

– Думаю, десятки.

– Скорее, сотни. Полицейские, психиатры, журналисты. После смерти Рэя от них житья не стало. Теперь я одна. И мне приходится отдуваться за двоих.

– Кто был в курсе, Мэри?

– В курсе чего?

– Ваших ритуалов. Ведь вы держали девушек в темноте, с кляпом во рту и завязанными глазами, без еды и воды. Кто знал, что им резали кожу? Вы кому-то рассказывали об этом? Такое наверняка трудно удержать в тайне.

– Я ничего не знала, доктор Квентин, – тихо прошептала Мэри. – Хостелом занимался Рэй, и он говорил мне, что эти девушки собрали сумки и куда-то съехали. У меня хватало других забот. Я готовила, стирала, мыла полы. Подвал был целиком владением Рэя. Когда мы поженились, он делал там мебель. Я даже понятия не имела, где хранятся ключи.

Ее слова звучали как монотонная мантра. Наверное, она повторяла их так часто, что сама в них поверила.

– Пять девушек до сих пор числятся пропавшими без вести. Верно я говорю, Мэри?

– Полиции видней. – Она снова коснулась крестика. – Как я могу сказать, где они, если этого не знаю?

– Смотрю, крестик вас успокаивает, да?

– Он будет на мне, когда меня положат в могилу. – Мэри сжала крестик в руке, будто пыталась спрятать. – Он напоминает мне о том, что я не одна.

– А ваш муж, Мэри? Вы видели его до того, как он умер?

– Судья потребовал, чтобы нас содержали раздельно. Нам нельзя видеться и даже разговаривать по телефону. По его словам, вместе мы составляли гремучую смесь.

Эта мысль ее позабавила.

– Смехотворная хрень. Я в этом хостеле вкалывала как проклятая. И что за это имела? Ни слова благодарности. – На ее лице появилось обиженное выражение человека, не дождавшегося награды за свои труды.

– Хорошо, мы больше не будем донимать вас вопросами.

– Скажите, можно оставить меня наедине с сержантом Альваресом? – Мэри повернулась в ту сторону, где сидел мой спутник, и, широко улыбнувшись, попыталась отыскать его незрячим взглядом.

На лице Альвареса проступила еще большая неприязнь, чем обычно.

– Вам не повезло, Мэри, – сказала я. – Он женат.

– Жаль.

– Вот моя визитная карточка. Позвоните мне, если у вас появится желание поговорить. – Я сунула карточку в протянутую руку, стараясь не прикасаться к ее пальцам.

– Может, и позвоню. Надо же чем-то занимать время.

Когда мы с Альваресом встали и собрались выйти, стало видно, что Мэри Бенсон расстроена. В ее положении любой контакт с людьми лучше полного одиночества.

– Вам нужно не со мной говорить! – крикнула она вслед, когда я уже открыла дверь. – Сержант Альварес отлично знает, чем Рэй занимался в свободное время.

Ее незрячий взгляд встретился с моим, и на секунду я усомнилась в том, что Мэри Бенсон на самом деле слепа.

– Что она имела в виду, говоря, что вы знали Рэя Бенсона? – спросила я Альвареса, когда мы подошли к машине.

Было видно, что ему не хочется отвечать на мой вопрос, что для него это нечто постыдное.

– Я был первым, кому Рэй Бенсон сделал признание. Четырнадцать часов выслушивал его, два дня с лишним. Мы взяли его в одиннадцать часов в одном из пабов в Боро[27]. Он как раз рассчитывался за последний заказ.

– И вы мурыжили его всю ночь?

– Не всю, с перерывами, – ответил Альварес, глядя прямо перед собой.

– Представляю, что это были за признания.

– У нас ушло двенадцать часов, чтобы расколоть его. После этого он без умолку проговорил целых два часа. Я никак не мог его остановить. Он рассказал мне, что сделал с восемью девушками, причем во всех подробностях.

– А с пятью остальными?

– В какой-то момент он просто перестал говорить, и все, – нахмурившись, ответил Альварес. – А через пять лет повесился в Бродмуре.

– О господи!

– И эта стерва, если бы захотела, могла бы рассказать нам, куда они дели тела остальных, – добавил он, и на его щеке дернулся мускул.

– В смысле?

– Я думал, вы знаете. Рэй всего лишь следовал ее указаниям. Она записывала, сколько должны длиться издевательства, какими ножами ему пользоваться.

Я закрыла глаза, и в моем воображении возникла Мэри Бенсон: в старой одежде, с пустым лицом незрячего человека. Невозможно представить, что это убогое существо способно причинить вред другим людям. Наверное, именно поэтому она заставляла Рэя выполнять ее планы.

– Вы ходили к психологу после того, как все это выслушали?

Альварес покачал головой:

– Не было необходимости.

– Понятно. Это была бы, как вы сказали, una pérdida de honor, да?

Он усмехнулся:

– Давайте, доктор Элис, поставьте мне диагноз. Вижу, вам не терпится это сделать.

– Посттравматический синдром. Но вы и сами наверняка знали. Вам ничто не мешало проверить ваши симптомы в Интернете.

Альварес покачал головой и откинулся на спинку сиденья.

– Потрясающе, но, как говорится, мимо кассы. Ну а теперь вы наверняка ждете, что я отвезу вас домой?

Весь обратный путь мы молчали. Я пыталась привести в порядок мысли. Когда доехали до Провиденс-сквер, поблагодарила Альвареса и попыталась открыть дверцу. Ручка дребезжала, но не думала открываться.

– Замок с вашей стороны сломан.

Он потянулся через меня и задел своим плечом мое.

– Нужно чуть сильнее нажать, только и всего.

Лицо Альвареса находилось в считаных сантиметрах, так что при желании я могла бы поцеловать его в щеку. Пришлось напомнить себе, что дала зарок не спать с женатыми мужчинами. Когда дверь наконец распахнулась, я вылезла из машины и попрощалась, прежде чем успела передумать и изменить своему правилу.

Кое-как поднявшись на следующее утро с постели, я обнаружила, что вещи Лолы раскиданы по всем комнатам. Фиолетовый шарф наброшен на кресло в прихожей, леопардовые сапожки стоят возле дивана, на кухонном столе навалены коробки из-под китайской еды. Лола обжилась в моей квартире и явно чувствовала себя хозяйкой.

Причем настолько, что даже оставила в ванной свою бижутерию и использовала остаток моего крема для лица, причем весьма недешевого. Однако, когда она вышла из второй спальни, на нее было невозможно сердиться. Моя подруга была неподдельно рада меня видеть.

– Элис, где тебя носило? – спросила она. Вид у нее потрясающий – одновременно нечесаный и роскошный. Представьте себе гриву огненно-рыжих кудрей, ниспадающую на плечи.

– Тебе лучше не знать.

– И все-таки? – не желала отступать она, забравшись с ногами на кухонный стул и положив на колени подбородок.

– Бездарно потратила время на разговоры с бывшей убийцей.

– Шутишь.

– К сожалению, нет. Вчера вечером я говорила с Мэри Бенсон.

– О боже! Какая жуть!

– Жуть – это мягко сказано. – Я поставила перед Лолой чашку с кофе. – Она как с другой планеты. А у тебя как дела? Нашла что-то?

– Нечего особенного. – Лола положила голову на колени, словно это была неподъемная ноша. – Состоялся просмотр. Хочу получить место в кордебалете в Ковент-Гардене.

– Тебя приняли?

– Мне показалось, что режиссеру я понравилась. Но пока что с их стороны молчок.

Я сделала глоток кофе.

– Готова спорить на что угодно – сегодня тебе позвонят.

– Кстати, тебе письмо, – сообщила Лола, покопавшись в куче рекламных проспектов, валявшихся на кухонном столе, и положила рядом с моей чашкой белый конверт. – Хотела сунуть его тебе под дверь спальни, но забыла.

– Черт! Это опять он!

– Кто?

– Тот тип, что прислал мне письмо с угрозами.

– О господи, Элис, ну почему ты не сказала мне? – Лола выхватила конверт и принялась внимательно рассматривать. – Забавный почерк для мужика. У моей тети такой же. Она перфекционистка и считает, что каждое слово должно быть написано идеально. Стоит ей сделать помарку, как она рвет письмо и пишет его заново. – С этими словами Лола длинным красным лакированным ногтем вскрыла конверт.

Стоило ей пробежать глазами письмо, как лицо ее мгновенно изменилось – любопытство уступило место неподдельному ужасу.

– Боже мой, Элис! Да он же сущий психопат!

– Давай же, прочитай мне его вслух! Пожалуйста! Первое послание мне пришлось читать самой.

– Ладно, если ты так просишь.

Лола глубоко вздохнула и начала читать:

Дорогая Элис!

Ты действительно думаешь, что способна затянуть трещины в разуме своих пациентов? Интересно как, если ты обманщица? Ты слабее их, ты просто девчонка, кое-как ковыляющая на высоких каблуках. Ты хочешь испортить мне жизнь, Элис, и дорого за это заплатишь. Тебе неведомо, что такое настоящая боль. Ничего, скоро узнаешь.

В клинику я вернулась в двенадцатом часу. Дверь в кабинет Хари была открыта, он встретил меня своей блаженной улыбкой. На столе рядом с телефоном стояла тарелка с выпечкой.

– Элис, ты как раз вовремя. Пора перекусить.

Я выбрала пирожок с яблочной начинкой, липкий от сахара, смешанного с корицей.

– Скажи, Хари, тебе когда-нибудь требуются физические нагрузки?

– Лишь в самом крайнем случае.

– Значит, ты живешь головой. Обладатель разума без тела. Полное разделение.

– Ты права. – Улыбка шефа сделалась еще шире. – Изредка Теджо отправляет меня выгуливать собаку, но это, пожалуй, и все.

– Кстати, как она?

– Зла на меня.

– Не верю. – За пять лет работы бок о бок с Теджо я ни разу не видела, чтобы она вышла из себя, даже когда чиновники из кожи вон лезли, пытаясь указать нам наше место.

– Она приглашает тебя к нам на ужин. Не помню, говорил я уже это тебе или нет.

– Всегда готова, – улыбнулась я и встала, чтобы уйти. – Даже не стану есть десерт, чтобы оставить в животе место.

Хари довольно потер руки:

– Отлично. Я скажу тебе, в какой день.

– Хорошо. Пока!

Я уже шагнула в коридор, когда Хари окликнул меня:

– Звонил твой друг из полиции. Я даже записал сообщение. Оно где-то здесь.

С этими словами шеф принялся перебирать ворох разноцветных листочков рядом с телефоном.

– Он назвал себя? Бернс?

– Точно. Бернс. Спрашивал, можно ли к тебе приехать.

– Пусть приезжает, – настороженно кивнула я.

– Ты уверена?

– Можно подумать, у меня есть выбор.

– Выбор есть всегда, – небрежно махнул рукой Хари. – Вот я, например, выбрал никогда не играть в теннис. Что мешает тебе отказаться, Элис?

– В другой раз, – улыбнулась я. – Я уже дала согласие.

В этот день я приняла трех пациентов: пожилую женщину, страдающую депрессией, средних лет мужчину, приходящего в себя после нервного срыва, и подростка с острой формой социофобии. В течение всего приема он что-то напевал себе под нос и прятал глаза под длинной челкой.

Как только он ушел, я отправилась узнать, как там дела у Лоры Уоллис. Застала у нее двух посетителей. На краешке кровати сидели две девушки и пытались ее рассмешить. По сравнению с ней обе выглядели настоящими амазонками – такой крошечной Лора казалась на их фоне. Но, по крайней мере, она начала подавать признаки выздоровления, щеки немного порозовели.

Как назло, когда собралась домой, пошел дождь со снегом. Мой электронный почтовый ящик оказался забит до отказа. Ответа ждали двести тридцать девять запросов. Я мысленно представила себе такое количество живых людей: все они столпились в коридоре и жаждут доверить мне свое душевное здоровье.

От этой мысли стало не по себе. Идти домой пешком слишком холодно. Решено: кроссовки, спортивный костюм, пробежка. Футболка показалась мне неприятно липкой, и я, чтобы немного согреться, сбежала вниз по лестнице быстрее обычного. Как всегда, кроме меня, на ней никого не было.

Один бог ведает, что случилось бы, если бы кто-то встретился мне на пути. Столкновения с летальным исходом было бы не избежать, как при скоростном спуске на лыжах. На улице меня встретили толпы хмурых горожан. Все они задержались на работе и теперь торопились домой. Снежинки противно приставали к лицу. От них рябило в глазах. Моя толстовка промокла в считаные секунды, однако я не обращала внимания. Слева, время от времени скрываясь за домами, словно мираж, несла свои воды Темза.

Автобуса Уилла возле дома не оказалось. Я быстро стащила спортивный костюм и повесила на полотенцесушитель банный халат, чтобы он согрелся. Мой план действий включал горячий душ, чтобы смыть с себя накопившуюся за день усталость, а затем блаженное ничегонеделание.

На кухонном столе ждала записка от Лолы: «Празднуем!!! Встречаемся в «Винополисе» в девять. Не опаздывай».

По всей видимости, очередной просмотр завершился удачно. Скомкав зеленый конверт, на котором моя подруга оставила послание, я свернулась клубочком на диване. Нет, сегодня ничто не способно нарушить моего сладостного домашнего одиночества.

Должно быть, я на какое-то время задремала, потому что, когда снова посмотрела на часы, было уже половина девятого. И мне стало стыдно.

Лола проявила такое искреннее участие к Уиллу, заставила его по-другому посмотреть на жизнь. Превозмогая себя, я все же встала с дивана. Из зеркала в спальне на меня посмотрела женщина, которой следует больше заботиться о себе: усталая, с мокрыми волосами, которые не мешало бы привести в божеский вид. Краситься заново не было сил. Я натянула джинсы, байкерские ботинки, черный джемпер и направилась к двери.

Площадь перед домом было пуста. К счастью, других безумцев, рискнувших выйти на улицу в такой холод, не нашлось. Как и психопатов, желающих объяснить мне, что такое боль, а потом раскромсать. Я оседлала велосипед и, одними губами проклиная Лолу, на всей скорости покатила по Тули-стрит.

В «Винополисе» было людно. Парочки жались друг к другу за крошечными столиками, на которых едва хватило места для одной бутылки вина, свечи и тарелки с испанскими закусками тапас. Пока глаза привыкали к полумраку, официант провел меня через плотно набитый зал и усадил за столик в углу, где предстояло дожидаться Лолу. Увы, в десять минут десятого ее нигде не было видно. Другой официант поставил передо мной бутылку совиньона и тарелку тапас. Я уставилась на фасоль в томатном соусе, кубики испанского омлета и белых анчоусов в масле.

– Я не заказывала.

– И не нужно, – улыбнулся официант. – За вас заказали.

Не иначе как Лола пришла раньше, заказала для меня еду, а сама отправилась в бар. Однако подруги я нигде не увидела. Не считая зажженных свечей, стоявших на каждом столике, свет в зале отсутствовал. Это место скорее напоминало средневековую темницу, чем винный погреб. Окон нет, народа полно, до выхода далеко. Мне тотчас стало не по себе, и я, чтобы отвлечься, решила попробовать тапас. Анчоусы – сплошная соль. Фасоль чересчур сдобрена чесноком.

Внезапно передо мной возник островок света. На невысокую эстраду с микрофоном в руках шагнула высокая женщина в длинном черном платье. Я от удивления вытаращила глаза: да ведь это же Лола! Губы ярко накрашены алой помадой. Я откинулась на спинку стула. Насколько мне известно, раньше она никогда не пела, разве что в ванной комнате. Заиграло пианино, и моя подруга с обольстительной интонацией обратилась к посетителям, словно всю жизнь была эстрадной певицей:

– Давайте на время забудем о том, что на улице зима.

После этих слов она с легкой хрипотцой запела легендарный хит «Summertime», за что удостоилась аплодисментов. Лола, как обычно, была на высоте. Меня всегда восхищал в ней талант никогда не падать духом: не складывается актерская карьера – буду танцовщицей, не повезло с танцами – что ж, попробую петь. Довольная тем, что в ее сторону устремились восторженные взгляды мужчин, Лола запела новую лирическую песню.

Вот тогда-то я и заметила Шона. Он сидел за столом в дальнем конце зала, спиной к голой кирпичной стене, увлеченный разговором с какой-то хорошенькой брюнеткой. Откинув назад голову, она смеялась так, будто ее собеседник был самым остроумным шутником на всем белом свете.

Ее ладонь лежала на его руке. Наверное, она хотела убедиться, что красавчик, сидящий рядом, не наваждение, а живой человек из плоти и крови. Я поискала глазами выход, но тут Лола запела одну из моих любимых баллад из репертуара Нины Симон. Не знаю почему, но мне стало грустно. Наверное, бессознательно я считала Шона своим; так сказать, держала про запас.

Снова посмотрела в его сторону. Теперь они держались за руки. Шон наверняка не станет терять времени даром и быстренько отвезет ее к себе домой, чтобы продемонстрировать свою постельную сноровку. А может, уже успел это сделать. Он неприлично смазлив, как актеры из сериала «Скорая помощь», глядя на которых думаешь, что они не вылезают из спортзала. Шон поднял голову и поймал мой взгляд. Тут же выпрямился и сбросил руку своей спутницы, как стряхнул с себя горячий уголек.

Я заставила себя смотреть исключительно на Лолу. Меня хватило минут на десять. Как только между песнями возник перерыв, я быстро вышла из зала на улицу. Зимний воздух мгновенно прочистил мне мозги и, главное, сковал чувство жалости к себе любимой.

– Элис, подожди! – Голос Шона раздался как раз в тот момент, когда я отстегивала цепочку, которой мой велосипед был прицеплен к ограде.

– Возвращайся, – с улыбкой ответила я. – Не хочу портить тебе вечер.

– Все не так, как ты подумала. Она пригласила меня сюда, чтобы я немного развеялся, только и всего. Это ровным счетом ничего не значит.

– Ага, как же.

– Но это правда. – Шон нахмурился и положил руку на седло моего велосипеда. – Из-за тебя я уже которую ночь не могу уснуть. Ты сама не знаешь, что делаешь со мной. Я не могу думать ни о ком, кроме тебя.

– Послушай, Шон. Это замечательно, что ты кого-то нашел. Но сейчас могу я сесть на велик?

– Лучше дай мне высказаться.

Я как можно глубже засунула в карманы замерзшие руки.

– Так и быть, продолжай.

– Рано или поздно тебе это аукнется.

– Не поняла?

– То, как ты используешь людей. – Лицо Шона пылало праведным гневом. – В конце концов кто-то не захочет мириться с тем, что его без объяснений выбрасывают на свалку, как мусор.

Шон возвышался надо мной, дрожа всем телом – не то от холода, не то от ярости. Затем он отпрянул назад, будто испугался, что не сумеет сдержаться и совершит что-то непоправимое, о чем потом будет жалеть. Вид у него был растерянный, словно он не мог решить – поцеловать меня или врезать кулаком в лицо.

Ни то, ни другое меня не устраивало, и я несказанно обрадовалась возможности укатить по холодной улице, когда он меня отпустил. Всю дорогу до дома меня терзало чувство вины: в чем-то Шон все-таки прав. Зачем вступать в отношения, если не уверена в собственных чувствах? Я стараюсь все сделать правильно, но результат всегда один и тот же.

Вернувшись домой, я отправила Уиллу эсэмэску – поздравила брата с началом новой жизни, но он мне так и не ответил. Прежде чем забраться в постель, на всякий случай разок выглянула в окно. Автобуса возле дома не было. Непонятно, куда он подевался? Впрочем, случалось, что он пропадал надолго, месяцами не давая о себе знать.

Роман Моники Али[29], лежащий на моем прикроватном столике вот уже пару месяцев, сегодня не вызвал желания взять его в руки. Я выключила свет, но перед глазами тотчас возник Шон с перекошенным от гнева лицом. В конце концов я уснула, но часа в три ночи меня разбудил какой-то звук. Ошибки не было: из-за тонкой перегородки явственно доносился ритмичный стук. Затем я услышала хихиканье, а спустя пару минут глубокий сладостный стон – мужской – и скрип пружин. Все ясно. Лола привела мужика, чтобы отпраздновать свой удачный певческий дебют.

Я же лежала, таращась в потолок, и, стиснув зубы, слушала, как за стеной развлекаются эти двое. Завтра по пути на работу надо будет зайти в аптеку и купить пакет надежных берушей.

В конце концов Лола и ее новый партнер сделали перерыв в своем любовном марафоне – под утро, когда прозвенел будильник. Ритмичный стук изголовья кровати о стену наконец стих. Я подошла к холодильнику и выпила стакан холодного молока. Что-то такое есть в молоке: оно поднимает настроение. Наверноее, мне нравится ощущение нетронутости, которое создает его белый цвет. Или оно будит воспоминания о начальной школе, когда будущее простиралось не дальше ближайшей перемены и следующего урока и когда не нужно было самой принимать решения.

Я разбила два яйца о сковородку со скворчащим маслом, а когда глазунья была готова, положила ее между двумя кусками хрустящего ржаного хлеба.

Местная бесплатная газетка сообщила мне о жизни нашего района, которая раньше проходила мимо меня: о благотворительных распродажах в церквях, о требовании жителей установить «лежачих полицейских» на Тули-стрит, об открытии новой художественной галереи на Чайна-Уорф. Похоже, жизнь в нашем районе била ключом. Местные жители устраивали собрания, открывали магазинчики, пытались улучшить то одно, то другое.

Не успела я закончить завтрак, как в коридоре возник голый мужчина. Я принялась разглядывать его отлично сложенное, мускулистое тело, а он повернулся ко мне лицом.

– В ванную? – спросила я.

– Если можно. – Его улыбка была абсолютно безмятежной; судя по всему, нагота – его обычное состояние, а одежда ему ни к чему.

– Последняя дверь налево.

Он вежливо поблагодарил меня взмахом руки и как ни в чем не бывало прошествовал через прихожую. Лола появилась секундой позже. На лице блаженная улыбка, на теле – мужская рубашка.

– Приятный вечер? – спросила я.

Она опустилась напротив меня на стул. Ее тело – довольное тело – выражалось красноречивее всяких слов.

– До такой степени хорошо? – уточнила я.

– Более чем. – Ее глаза смотрелись сонными и по-кошачьи ленивыми. Казалось, она вот-вот замурлычет.

– Тогда рассказывай дальше. Как его зовут и где ты его подцепила?

– Ларс. Он бармен в «Винополисе».

– Дай угадаю: он ведь датчанин, верно?

– Швед.

Я кивнула:

– Тогда понятно, почему он любит расхаживать голышом.

– И еще кататься голым по снегу и хлестать себя в парной веником, – хихикнула Лола.

– Кофе будешь?

– Буду. И, пожалуйста, подруга, сделай чашечку для Ларса.

Я набрала в чайник воды.

– Кстати, Лола, вчера вечером ты потрясающе пела.

– Откуда ты знаешь? – тут же надулась она. – Ты слиняла, не дослушав и половины песен.

– Извини. Просто была вынуждена спасаться бегством от одного старого ухажера. И все равно, ты была великолепна. Я понятия не имела, что ты так хорошо поешь.

– Я подражала Бетт Мидлер[30], – расплылась в улыбке подруга.

Краем глаза заметила, как в Лолину комнату возвращается Ларс. Пепельный блондин, высокий, атлетически сложенный.

– Ты вчера видела Уилла? – поинтересовалась я.

– Практически нет. – Лола выглянула в окно, высматривая автобус моего брата. – Он отправился на сеанс рэйки.

– Что такое рэйки?

– Интересная методика. Целитель прикасается к твоим болевым точкам и таким образом снимает стресс.

– Да уж. Трешь пациенту лоб полчаса, и сорок фунтов у тебя в кармане. Лично я не отказалась бы.

– Не будь занудой, Элис! – укоризненно покачала головой Лола. – Тебе не мешало бы походить туда вместе с Уиллом, иначе в один прекрасный день ты лопнешь, как тот толстый тип в фильме «Большая жратва».

Лола весело улыбнулась, взяла две чашки с кофе и удалилась в свою комнату.

Было еще темно, когда я вышла на улицу для пробежки. На асфальте сверкала изморозь, его вроде как присыпали серебристой пылью. От наполеоновских планов насчет расстояния и скорости пришлось быстро отказаться: в желудке неприятно забурлил завтрак.

На середине Тауэрского моста я остановилась, чтобы полюбоваться пейзажем. Ниже по течению Темза делалась шире, неся мимо Уоппинга грязно-серые воды, мерцающие блестками отсветов автомобильных фар. Водную гладь взрезали с полдесятка барж. Через несколько минут я сбросила скорость, чтобы полюбоваться домом смотрителя гавани в Сент-Кэтринз-Док. Это мое самое любимое здание во всем Лондоне, с остекленными выступами на обоих этажах, обеспечивающими чудесный вид на реку. С каким удовольствием я устроилась бы у такого окна и наблюдала за тем, как над лондонскими верфями и шпилями церквей восходит солнце.

Ближе к Уоппингу моя скорость стала вполне приличной. Вскоре в ноздри ударил острый, солоноватый запах, какой бывает во время прилива. В окнах местных домов уже начали зажигаться огни. Слава богу, что я не живу в этом районе. Шлюз забит пустыми сигаретными пачками, банками из-под пива и прочей дрянью, которую приносит с собой река.

Но бежать вдоль Темзы все же приятно. Впереди замаячил деловой квартал Кэнери-Уорф. Высотные башни светились огнями, как игорные залы Лас-Вегаса. Каждое здание венчали огромные яркие буквы – название разместившегося в нем банка. В свое время Уилл так и не смог объяснить мне, что побудило его стать биржевым маклером. Помнится, он что-то твердил о жонглировании большими деньгами по поручению клиентов, которых он не видел в лицо. Похоже, брат мечтал возвести из денег стену, высокую и несокрушимую, не подвластную ветрам.

Мне навстречу попалась пара таких же бегунов, как я. Оба улыбнулись одинаковыми, чуть смущенными улыбками, точно нас застукали за каким-то странным, никому не понятным занятием.

Пожалуй, они правы. Утренний бег – разновидность мазохизма. В глубине души всегда сожалеешь, что ты не в постели, как любой нормальный человек. Навстречу, тяжело опираясь на трость, проковылял какой-то старик. Наверное, эта трость – единственное, на что он может опереться в этом мире.

Зеркальные поверхности высотных зданий на Кэнери-Уорф вскоре начали розоветь. Я бы с удовольствием добежала и до них, но, увы, времени не оставалось. Поэтому остановилась у парапета и пересчитала церкви на противоположном берегу Темзы. Они прятались за верфями, и лишь острые иглы шпилей выдавали их местонахождение.

Обратно бежала лениво, наслаждаясь ощущением свежести и новизны, которое неизменно дарит долгая пробежка, когда чувствуешь, как напряжение покидает тебя, улетучиваясь через поры. Невольно задумалась над тем, почему позволила личным проблемам разрастись до космических масштабов. На Таннер-стрит все разом разрешилось.

Какое мне дело до того, что Шон влюбился в другую девушку? Лола, если захочет, может жить у меня еще хоть полгода и трахаться сколько сможет со своим новым бойфрендом. Рано или поздно решатся и проблемы брата.

Подбегая в дому, увидела, что автобус Уилла вернулся и стоит на обычном месте. Что ж, хороший знак. Мозг все еще пребывал в расслабленном режиме, как то бывает после хорошей физической нагрузки. Я постучала в дверь со стороны пассажирского сиденья и попыталась заглянуть внутрь, но выцветшие синие шторки были плотно задернуты. Я прижала ухо к стеклу: внутри ни звука. Наверное, вчера он сильно устал. К нему столько лет никто не прикасался, и он наверняка еще не пришел в себя от давно забытого ощущения.

Шагая к дому, оглянулась, в надежде увидеть в окне автобуса заспанное лицо брата, даже если он и проклинает меня за то, что я разбудила его. В нескольких метрах от фургона мой взгляд неожиданно упал на кучу черных мешков с мусором.

Это первое, что Уилл мог увидеть, раздвинув занавески на окне. Я вернулась, чтобы их убрать, однако черная куча рядом с его автобусом на деле оказалась огромным полиэтиленовым свертком. Я потянула за край, и он развернулся. Я моментально зажала рукой рот и нос, но, увы, опоздала – в лицо ударило зловоние мочи и экскрементов. Тротуар всколыхнулся и оказался чуть ли не перед глазами.

Затем кровь вновь прилила к мозгу; зрение постепенно прояснилось. Я заставила себя присмотреться к находке внимательнее. Обнаженное женское тело, худое как скелет. На вид старше девушки с кладбища Кроссбоунз. Я разглядела на животе шрам, какой обычно остается после операции на аппендиксе, похожий на тонкую серебристую линию. Все остальные шрамы были свежими – целая сеть багровых крестиков, покрывавшая все тело убитой.

Убийца пощадил лишь ее лицо. Когда-то она была красивой. Тонкий курносый носик, лицо в форме сердечка, черные брови. Рот приоткрыт, будто она не успела досмеяться какой-то шутке. Впрочем, последние секунды ее жизни наверняка стали жуткими: покойница, как вытащенная на берег рыба, хватала ртом воздух. Скоро эта несчастная окажется в морге, займет место рядом с девушкой, которую я обнаружила на кладбище Кроссбоунз.

Испугавшись, что меня стошнит, я отступила назад. Затем дошло, что убийца оставил труп всего в паре шагов от автобуса брата. Подбежав к окну со стороны водительского сиденья, я принялась колотить по стеклу обоими кулаками. Потом потянула ручку. Дверца открылась. От ужаса сердце как провалилось куда-то. Может, с Уиллом все в порядке, он просто забыл запереть дверь автобуса? Встав на колени на водительское сиденье, я заставила себя заглянуть в глубь темного салона. Постель была пуста, но никаких следов борьбы я не обнаружила. Напротив, все говорило о том, что брат решил начать новую жизнь. Старые газеты Уилл выбросил, одежду сложил аккуратными стопками, ботинки поставил под койку. С ним точно все в порядке, он просто ушел куда-то погреться.

Я вылезла наружу и натянула на тело край черного полиэтилена, задев при этом рукой ее ледяное лицо. Похоже, ее подбросили сюда ночью, оставили замерзать на мостовой. По мобильнику вызвала полицию. Тем временем из своих квартир начали выходить жильцы. Матери в кашемировых пальто и туфлях на тонком каблуке усаживали детей в стоявшие на парковке «Ауди» и «БМВ». Я стояла возле убитой и чувствовала на себе их косые взгляды. По их мнению, из-за оборванок в дешевых спортивных костюмах – вроде меня – наш приличный дом утрачивает респектабельность.

Первым приехал Бернс на своем обшарпанном «Мондео». С трудом выбравшись из машины, он тяжелой поступью прошел через всю парковку. Когда приблизился ко мне, я отметила про себя, как тяжело он дышит. Лицо старшего инспектора было мучнисто-белым, лишь белки глаз покраснели от лопнувших сосудиков.

– Снова вы за свое, Элис.

– Извините, Дон. Похоже, это входит у меня в привычку.

– С вами все в порядке? – спросил он и, чтобы получше рассмотреть меня, подтолкнул пальцем очки ближе к переносице.

– Не уверена. Не могу точно сказать.

Я посмотрела на руки. Они хоть и замерзли, но все-таки не дрожали. Сознание очистилось, и мертвое тело в саване из черного полиэтилена больше не пугало меня. Никакой реакции, лишь огромная брешь там, где следовало быть моим мыслям.

– Давайте посмотрим на нее, – сказал Бернс и, наклонившись, заглянул в лицо убитой.

Незрячие глаза смотрели мимо Бернса, словно убитая хотела встретиться взглядом со мной. Взвыла и вскоре смолкла сирена патрульной машины, когда та остановилась в паре метров от нас.

Бернс продолжал разглядывать лицо мертвой женщины.

– Бедняжка, – буркнул он себе под нос и, выпрямившись, перекрестился. Не иначе, дали знать о себе шотландские корни.

Парковка тем временем пришла в движение. Приехала «Скорая помощь», два полицейских фургона и патрульная машина. Кто-то перегородил проезжую часть дорожными конусами. Мне на талию легла чья-то рука. Я оглянулась и увидела Альвареса. Этот наглец, как обычно, вторгся в мое личное пространство – красивый, растрепанный и хмурый. Губы крепко сжаты: наверное, любое происшествие оставляло его одинаково безучастным.

– Вы не слишком хорошо выглядите, – негромко произнес он. – Не хотите присесть?

Мои плечи уже начали трястись, так что спорить не имело смысла. Альварес подвел меня к скамейке у входа в мой подъезд.

– Это какое-то наваждение, – сказала я ему. – Встала рано, совершила пробежку и наткнулась на нее. Завернутую как подарок ко дню рождения, который я должна была рано или поздно отыскать.

– Я бы не стал так говорить, – возразил Альварес. – Вам просто не повезло.

– Что-то часто мне не везет.

Мои пальцы исполняли на коленях пляску святого Витта[31]. Альварес взял меня за руку, и я не нашла в себе сил ее отдернуть. Зато появилась возможность поближе рассмотреть его обручальное кольцо – толстый кусок белого золота с прямыми кромками. Никакой гравировки, лишь обычные царапины и потертости, что появляются со временем. Похоже, он носил его давно, но почему-то я даже не вспомнила о его жене. Глядя на нас со стороны, любой наверняка бы решил, что мы – супружеская пара, пытающаяся сохранить брак. Высокий, атлетически сложенный мужчина и его хрупкая блондинка-жена, которая хлюпает носом, из последних сил стараясь не расплакаться.

Когда я вошла на кухню, Лола и ее новый приятель сидели за столом и кормили другу друга кусочками круассана.

– Элис! Я думала, ты уже на работе!

Моя подруга по-прежнему была одета в голубую рубашку Ларса.

– Нет, я только что была во дворе.

Парковка перед домом буквально кишела людьми. Возле автобуса Уилла натянули белый тент над тем местом, где лежало тело. Полицейские машины подъезжали и отъезжали, одна из них, мерцая мигалкой, перегородила дорогу.

– Там что-то происходит? – спросил Ларс с белозубой улыбкой. Вот у кого стоило бы поучиться Альваресу.

– Разве вы не слышали сирены?

Лола мечтательно покачала головой. Она будто находилась под действием наркотика и только-только начала выходить из транса.

– Включите радио, – сказала я и стиснула зубы. – Сейчас об этом сообщат в новостях.

В ванной я подставила лицо под струю душа. Зрение затуманилось, но затем снова обрело резкость. Когда вытерлась насухо, пульс уже пришел в норму.

Спустившись вниз, я заметила, что дверца со стороны пассажирского сиденья в машине Альвареса приоткрыта. Чтобы выбраться с парковки, ему пришлось объехать с полдесятка патрульных машин. Моя голова все еще соображала туго. Я с трудом помнила, что именно я увидела. Тупо смотрела в окно до тех пор, пока машина не свернула налево, к бывшему Кожевенному рынку. Здесь мы помешали толпе японских туристов фотографировать все, что только попадется им на глаза. Какой-то японец нагнулся, чтобы старомодным фотоаппаратом щелкнуть и нас, как знаменитостей. Я представила себе, что он увидит, когда проявит пленку: мое бледное безумное лицо и вечно хмурую физиономию Альвареса.

Как только мы въехали на парковку полицейского участка, я позвонила Хари. Последовала короткая пауза, пока мой шеф пытался понять, что к чему. Я почти не звоню ему, потому что никогда не беру больничный.

– Сегодня утром в очередной раз нашла женское тело, – сообщила я.

– Тело? – переспросил он, пытаясь не выдать своего удивления.

Я с трудом подавила смешок.

– Все в порядке, Хари. Не переживай. И не испытывай на мне технику сочувственного повторения.

– Разумеется. С тобой рядом кто-то есть?

– Полиция. Как раз иду в полицейский участок.

– Хочешь, я приеду?

– Не надо. Все в порядке. Ты только отмени мои приемы. Пока не знаю, когда вернусь на работу.

– Конечно. – Голос Хари, как всегда, спокоен, он заставлял думать о том, что слова требуют того же осторожного обращения, что и острые ножи.

Возможно, мне показалось, но сегодня гонор Альвареса заметно поубавился. Даже походка стала не такой стремительной. Он чем-то напомнил мне организатора боксерского поединка, от исхода которого зависит вся его будущая жизнь. Когда мы вошли в участок, он повел меня в противоположном направлении от своего кабинета, в комнату, где было много народа и компьютеров. А еще здесь явственно ощущался запах кофе и адреналина. Скорее всего, прошлую ночь все эти люди провели за рабочим столом. Домой никого не отпустили.

С десяток человек как-то странно суетились, расхаживая туда-сюда: кто-то смотрел на экраны, другие толпились возле большой доски, увешанной какими-то листками. Как только мы вошли, незнакомый высокий мужчина самым натуральным образом засыпал Альвареса вопросами.

Я подошла к настенной доске. Мое фото поместили в самом центре. Не иначе как скачали с фейсбука. Снимок сделан в Турции четыре года назад во время отпуска. На нем я молодая, загорелая и беззаботная. Лола поймала меня в неподходящий момент, когда мы собирались стянуть футболки и броситься в море. Рядом со мной была приколота фотография мертвой девушки с кладбища Кроссбоунз. Наши снимки почти соприкасались. Ее лицо, белое как мел, смотрело из черного полиэтиленового савана, в который она была завернута, как и та женщина, что я обнаружила сегодня утром.

Рядом со мной возник Альварес с двумя чашками кофе.

– Можно мне к кофе печенья? А то слегка покачивает от голода.

Он сунул мне в руку полистироловый стаканчик, быстро пересек комнату и вскоре вернулся с пачкой шоколадного печенья, которую позаимствовал на чьем-то столе.

Затем отвел меня в каморку, где хватало места лишь белому пластиковому столу и двум стульям, какие обычно можно увидеть в полицейских участках, будто неудобство положено по уставу. Помещение по размерам оказалось чуть больше кабины лифта, но зато имело стеклянную стену, создававшую иллюзию возможности спастись в случае чего. Работа в оперативном штабе била ключом. Альварес быстро просмотрел стопку каких-то бумаг. Бернса нигде не было видно. По всей видимости, он оставался на Провиденс-сквер, контролируя работу криминалистов. Альварес положил передо мной чистый лист бумаги.

– Если вы расположены, Элис, мы бы хотели получить кое-какую информацию о вас.

Я сунула в рот печенье и подождала дальнейших разъяснений. Спасибо печенью: оно повысило уровень сахара в крови и помогло вновь обрести ясность мысли.

– Мне нужен список ваших знакомых мужчин, – сказал Альварес, неловко перебирая бумаги.

– Простите?

– Список всех ваших партнеров. С датами, если можно.

– Никаких проблем, – ответила я и выразительно посмотрела на него. – При условии, что вы сядете рядом и напишете такой же.

– Это стандартная процедура, – сухо ответил он и встал. – За последнее время вы нашли слишком много мертвых тел.

– Вы всерьез считаете, что у меня был роман с серийным убийцей?

– Пока мы ничего точно не знаем. Но мы должны исключить такую вероятность, и поэтому сейчас я оставлю вас одну. – Альварес шагнул к двери. – Крикнете, если не хватит бумаги.

– Ха-ха-ха. – Я тупо посмотрела на чистый лист.

Задание Альвареса отняло у меня около часа. Не потому, что в прошлом я имела сотню любовников, а потому, что голова плохо соображала. Меня отвлекали люди, дежурившие в штабе. Они то и дело сновали между доской и столами с телефонами, словно исполняли некий замысловатый танец. Наблюдать за ними было куда интереснее, чем вспоминать сексуальные подвиги. Первым в моем списке значился Джейми Митчелл. Наши интимные отношения продолжались всего тридцать минут и главным образом свелись к борьбе с застежками-молниями и презервативами. Произошло это под чилийской сосной в Гринвич-парке, когда мне было шестнадцать. Потом я долго разглядывала собственное лицо в зеркале ванной комнаты, надеясь узреть в нем признаки произошедших изменений и не испытывая ничего, кроме облегчения от того, что перестала быть девственницей. Самый долгий роман продолжался почти год, когда я проходила практику в клинике Модсли. Сначала все шло прекрасно, однако вскоре его мать начала намекать, что июль – лучший месяц для медового месяца, я и решила, что мне это не нужно.

Когда я закончила работу над списком, в нем оказалось девять имен, перечисленных в хронологическом порядке. Не очень-то для женщины тридцати двух лет. Я не стала включать в список игрока в регби. С ним был секс в кладовке на выпускном. Я просто не помнила его имени.

Альварес открыл дверь как раз в тот момент, когда я проверяла даты моих любовных побед.

– Закончили? – спросил он и придвинул ко мне стул так близко, что наши бедра почти соприкоснулись.

– Вам когда-нибудь говорили о личном пространстве? – спросила я. – Всем нам нужно дышать.

Он отодвинул свой стул примерно на сантиметр и повернулся ко мне. Глаза его были такими темными, что зрачки сливались с радужной оболочкой.

– А теперь мне нужен список всех ваших знакомых, родственников и коллег.

– Но это же курам на смех! Письмо писал совершенно посторонний человек. Я первый раз в жизни вижу такой почерк.

– В девяти случаях из десяти подобные письма приходят от тех, с кем вы каким-то образом связаны. – Он переключил внимание на мой список. – Вы по-прежнему встречаетесь с этими мужчинами?

– Только с тремя последними. – Я по очереди показала на имена. – Прошлым летом была вот у этого на свадьбе. Вот с этим время от времени ужинаю, а Шон – коллега.

– И кто же рвал отношения?

– А где, собственно, Бернс? – ушла я от ответа, обводя глазами штаб. – По идее, ведь он возглавляет расследование?

– Официально да. Но у него полгода назад случился инфаркт. Он только недавно вернулся на работу.

– И поэтому вся беготня ложится на вас?

– Все не так просто. В прошлом он мне здорово помог. – Альварес перегнулся через стол. – Послушайте, Элис, расскажите мне, кто рвал отношения, и я оставлю вас в покое.

– Я.

– С кем из них?

– Со всеми. С каждым.

Альварес оторвал глаза от списка и посмотрел на меня. Выражение его лица изменилось. Он словно заново нарисовал в своем воображении мой образ: легкомысленная особа, не способная позаботиться о себе, уступила место стерве, привыкшей портить мужчинам жизнь.

Я быстро перечислила родственников: мать, брата, хворую тетушку, которую навещаю каждое Рождество, плюс двух кузин, переехавших в Дордонь[32], чтобы открыть туристический бизнес. Жаль, не забрали меня с собой! Список друзей и коллег дался мне с куда большим трудом.

Натужно вспоминала имена, даты и сопутствующие обстоятельства. Неудивительно, что в результате разболелась голова. Время шло к обеду, когда наконец появился Бернс. Кто знает, вдруг он все утро продремал в кабинете, пока Альварес делал за него черную работу?

Пластмассовое кресло угрожающе скрипнуло под старшим инспектором, когда тот сел напротив меня. Несколько секунд Бернс молчал: приходил в себя и промокал лоб белым носовым платком.

– Мы выяснили, кто это такая, – тяжело дыша, произнес он. – Сюзанна Уилкс. Муж заявил о ее исчезновении полтора месяца назад. Она работала в благотворительной организации под названием «Безопасная улица».

– Я что-то слышала про такую. У них, кажется, есть автобус?

– Кучка высоколобых филантропов, возомнивших себя спасителями человечества, – ответил Бернс, поморщив нос. – Раздают бутерброды наркоманам, подыскивают для них работу, которую те все равно бросают.

– Значит, вот каков ваш взгляд на мир?

Бернс не ответил. На его лице, усыпанном бисеринками пота, читалась усталость. Было видно, что он едва держится на ногах.

– Есть что-то новое о девушке с кладбища Кроссбоунз? – спросила я.

– Ничего. Никаких зацепок. По всей видимости, она прибыла сюда без визы, спала где придется, не могла найти работу. В общем, ни родных, ни знакомых.

– И ее семья никогда не узнает, где она умерла.

– Но мы не сдаемся, – ответил Бернс, сверля меня своими крохотными глазками. Наверное, он думал, будто я вот-вот упорхну.

Между тем у него за спиной в оперативном штабе разворачивались события. Список моих любовников, увеличенный до размера листа А3, был распечатан и занял место на доске рядом с фотографиями, чтобы любой при желании мог с ним ознакомиться.

– У меня для вас кое-что есть. Хочу показать вот это, – сказал Бернс и вытащил из папки несколько листов бумаги. – Заключение графолога по тем письмам, что вы нам отдали.

С этими словами он тяжело встал и вышел, давая мне возможность ознакомиться с этим самым заключением. Меня никогда не интересовала графология. В моих глазах это смесь откровенной бессмыслицы и псевдонауки. Однако документ оказался занятнее, чем я предполагала. Начинался он с перечисления фактов. Автор писем пользовался чернильной ручкой со стальным пером и писал с необычайным нажимом. Пробелы между строчками и словами были на редкость схожими. Далее перечислялись черты характера писавшего, приводился его психологический профиль. Из заключения явствовало, что пишущий – личность организованная и целеустремленная, наклон букв влево свидетельствует о склонности к пассивной агрессии и умении до поры до времени держать ее в себе. К заключению были подколоты фотокопии обоих писем. Я снова пригляделась к почерку – действительно, идеально выписанные буквы имели наклон влево. Затем мой взгляд вернулся на первую страницу.

Оказывается, я пропустила самое интересное. В заключении графолога говорилось, что почерк писавшего похож на почерк Рэя Бенсона. Прилагался даже образец этого самого почерка. Похоже, убийца провел изыскания в газетах и в Интернете и откопал фрагменты писем Бенсона. Я закрыла глаза и попыталась вникнуть в то, что только что стало мне известно. Кстати, в документе также было сказано: вероятность того, что аноним пишет своим обычным почерком, меньше десяти процентов. Он имитировал почерк Рэя Бенсона. Я попыталась представить себе этого человека: как он, склонившись над письменным столом, часами терпеливо выводит букву за буквой, – и не смогла.

К полудню мой мозг распух от переизбытка информации. Голова гудела, за глазными яблоками начинала потихоньку пульсировать боль. Какой-то полицейский, на вид лет пятнадцати, предложил мне чаю, после чего сразу исчез. Он явно еще не овладел искусством ведения пустых разговоров.

Альварес по-прежнему выглядел средоточием бурной деятельности. Вокруг него вечно кто-то толпился, ему задавали вопросы, протягивали листки бумаги. Его реакция всякий раз оставалась одинаковой. Он внимательно выслушивал людей и коротко отвечал на вопросы, разумеется, без улыбки. У его коллег наверняка имелось для него немало шутливых прозвищ, например Весельчак, Добрая душа, Рот до ушей или Няша. Вскоре вернулся с чаем полисмен-подросток. Увы, чай оказался немыслимо переслащен, его невозможно было пить.

Я сунула руку в карман и вытащила телефон. Три эсэмэски и один пропущенный вызов. Два сообщения от Лолы, третье, загадочное, от Шона. Он приглашал меня на ужин – кто бы мог подумать! Сказать по правде, я бы на его месте отвязалась от меня и нацелилась на более покладистую особу.

Телефон также зарегистрировал звонок от Уилла, но в голосовой почте осталась лишь пара неразборчивых слов. Голос звучал неестественно, слишком высоко, будто связки натянуты до предела и вот-вот лопнут. Я перезвонила ему, но ответа не получила. Должно быть, брат вернулся в свой автобус, но Бернс и криминалисты его туда не пустили, чтобы он случайно не уничтожил какие-нибудь улики.

– Можете идти домой, если хотите, – заявил Альварес, неожиданно входя в мою каморку. Я все еще просматривала звонки на телефоне. – Как вы себя чувствуете?

– Отлично, как никогда, – ответила я и потерла затылок. – Если не считать того, что мне тревожно за брата.

– Я как раз собирался спросить вас о нем, – сказал Альварес и принялся перебирать бумаги. – Вы не дали нам его адрес.

– Верно, – кивнула я.

– И где он живет?

– Нигде.

Альварес закрыл глаза, будто мой сарказм окончательно добил его.

– Я не шучу, – сказала я. – Обычно он пользуется моим адресом, но своего жилья у него нет.

– Но ведь он, наверное, снимает где-то квар-тиру?

– Нет, не снимает. В этом-то все дело. Обычно Уилл ночует в своем микроавтобусе.

– Ваш брат бездомный? – удивился Альварес и даже скривил губы, словно проглотил что-то несъедобное.

Опомнившись, он тут же попытался придать лицу прежнее безразличное выражение, что далось ему с великим трудом. Оказывается, я не только гадюка, гнобящая своих бойфрендов, но мне наплевать на то, что родной брат спит зимой на улице.

– Я с ним регулярно вижусь, – пролепетала я. – У него есть ключ от моей квартиры, и он часто заглядывает ко мне в гости.

– Тогда почему вы за него тревожитесь?

– Вчера он так и не появился. Его автобус стоит на моем парковочном месте возле дома, но я не знаю, там ли он провел последнюю ночь.

– Давайте рассуждать логически, – сказал Альварес и потер лоб, будто хотел разгладить морщины. – Ваш брат вполне мог провести ночь на той же улице, где обнаружили жертву убийства?

– Возможно, но, по крайней мере, я знаю, что Уилл жив. Он звонил мне сегодня утром.

– С вами всегда так? – Альварес швырнул бумаги на стол. – Почему вы нам ничего не сказали?

– А что я могла вам сказать? Мой брат непредсказуем.

– Он сам волнует меня в последнюю очередь. – С этими словами мой собеседник вернулся в штаб, оставив стеклянную дверь раскачиваться на петлях.

Прошел еще час, но мне никто так ничего и не сказал. Возможно, причиной тому паранойя, но мне казалось, будто все только и делают, что бесцеремонно таращатся на меня через стеклянную перегородку, словно на образчик морской фауны в океанариуме. Впрочем, чему удивляться? Теперь они все до одного в курсе моей интимной жизни и знают, что у меня полусумасшедший брат. Я затруднялась сказать, что читалось в их взглядах: любопытство, возмущение или сочувствие. Зато головная боль из-за глазных яблок переместилась дальше, в затылок.

Я взяла лист бумаги и принялась делать записи, чтобы отвлечься. Эту методику я применяю, когда вижу пациента в первый раз, – фиксирую каждую черточку его характера, любимые словечки и жесты. Обычно это помогает точнее поставить диагноз. Тут меня больше всего интересовало, что преступник пытался копировать совершенные Бенсоном убийства – тот был образцом для подражания. Страдая соответствующим заболеванием, он вполне мог поверить, что способен перевоплотиться в Бенсона, примеривая на себя «подвиги» более сильной личности.

Когда вернулся Бернс, я уже исписала несколько листов формата А4. Вид у старшего инспектора был усталый, хотя большую часть дня он провел вне оперативного штаба.

– Вам пора завязывать, Элис, – произнес он и посмотрел на меня так, словно я представляла опасность для общества.

– С чем именно?

– Вы снова расстроили моего помощника. Он без конца жалуется на вас. Утверждает, что вы что-то скрываете.

– Чушь!

– Мне понятны его подозрения.

– Послушайте, я уже все объяснила. Мой брат – душевнобольной, он постоянно исчезает. В прошлом году он пропал на несколько месяцев, не сказав, куда уезжает.

– Все это как-то подозрительно, Элис, – произнес Бернс и шумно выдул ртом струю воздуха, будто играл на невидимой трубе. – Нам нужно его допросить, а он куда-то скрылся.

– Чушь. Уилл сейчас, скорее всего, у меня дома.

– Его там нет. – Бернс посмотрел на компьютерную распечатку, которую разложил на столе. – Кроме того, вы ничего не рассказали нам о его приводах в полицию. Их оказалось немало.

– Не преувеличивайте.

– Нарушения общественного спокойствия, магазинные кражи, оскорбление офицера полиции, – зачитал с распечатки Бернс. – Не говоря о рукоприкладстве и сопротивлении при аресте.

Я откинулась на спинку стула и скрестила на груди руки.

– Всего восемь лет назад Уилл был законопослушным гражданином. Потом он заболел. Только и всего.

– Знаю, – ответил Бернс и подтолкнул очки к переносице. – Именно поэтому ему до сих пор все сходило с рук.

– Послушайте, Дон. Да, Уилл не подарок, но он точно не имеет никакого отношения к случившемуся. Мой брат и мухи не обидит. Уж я-то его знаю.

Бернс задумчиво посмотрел на меня.

– Хорошо, Элис. Давайте я выведу вас отсюда.

Оперативники расступились перед Бернсом, как воды Красного моря перед Моисеем. Шеренга каменных лиц проводила меня взглядами. Мы зашагали по обшарпанному коридору, каких не увидишь в главной части здания.

Стены грязно-коричневые, как потолки в пабах в те дни, когда там еще разрешалось курить. Бернс достал из кармана увесистый ключ и открыл массивную деревянную дверь. В комнате было темно, лишь сквозь высокое окно падала узкая полоска света, в которой плясали пылинки.

– Извините за хаос, – пробормотал старший инспектор, – но сюда уже давно никто не заходил.

С этими словами Бернс пару раз щелкнул выключателем. На несколько секунд вспыхнул свет, но тотчас погас, и снова воцарился полумрак. Хлам так плотно заполнял комнату, что по ней было невозможно передвигаться. Высились штабеля мятых картонных коробок, колонны папок, груды конвертов. В углу один над другим стояли четыре или пять допотопных компьютеров. Стол грозил вот-вот рухнуть под тяжестью наваленных на него скоросшивателей и блокнотов.

– Что это? – спросила я.

– Документы по делу Бенсона. Вы ведь хотели взглянуть на них, если я не ошибаюсь?

Я шумно вдохнула.

– Господи, я представления не имела, что их так много!

– Показания свидетелей, отчеты судмедэкспертов, стенограммы допросов. Полный комплект. Тридцать человек целый год сверхурочно гнули спину.

– Могу я взглянуть?

– Вы и так долго пробыли у нас, вам пора домой.

– Но ответ же таится где-то здесь! Наш преступник – председатель фан-клуба Бенсонов!

Во взгляде Бернса я прочла усталое отчаяние.

– Мы пока не можем точно сказать, существует ли какая-то связь между убийствами и письмами, которые вы получили. Никаких убедительных улик нет.

– Полчаса, Дон. Всего полчаса, прошу вас.

Бернс закатил глаза, словно я десятилетняя девчонка, которая выпрашивает у отца подарок.

– Ну хорошо, – наконец сдался он. – В любом случае здесь вы, так сказать, у нас под колпаком.

Через пару минут он вышел, оставив меня одну. Стряхнув пыль со стула, я поставила его возле единственного в комнате окна и взяла со стола толстую папку. Та оказалась набита фотографиями.

На обратной стороне снимка каждой из восьмерых жертв Бенсона были напечатаны номер и имя. Еще пятеро так и не были найдены. Передо мной прошла процессия лиц. Некоторые улыбались в объектив, другие отводили глаза в сторону. Выявить какой-то определенный тип я не смогла, у всех имелась только одна общая черта – молодость.

Одной на вид лет шестнадцать. Я вспомнила, что видела это лицо в выпусках новостей. Девушка-подросток из Западной Ирландии. Сбежала от родителей в Лондон в поисках красивой жизни, а закончила в яме под слоем бетона во внутреннем дворе хостела Бенсонов. Девчушка была красавицей: грива черных кудрей и ослепительная улыбка. Я с трудом представляла себе, какие чувства владели Альваресом, когда он слушал рассказы Бенсона о том, что тот делал с каждой из них в своем подвале. Неудивительно, что сержант разучился улыбаться.

Бернс вернулся в тот момент, когда я укладывала фотографии на место. Он задумчиво посмотрел на стул рядом со мной, будто высчитывал, каких трудов ему будет стоить с него подняться.

– Ну вот, Элис. Теперь вы знаете, как нам приходится работать. Кто-нибудь отвезет вас домой. Отныне вы никуда не выйдете без сопровождения. И как только ваш брат свяжется с вами, вы немедленно позвоните нам. Договорились?

– Конечно, – кивнула я, чувствуя, что не в силах спорить.

– И еще – держитесь подальше от Бена Альвареса. Хотелось бы избежать детонации.

Поездка домой прошла тихо. Меня вез тот самый «пятнадцатилетний» полицейский-молчун, так что обошлось без разговоров. А главное, никаких неодобрительных взглядов и высокомерия Альвареса.

Белый тент был по-прежнему натянут там, где я нашла тело мертвой девушки. Если не считать автобуса моего брата, парковка пуста.

На кухне я тяжело опустилась на стул. В окнах напротив почти нигде не было света. Будто люди, узнав про убийство, решили заночевать у друзей. Лолы тоже не оказалось дома. Либо куда-то ушла, либо закрылась в свободной комнате и втихаря занимается сексом с Ларсом. Вдруг им так даже приятнее. Я заметила, что автоответчик мигает красным глазком.

«Элис, что происходит? Сюда приходила полиция, искала твоего брата, – в голосе матери слышалось не свойственное ей раздражение. – Надеюсь, с тобой все в порядке».

– Значит, нас двое.

Не снимая пальто, я со злостью нажала на кнопку, чтобы стереть сообщение.

На следующее утро после обнаружения тела Сюзанны Уилкс сознание очистилось. Первые несколько минут новый день был обычным, нормальным днем, когда можно понежиться в постели, прежде чем лезть под душ. Увы, вскоре воспоминания вернулись, и, даже закрыв глаза, я не могла прогнать их прочь: изрезанная кожа девушки, насупленный взгляд Альвареса, серое от усталости лицо Бернса. Затем я с радостью услышала голоса Лолы и Ларса: эти двое о чем-то оживленно болтали в соседней комнате. Какое счастье, что остальные люди, в отличие от меня, по-прежнему живут нормальной жизнью.

В полвосьмого я уже была готова выйти из дома, однако мой полицейский эскорт еще не прибыл. На парковке, в патрульной машине рядом с автобусом моего брата, сном младенцев спали двое полицейских. Прежде чем выйти из квартиры и вызвать лифт, я решила подарить им еще десять минут здорового сна.

Я заворачивала бутерброды, когда в дверь постучали. Явно не Уилл. Тот обычно колотит так, будто собрался разбудить всех соседей. Нет, сегодня это легкое «тук-тук»; такое, что кажется: стучащему нужно, чтобы вокруг его услышали. Я заглянула в глазок и открыла дверь. На площадке стоял брат и самым серьезным тоном общался с незримым собеседником, пытаясь, видимо, в чем-то его убедить.

– Входи, – сказала я, протягивая к нему руки. – Погрейся.

Брат посмотрел сквозь меня. Он был одет в поношенную одежду, принесенную Лолой. Черные брюки изрядно заляпались грязью. Один бог ведает, где он провел последние две ночи. Я потрогала его рукав. Куртка промокла насквозь. Неудивительно, что его бьет дрожь.

Уилл пробормотал что-то бессвязное – что именно, я не поняла.

– Здесь Лола. Хочешь увидеть ее? – спросила я.

Брат пожал плечами. Пару секунд он смотрел перед собой отсутствующим взглядом, но меня он все-таки услышал.

– Она нашла новую работу. Поет в баре.

Уилл изобразил коротенькую мелодию.

– Верно. Причем хорошо поет, почти как Эдит Пиаф или Билли Холидей.

Брат рассмеялся высоким, визгливым смехом: мои слова развеселили его. Я попыталась завести Уилла в квартиру, но он попятился к выходу.

– Останься, – тихо попросила я. – Прошу тебя, не уходи!

Шагнув в квартиру, я остановилась рядом с дверью в свободную комнату.

– Лола, срочно нужна твоя помощь!

Моя подруга появилась через пару секунд. Без макияжа ей можно было дать лет семнадцать: румяные щеки, веснушки. Она босиком прошлепала по всему коридору. Я отступила на кухню, чтобы не мешать.

– Милый! – воскликнула она. – Как хорошо, что ты пришел меня повидать!

Уилл что-то промямлил в ответ, но так тихо, что я не услышала.

– Конечно, спою, но сначала ты должен позавтракать вместе со мной. Оставляю дверь открытой. Войдешь, когда захочешь.

Когда Лола вернулась на кухню, вид у нее был подавленный.

– Господи, Элис. На него страшно смотреть, – прошептала она. – Даже не знаю, войдет он или нет.

Спустя несколько минут Уилл все-таки вошел. Лола взяла его за руку и отвела на кухню. Я тем временем приготовила тосты. По крайней мере, это давало мне повод не смотреть на него. Неприятно видеть, как он весь дергается с головы до ног и что-то бормочет себе под нос. Будь он моим пациентом, все стало бы гораздо проще. Я бы спокойно понаблюдала за ним, прописала антидепрессанты, назначила лечение, отослала к другим специалистам. В общем, развернула бы боевые действия по всем фронтам.

– Хочешь, я спою тебе еще до завтрака? – спросила Лола. – Правда, не знаю, смогу ли тебе угодить.

Она принялась напевать «God Bless the Child» из репертуара Билли Холлидей. Я обернулась, посмотрела на брата: дрожь прекратилась, взгляд устремлен на Лолу. Уилл даже подпер рукой подбородок, готовый, казалось, слушать ее вечно. Я поставила перед ним тарелку с тостами, и он принялся за еду, ни на мгновение не отрывая глаз от подруги. Песня закончилась, но он даже не поблагодарил Лолу, лишь по-прежнему не сводил с нее глаз. Я села за стол и попыталась привлечь к себе его внимание:

– Послушай, Уилл. После завтрака придется кое-куда съездить на такси. Полиции нужно поговорить с нами.

Язык его тела мгновенно изменился. Еле слышно шевеля губами, он вновь завел разговор с самим собой.

– Я тоже поеду, если нужно, – предложила Лола и сжала ему руку.

– Сущая ерунда, – добавила я. – Они просто хотят выяснить, где ты был, только и всего.

– У моего друга, – ответил Уилл. Его глаза неожиданно превратились в злые щелочки. – Ты ошибалась на его счет, Эл. Он кормил меня, давал мне вещи. Ты ведь никогда не разрешала мне заводить друзей.

– Неправда, разрешала. Мне просто не нравятся те, что дают тебе наркотики. Кстати, как зовут твоего друга?

Лола осторожно потрогала воротник Уилла.

– Да ты же весь мокрый! Может, подсушишь одежду на батарее? – С этими словами она, взяв куртку Уилла, выскользнула в коридор.

Брат не обращал на меня внимания, так как намазывал тост джемом.

– Так что это за друг такой, Уилл? – спросила я, мысленно представив себе доброго самаритянина средних лет, работающего сверхурочно, чтобы совесть была чиста.

– Он заботится обо мне, но иногда спрашивает и про тебя. – Брат как-то недобро покосился на меня. По моей спине пробежал холодок.

– И что же он хочет обо мне знать?

Брат вновь завел непонятный разговор с самим собой, все время глядя в окно, будто я перестала существовать.

Из кухни я вышла на дрожащих ногах. Лола повесила куртку Уилла на батарею. Один из карманов как-то подозрительно оттопыривался. Похоже, этот самый неведомый друг никакой не самаритянин. Он, скорее всего, дал Уиллу на пробу коктейль из новых наркотиков. Сунув руку под клапан кармана, я ожидала нащупать пакет или шприц, но нащупала длинный металлический предмет. Как оказалось, пружинный нож. Я уже видела его в рюкзаке брата. Меня так и подмывало выбросить его, но Уилл, если узнает о пропаже, наверняка закатит скандал.

Лола появилась, когда я все еще раздумывала, как мне поступить.

– Что это? – спросила она, удивленно глядя на серебряную ручку. Нож можно было бы назвать произведением искусства, не будь он смертельным оружием.

– Он лежал у него в кармане.

Прежде чем успела остановить ее, Лола забрала у меня нож. Я вслед за ней вернулась на кухню. Уилл по-прежнему пребывал в своем воображаемом мире и шумно пил сок. Лола села на стул и положила нож на стол рядом с собой.

– Это вылетело из твоего кармана, Уилл. Где ты его взял?

Уилл продолжил пить сок, пока стакан не опустел.

– Мне его дал друг, – ответил он. – Это подарок.

– Я жуть как боюсь ножей, – сказала Лола, забавно изобразив испуг. – Почему бы тебе не оставить его здесь? Ты можешь случайно им порезаться. Он ведь вон какой острый.

Уилл послушно кивнул, и я в очередной раз удивилась таланту моей подруги вынуждать мужчин делать то, что ей нужно. Если бы нож попыталась конфисковать я, началась бы тотальная война.

– Сейчас я оденусь, и мы с тобой поедем. Договорились?

Лола нагнулась и поцеловала Уилла в лоб. Брат от удовольствия даже зажмурил глаза.

Увы, блаженство длилось недолго. Пока Лола находилась в ванной, а я варила кофе, на кухню вошел Ларс. Разумеется, в своем обычном виде: голый по пояс, вокруг бедер полотенце. Уилл тотчас напрягся, как ребенок, к которому слишком близко подошел незнакомый человек.

– Кто ты? – спросил он.

Ларс улыбнулся и протянул ему руку:

– Приятель Лолы.

Уилл вскочил на ноги как ужаленный. Стул с грохотом полетел на пол, а сам он молнией вылетел из кухни. Кричать вослед бесполезно. Нож исчез со стола. С лестницы донесся топот ног.

– Твою же мать! – пробормотала я.

– Что-то не так? – одарил меня своей коронной улыбкой Лолин приятель.

Бернс явно не обрадовался, когда я позвонила ему с мобильника. Я попыталась объяснить, что сама собиралась привезти Уилла в участок, чтобы он не запаниковал. Увы, в голосе Бернса слышалось лишь раздражение невыспавшегося человека.

– К вашему сведению, Элис, криминалисты сегодня начинают работу в микроавтобусе вашего брата.

Я сделала глубокий вдох.

– Вы в самом деле хотите сказать, что мой брат – подозреваемый?

Возникла долгая пауза.

– Лучше перебдеть, чем недобдеть, только и всего.

– Охренеть просто!

– В конечном итоге так для него будет лучше.

– Почему, Дон? Почему будет лучше? Он ничего не сделал.

– Не переживайте, Элис. Чем скорее мы все выясним, тем раньше он вернется к нормальной жизни.

На этот раз говорок Бернса, одновременно шотландский и лондонский, оказался бессилен меня успокоить.

Полицейский высадил меня у больницы почти ровно в девять. То есть вместо того, чтобы дойти до кабинета размеренным шагом, мне пришлось молнией лететь вверх по лестнице.

Когда я вошла, Хари стоял возле регистратуры и о чем-то неторопливо беседовал с медсестрой – и было похоже, что в его распоряжении целая вечность. Увидев меня, он как-то печально улыбнулся и попросил зайти к нему. Было нетрудно предположить, что он мне скажет: отправляйся домой, отдохни, займись собой.

– Садись, – сказал он, кивком указав на стул, предназначенный для пациентов.

– Мне не нужен сеанс психотерапии, Хари. Честное слово.

– Как знать. – Он внимательно посмотрел на меня, будто все мои тайны были видны невооруженным глазом. – Ты стала свидетелем многих страшных вещей, Элис.

– А как же солдаты, которых мы лечим? Они видели сотни смертей.

– Но ты же не солдат. Ты психотерапевт.

– Знаю. Хочешь верь, хочешь нет, но я об этом всегда помню.

Харри явно пытался как можно деликатнее донести до меня что-то плохое.

– Последние месяцы ты сама не своя, Элис, вся какая-то рассеянная. Не исключаю, что у тебя депрессия.

– Стало быть, так. Это же твоя область.

Примерно с минуту Хари пристально изучал меня.

– Дело в том, что у тебя высокий болевой порог. Я прав?

– И?

– Сама знаешь. Впитываешь негатив, почти не общаешься с друзьями и коллегами, не делишься с ними своими проблемами.

Я выглянула в окно.

– И какой же ты сделаешь вывод?

– Возможно, в детстве ты была свидетелем сильных страданий, – ответил Хари, не сводя с меня темно-карих глаз.

– Но теперь я взрослый человек. Все осталось в прошлом.

Хари явно не ожидал такого ответа.

– Прошлое навсегда с нами, Элис. Ты знаешь это не хуже меня.

– Я пойду, меня ждут пациенты. Но все равно спасибо за то, что предупредил меня о потаенной депрессии, – сказала я и встала.

– Еще кое-что.

Я задержалась у двери, ожидая новое предупреждение насчет хрупкости моего душевного здоровья.

– Завтра ужинаем у меня. В восемь часов.

– Жду не дождусь.

Решила, что сегодня не буду открывать электронную почту, чтобы по возможности не портить настроение. Если я кому-то срочно нужна, пусть звонят по телефону.

Утро было полностью занято приемами. Из-за разговора с Хари я на пятнадцать минут опоздала на первый и вынуждена была работать в ускоренном режиме, чтобы не заставлять других ждать. Самым интересным оказался пациент, страдающий истерической слепотой. В состоянии стресса он лишался зрения или, по крайней мере, ему так казалось. В любом случае это отравляло ему жизнь.

Он боялся сесть за руль, не желая подвергать риску жизни детей на заднем сиденье. Ведь кто поручится, что с ним ничего не произойдет по дороге? В конце концов он согласился вести дневник, чтобы фиксировать причину каждого приступа, больше двигаться, а также пройти трехмесячный курс терапии.

После обеда я отправилась проведать Лору Уоллис. Она лежала, свернувшись калачиком, и читала книжку в розовой обложке. Я опустилась рядом с ней на стул.

– Хорошая книга?

Лора сморщила носик:

– Не очень, слишком слезливая.

Я посмотрела на обложку. Душещипательная серия от «Миллс энд Бун»[33].

– Маме такие нравятся.

Мне тотчас вспомнилось озабоченное лицо миссис Уоллис. Несчастная женщина наверняка переживает из-за того, что в жизни все не так, как в книгах.

Судя по прикрепленной к кровати табличке, Лора набрала фунт веса.

– Ты молодчина. Быстро пошла на поправку.

Девушка просияла, будто ей выдали награду.

– Я должна вернуться домой ко дню рождения.

– И когда он у тебя?

– Через понедельник.

– Тогда проси двойную порцию пудинга.

Лора с ужасом посмотрела на меня, будто я посоветовала ей съесть домашнего питомца.

Когда я вернулась в свой кабинет, город исчез под покрывалом тумана. Куда ни посмотри, повсюду туман, а окно будто завалено клоками ваты. Я собиралась просмотреть список пациентов, когда зазвонил телефон.

– Элис, сможете срочно подъехать? Внизу ждет машина. – В голосе Бернса слышалась тревога, он задыхался даже сильнее обычного.

Наверное, нашел Уилла и тот сейчас бьется о стены камеры, решила я. Сбросила звонок прежде, чем инспектор успел договорить, и лишь пробежав четырнадцать лестничных пролетов, вспомнила, что забыла надеть пальто. Увы, возвращаться поздно. Ноги несли меня дальше. И я летела не останавливаясь. Вперед, только вперед.

Бернс попивал чай у себя в кабинете. Вид у него был довольный, будто он получил долгожданное повышение по службе.

– Мы его сцапали, – гордо объявил он.

– И кто же это?

– Моррис Клей.

Мое сердцебиение тотчас же улеглось. Всю дорогу до участка я представляла себе Уилла, кричащего посреди пустой комнаты.

– И где же его носило?

– Он был в Рэмсгейте. Якобы гостил у тетушки. А там кто его знает.

– И что же ему предъявили?

– Нападение с применением физической силы. Помните, он ведь ударил вас и вы потеряли сознание? – Бернс пристально посмотрел на меня из-за толстых стекол очков. – Кроме того, он вернулся домой тем же вечером, когда было найдено тело Сюзанны Уилкс. Его засекли видеокамеры наблюдения на вокзале Лондон-Бридж.

– Но ведь я не писала никаких заявлений.

– Не писали, так напишете. – Бернс буравил меня своими глазенками. – Поймите, Элис, он убил проститутку здесь, в Саутварке. Мы не можем вычеркнуть его из списка подозреваемых.

– Но ведь он даже не умеет водить машину. Как он мог выбросить тело? К тому же Сюзанна пропала за полтора месяца до того, как его выпустили из тюрьмы.

– Значит, у него есть сообщник. – Улыбки Бернса как не бывало: похоже, он думал, что я никак не соображу, в чем дело. – От вас требуется лишь одно: присутствовать на допросе. Вдруг там что-то проклюнется.

Каморка, в которую привел меня Бернс, была размером с чулан.

– Можно не закрывать дверь? – спросила я. – Терпеть не могу тесных помещений.

Сначала он посмотрел на меня как на чокнутую, затем скорее с сочувствием.

– У моей жены та же история с высокими зданиями. Все, что выше шести этажей, не для нее, а стоит ей увидеть паутину, как она начинает биться в истерике.

Я ожидала, что Бернс сейчас выложит полный список фобий своей супруги, но в следующую секунду перед нами замигал свет. За матовым стеклом оказалась пустая комната, похожая на съемочный павильон, который вот-вот наполнится жужжанием кинокамер.

Первым вошел Альварес. Я облегченно вздохнула. Как хорошо, что нас разделяет зеркальное стекло и я могу наблюдать за ним, тогда как он меня не видит. Он напоминал мне главного героя испанской мелодрамы: густая нечесаная шевелюра, гордый насупленный взгляд. Он словно хранил в душе некий секрет, важнейший и серьезнейший, которого никто никогда не узнает.

Спустя пару секунд в сопровождении средних лет блондинки в комнату для допросов шагнул Клей. Оставалось лишь надеяться, что ее номера нет в телефонной книге, иначе Клей точно бы нанес ей полночный визит. Он выглядел точно так же, каким запомнился мне в первый раз: тощий, жилистый, с выступающими вперед зубами и копной мелких седых кудрей. В лице его не было ни кровинки, он обращался к адвокату шепотом. Та улыбнулась – мол, все в порядке. Тем временем Альварес наклонился над столом и нажал кнопку магнитофона.

– Мы поговорили с вашей тетушкой, Моррис. По ее словам, вы уехали из Рэмсгейта примерно в шесть часов. Куда вы отправились, когда вернулись в Лондон?

Клей уставился на собственные коленки.

– В парк, на Друид-стрит.

– Я знаю, где это. Сразу за Тауэрским мостом. – Альварес небрежно откинулся на стуле. Язык его тела говорил о полном спокойствии, будто он беседовал с приятелем. – И зачем вас туда понесло? Всем известно, что это место кишит алкоголиками и наркоманами. Зачем вы вернулись, Моррис? Что мешало вам остаться у тетушки, подышать морским воздухом?

Клей молчал так долго, что его адвокат наклонилась и что-то шепнула на ухо.

– Она сказала, что слишком стара, чтобы присматривать за мной, – ответил он, глядя на сжатые кулаки. Альварес поерзал на стуле. Он явно предпочел бы поединок с более сильным соперником. Нападать же на слабака он считал ниже своего достоинства. Он дал Клею несколько минут, чтобы тот собрался с мыслями, после чего продолжил допрос уже гораздо мягче:

– Скажите, Моррис, чем вы занимались в Рэмсгейте?

Тот вопросительно посмотрел на него:

– В основном смотрел телевизор.

– То есть вы все это время провели дома в обществе престарелой тетушки? – Альварес удивленно выгнул бровь. – Но ведь вы звонили друзьям. Вы пользовались уличным телефоном-автоматом, не так ли? Скажите, Моррис, откуда вы звонили своим друзьям?

Клей упрямо покачал головой, словно сбежавший с уроков школьник в кабинете директора:

– Я никуда не выходил.

Альварес еще примерно полчаса пытался выудить из него хоть что-нибудь, но, как видно, без особых успехов. В конце концов он посмотрел на нас, будто видел нас сквозь зеркальное стекло. Вид у него был измученный, как у боксера, чьи дни на ринге сочтены.

– Этот мерзавец явно что-то скрывает, – буркнул себе под нос Бернс.

– Не похоже, – ответила я. – Моррису Клею не хватит мозгов заманить женщину в ловушку, не говоря уже о том, чтобы истязать ее до смерти.

– Ему, может, и нет. Но у него наверняка есть дружки. И пусть он сколько угодно строит из себя идиота, он знал Бенсонов, или вы забыли? Этот тип якшался с самыми отпетыми садистами.

– Тогда почему бы вам не взять за мягкое место всех, кто когда-то жил в хостеле Бенсонов?

– Что мы и делаем, – ответил Бернс и пухлым пальцем вернул очки на переносицу. – Беда в том, что большинство из них жили там под вымышленными именами. Рэй на это плевал: у него имелись другие заботы.

– И все же, мне кажется, в данном случае вы взяли не тот след. Посмотрите, как он держится. Ему явно нечего скрывать.

– Боюсь, в данном вопросе мы с вами расходимся, – натянуто произнес Бернс. – По мне, так он в дерьме по самые уши.

– И долго вы его продержите?

– Тридцать шесть часов, – ответил Бернс. – Искушаем судьбу.

Чуть было не сказала Бернсу, что у него все признаки навязчивой идеи, что он видит улики там, где их нет, но на лице старшего инспектора читалась такая непоколебимая убежденность, что я не стала этого делать: он все равно не услышал бы.

– Какие у вас планы на ближайшие несколько часов? – спросил он.

Я посмотрела на часы.

– Купить что-нибудь на ужин, отправиться домой и выпить большой бокал муската.

Бернс сумел убедить меня, что план расслабона может подождать.

Как обычно, его машина воняла табаком и фастфудом. На заднем сиденье валялся пустой пакет из «Макдоналдса» и с полдесятка жестянок из-под «Кока-колы».

– Надеюсь, вы не пьете эту гадость? – спросила я.

– Боже упаси. Просто не успел выбросить мусор после детей.

– То есть вы фанат здоровой пищи?

– Боже упаси, – ответил Бернс, глядя на дорогу. – Но когда тебе трижды делали шунтирование, волей-неволей задумаешься. Я за последние три месяца потерял два стоуна[34].

– Вот это да! – Я посмотрела на него. Не помешало бы избавиться и еще хотя бы от пяти-шести[35].

Многострадальная супруга наверняка промучилась не одну неделю, приучая его к салатам и овощным блюдам. Интересно, как бы она отреагировала, узнав, что благоверный тайком смолит сигареты?

– К кому на этот раз?

– К Шерил Мартин. Она единственная, кому у Бенсонов повезло остаться в живых.

– Как?

Взгляд Бернса был прикован к улице Бишопсгейт. На перекрестке с Ливерпуль-стрит в ожидании, когда зажжется зеленый свет, зябко ежились толпы промокших пешеходов.

– Просто повезло. Когда мы сцапали Рэя Бенсона, она была в подвале. Мы что-то слышали, но лишь спустя несколько часов поняли, что это человек стучит. В комнату пыток входили через люк в садовом сарае. Пять кодовых замков. Все как в тех дурацких фильмах ужасов, которые не дают смотреть детям. Он там устроил настоящую камеру, шесть футов в длину, три в высоту[36]. В ней невозможно было встать во весь рост. Я уже не говорю про холод.

– И как долго он ее там продержал? – спросила я.

– Пятнадцать дней. – Бернс шумно втянул сквозь зубы воздух. – После того, что этот мерзавец сделал с ней, она провела полгода в больнице.

Бернс припарковал машину в Уилмер-Гарденс, длинном узком тупике, застроенном в семидесятые годы муниципальным жильем – невысокими стандартными домами, чьи балконы выходили на ухоженный парк с вишневыми деревьями.

– Неплохо, – отозвалась я. – Смотрю, она получила квартиру в модном районе.

– Мы попросили, чтобы ей дали что-то приличное. Детский сад, где она работает, в двух шагах.

Вслед за Бернсом я поднялась по идеально чистой лестнице. Мне понятно, почему Шерил Мартин изъявила желание присматривать за детьми. В свое время за ней самой никто не приглядывал, и она решила радикально изменить жизнь, посвятив ее чужим детям.

Бернс остановился на площадке, чтобы отдышаться. Он пыхтел так, словно только что переплыл Ла-Манш. Не успел постучать, как дверь распахнулась сама и ему на шею бросилась молодая женщина с облаком черных кудряшек на голове, в перемазанных краской джинсах и спортивной фуфайке.

– В пейнтбол, что ли, играешь? – улыбнулся он.

– Крашу спальню. Впрочем, цвет получился какой-то унылый.

Она даже не посмотрела в мою сторону, зато Бернса приветствовала как внезапно обретенного родного отца.

– Это Элис, – кивнул Бернс в мою сторону. – Работает у меня.

Женщина протянула мне руку. Ей было лет двадцать пять, но ямочки на щеках делали ее гораздо моложе. Лично я дала бы восемнадцать.

– Скажите, вы умеете подбирать цвета? – спросила она с надеждой в голосе.

– Боюсь, что нет. Предпочитаю белый, потому что на его фоне все хорошо смотрится.

– Не хотите взглянуть, что у меня получилось? Кажется, я совершаю большую ошибку.

С этими словами Шерил повела нас по бледно-розовому коридору. Обе стены были увешаны изображениями цветов и кошечек, будто родители разрешили десятилетней дочери украсить квартиру на свой вкус и чадо немного перестаралось. Она привела нас в небольшую спальню, где на серовато-бежевой стене уже начало расплываться яркое сиреневое пятно.

– Ну, что скажете? – с волнением спросила Шерил, будто ждала, будто мы поставим ей «неуд».

– Отличный выбор, – ответила я. – Ярко и свежо.

Бернс придирчиво присмотрелся к ее работе.

– Ты, я смотрю, мастерица, Шерил. Ни одного неаккуратного мазка.

Вместо ответа она снова бросилась ему на шею.

– Ну-ну, что ты, в самом деле, – Бернс легонько похлопал ее по спине. На лице читалась смесь удовольствия и смущения.

Шерил усадила нас в гостиной, а сама отправилась на кухню готовить чай. Было видно, что с деньгами у нее туговато, но она еще только начинала менять свою жизнь. В центре гостиной стоял кофейный столик, предмет ее гордости. Должно быть, она сама расписала столешницу – белую поверхность украшали тонко прорисованные серебристые листья.

– Вы просто в гости? – Шерил поставила перед нами поднос с чаем.

– Не совсем, – признался Бернс.

Хозяйка вздохнула:

– Это было шесть лет назад, Дон. Я перестала про это думать.

В считаные секунды выражение ее лица изменилось от искреннего радушия до тревоги.

– Дело в том, Шерил, что убиты две девушки, и как нам кажется, это как-то связано с хостелом. Возможно, убийца жил там какое-то время или же был дружен с Бенсонами.

– Вы шутите! – Она нервно намотала на палец черный локон и с недоверием посмотрела на Бернса. – Они же ненормальные, Дон. У них не было никаких друзей.

– Когда вы у них жили, вы были почти ребенком, – негромко заметила я.

Шерил повернулась в мою сторону:

– Мне было семнадцать. Мать выставила меня за дверь. У нее появился новый приятель, я же курила слишком много «травки». Что уж там говорить, была не подарок.

– Зато в последние годы ведете совсем другую жизнь.

– Спасибо Дону, он посоветовал мне поступить в колледж. Он звонил мне каждую неделю, помог заполнить необходимые документы, следил за тем, как я учусь, – объяснила мне Шерил.

Бернс сидел, втянув голову в плечи, будто стеснялся собственного сострадания.

– А как там было, в этом хостеле?

Шерил уставилась в чашку.

– Поначалу ничего. Мне уже до этого доводилось ночевать в брошенных домах. Так что по сравнению с ними – курорт. Сначала оба, и Рэй, и Мэри, производили впечатление нормальных людей. Мне казалось, что они просто хотят помочь людям. – Она уставилась в никуда, будто смотрела сквозь годы. – Наверное, я была наивная дурочка.

– Можешь не вспоминать, если тебе неприятно, – перебил ее Бернс. – Мы можем приехать к тебе в другой раз.

– Нет, Дон, – огрызнулась она. – Уж лучше выговориться сейчас.

– Скажите, Рэй и Мэри нанимали кого-нибудь себе в помощь? – спросила я.

– Нет, они же были страшные жмоты. – Шерил брезгливо сморщила носик. – Всю работу – стирку, уборку, готовку – делали мы сами. Даже чистили туалеты. Тех, кто отказывался, выставляли на улицу.

– Дело в том, что кто-то явно в курсе тамошних дел. Кто-то, у кого не все в порядке с психикой. – Бернс нахмурился.

– Дон, там все такие, – устало ответила Шерил. – Пойми, это ночлежка. Люди приходят в такие места, когда им больше некуда податься. Одна девушка могла весь день просидеть в углу гостиной, раскачиваясь. Они подбирали самых несчастных, самых уязвимых.

– По вас не скажешь, что вы такая, – заметила я.

– Это сейчас. Тогда я была другой. Самая младшая во всем хостеле, без надзора. – Шерил провела ладонью по глазам, будто что-то мешало ее зрению. – Был парень, которого они вроде как выделяли. Не помню, как его звали. Постоянно ошивался в саду. Я сначала думала, что он выходил покурить, но на самом деле он считался кем-то вроде привратника. Скорее всего, они ему платили, чтобы он не пускал посторонних.

– Или, наоборот, не выпускал тех, кто хотел сбежать? – предположила я.

– Да нельзя было оттуда сбежать! – Шерил передернулась. – Я же слышала, как Рэй открывал все замки.

Ее лицо вновь исказила гримаса. Казалось, она вот-вот закричит или расплачется.

– Все в порядке, моя милая, – успокоил ее Дон.

– Нет, Дон, – тихий голос Шерил звенел отчаянием. – Знаешь, что не дает мне уснуть по ночам? Нет, не то, что он делал со мной, а то, чего я не сделала с ним.

– Вряд ли кому-то удалось бы его остановить, – возразила я.

– И все равно я должна была дать ему отпор. – Она зарылась лицом в ладони. – Я должна была прикончить его при первой же возможности.

Шерил вытерла слезы рукавом. Рукав соскользнул вниз, и я увидела под ним с полдесятка крестов, разбросанных от запястья до локтя. За эти годы они побледнели до тонких серебристых шрамиков, каждый размером в несколько сантиметров.

Я отвернулась к окну, пока Бернс ее утешал. Сколько раз Бенсон оставил на ее теле свою кровавую печать? Невозможно представить, что она чувствовала, когда ее вытащили из холодного подвала – голую, исполосованную ножом.

Утром Лолы нигде не было видно. Впрочем, дверь в ее комнату оказалась плотно закрыта, а когда я проходила мимо, услышала скрип пружин. Похоже, Ларс уже поселился тут без моего разрешения.

Я налила себе стакан яблочного сока и посмотрела в окно на фургон Уилла. Тот со вчерашнего дня накрыт огромным белым чехлом. Люди Бернса наверняка уже все перерыли внутри, придирчиво разглядывая грязную одежду и стоптанные башмаки. Не преминули заглянуть они и под водительское сиденье: вдруг там наркотики? На его счастье, Уилл сейчас где-то в другом месте, не иначе как нашел приют у своего таинственного друга.

Вернувшись в себе в комнату, я переоделась в спортивный костюм и попыталась мысленно проложить маршрут пробежки. Выбор невелик: то ли нарезать круги по близлежащему парку, то ли, пока город еще спит, добежать до моста Блэкфрайерс и обратно. Как обычно, победила река, и я уже приготовилась пересечь площадь, когда меня кто-то окликнул.

– Куда это вы собрались? – спросил Альварес, выходя из машины.

– А вы не видите?

– Боюсь, одиночные пробежки трусцой под временным запретом.

– Это не пробежка трусцой, это кросс.

– Не вижу разницы.

– Подумайте как следует.

Альварес не ответил. Как обычно, выражение его лица оставалось непроницаемым, взгляд черных, как антрацит, глаз устремлен на мои губы. Какой-то миг я размышляла, не пригласить ли мне его наверх для совместных упражнений иного рода.

– Вы находитесь под охраной полиции, – напомнил он. – Мы не можем гарантировать вашу безопасность, если…

– Тогда давайте со мной.

– Только не в этом костюме, – он скривил губы в подобии улыбки. – Как-нибудь в другой раз.

Не попрощавшись, я развернулась на пятках. Этот Альварес нашел себе идеальную работу: в своей должности он мог быть грубым, высокомерным и поучать других.

Повозмущавшись про себя за чашкой кофе, я стащила вниз велосипед. Альварес на машине увязался вслед за мной по Тули-стрит. Мне это чем-то напомнило игру в кошки-мышки, в которую мы с Уиллом играли в нашем саду, когда были детьми. Он всегда был кошкой и прятался за деревом, чтобы потом неожиданно на меня выскочить – в тот момент, когда я забывала, где он прячется. В больнице Альварес возник на периферии моего зрения, когда я разговаривала с медсестрой с пятого этажа. Застыл у входа – широкоплечий, мускулистый, явно не собирающийся никуда уходить.

Я бегом бросилась наверх и одним выстрелом убила двух зайцев. С одной стороны – чем не упражнение для ног, с другой – это дало мне возможность оставить Альвареса далеко внизу.

Когда села за рабочий стол, было восемь утра. У меня оставался примерно час на то, чтобы разобрать все двести девять электронных писем. Проще всего было удалить напоминания о продлении рассылки профессиональных журналов. Если им так нужны мои деньги, пусть выставят мне счет. Затем удалила копии всех оповещений, которые поступили мне исключительно для ознакомления. Обычно врачи посылают такие оповещения, когда хотят прикрыть себя на тот случай, если диагноз вдруг окажется до безобразия неправильным. Через сорок минут содержимое моего почтового ящика сократилось до шестнадцати сообщений, на которые нужно ответить сегодня, и еще двадцати, которые могли подождать. Я чувствовала, как гора сваливается с плеч, и тут зазвонил телефон.

– Доктор Квентин? – спросил отдаленно знакомый прокуренный женский голос.

– Извините, кто говорит?

– Мэри Бенсон. Вы сказали, что я могу позвонить вам, если мне вдруг захочется поговорить.

– Да-да, – рассеянно ответила я. По какой-то причине вместо ее лица перед моим мысленным взором возникло лицо Майры Хиндли[37] с глубоко посаженными глазами и вечно обиженным выражением. Глядя на Мэри, никогда бы не заподозрили, что перед тобой убийца. – И все же это довольно неожиданно с вашей стороны. Чем я могу помочь?

В трубке раздался негромкий хрип, словно она задыхалась. Или хохотала.

– Вы ведь просили меня вам помочь. Или уже забыли?

– Почему же? Помню, но, по правде сказать, не слишком на это рассчитывала.

– Значит, вы меня недооценили.

Похоже, я разгадала затеваемую ею игру. Ей хотелось помахать у меня перед носом уликами, а как только я за ними потянусь, выдернуть их у меня из-под носа.

– Мэри, боюсь, сегодня я занята. Вы хотите мне что-то сказать?

– Куда-то торопитесь? – В ее голосе послышалась обида.

– У меня через пару минут пациент. Но если вы хотите поговорить дольше, давайте я вам перезвоню позднее.

– Это лишь приглашение, доктор Квентин. – В ее голос вернулись игривые нотки. – Вы могли бы навестить меня. Вдруг мы сможем помочь друг другу?

– Боюсь, я не совсем хорошо вас понимаю.

– Мы могли бы обменяться информацией, баш на баш. – Мэри Бенсон вновь рассмеялась неприятным, хриплым смехом, будто на том конце линии кто-то ногтями царапал трубку.

– Мэри, поймите, кто-то убивает женщин. Это все, что я знаю. Полиция не делится со мной сведениями. Мне нечем с вами меняться.

Ответом стало молчание. Было слышно, как моя собеседница дышит в трубку.

– Будь вы не такой замкнутой, доктор Квентин, – наконец произнесла она, – мы с вами могли бы найти кое-что общее.

– То есть?

– Вы сообщите мне то, что знаете, а я, в свою очередь, поделюсь тем, что знаю сама.

– Боюсь, это невозможно.

– Жаль, – вздохнула она. – Если вдруг передумаете, знаете, где меня найти.

– Спасибо.

– Вы подумайте хорошенько, доктор Квентин, – проворковала она. – У нас с вами немало общих друзей.

Несколько секунд в трубке трещали помехи, но даже этот белый шум не прояснил моих мыслей. Я положила трубку, а в следующую секунду в дверь просунулась голова Хари. Ее, как обычно, венчал безукоризненный оранжевый тюрбан; на лице – неизменная улыбка. Хари доложил мне, что Теджо потратила несколько часов, готовя ужин, так что к восьми я должна быть у них как штык.

– Кстати, она кое-кого для тебя пригласила, – добавил он.

– Только не это! – я прикрыла лицо ладонями. – Тогда я не приду.

– Он живет рядом с нами. Идеальная пара, по ее словам.

– Так нечестно, Хари. Последний раз я ходила на свидание с незнакомцем в двенадцать лет!

– Значит, пора повторить опыт. – На какое-то мгновение его улыбка сделалась еще шире, а потом он закрыл за собой дверь.

Вернувшись с работы, признаков Ларса в квартире я не обнаружила. Лола свернулась калачиком на диване, как сытая кошка.

– Где же твой пылкий возлюбленный? – поинтересовалась я.

– В «Сейнсбери»[38]. Кончились кукурузные хлопья, – хихикнула она. – Согласись, он просто чудо.

– Да уж. Иначе как объяснить, что ты ведешь себя как тринадцатилетняя нимфоманка?

– Согласна. Как твои дела? – Она пристально посмотрела на меня. – Последние дни были полным отстоем.

Я плюхнулась на диван рядом с ней.

– Можно сказать и так. Гребаная полиция держит меня под колпаком. Не разрешают даже совершить утреннюю пробежку.

– Но ведь это замечательно, Эл! В кои-то веки они отнеслись к чему-то серьезно.

– Что ж, в некотором смысле ты права.

– Может, поужинаешь с нами? Ларс сегодня готовит какое-то шведское блюдо из макрели и картофеля.

– Не иначе, это любовь. Но, увы, я приглашена в другое место.

– Почему тогда я не слышу радости?

– Потому что это подстава, вот почему. Для меня откопали какого-то чокнутого.

– Дай угадаю. Шестидесятидвухлетний адвокат, обожающий извращенный секс?

– Или же прыщавый библиотекарь-филателист.

Лола закатила глаза:

– Ты неисправимая оптимистка, Эл.

Приняв душ, я заставила себя принарядиться: надела серое шелковое платье с низким декольте и мои любимые серебряные украшения. Кого бы там ни присмотрела для меня Теджо, пусть знает, что я не лыком шита. Даже высушила феном волосы, вместо того чтобы расчесать их и дать высохнуть. Косметику наложила сдержанную – немного теней вокруг глаз, темно-розовая помада.

– Выглядишь сногсшибательно! – Подруга вышла в прихожую, чтобы помочь мне надеть пальто. – Давай, красавица. Выпей как следует и флиртуй напропалую.

– Мои друзья – сикхи, Лола. Никакой выпивки не будет.

Лола с ужасом посмотрел на меня: разве можно, будучи трезвой как стеклышко, флиртовать с незнакомым мужчиной?

Когда я спустилась вниз, такси уже ревело. Странно, но никакого Альвареса, никакой полицейской машины поблизости я не заметила. Может, про меня забыли и решили как следует оттянуться, благо сегодня пятница? Например, сходить в кино?

Такси покатило на юг, вдоль Саутварк-Бридж-роуд. Здесь на один работающий паб приходилось три с заколоченными окнами. Курильщикам Южного Лондона пришлось в неудовольствии разойтись и влачить жалкое существование в уюте своих жилищ.

Было приятно видеть, как мимо проносятся улицы. Жизнь потихоньку возвращалась в нормальную колею. Никто не следил за мной, не требовал отчета, куда иду и зачем. Возможно, моему «корреспонденту» наскучили безответные послания и он переключил свое внимание на кого-то еще. Пока мы прокладывали путь через Камберуэлл, водитель трещал без умолку, жалуясь на то, куда катится страна. У него буквально обо всем имелись твердые суждения – начиная с цен на недвижимость и кончая подростковыми бандами, терроризирующими район. Не говоря уже про его страсть к певцу Леонарду Коэну.

Словесное цунами стихло, как только мы подъехали к Дипдин-роуд. Хари и Теджо потратили несколько лет на ремонт своего кирпичного викторианского дома. Усилия не пропали даром – дом выглядел как игрушечка. Перед крыльцом, словно часовые, застыли два ящика с подстриженным кустарником. Я взялась за медную колотушку.

– Приветствую тебя, незнакомка! – с улыбкой воскликнула Теджо, открывая дверь. В светло-голубом кафтане и шальварах, расшитых серебряной нитью, она, как всегда, была прекрасна.

– Господи, да ты беременна! – в свою очередь воскликнула я.

– Ну ты и свинтус! – она шутливо пригрозила Хари пальцем. – Я думала, ты ей сказал.

– А я думал – ты, – ответил Хари и с виноватым видом расцеловал меня в обе щеки.

– Экстракорпоральное оплодотворение, – шепнула мне на ухо Теджо, пока мы шли по коридору.

– Прекрасно! Прими мои поздравления.

– Всего четыре месяца, – поморщилась она, – а я уже размером с автобус.

Дверь на кухню распахнулась, и я застыла, разинув рот. За огромным столом, весело болтая, сидели девять человек.

Когда я заняла свое место, рядом со мной оставался лишь один пустой стул. Кстати, часть гостей я узнала: сестру Хари и ее мужа, несколько знакомых лиц из больницы. Теджо тем временем обнесла нас пирогами-самоса и пакорой[39].

– Элис, чур, не угощать, – рассмеялся Хари. – Все слопает.

– Верно, – кивнула я.

– Мы кого-то ждем? – поинтересовался один из гостей.

– Кавалера Элис, – улыбнулась Теджо.

– Даже не верится, что вы меня подставили, – я смущенно зарылась лицом в ладони.

Женщина рядом со мной сочувственно посмотрела на меня. Японка. Седые волосы зачесаны наверх ото лба, в уголках глаз – тонкие ниточки морщинок.

– Вы разведены? – поинтересовалась она.

– Нет, просто не замужем.

– В таком случае все в порядке, – она улыбнулась мне. – Вам не надо таскать за собой лишний чемодан.

Я рассмеялась:

– Как сказать!

Не успела я спросить у нее ее имя, как Теджо звякнула вилкой по стакану, словно собираясь произнести тост.

– Объявление для всех по поводу нашего отсутствующего гостя. Будьте с ним вежливы и внимательны. У него сейчас не самое легкое время.

– Разумеется, как же иначе, – серьезно ответил лысеющий мужчина, сидящий напротив меня. – А что произошло?

Теджо загадочно улыбнулась:

– Он сам все расскажет, если захочет.

Хари тем временем положил себе еще пакоры.

– Вот увидишь, тебе понравится. Застенчивый, но интересный.

Не знаю, почему Теджо задалась целью познакомить меня с мужчиной, который недавно пережил личную драму. На мое счастье, японка, сидевшая рядом, оказалась интересной собеседницей и отвлекла мои мысли от загадочного незнакомца. Она сказала, что ее имя Киоко. Работает в Британском музее реставратором.

– И в чем заключается ваша работа? – спросила я.

– Я чиню разбитый фарфор, собираю его по кусочкам и склеиваю заново. Сегодня, например, работала с вазой, которой около тысячи двухсот лет. На ее восстановление уйдет несколько месяцев.

– Наверное, вы испытываете огромное удовлетворение, когда такая кропотливая работа заканчивается.

Киоко удивленно посмотрела на меня, а затем снисходительно улыбнулась, показывая, что я неправильно ее поняла.

– Мне больше нравится процесс, а не результат.

Ее небольшие тонкие кисти изобразили, как она медленно складывает кусочки фарфора.

Что-то в этом жесте напомнило мне собственную работу. С той только разницей, что мы чиним людей, и притом раза в два быстрее: собираем их по кусочкам, склеиваем и выставляем за дверь, прежде чем процесс станет слишком дорогостоящим. Краем глаза я заметила, что наконец прибыл мой таинственный кавалер: стоял ко мне спиной рядом с кухонной дверью.

– Просто красавец, – шепнула Киоко. – Вам понравится.

Когда я вновь обернулась, на стуле рядом со мной сидел Альварес. Первой реакцией была ярость. Не иначе, этот наглец показал Теджо служебное удостоверение, чтобы проникнуть к ним в дом. Я уже было открыла рот, чтобы высказать все, что думаю по этому поводу, когда Хари улыбнулся мне своей коронной невинной улыбкой:

– Элис, познакомься. Это наш хороший друг Бен.

Смысл его слов дошел до меня не сразу. Пальцы разжались, я выронила пакору на стол, усыпав крошками скатерть.

Альвареса было не узнать: мятая голубая льняная рубашка и поношенные джинсы. Задался, похоже, целью хотя бы на вечер забыть о том, что он полицейский.

– Скажите, что это не взаправду, – пробормотала я.

– Боюсь, взаправду, – казалось, еще мгновение, и он расплывется в улыбке. – Насколько я понимаю, все ваши кошмары слились в один.

– Похоже на то. Хуже может быть лишь одно – застрять вместе с вами в лифте.

– Не знаю, не знаю. – Коп, скользнув по мне взглядом, вальяжно откинулся на спинку стула. – Лично мне известны куда худшие способы провести день.

На другой стороне стола Теджо сидела с довольным видом обладательницы золотой медали за сводничество. Альварес продолжал изучать меня взглядом, как кот блюдце со сливками. Мне ничего не оставалось, как только вести себя вежливо, пока не подвернется предлог встать и уйти.

– Откуда вы знаете Хари? – поинтересовалась я.

– Собственно говоря, я знаком не с ним, а с Теджо. Она неподражаема! Не то что ваш брат психотерапевт, который всем подряд советует копаться в саду. – Альварес посмотрел на свою тарелку. Он явно хотел что-то добавить, но ему не дали. Сидевшая справа от него особа наконец-то сумела завладеть его вниманием.

– Вы что-то сказали про сад? – проворковала она. – Я всегда обожала садоводство.

Альварес отвернулся от меня, чтобы поговорить с ней. Это была хорошо сложенная брюнетка с розовым, оживленным лицом. Не иначе как она восполнила отсутствие алкоголя за столом тем, что заранее пропустила рюмочку-другую в пабе, потому что у нее слегка заплетался язык. Вскоре она уже вовсю рассуждала о преимуществах многолетних растений перед однолетними, а потом, похлопав ресницами, заявила, что ей нужна помощь, чтобы выкопать буддлею, которая пустила корни рядом с ее патио.

Киоко сочувственно посмотрела на меня, затем наклонилась и шепнула мне на ухо:

– Не переживайте, ему нравитесь вы, а не она.

Я пожала плечами:

– Какая разница, ведь он все равно женат.

Киоко выгнула брови:

– Элис, вы не видите картину целиком. – Она подняла указательный и большой пальцы, будто в них был зажат осколок стекла. – Лишь ее часть.

– Не поняла?

Киоко ответила мне мягкой улыбкой.

– Мужчина может носить обручальное кольцо по самым разным причинам, – сказала она и отвернулась, чтобы поговорить с соседкой слева.

Альварес был все еще вовлечен в разговор с брюнеткой. Та нарочно развернулась к нему, чтобы продемонстрировать содержимое своего декольте.

Я сосредоточилась на угощениях. Теджо помнила мои предпочтения с того времени, когда мы с ней вместе снимали квартиру: чечевичное карри, бамия[40] и лепешки наан, источающие кокосовый аромат. Я все пыталась понять, зачем Альваресу выдавать себя за женатого, если он разведен, когда он вновь повернулся ко мне.

– Вкуснотища, – прокомментировал он, макая лепешку в миску райты[41]. – Но мне странно, что вам нравится.

– Это почему же?

– Потому что эта пища не для англичан. А вы у нас англичанка до мозга костей.

– Мне понятно, куда вы клоните, – ответила я и закатила глаза. – Сейчас прочтете лекцию о том, как британцы любят свою королеву и как они не любят выражать эмоции. Угадала?

– Даже и не думал. – Он обиженно всплеснул руками. – На мой взгляд, англичане мало чем отличаются от испанцев. Разница, пожалуй, лишь в том, что вы не умеете готовить и танцевать.

– Чушь. Лично я обожаю танцевать.

Альварес положил себе на тарелку ложку маринованных овощей. Я же воспользовалась моментом, чтобы рассмотреть его ближе. Спутанные волосы зачесаны назад, на подбородке легкая темная щетина. Вертикальная складочка между бровями на месте. Не знаю почему, но мне захотелось протянуть руку и потрогать ее. Я с трудом удержалась от этого порыва.

– Хорошо, расскажите мне подробнее, каким ветром вас занесло в Лондон, – предложила я. – Поскольку вам из-за стола никуда не деться, давайте, рассказывайте.

– Боюсь, вам будет скучно. Я уже знаю, что, когда дело касается мужчин, вашего внимания хватает ненадолго.

– Я скажу, когда станет.

Альварес положил вилку на край тарелки.

– Мой отец вырос в небольшом приморском городке к северу от Валенсии. Люди там выращивают апельсины и обожают долгие сиесты.

– Идеальный вариант для меня.

– Но не для него. Ему хотелось приключений, поэтому он автостопом добрался до Мадрида, стал журналистом в «Эль-Паис» и встретил мою мать.

– Чем же занималась она?

– Она из Лондона. Изучала в университете языки.

– То есть антибританский настрой – лишь поза? На самом деле вы местный.

– А я никогда и не отрицал. – Он посмотрел мне в глаза. – Это был ваш скоропалительный вывод, Элис. Да, я какое-то время жил в Испании, но лет с тринадцати постоянно живу здесь.

Он облокотился на спинку моего стула и наклонился так низко, что мне было видно, как ресницы нижнего века спускаются к щеке. Слава богу, мы здесь не одни. Затем он отстранился, и мое дыхание пришло в норму. Скажу честно, меня раздражало то, как он действовал на меня, да еще трезвую как стеклышко.

– Теперь ваша очередь, – сказал он. – Расскажите мне о себе. Ведь я практически ничего не знаю.

– Неправда. Вам известны имя и адрес любого мужчины, с которым я хотя бы раз поздоровалась. – Я нахмурилась. – И кстати, не думайте, что я вам это простила.

– Я и не думаю, – произнес он и пристально посмотрел мне в глаза.

– Что бы вы хотели конкретно услышать?

– Все, с самого начала.

У него такой сосредоточенный вид, будто он сейчас вытащит из кармана блокнот и начнет за мной записывать.

Я набрала полную грудь воздуха.

– Итак, я выросла в Блэкхите.

– Потрясающе.

– Я бы так не сказала. – Я посмотрела на свою ладонь, что лежала на столе, словно вытащенная из воды рыба. По какой-то причине в горле у меня пересохло.

– Это все, что вы можете рассказать о своем детстве? Всего пять слов?

– Господи, но ведь мы в гостях!

Он вопросительно выгнул бровь:

– А что люди обычно делают в гостях? Они рассказывают о себе, чтобы ближе познакомиться.

Я сложила на груди руки.

– Рассказывать особенно нечего. Мои родители были не слишком счастливы, жизнь протекала сложно. Вот и все.

– И ваш брат оказался меж двух огней.

– Да, что-то вроде.

– Странно, что вы не любите разговоры. – Альварес задумчиво посмотрел на меня. – Вы собираете истории других людей, но отказываетесь поделиться собственной.

– Потому что не хочу, – пожала я плечами. – Весь день кого-то выслушиваю. И когда я не на работе, мне хочется бегать, танцевать, есть вкусную еду и…

– Что еще? – он посмотрел мне в глаза.

– Жить телом, а не головой.

Альварес прищурился. Под столом его рука коснулась моей кожи и, убрав со своего пути подол шелкового платья, скользнула вверх по бедру. Я втянула воздух.

– Пойдемте отсюда.

– А как же десерт?

– Забудьте.

В следующие минуты все вокруг пришло в движение. Альварес встал и, обойдя стол, наклонился и что-то сказал Теджо. Та, улыбаясь, посмотрела на меня и похлопала его по плечу. Я поднялась из-за стола, и мы с ним попрощались с остальными гостями. Реакция оказалась самая разная. Киоко одобрительно улыбнулась нам. Брюнетка была готова испепелить меня взглядом, будто я увела у нее жениха. До входной двери мы дошли, не дотрагиваясь друг до друга. Наш поцелуй, как только мы шагнули на улицу, длился, наверное, целую вечность. Это было не так, как с Шоном. Казалось, Альварес не мог остановиться, даже если бы захотел.

Его руки потянули за пояс моего платья.

– Ты рискуешь, – шепнула я.

– Оно того стоит, – ответил он, уткнувшись лицом мне в шею и обнимая меня за талию. – Куда идем?

– К тебе?

– Там полный бардак. – В свете уличных фонарей было трудно понять выражение его лица. – Лучше давай к тебе.

– Тоже не выйдет. Там вся площадь перед домом кишит твоими коллегами.

– Сегодня их нет, – покачал головой Альварес. – Я сказал, что до утра беру на себя заботу о тебе.

– Ты самонадеянный наглец!

– Мы можем не продолжать, но ведь тебе нравится, – и он снова поцеловал меня.

У меня же не было сил ответить.

– Я живу в десяти минутах отсюда, – шепнул он. – Пойду возьму вещи и довезу тебя.

Мы молча шагали мимо Рескин-Парка, но рука Альвареса крепко, почти до боли, сжимала мою. Пару раз он затягивал меня в тень и целовал, пока у меня не начинала кружиться голова. Спустя несколько минут мы дошли до Кэмертон-роуд.

– Вот мы и пришли. Вот оно, мое скромное жилище.

– Симпатичное, – кивнула я. Это был высокий викторианский дом с эркером[42], элегантный, хотя и слегка облезлый.

– Зайдешь, пока я соберу вещи? – он наклонился, чтобы снова меня поцеловать.

– Спасибо, лучше я подожду на улице, – покачала головой я.

Альварес взбежал по ступенькам к входной двери, и в эту минуту у меня в кармане завибрировал телефон. Сначала я хотела его выключить, но, по всей видимости, это звонил Уилл. Он уже наверняка пришел в себя и хотел, чтобы я его забрала. Я посмотрела на дисплей. Номер незнакомый, но звонить мог только он. Кто еще станет так поздно?

Уилл зарыдал в трубку. Он попытался взять себя в руки и даже прочистил горло. Но когда в трубке заговорили снова, это был уже не он.

– Ужас, просто ужас!

В кои-то веки моя мать сняла с себя маску снежной королевы. Голос дрожал, как у ребенка, увидевшего кошмар.

Альварес вышел из дома с сумкой через плечо, как раз в тот момент, когда я клала телефон назад в карман.

– Мне нужно в больницу, – сказала я. – Причем срочно.

– Я тебя довезу.

Он уже было направился к машине, но тут на улице появилось такси.

– Извини, лучше я одна.

Когда такси отъехало от тротуара, я в знак прощанья прижала ладонь к стеклу, но Альварес даже не помахал мне рукой. Он стоял рядом с машиной, будто не знал, что ему делать: то ли броситься мне вдогонку, то ли ничего не предпринимать.

Такси ползло с черепашьей скоростью по Олд-Кент-роуд, мимо кафешек и магазинчиков, в которые мы с Теджо любили захаживать, будучи студентками, и в которых до самого потолка высились отрезы индийского шелка. Все витрины были забраны металлическими решетками, словно без защиты им не пережить очередную ночь.

Водитель высадил меня на противоположной от больницы стороне площади, и, шагая через внутренний двор к нужному мне корпусу, я пыталась ни о чем не думать. Какой смысл гадать на кофейной гуще, что произошло. Лучше сначала выслушать, что скажет по этому поводу мать.

Она ждала меня в коридоре третьего этажа. Судя по ее лицу, она не пролила ни слезинки. Одета в бархатный жакет, лакированные туфли, прическа будто только что из парикмахерской, волосок к волоску. Возможно, когда ей позвонили, она находилась в театре или в гостях у друзей. Я наклонилась, чтобы поцеловать ее, и она тотчас вся сжалась. Я опустилась на банкетку рядом.

– Что случилось, мам?

Мать поджала губы:

– Мне не говорят, как он получил травмы.

– Травмы? Мне казалось, он просто потерял сознание. Ты не сказала мне, что он травмирован.

– А как, по-твоему, я могла это сделать? Ты ведь положила трубку, не выслушав до конца. – Ее серые глаза облили меня укоризненным взглядом. – Врачи считают, что он откуда-то упал.

– Упал? Откуда?

– Прекрати, Элис. Я не могу собраться с мыслями, когда ты повторяешь за мной.

– Извини, пожалуйста. Говори.

– Спасибо, – она пронзила меня типичным взглядом библиотекаря. – Его подобрали на автостоянке. Кто-то услышал, как он кричит, и вызвал «Скорую помощь». – Мать прижала к губам руку, будто не хотела, чтобы слова вырвались наружу.

Я заставила себя сделать несколько глубоких вдохов.

– Просто расскажи мне, что тебе известно.

– Как я уже сказала, ему сделали рентген. Я пока его не видела. – Ее лицо оставалось каменным, но яркий свет был к ней безжалостен: все морщинки, все родимые пятна, которые она обычно искусно прятала под слоем косметики, сразу же бросались в глаза. – Полиция постоянно названивает, чтобы узнать, пришел ли он в себя, хочет его допросить. Боже, Элис, что происходит?

В какой-то момент я едва не выложила ей все. Как за две недели наткнулась на тела двух мертвых девушек и как кто-то забрасывает меня безумными «любовными» посланиями.

– Ничего, – покачала я головой. – Ничего.

Мать открыла рот, чтобы возразить, но тут меня окликнул знакомый голос. Как говорится, не было печали. В коридоре в элегантном костюме, с озадаченным видом стоял Шон.

– Я не знал, что тебе уже позвонили.

– Мне никто не звонил. Я приехала проведать брата.

Шон растерянно посмотрел на мать, затем снова на меня. Впрочем, уже в следующий миг к нему вернулась профессиональная невозмутимость.

– Мы не могли бы поговорить с глазу на глаз? – он наклонился почти к самому уху моей матери. – Вам не о чем волноваться, миссис Квентин. Вашему сыну будет оказана вся необходимая помощь.

Похоже, мать была рада, что он не стал грузить ее медицинскими подробностями. Она всегда была брезгливой. Помню, в детстве у нас каждый день бывало мясо, но сама она отказывалась даже прикоснуться к нему. Обернутое в несколько слоев целлофана, оно лежало в холодильнике, нарубленное мясником на аккуратные розовые кубики.

Шон повел меня к себе в кабинет, располагавшийся рядом с операционной. Сквозь стену доносился допотопный рок, не то «Аэросмит», не то «Бон Джови». Кто-то из хирургов назло интернам на всю катушку врубил самую худшую музыку, какую только мог найти. Вид у Шона был слегка растерянный. Он будто не знал, как меня воспринимать: то ли как пациентку, то ли как бывшую партнершу по сексу.

– Шон, просто скажи мне, что случилось, и все.

Он сунул руки в карманы пиджака.

– Самое главное: его состояние тяжелое, но стабильное.

Я облегченно вздохнула. По крайней мере, будет жить.

– Но ему потребуется ряд операций. Позвоночник, слава богу, цел, хотя сначала я испугался, что у него поясничный перелом. Беда в том, Элис, что сегодня мы его никак не можем прооперировать.

– Это почему же?

– Сначала мы должны получить токсикологический анализ крови. – Шон снова решился посмотреть мне в глаза. – Когда он поступил к нам, у него были галлюцинации. Ты знаешь, что он принимал?

Я сокрушенно вздохнула:

– Героин, метадон, кетамин, метамфетамин. Да что угодно. Можно сказать, он ходячая фармацевтическая лаборатория.

– Господи, Элис! – Выражение лица Шона являло собой смесь ярости и отчаяния. – Почему ты мне раньше не говорила?

Ответ застрял у меня в горле. Мне осточертело говорить на эту тему, потому что с кем только я не разговаривала. И с врачами, и с социальными работниками, и с наркологами, и с полицейскими. Достаточно того, что каждый день на моих глазах, образно выражаясь, поезд жизни моего брата медленно, вагон за вагоном, сходил с рельсов.

– Не хочешь посмотреть на снимки? Хотя предупреждаю, зрелище не для слабонервных.

Шон включил подсветку, и картинки заставили меня поморщиться. Пока я рассматривала их, Шон ледяным взглядом наблюдал за мной.

– Твой брат не смог внятно объяснить нам, что случилось, но судя по характеру и тяжести травм, произошло падение с приличной высоты.

Я вновь заставила себя посмотреть на снимки. Одна нога сломана в двух местах, кости второй – и бедро, и голень – раздроблены всмятку. Даже при самом благоприятном исходе операций он снова встанет на ноги не раньше чем через полгода.

Когда вышла из кабинета, меня трясло. Я прошла почти половину коридора, когда вспомнила, что даже не сказала Шону до свиданья. Мать сидела в той же позе, в какой я оставила ее, – вцепившись в дорогой ридикюль, будто кто-то мог вырвать его из рук. Казалось, у нее нет сил даже пошевелиться, но в конце концов она поднялась и пошла вслед за мной.

Палата Уилла выглядела крохотной, почти все место занимала его кровать, кислородный баллон и капельница с диаморфином, к которой он подключен. Брат крепко спал, зарывшись бледным лицом в подушку. Его сломанных ног было не видно – они оказались скрыты металлической рамой, которая предохраняла их от веса одеял.

– Он в сознании? – шепотом спросила мать.

– Нет, до утра будет спать под действием седативных препаратов, – пояснила я.

Мать внимательно посмотрела Уиллу в лицо, затем снова повернулась ко мне.

– Я ведь так на тебя полагалась, – тихо сказала она.

– То есть?

– Уилл ставил свой фургон рядом с твоим домом, – прошипела она. – Он ждал, что ты поможешь ему, но ты даже пальцем не пошевелила.

– То есть во всем виновата я?

Глаза моей матери поблескивали, как омытая прибоем галька.

– За помощью он пришел к тебе, а не ко мне.

– Замещение, – вырвалось у меня.

– Что-что? – Со стороны могло показаться, будто я сказала ей какую-то гадость. Она, довольная собой, шагала тропой войны, как вдруг я сбила ее мудреным словом.

– Ты не защищала нас, когда мы были детьми, и теперь снова пытаешься спихнуть вину на чужие плечи. Виноват кто угодно, только не ты.

– Давай не будем о прошлом. – Она с трудом сдерживалась, чтобы не сорваться на крик. – Сейчас не до этого.

– Вот именно, – согласилась я. Уилл неуклюже пошевелился, будто даже в бессознательном состоянии уловил возникшее напряжение. – Иди домой, мам. Тебе здесь делать нечего.

Она не стала спорить. Было видно, что ей не терпится прыгнуть в машину и полной грудью вдохнуть свой любимый лимонный освежитель воздуха.

Мать ушла, а я осталась сидеть рядом с Уиллом, хотя и знала, что он придет в себя еще не скоро. Его скулы были очерчены резче, чем обычно. Круги под глазами сделались почти черными. Я сжала руку брата, и его веки слегка дрогнули. Впрочем, это была вся его реакция. В эти минуты его спящее сознание находилось где-то далеко от меня.

Когда я вышла из палаты, увидела в конце коридора Бернса. Старший инспектор о чем-то болтал с медсестрой. Его внушительный силуэт – серый и округлый – невозможно не заметить, так как он загораживал собой свет. Прежде чем он увидел меня, я юркнула на лестничную площадку.

Выйдя на улицу, несколько раз глубоко втянула в себя свежий воздух. Шел четвертый час, и голова работала плохо. Самым разумным в этой ситуации было бы поймать такси, однако ноги понесли меня в противоположном от стоянки направлении. Я остановилась у банкомата на Боро-Хай-стрит, после чего зашагала в сторону дома, где жил Шон. Паб «Ангел» в это время уже пуст. В окнах темно. Наверное, даже сам хозяин давно завалился на боковую. Я села на кирпичную стену и принялась ждать. Мимо проползло несколько машин. Водитель одной притормозил и, опустив стекло, спросил, сколько я беру.

– Пошел на хер! – крикнула я, и его внедорожник, скрипнув тормозами, исчез из вида.

Через двадцать минут появилась та, кого я, собственно, ждала. Мишель. Причем не на своих двоих, а в новеньком ярко-желтом спортивном автомобиле. Наверное, какой-нибудь бизнесмен, пока жена уехала навестить родственников, решил пощекотать себе нервы. Мишель была в кожаной мини-юбке, на ногах – туфли на высоченных шпильках. Не иначе как посмотрела в Интернете, какой прикид привлекает самых богатых клиентов.

– Не узнаешь? – спросила я.

Она всмотрелась в мое лицо.

– Надеюсь, ты не социальный работник. А то уже затрахали.

– Я разговаривала с тобой на прошлой неделе во время утренней пробежки.

– Ах да, помню. Я еще тогда подумала: что ей от меня надо? – С этими словами Мишель закурила сигарету и принялась дымить с таким видом, будто сизый дым для нее куда полезнее кислорода. – Здорово мы тогда с тобой потрепались.

На худом бледном лице ее зрачки смотрелись размером с блюдце. Мне она напомнила ребенка, который вот уже много дней болтается без присмотра. Краем глаза мне было видно, как машины замедляют скорость, проезжая мимо нас, как опускаются стекла, как водители, прежде чем поехать дальше, оценивающе смотрят на нас: мол, что за товар?

– Дело в том, Мишель, что сегодня пострадал мой брат.

– Вот как? – Ей на глаза тотчас навернулись слезы, будто неурядицы других людей давно стали ее собственными.

– Теперь он несколько месяцев проведет в больнице.

– В нашем районе полно отморозков. – Моя собеседница огляделась по сторонам, будто нас кто-то мог подслушать. – Один тип вчера снял мою подружку. Знала бы ты, что он ей говорил!

– И что именно?

– Что он ей покажет, что она не заслуживает жить. Она с трудом вырвалась.

– Но тебя это не остановило.

– Можно подумать, есть выбор.

Она смотрела прямо перед собой, черные крашеные волосы заслоняли ее лицо.

– Иди домой. – Я вытащила из кармана стофунтовую бумажку. – Возьми такси. Таким, как ты, ходить по этим улицам небезопасно.

Мишель, поколебавшись, протянула за деньгами руку. На ее лице читалась неуверенность. Будто она не могла поверить, что ей дают что-то, ничего не требуя взамен.

– Забыла, как тебя звать.

– Элис.

– Ты ангел, Элис. – Она порывисто обняла меня и, словно подросток, не умеющий толком ходить на ходулях, заковыляла к остановке ночного автобуса. Несколько раз она обернулась и помахала мне рукой.

Я осталась сидеть на стене, собираясь с силами, чтобы встать и зашагать в противоположном направлении. Не знаю, что сказал бы Альварес, увидев, как я посреди ночи болтаю на улице с проституткой. Голова шла кругом. Вспомнив, как он целовал меня, я не удержалась от улыбки: он словно мог не дышать.

Уснуть было невозможно. Ларс и Лола слишком увлеклись постельными экспериментами. Видимо, рассчитывая словить рекордный по длительности оргазм, они от быстрых и яростных совокуплений перешли к чему-то более изысканному. Наконец я уснула – под стоны и всхлипы Лолы, выкрикивавшей имя Ларса, точно тот мог исчезнуть прежде, чем наступит победный финал. Спустя пару часов я проснулась. Вернее, меня разбудил кошмар.

Я находилась на улице и не могла попасть к себе в квартиру. В одной футболке босиком стояла на замерзшем тротуаре, заглядывая в окна пустого фургона моего брата. Внутри, напоминая огромную сигару, лежал черный сверток. И хотя я точно знала, что в нем, искушение взглянуть было слишком велико. Я оттянула край. Белое лицо, что смотрело на меня, принадлежало не Сюзане Уилкс, а моему брату. Его глаза были устремлены в небо, в горле зияла глубокая рана.

Я моментально проснулась. Постепенно сердце перешло на более спокойный ритм. По крайней мере, Уилл жив, а если учесть, какую скользкую дорожку он выбрал, то в данный момент больница для него – самое безопасное место.

Пока Лола готовила кофе, я вкратце изложила ей последние события. Стоило ей услышать про Уилла, как ложка, звякнув, выпала из рук.

– Он сможет ходить? – Она с ужасом посмотрела на свои километровые ноги. Для того, кто зарабатывает на сцене, полученные Уиллом травмы сродни апокалипсису.

– Возможно, но не в ближайшее время.

– Бедняжка. Я чувствую себя виноватой. У вас обоих сейчас неприятности, а я порхаю, как бабочка, и пою в баре дурацкие песенки.

– Неправда. Главное, что тебе это нравится.

– Еще как. – Лола запустила пальцы в рыжие кудряшки. – Честное слово, я этого недостойна.

– Просто ты везунчик, – улыбнулась я в ответ.

– Ларс пригласил меня в Мальмё. Познакомиться с его родителями.

– Ну, кто бы мог подумать! – простонала я. – Не успеешь сказать «Икея», как тебя заставят есть оленину и жить в деревянной избушке.

Лола хихикнула, но затем лицо ее вновь посерьезнело, словно она стеснялась собственного счастья.

– В какой больнице лежит Уилл?

– Здесь, в Бермондси.

Она записала название на обратной стороне конверта и обняла меня. От нее пахло скандинавским лосьоном после бритья. Ларс разнес его запах по всей ванной – запах сосновых шишек, лаванды и моря.

В десять часов я вышла из дома, намереваясь навестить Уилла. К этому моменту он наверняка уже вышел из наркоза и теперь пытается бороться с болью.

Когда я открыла дверь подъезда, увидела Бернса. Он дымил призрачной сигаретой: в холодном воздухе плыли горячие клубы его дыхания.

– Доброе утро, Элис. Мои соболезнования по поводу вашего брата, – сказал он, сверля меня глазками из-за толстых стекол очков.

– Что вам от меня нужно, Дон?

– Вы слишком хорошо меня знаете. – Его крошечный рот скривился улыбкой. – Я хочу, Элис, чтобы вы кое с кем познакомились.

– Сегодня суббота, Дон. Или для вас не существует выходных?

– Пока что отменены, – заявил он, протискивая тушу в машину.

Интересно, подумала я, Альварес уже доложил шефу о наших поцелуйчиках? Как ни крути, а это еще один фрагмент моей и без того сложной сексуальной истории. Вскоре мы свернули на Тауэр-Бридж-роуд. Бернс молчал, зорко глядя на дорогу.

– Ваш брат еще легко отделался, – наконец произнес.

– Вы шутите. Ему предстоит провести несколько месяцев в гипсе, а потом учиться ходить заново.

Я могла бы спорить и дальше, но не видела смысла. На Тауэрском мосту наша машина застряла в пробке. Зато я полюбовалась одним из моих любимейших видов Лондона.

Темза изгибалась влево, к зданию Парламента, но сегодня никаких бликов, никаких солнечных зайчиков – лишь огромная туша грязно-коричневой воды с извивающимися сухожилиями течений.

– Ему повезло в том смысле, что с ним больше ничего не сделали, – добавил Бернс, нависая над рулем.

– Что-то я плохо вас понимаю.

– Есть свидетельница, – сообщил он и испытующе посмотрел на меня. – Она видела, как вчера ближе к вечеру к ее многоквартирному дому в Стокуэлле подъехала машина, из которой вышел какой-то тип. Затем он вытащил с заднего сиденья вашего брата, бросил его рядом с мусорными баками и укатил прочь.

– Сукин сын, – пробормотала я.

– Правда, эта корова не догадалась записать номер. Не иначе как перетрусила.

Бернс направлялся прямиком к Ист-Энду. Помню, в детстве мне всегда говорили никогда не ходить туда одной, потому что там и среди бела дня могут ограбить или даже пустить пулю в спину.

В наши дни Уоппинг-стрит уже не соответствует былой сомнительной репутации. Бандитские притоны и темные закоулки уступили место магазинчикам вкусной еды, многочисленным риэлторским конторам и ресторану «Пицца Экспресс».

Я закрыла глаза и постаралась осмыслить то, что сказал Бернс. Кто-то столкнул Уилла с крыши здания, затем засунул его на заднее сиденье машины и бросил на автостоянке, и это в холодный день, когда в любую минуту мог пойти снег. У меня в голове не укладывалось, зачем кому-то понадобилось доставлять моему брату такие страдания.

– По крайней мере, это значит, что Уилл ни в чем не виноват, – сказала я.

– Кто знает, вдруг их целая банда, – ответил Бернс, не решаясь посмотреть мне в глаза. – Посмотрим, что он нам расскажет, когда придет в себя.

Спорить бесполезно. Начни я возражать, Бернс упрется рогами в стену, и тогда его не переубедят никакие доводы.

Мы ехали по лабиринту узких симпатичных улочек, уставленных крошечными «Смартами» и «Приусами»: обеспеченные парочки вносят вклад в спасение планеты[43]. Берс остановил машину рядом с бывшей фабрикой Викторианской эпохи, которая резко выделялась на фоне соседних зданий.

С нее соскребли десятилетиями копившуюся грязь, вернув кирпичным стенам первоначальный розоватый цвет, отчего теперь она казалась младенцем в окружении взрослых людей. Пока мы шли к дверям, Бернс сообщил, кому, собственно, мы наносим визит.

– Мужайтесь, – предупредил он меня. – Не могу обещать, что вы найдете приятным его общество.

Прошла целая вечность, прежде чем Марк Уилкс открыл дверь. Сначала в небольшую щелочку нас пристальным взглядом окинула пара темных глаз, и лишь затем мы были впущены. Казалось, перед нашим приходом по квартире пронесся смерч. По всему коридору на полу валялись кучи брошенной одежды. Куда ни посмотришь – повсюду книги, пустые картонные стаканчики и коробки из-под китайской еды.

В гостиной стоял запах кофе, к которому примешивалась затхлость непроветриваемого помещения. В углу кучей свалены постельные принадлежности. Впрочем, сам Уилкс оказался под стать своему жилищу, если не хуже. В старой, выцветшей футболке, видавшей лучшие времена, каштановые волосы свисали жирными прядями. Интересно, когда он их мыл последний раз? Круги под глазами такие темные, что издали их можно принять за синяки.

Уилкс отошел, чтобы приготовить нам кофе. Я не удержалась и открыла окно на несколько сантиметров. Откуда ни возьмись рядом со мной появилась сиамская кошка и, громко мяукая, принялась тереться о мои ноги. Когда я села на диван, она свернулась рядом со мной клубочком и громко замурлыкала. Уилкс вернулся; оказалось, что свободного места на кофейном столике нет, и он поставил кружки прямо на пол.

– Это кошка Сюзанны, – пояснил он. – Хер знает, что теперь с ней делать.

Голос Уилкса был лишен всяких эмоций. Этот тон мне хорошо знаком. У страдающих депрессией всегда одинаковые голоса. Их речь становится удивительно монотонной, отчего кажется, что уже ничто в этом мире не сможет удивить или обрадовать их. Бернс тем временем пытался распределить вес по крохотной табуретке.

Сам Уилкс по-турецки расположился на полу, словно ребенок в детском саду, который ждет, что скажет ему воспитательница. Впрочем, я не успела задать вопрос, как он уже заговорил сам:

– Я говорил ей, шли в жопу эту работу, не трать себя на всякую шваль. Ведь кто они такие? Отбросы.

Он машинально то сжимал кулаки, то разжимал, словно готовился к драке. Кто знает, может, когда мы уйдем, он выместит свою ярость на стенах? Бернс сидел с несчастным видом, будто поток слов грозил снести его тушу с хлипкого сиденья. Ну а я привычна к таким сценам. Затем ведь и приходят на прием к психотерапевту, чтобы выплеснуть все, что накопилось внутри.

– Не знаю даже, что мне делать, – пожаловался Уилкс. Казалось, он вот-вот расплачется. – Мне ее даже не отдают.

Я постаралась не думать о найденных мною женщинах, что сейчас бок о бок лежат в морозильнике больничного морга. Передо мной рядом с бутылкой виски на кофейном столике вся в отпечатках жирных пальцев стояла фотография Сюзанны Уилкс. Несмотря на ранний час, в гостиной ощущался запашок алкоголя, от которого меня уже начинало подташнивать.

Это фото не имело ничего общего с той, чье мертвое тело я обнаружила рядом с фургоном Уилла. Она стояла рядом с мужем, который обнимал ее за плечи. Оба улыбались, как улыбаются лишь по-настоящему счастливые люди. Сюзанна Уилкс была со мной примерно одного роста: ее голова едва доставала мужу до плеча. Тонкие черты лица, блестящие черные волосы.

– Вы давно женаты? – спросила я.

Теперь Уилкс заговорил спокойнее. Возможно, мой вопрос отвлек его от печальных мыслей.

– Полгода. Поженились в июне, на Кипре. Сюзанна все взяла на себя – разослала приглашения, заказала отель.

Рано или поздно кто-то должен заняться оповещением родственников. Сидевший рядом со мной Бернс отчаянно пытался привлечь внимание Уилкса. В конце концов ему удалось вставить словечко, и он принялся записывать сбивчивые ответы. Я наблюдала за его реакцией, пытаясь понять, зачем Бернсу понадобилось в субботу таскать меня с собой.

О внутреннем состоянии Уилкса сейчас можно мало что сказать. Видно, на данный момент он застрял в первой стадии горя, которая может продлиться еще несколько месяцев.

Я встала и направилась в ванную. Там казалось, что Сюзанна может в любой момент вернуться назад. Шкафчик-аптечка забит до отказа: пузырьки с лаком для ногтей, тушь для ресниц, баночки с кремами. И все они, как один, напоминали Марку Уилксу о том, что его жена уже никогда не вернется домой. Коридор увешан ее фотографиями. Одна из них – Сюзанна в окружении моря человеческих лиц – привлекла мое внимание, и я вернулась к ней, чтобы лучше рассмотреть.

Одно из лиц я узнала моментально. Рядом с ней стоял Моррис Клей и махал рукой, будто это самый счастливый момент его жизни. Наверное, снимок сделан до того, как он угодил за решетку. На этом фото он совершенно иной – не такой седой и изможденный. Вокруг Сюзанны посреди запущенного сада столпилось около десятка человек. Их наверняка было больше, потому что фото обрезано по размеру рамки. У меня тотчас участился пульс. Впрочем, имелись десятки вполне невинных причин, почему Клей с ней знаком. Такова ее работа – в трудную минуту оказывать помощь и поддержку самым несчастным, самым неприкаянным обитателям Саутварка.

Когда мы вышли на улицу, Бернс, тяжело дыша, привалился к стене, как после марафонской дистанции.

– Да, жалко парня. – Он снял очки и помассировал переносицу. – Рад, что мы его навестили. Угадайте, где когда-то работала Сюзанна?

– Сдаюсь.

– В хостеле Бенсонов. Ее отправили к ним помогать обитателям приюта искать работу.

– Еще одна ниточка, – пробормотала я.

Ист-Энд исчез в боковом зеркале, и новые виды Лондона обрушились на меня, как на туриста, который только что сошел с самолета. Рядом с Тауэром выстроилась очередь желающих заплатить безумные деньги за возможность взглянуть на самую большую в мире коллекцию побрякушек. Бернс тем временем трещал без умолку, убаюкивая меня своим странным шотландско-лондонским говорком. Как обычно, он решил поручить мне одну малоприятную вещь.

– Вы сможете съездить туда завтра. Это не на целый день.

– С какой стати мне тратить воскресенье на Мэри Бенсон?

Бернс нахмурился:

– Она в курсе того, что происходит, Элис. Вы были правы, когда сказали, что убийца явно председатель их фан-клуба. Ей наверняка известно, кто это.

– Дон, она ничего мне не скажет. Скрывать от нас информацию – это все, что пока еще в ее власти.

Я хотела сказать, что убийца вполне может быть совершенно посторонним человеком. Подросток начитался в газетах репортажей о кровавых подвигах Бенсонов. Откуда нам знать, что именно просочилось тогда на страницы газет?

Впрочем, спорить с Бернсом бесполезно, особенно если он что-то вбил себе в голову. Когда я наконец согласилась выполнить его просьбу, старший инспектор расцвел прямо на глазах. Черт возьми, в который раз этот толстяк сумел убедить меня сделать то, к чему не лежала душа. Его техника убеждения срабатывала безотказно: он капает мне на мозги до тех пор, пока я не сдамся. Вот как сейчас.

Когда Бернс высадил меня у больницы, наступило время обеда. Я уже морально приготовилась к встрече с Уиллом, когда мне почему-то вспомнилась Лора Уоллис. Я решила, что сначала проведаю ее. Меня явно взбодрит, когда я узнаю, насколько она поправилась. Увы, когда заглянула в палату, на кровати Лоры уже лежала другая пациентка, а ее матери нигде не было видно.

Я обратилась к первой же попавшейся мне на глаза медсестре:

– Скажите, в какую палату перевели Лору Уоллис?

Медсестра растерянно посмотрела на меня:

– Я только что заступила на дежурство. Подождите минуточку, сейчас проверю.

С этими словами она поспешила к дежурной сестре. Впрочем, я уже догадалась, что произошло. Лора уломала какого-нибудь молоденького интерна, чтобы тот отпустил ее домой, хотя она все еще не набрала нужного веса. Так что сейчас валяется дома на диване, обзванивает знакомых и готовится отпраздновать день рождения. Медсестра уже торопилась ко мне:

– Я отправила вам голосовое сообщение, доктор Квентин. Не хотите зайти ко мне на минутку?

Я пошла вслед за ней в душную каморку, которая служила сестринской. У женщины были приятные манеры и акцент уроженки Северной Ирландии. Она не намеревалась ходить вокруг да около:

– Боюсь, прошлой ночью мы ее потеряли.

– Потеряли? – Мой мозг явно отставал на пару шагов.

– Аритмия. Ее перевели в палату интенсивной терапии, но было уже поздно.

– Но ведь ее почечная функция улучшалась, – пробормотала я. – Она стала набирать вес.

Сестра сочувственно мне кивнула:

– Верно. Но сердечная мышца оказалась слишком слаба. Анорексия, ничего не попишешь.

После этих слов во мне что-то надломилось. Я почувствовала это, как бегуны чувствуют разрыв ахиллесова сухожилия. Может, мы все держимся на невидимых эластичных нитях, но замечаем их, лишь когда они рвутся. Сестра положила мне руку на плечо:

– Можете подождать здесь, пока вам не станет лучше.

С этими словами она закрыла за собой дверь и ушла вершить дела в своей маленькой империи.

В каморке я просидела недолго. Вскоре стены угрожающе надвинулись на меня, и через десять минут я уже галопом неслась вниз по лестнице, а когда сбежала вниз, меня вырвало прямо на газон. Не знаю, почему это известие так на меня подействовало. То ли потому, что Лоре так хотелось домой, повидать друзей, то ли потому, что я чего-то не сделала. Пытаясь не думать о ее похожей на тень матери, я прислонилась спиной к стене и порылась в карманах в поисках носового платка, чтобы вытереть лицо. Постепенно дыхание восстановилось. Легкие наполнились воздухом, мысли в голове перешли с бега на шаг.

Смысла рыдать не было. Этим никого не вернешь. Я не могу помочь ни одной: ни девушке с кладбища, ни Лоре, ни Сюзанне Уилкс. А вот остановить убийцу еще не поздно. Я стиснула зубы. С этой минуты буду трудиться не покладая рук, сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь Бернсу и Альваресу выследить гада прежде, чем он загубит очередную жизнь.

Морозный воздух слегка взбодрил, и я зашагала через больничный двор. Дорога в палату Уилла заняла целую вечность. Ноги отказывались нести. Когда наконец я заглянула в стеклянное оконце двери, увидела на стуле рядом с его кроватью Лолу. Она сидела ко мне спиной. Уилл все еще не пришел в себя, но было видно, что Шон уже взялся за дело: вдоль всей правой ноги тянулся ловко наложенный шов. Металлические спицы удерживали куски раздробленной кости на месте.

Входить в палату не имело смысла, и я осталась стоять за дверью. Лола держала Уилла за руку и что-то негромко напевала. При виде этой картины у меня навернулись слезы. Хотя Уилл был погружен в забытье, она пела ему колыбельную.

Хари не ответил, когда я позвонила, поэтому оставила ему голосовое сообщение. Объяснила, что хотела бы взять неделю отгулов, и попросила его перезвонить мне в понедельник. После чего направила стопы домой. Теперь город вместо того, чтобы размытым пятном проноситься мимо, медленно разворачивался вокруг меня. Над Темзой, скрывая бледной пеленой противоположный берег, повис зимний туман.

Я сделала нечто такое, чего обычно себе не позволяю, а именно зашла в самое дорогое кафе на Батлер-Уорф. Официант принес мне горячий шоколад. Я сидела и смотрела в окно, наблюдая за тем, как со стороны моря разворачиваются новые пелены тумана. Баржи надрывно гудели, поднимаясь вверх по реке. Сахар и покой сделали свое дело, дав необходимые силы, чтобы проделать остаток пути домой.

Вернувшись к себе, я, не снимая обуви, завалилась на диван. Когда проснулась, было уже темно, а телефон надрывался. Впрочем, стук в дверь казался куда более настойчивым, и его невозможно было игнорировать. Тот, кто там стоял, явно намеревался добиться, чтобы ему открыли. Я посмотрела в глазок. Лицо, что виднелось в нем, выглядело слегка перекошенным. Впрочем, я узнала и темные волосы, и резкие черты, и нахмуренные брови.

– Хотелось бы, чтобы все было как у людей, – заявил Альварес, стоя на коврике перед моей квартирой. – Давай куда-нибудь сходим.

Пока я решала, принимать его предложение или нет, он даже не сдвинулся с места и ни один мускул его не дрогнул. Казалось, он готов ждать моего ответа до скончания века.

Удивительно, но его легкая щетина исчезла, а он показался готовым принять мое твердое «нет».

– Что, если я скажу, что слишком устала? – спросила я.

– В таком случае я напрасно пришел. Но не думай, что это меня отпугнет. Буду время от времени возвращаться незваным гостем.

Говорил ли он это серьезно или шутил, я не поняла, так как лицо его оставалось непроницаемым. С неохотой я распахнула дверь.

– Заранее предупреждаю, сегодня я не в лучшей своей форме.

– Именно поэтому и пришел.

Его взгляд возымел на меня тот же эффект, что и в прошлый раз.

Я не знала, как мне на это отреагировать: покраснеть или схватить его за руку и ногой открыть дверь в спальню.

Пока переодевалась, зеркало безжалостно отражало меня. Под глазами залегли темные круги. Было трудно сказать, почему вдруг засосало под ложечкой – от голода или от волнения перед вечером наедине с Альваресом. Так или иначе, я нарочно оделась так, чтобы он не подумал, будто я вырядилась ради него: темно-синяя рубашка, самые старые джинсы, ботинки на низком каблуке. Когда вышла, его нигде не было. Впрочем, нет, вот он, присел на корточки за диваном, разглядывает содержимое моих книжных полок.

– Интересно, чем это ты занимаешься? – спросила я.

– Изучаю твои музыкальные пристрастия. М-да… – он поднял диск за уголок, словно боясь, что тот взорвется. – Бой Джордж[44], похоже, наверху хит-парада.

– Прекрати! Его мне подарили на день рождения, когда мне исполнилось двенадцать лет.

– Впрочем, Майлз Дэвис[45] искупает твой дурной вкус, но только самую малость.

В конце концов он оторвался от музыкальной коллекции. Когда мы выходили, я заметила на кухонном столе записку от Лолы.

«У Ларса в девять вечеринка. Приходи в серебряном платье!»

Под размашистыми буквами ряд поцелуйчиков. Вот где разгуляться графологу! Он наверняка бы определил личность Лолы как крайне нестабильную.

– Тебе туда обязательно? – Альварес из-за моего плеча посмотрел на записку.

– Вовсе нет. Сегодня меня не тянет танцевать.

Он не сказал, куда мы идем. Но я в кои веки была рада оказаться ведомой, вместо того чтобы самой принимать решения.

Пока мы шагали вдоль реки, его рука лежала у меня на талии. Окна домов сверкали огнями, точно Лондон решил бороться с холодом, сидя у экранов телевизоров. Над Темзой по-прежнему висел туман, скрадывая очертания барж, приглушая звуки.

Рядом с музеем дизайна виднелась вывеска кафе «Блюпринт». Альварес повел меня вверх по узкой лестнице. Вскоре мы оказались в тускло освещенном помещении. Между столами, балансируя подносами на растопыренных пальцах, деловито сновали официанты. Альварес выбрал столик с диваном рядом с огромным панорамным окном. В ясную ночь отсюда можно сосчитать фабрики и шпили до самого Уайтчепела, но сегодня в воздухе повисла сплошная серая масса.

– Даже не на что посмотреть, – прокомментировала я.

– Не сказал бы, – ответил Альварес, в упор разглядывая меня, пока официант-жонглер ставил перед нами бокалы с пивом. Я ответила ему столь же пристальным взглядом.

– Что, по-твоему, сказал бы Бернс, узнай он, где ты сейчас?

– Наверное, что дуракам везет, – ответил Альварес, пожимая плечами. – Не бойся, меня не уволят, если ты это имеешь в виду. Потому что он без меня как без рук.

Заклубился туман. Я лихорадочно соображала, что делать дальше. Могла бы флиртовать с ним весь вечер. Или же не ходить вокруг да около, а спросить его, что называется, в лоб? Я набрала полную грудь воздуха и решилась:

– И как давно ты потерял жену?

Его лицо на миг окаменело, затем снова расслабилось, как у боксера, реагирующего на удар.

– Я ее не терял, – тихо ответил он. – Она умерла дома. Сказать, что потерял, все равно что сказать, что она выпала у меня из кармана, а я даже не заметил.

Я промолчала. Хари как-то раз объяснил мне, что самое важное умение психотерапевта – это способность сохранять пассивность. Ничего не говори, пока твой пациент не выложит все сам, лишь всем видом давай понять, что ты его внимательно слушаешь.

– У нее началась депрессия, а это первый симптом опухоли мозга. Так мы познакомились с Теджо. Невролог сказал нам, что опухоль не операбельна, но Теджо в течение нескольких месяцев морально поддерживала Луизу, помогала ей примириться с неизбежным. – Взгляд Альвареса был устремлен в туман, будто он что-то сквозь него видел. – Один бог ведает, как бы мы пережили это время без ее помощи!

– Сочувствую, – тихо сказала я.

– Все так говорят. Первое время, когда я слышал это слово, во мне все закипало. Наверное, многих друзей потерял, советуя им засунуть свое сочувствие в одно место.

– Вряд ли потерял. Когда у человека горе, он может сказать что угодно. Обычные правила в таких ситуациях не действуют.

Альварес потер висок.

– Я вообще плохо умею следовать любым правилам.

– Уже заметила. И как долго вы были знакомы с Луизой?

– Целую вечность, – тотчас же последовал ответ.

– С начала времен?

– Можно сказать и так. Мы познакомились, когда мне исполнилось пятнадцать. Два испанских подростка, заброшенные в гущу лондонцев. После этого мы расставались всего один раз: когда учились в колледже. Я остался в Лондоне изучать право, она же вернулась в Испанию, учиться на дизайнера интерьеров. Бедняжка решила, что избавилась от меня. Но как только я получил диплом, вместо того чтобы просиживать штаны в офисе, решил заняться чем-то дельным. Пошел работать в полицию и женился на Луизе через несколько дней после этого. Скажу честно, мне стоило немалых трудов уговорить ее вернуться в Англию.

Я посмотрела в окно. Огни на том берегу мерцали сквозь туман, то зажигаясь, то исчезая вновь. У меня не укладывалось в голове, как можно связать себя узами брака в столь юном возрасте. Порой мне казалось, что я вообще не способна к долговременным отношениям с кем или с чем бы то ни было. Тем временем Альварес развалился на диване и разглядывал меня в упор.

– Тебе не следует этого делать, – сказала я. – Таращиться на людей в этой стране считается дурными манерами.

– Даже разок посмотреть нельзя? И вообще, я не просто смотрю, а жду. Вдруг ты мне что-то о себе расскажешь.

– Только если напьюсь.

Альварес поманил официанта, который тотчас же подскочил к нашему столику с еще двумя бокалами пива.

– Тогда выпей, и посмотрим, развяжется ли у тебя язык. – Он сидел, сложив руки на груди, будто бросал мне вызов. – Можешь говорить что угодно.

– Нет настроения.

Полицейский закатил глаза.

– Ты всегда такая? Будто у тебя над головой огромный знак «Просьба не беспокоить»?

– Такой я тебе кажусь?

Он по-прежнему сидел, сложив на груди руки.

– Элис, ты не кажешься мне такой. Ты такая и есть.

– Что бы ты хотел узнать?

Мою грудь медленно сжимали невидимые тиски, будто я приготовилась шагнуть в лифт.

– Расскажи про брата.

Я сделала большой глоток пива.

– Уилл – ходячий феномен. Коэффициент умственного развития зашкаливал. Диплом с отличием по экономике в Кембридже, сотни друзей, хорошая работа в Сити. Он имел все, о чем можно мечтать. Но, похоже, перестарался. Так сказать, поднялся слишком высоко к солнцу.

– Твои родители наверняка переживали.

– Отец умер, когда Уиллу было девятнадцать, но они никогда не были близки.

– Шутишь?! – Альварес потрясен услышанным. – Если бы я забыл про день рожденья отца, мои братья прилетели бы сюда, чтобы оставить от меня мокрое место.

Я рассмеялась:

– Ладно, хватит о личном. Немного узнал, и достаточно.

Альварес укоризненно покачал головой. Тем не менее он внимательно слушал, пока я грузила его байками обо всем остальном, и даже почти улыбнулся, когда услышал про новый бурный роман Лолы. А потом бар почти опустел, и он наклонился ко мне через стол и поцеловал. Что-то шевельнулось в груди, словно сердце решило выпрыгнуть наружу. Его плечо под моей ладонью было мускулистым и крепким. И откуда только у него такие мышцы? Сам он утверждал, будто на дух не переносит спортзалов.

– Ты всякий раз начинаешь меня лапать, – сказала я.

– Кто-то же должен это делать.

Четыре бокала крепкого пива сделали свое дело. Стоило мне встать, и комната закачалась, как при землетрясении, которого, правда, никто не заметил. По крайней мере, туман рассеивался. За окном вновь появились очертания барж, сбившихся в стаю на своем обычном месте у Кэпитал-Уорф.

На улице меня тотчас же обдало свежим ветром и холодом. Казалось, я просидела в пабе весь день, потягивая бокал за бокалом.

– С тобой все в порядке? – Голос Альвареса будто пропустили через эхо-машину.

– Кружится голова. Я еще толком ничего не ела.

– В таком случае держись за меня, хорошо?

Альварес обнял меня за талию, и я получила возможность любоваться им, хотя сам он этого никак не мог видеть. В профиль это настоящий испанский гранд. Темные волосы, ниспадающие на глаза, римский нос, полные губы. Не задумываясь о том, что делаю, я потянулась к нему и положила руку ему на лацкан. Сначала он вроде как удивился; возможно, считал, что первый шаг – его прерогатива. Впрочем, уже в следующее мгновение его губы прильнули к моим. Его рука осталась внутри моего пальто, очерчивая линию талии, а затем холодные пальцы легли мне на затылок.

– Пойдем ко мне, – сказала я.

– Ты пьяна, Элис. Тебе нужно поесть и лечь спать.

Он не прикоснулся ко мне до тех пор, пока мы снова не оказались возле моего дома. Когда он наклонился, чтобы поцеловать меня на прощанье, было темно, и я не смогла прочитать его взгляд.

– Еще не поздно передумать, – прошептала я.

– Я и сам не против, ты уж поверь, – он снова поцеловал меня. – Но я хочу, чтобы ты помнила обо мне утром.

С этими словами он убрал мне за ухо прядь волос. Похоже, он задумал проверить собственную силу воли, и потому я пожелала ему спокойной ночи. Ни разу не оглянувшись, он зашагал прочь.

Входная дверь отказалась захлопнуться за мной, хотя я пару минут боролась с ней. Увы, механизм был сломан. Я оставила дверь полуоткрытой, а сама, пошатываясь, зашагала вверх по лестнице. Если Лола дома, при желании я могла бы излить душу ей, но она, по всей видимости, отправилась куда-нибудь на танцульки с Ларсом, чтобы потом отключиться рано утром в его постели.

Я села на стул на кухне и попыталась протрезветь. Возможно, мне не помешала бы суровая нотация.

Затем я встала и отправилась в ванную, где слегка переусердствовала с наведением чистоты: намылила лицо, безжалостно отдраила щеткой зубы, будто это могло помочь собраться с мыслями.

Но как ни старалась, они все равно возвращались к Альваресу. Стоило закрыть глаза, как он, вопросительно выгнув брови, уже стоял передо мной: испанский мачо. Я знала, что должна позвонить ему завтра, должна сказать, что все было ошибкой, но в данную минуту мне хотелось одного – выскочить за дверь и купить новое нижнее белье. А еще найти способ заставить его улыбнуться.

Что-то разбудило меня, когда еще было темно. Подумала было, что дело в остатках ночного кошмара, но мне показалось, будто я услышала какой-то звук. Затем он повторился, и у меня не осталось сомнений. Странный, осторожный звук, полная противоположность тому шуму, какой обычно производит Лола. Она вечно включала все до единой лампочки и принималась чем-то грохотать, совершенно не думая о том, что я могу спать. Нет, там явно кто-то переминался с ноги на ногу, думая, что́ ему делать дальше. Не знаю почему, но никакой паники я не ощутила.

Наверное, так бывает, когда сталкиваешься с настоящей опасностью. Я в темноте попыталась нащупать мобильник, но тот, по всей видимости, остался в кармане пальто, которое висит в коридоре. Тем временем звук повторился.

Кто-то на цыпочках двигался из комнаты в комнату. Я как можно тише вылезла из постели, натянула джинсы и решила рискнуть. Потребовалась вся моя сила, чтобы передвинуть комод и забаррикадировать им дверь. Затем я бросилась к балкону. Во рту пересохло, и, когда я закричала, с губ сорвался жалкий писк. Никто не откликнулся на мой зов – ни топота ног, ни света в окнах. Лишь облачко пара изо рта и холод бетонной плиты под босыми ступнями.

Дверная ручка вращалась туда-сюда, комод медленно, но верно отъезжал в сторону, скользя по полу. В моем распоряжении была минута, если не меньше. Голос застрял у меня в горле. Я не смела посмотреть вниз, боясь, что головокружение парализует меня. Перед глазами возникла картина: девушка с кладбища Кроссбоунз, исполосованная сотней шрамов. Это воспоминание заставило меня занести ногу над металлическими перилами. Набрав полную грудь воздуха, я бросилась в бездну.

Это было похоже на полет. Я пролетела семь или восемь футов по морозному воздуху – подо мной лишь мостовая и тридцать футов высоты. Руки ухватились за перила балкона соседней квартиры, и я повисла, болтая ногами, словно ребенок на игровой площадке. Пальцы грозили вот-вот разжаться и выпустить металлическую перекладину. Я не смотрела вниз, всеми силами стараясь не упасть. Чья-то рука схватила мое запястье, и рядом со мной выругался мужской голос. Затем эта же рука затянула меня на балкон, где я, задыхаясь, рухнула на бетон, не в силах даже сказать спасибо.

– Дура, ты хотя бы понимаешь, что делаешь? – Парню, спасшему мне жизнь, на вид было двадцать с небольшим. На нем ничего не было, кроме трусов и ярости на лице.

– Вызывай полицию! – прошептала я и в следующий миг провалилась в туман, который взялся неизвестно откуда.

К тому моменту, когда я пришла в себя, парень успел одеться, а надо мной склонилась его подружка. Они уже отошли от вида меня, визжащей и болтающейся за перилами их балкона. Следует воздать им должное, оба оказались на высоте. Пока не прибыла полиция, они подкармливали меня печеньем и всячески выражали сочувствие. Девушка была похожа на фарфоровую куклу – безупречная кожа, на голове тугие кудряшки.

– Вы хотите сказать, что кто-то выслеживал вас? – В ее круглых глазах читалось искреннее удивление.

Я кивнула.

– Правда, я никогда его не видела. Бог знает, как он выглядит.

– Явно кто-то из знакомых, – с уверенностью заявила она.

– Это почему же?

Она сочувственно посмотрела на меня, как на человека, до которого с трудом доходят азбучные истины.

– Ведь у него был ключ.

Эта мысль дошла не сразу. Конечно же, она права! Кто бы это ни был, дверь он открыл ключом. Но кроме меня, ключи от квартиры имелись лишь у Лолы и Уилла. Шон как-то раз предложил обменяться ключами, однако я, как всегда, забыла заказать дубликат.

Двое полицейских в форме прибыли, когда я доедала вторую шоколадку, пытаясь восстановить уровень сахара в крови.

Оба ужасно напомнили мне статистов из «Чисто английского убийства»[46]: немолодые, уставшие от всего на свете и мечтающие выйти на пенсию, как только им стукнет полтинник. Оба со скептическим видом расположились на черном кожаном диване моего соседа. Возможно, оба считали, что я затеяла этот ночной спектакль лишь для того, чтобы доставить им хлопот. Спустя несколько минут тот, что постарше, извинился и, что-то бормоча в свою рацию, вышел в коридор, чтобы запросить проверку личности. Когда он вернулся назад, вид у него был пристыженный, а передатчик на лацкане что-то лопотал, как плохо обученный попугай. Впрочем, я на него не в обиде.

На его месте я поступила бы точно так же. Моя жизнь буквально на глазах превращалась в дурной сон, и вместе с тем я ощущала прилив адреналина. Наверное, потому, что осталась жива, а не расплющилась о мостовую.

Когда мне наконец разрешили вернуться к себе, полицейские в моей квартире гудели, как рой майских жуков. Один трудился над входной дверью – огромной кистью наносил на замок порошок. Два других ползали по коридору. Бернс прибыл, когда я уже собиралась шугануть их всех и для смелости уже считала про себя до десяти. Пронзительные глазенки на мучнисто-бледном лице старшего инспектора напоминали две черные смородинки.

– Снова вы, Элис, – укоризненно произнес он, точно его подвела любимая ученица. Тем не менее он внимательно выслушал мои объяснения. – Вижу, вы репетируете собственные трюки. Не иначе как готовитесь сняться в следующей серии про Джеймса Бонда.

– А что еще мне оставалось? – запротестовала я.

Бернс озабоченно посмотрел на меня:

– Надеюсь, с вами все в порядке?

Я кивнула, хотя, сказать по правде, мои ладони изрядно саднили. Во время моего приключения стерла их до крови. Просто от шока в первые минуты не почувствовала боли.

– У вашей подруги Лолы, насколько я понимаю, тоже есть ключ?

– Да. Я должна позвонить ей и Ларсу и поставить их в известность.

– Ларсу? – Глазки Бернса резко раскрылись, как створки объектива.

– Ну да. Это бойфренд Лолы.

– А как его фамилия?

– Янсен.

Бернс занес фамилию в свой пухлый блокнот.

– Но это явно не он. Лола познакомилась с ним всего несколько дней назад.

Стоило Бернсу поерзать на месте, как диван простонал, прося пощады.

– Элис, кто-то проник к вам в квартиру, – медленно заговорил Бернс, будто объяснял что-то сложное малому ребенку. – Ключ либо попросили на время, либо украли.

– Ларса можете вычеркнуть сразу. Он слишком уравновешен.

– Кстати, и вы тоже, – хмуро заметил Бернс. – Как по мне, вы чертовски спокойны.

– Это все диссоциация.

– Не понял?

– Люди в сложных ситуациях отстраняются от них. Это позволяет снизить уровень тревожности и, вместо того чтобы впадать в панику, рационально посмотреть на вещи.

Бернс снял очки, и его лицо на какой-то миг обрело фокус. Когда-то этот толстяк был даже очень хорош собой – до того как скулы заплыли жиром.

– Но вам полагается паниковать. Ведь если бы не этот ваш цирковой номер, лежать вам сейчас в каком-нибудь багажнике, а затем обернутой в черный пластик перекочевать на Кроссбоунз.

Я легко представила Бернса в роли отца, пекущегося о чадах до невозможности. Что-то раздуло его отцовские инстинкты.

– А что толку пугаться? Самое главное в таких ситуациях – не терять головы. Что я и делаю.

– Господи! – Бернс даже присвистнул. – Бросайте уже психологию тогда. Вам самое место среди коммандос.

– Спасибо за совет, возьму на вооружение. Итак, что мне делать с ключом? Наверняка придется вызывать слесаря.

– Вы серьезно? – Бернс растерянно заморгал.

– Конечно, серьезно, а как иначе? Как я могу оставаться здесь, пока не поменяют замок? Ведь наш преступник может нагрянуть сюда в любое время.

– Вам вообще нельзя оставаться здесь, – строго произнес Бернс. – С этой минуты вы под защитой полиции.

Я попробовала было упираться, но в конце концов сдалась. Бернс принял решение, и чем больше я сопротивлялась, тем упрямее он становился. Полицейский подождал, пока я соберу вещи, между прочим, с таким лицом, будто вез в тюрьму опасного преступника.

– Кстати, сегодня мы разговаривали с вашим бывшим.

– С Шоном?

– Пару часов промариновали этого субчика в участке, но потом отпустили. Он ведь настоящий джентльмен, не так ли? – Бернс презрительно скривил губы.

– Вас что, оскорбил его шарм?

– Скользкий. За таким глаз да глаз. – На лицо Бернса вернулось маниакальное выражение: глаза округлились, как у ребенка в кондитерской лавке, который пытается одновременно попробовать сразу все сладости.

По непонятной причине я не стала заступаться за Шона. Пока мы были вместе, он казался до такой степени непробиваемым, что меня это даже пугало. Теперь же мне все равно. Я представила его себе другим, каким видела рядом с «Винополисом»: злым, неприятным, с трясущимися руками. Тогда я с трудом узнавала его. Мне хотелось одного – запрыгнуть на велосипед и укатить как можно дальше.

Бернс проследил, как я села на заднее сиденье полицейской машины. Возможно, он опасался, что, пока мы будем ехать, я открою дверь и выскочу. Полицейский в машине не проронил ни слова – наверное, не хотел тратить драгоценную энергию на тот случай, если я что-нибудь этакое выкину по дороге. К моменту когда он проводил меня вверх по ступенькам огромного отеля в Бэнксайде под названием «Ридженси», уже начинало светать.

Полицейский снял для меня номер на вымышленное имя, и я была вынуждена закусить губу, чтобы не рассмеяться. Возможно, причиной тому стало сочетание шока, голода и растерянности, но для меня ни одно из событий этого дня не имело отношения к реальности. В бар с Альваресом я ходила, казалось, уже много лет назад. Я слишком устала и не стала протестовать по поводу лифта на пятый этаж.

Но стоило шагнуть в кабину, как сейчас же началась паника. К счастью, лифт буквально взлетел наверх, но я все равно на всякий случай закрыла глаза. Как только мы вошли в номер, полицейский расположился на диване и принялся щелкать пультом, исследуя программы спутниковых каналов на плоском телеэкране. Он явно был доволен жизнью. Сидеть перед теликом наверняка куда приятней, чем холодной ночью патрулировать темные улицы, высматривая потенциальных хулиганов.

Я бросилась в спальню и замкнула за собой дверь. Сделала это на автопилоте, но после того, что случилось вечером, ни за что бы не уснула в комнате, на двери которой нет замка. Тем временем Лондон уже просыпался, словно ничего не случилось. На востоке, над Кэнери-Уорф, небо начало светлеть. С расстояния тонкие, как могильные камни, небоскребы новомодного делового квартала казались оптическим обманом.

В просветах между крышами маячил купол собора Святого Павла. Интересно, какой совет дал бы мне сэр Кристофер Рен[47]? Скорее всего, никакого. Он даже не взглянул бы на меня, не поднял бы головы от рабочего стола. Ведь ему нужно было бы завершить очередной чертеж: он не покладая рук трудился двадцать четыре часа в сутки. Я послала Лоле сообщение, дрожащими руками задернула шторы и второй раз за ночь легла в постель.

Полицейская охрана в понимании Бернса не предполагала никакого уединения – и при этом постоянное сидение взаперти. Утром состоялась смена караула. Усталого ночного дежурного сменила бодрая молодая женщина с внешностью эльфа. Блондинка ростом ниже меня, с изящным личиком и короткой стрижкой. Стоило ей открыть рот, я всякий раз удивлялась. Потому что выражалась моя миниатюрная надзирательница с сочным пролетарским выговором.

Звали ее Энджи, она тенью ходила вверх-вниз за мной по лестницам и не жаловалась. В любой другой день я вела бы себя с ней подушевнее, но всего пара часов сна и немалый груз тревог и опасений не располагали к веселью.

– Не пользуетесь лифтом? – жизнерадостно спросила она.

– Нет, если есть лестницы.

– А Лондонского глаза[48] боитесь?

Энджи продолжала трещать, изливая на меня потоки информации подобно неисправному крану. Когда мы дошли до первого этажа, я уже знала, что у ее отца прострел в пояснице, мать хотела бы жить на Кипре, и вообще, если хочешь иметь детей, не ходи работать в полицию.

Ей явно хотелось позавтракать вместе со мной, но я сказала, что у меня назначена встреча. Энджи остолбенела. Скорее всего, чтобы не прерывать своих словесных излияний от рассвета до заката, она всякий раз, садясь за еду, отлавливала себе нового собеседника.

Обеденный зал в отеле был преогромный. Лично мне он напоминал авиационный ангар, которому попытались придать более-менее жилой вид, развесив по стенам сомнительного качества живописные полотна. Завтрак томился в ожидании на горячих плитках, иссушаясь с каждой минутой, но я слишком проголодалась, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

Наложив полную тарелку, я направилась к столику у стены. Энджи вертелась в нескольких метрах от меня, без умолку треща по мобильнику. Спустя пятнадцать минут в зал стремительно вошла Лола. Ее рыжие прерафаэлитские кудри разлетались во все стороны.

– Извини, Эл, я опоздала, – она повисла у меня на шее. – Легавые сцапали Ларса и теперь терзают его в участке. Этот гребаный детектив выдернул нас из постели в семь утра.

– Какой именно?

– Ну, сама знаешь, такой громила с огромным обручальным кольцом на пальце.

– Альварес, – сказала я. Затем надкусила тост и постаралась не смотреть ей в глаза.

Лола наклонилась над столом, словно собралась поделиться со мной государственной тайной.

– Не знаю, может, для иных баб он дар божий, но по мне – полное дерьмо. Он несколько часов мариновал Ларса. Образцы ДНК, звонки в Швецию, всего даже не упомнишь. – Ее нижняя губа дрогнула. – Какой-то кошмар. У меня сегодня прослушивание, а они даже не разрешили мне взять из квартиры одежду.

Я с трудом подавила улыбку. Точно такой Лола была и в школе: вся доброта и эгоизм одновременно, без каких-либо оттенков. В ее глазах упустить шанс и не пробиться в шоу-бизнес куда страшнее, чем появление психопата в квартире посреди ночи. Страшнее даже того, что ее собственного бойфренда могут отправить за решетку.

– Ты видела Уилла? – спросила я.

Лицо Лолы мгновенно изменилось, точно кто-то нажал на кнопочку и вернул ее на землю.

– Кажется, дела плохи, Эл. Он только и делает, что несет всякую околесицу про небеса и ад. По-моему, у него окончательно съехала крыша.

– Да, несколько месяцев ему придется нелегко, – тихо согласилась я.

– Точно. Гребаные полицейские наехали и на него тоже.

Я потихоньку начала выходить из себя.

– А что им, по-твоему, делать? Такая у них работа – задавать вопросы. Они ведь не ради забавы это делают, – огрызнулась я.

Ее губы опять задрожали – верный признак того, что в любую секунду она разревется.

– Посиди здесь, Ло, пойду принесу кофе, – предложила я.

Когда вернулась, самообладание уже вернулось к ней, а двойной эспрессо и вообще моментально поднял настроение. С той же бешеной скоростью, с какой она влетела сюда, Лола бросилась на поиски кого-нибудь из знакомых, кто одолжил бы ей для прослушивания приличные шмотки. На время все остальное было забыто, главное – приблизить осуществление своей мечты о сцене.

На этот раз дорога по лестнице вверх в номер прошла спокойнее, чем спуск вниз. Энджи по-прежнему пыталась трещать без умолку, но к третьему этажу ей уже не хватало дыхания. Когда же мы подошли к двери номера, ей, чтобы прийти в себя, потребовалась чашка чаю.

Хотя окна в номере огромные, от пола до потолка, там стояла духота. Система вентиляции почти не помогала, разве что перегоняла затхлый воздух из комнаты в комнату. Я тотчас же улеглась в постель, лишь бы не слушать матримониальные планы Энджи. По ее словам, подружки невесты выбрали темно-синий атлас и теперь приценивались к прокату «Роллс-Ройса». За окном голубиное семейство любовалось видом собора Святого Павла и улицы Бишопсгейт, все, как один, такие же толстые и довольные, как старушки на автобусной остановке. Похоже, им нравилось проводить весь день в безделье, сидя на карнизе, зато я начинала потихоньку сходить с ума. Меня так и подмывало наплевать на все правила и сделать ноги из отеля.

Буквально за одну ночь я проделала путь от полной независимости к необходимости объяснять каждый шаг. Теперь не имела права одна выйти из отеля, чтобы купить газету, – меня непременно должен кто-то сопровождать. Я как раз разрабатывала план бегства, когда зазвонил мобильник.

– Говорит констебль Мидс, доктор Квентин. Я ваш шофер на сегодняшний день.

Совершенно позабыла обещание, которое выжал из меня Бернс, однако теперь эта идея мне даже нравилась.

Все, что угодно, лишь бы не сидеть в четырех стенах весь день, маясь бездельем. Констебль Мидс оказался тем самым розовощеким херувимом, который доставил меня домой из участка после того, как я обнаружила тело Сюзанны Уилкс.

Он, как и в первый раз, был немногословен. Его форма была размера на два больше, чем требовалось, словно он собрался на школьный маскарад. Но, по крайней мере, я смогла хотя бы на часик вырваться. Уж лучше смотреть, как мимо мелькают городские улицы, чем тупо сидеть весь день взаперти.

Мы катили по Лондонскому мосту, когда мне позвонил Альварес.

– Извини, не могу с тобой разговаривать, – бросила в трубку. – Лола говорит, ты грубо наехал на ее приятеля.

– Я? Наехал? – В его голосе слышалось искреннее удивление. – Мог бы выкрутить лампочку в камере и морить его голодом, но я этого не сделал.

– Я так и подумала.

– Ты почему не позвонила мне вчера вечером? – В телефонной трубке его голос звучал иначе – глубже и гортаннее, будто он в любой миг был готов перейти на испанский.

– Не поверишь, но я была занята. Пыталась остаться в живых.

На том конце послышался громкий выдох.

– Я так и знал, что мне следовало взять тебя к себе.

– Считай, что ты упустил свой шанс.

– Ничего, еще будут другие. – Его голос звучал с уверенностью, будто других логических доводов просто не существует. – Послушай, Элис. Я хотел бы знать лишь одну вещь: где твой брат хранит ключи от квартиры?

Я на мгновенье задумалась. Мы как раз катили мимо толп родителей, ведущих детишек в Клиссолд-Парк, то и дело одергивая и приструнивая их.

– Обычно в кармане. Не думаю, что у него имеется много мест, где он мог бы их спрятать. А в чем дело?

– Кто-то вчера принес сумку. Ее нашли в кустах, рядом с тем местом, где обнаружили его самого.

Сердце екнуло в груди.

– Серая, брезентовая, с его именем на подкладке?

– Она самая. А самое главное, Элис, – мы нашли в ней оружие.

У меня перехватило дыхание.

– Пружинный нож с серебряной ручкой?

– Так ты знала? – Альварес негромко выругался. – Кто, если он в своем уме, позволит больному человеку – а твой брат, несомненно, больной человек – расхаживать с ножом?

– Что мне оставалось? Я пыталась отобрать у него нож, но он вновь вырвал его у меня.

– Чушь, – буркнул Альварес. – Ты была слишком напугана, чтобы довести все до конца.

Ответа на эти слова у меня не нашлось, и я отключила телефон.

Машина ехала на север через пригороды, мимо бесконечных рядов одинаковых муниципальных домов. Альварес попал в самую точку. Страх не позволил мне помочь Уиллу. Сколько раз я договаривалась с врачами и пыталась заставить его лечь в больницу. Уговаривала, пыталась заманить обманом, сулила подарки и деньги. Наверное, мне следовало проявить твердость. Но и он мог сорваться просто так, без всякой провокации с моей стороны. Иногда он не мог совладать с собой, начинал колотить кулаками в стену и обзывать меня самыми грязными словами. Эти отголоски былого поведения моего отца вселяли в меня ужас. Наше детство стало чем-то вроде тренировочного лагеря новобранцев.

Сколько раз Уилл сжимался в комок в гостиной, глядя, как наш отец теряет над собой контроль. В состоянии опьянения он впадал в ярость безо всякой причины, причем мгновенно. Уилл же был нужен ему для того, чтобы брат понял, какое удовольствие получает он сам, измываясь надо мной и матерью. Я потерла виски, стараясь отогнать от себя тяжкие мысли. В конце концов, был ли он в этом виноват? Разве мог противостоять взрослому мужчине двенадцатилетний мальчишка? И все равно мне трудно понять, почему он ни разу не попытался это сделать.

Как только мы выехали на автостраду А1, пригороды исчезли. Мой мозг ухватился за возможность восполнить дефицит сна, и когда я проснулась, услышала, как Мидс объявил, что мы уже почти доехали до места. Я выглянула в окно. Рэмптон почти не изменился с тех пор, как я была здесь три года назад, когда брала интервью у команды психиатров об их методах лечения агрессии буйных пациентов.

С подъездной дороги больничный городок больше напоминал лагерь отдыха, нежели психиатрическую клинику: невысокие здания, разбросанные посреди зеленого поля. Зато въездные ворота скорее напоминали «Чекпойнт Чарли»[49]. В конечном итоге нас пропустили внутрь, и мы въехали на территорию больницы.

Когда это место только построили, весь персонал жил здесь же, на территории больничного комплекса, и каждое утро врачи и сестры по зеленому полю шли от своих симпатичных домиков на работу в психушку. Управляющий их избаловал: для них построили бассейн, танцзал, теннисные корты. Разорились даже на открытую площадку для боулинга. Пациентов держали в палатах с обитыми ватными матами стенами и почти не выпускали на улицу.

Лечения никакого не было – не считая допамина, лития и электрошока. В семидесятые больничку едва не прикрыли: инспекторы сочли условия содержания пациентов варварскими. Более того, они добились, чтобы персонал лишили всех льгот. Даже засыпали бассейн, превратив его в сад, за которым ухаживали пациенты.

Когда Мидс вылез из машины, он напомнил мне испуганного мальчика из церковного хора. Он будто опасался, что сейчас откуда ни возьмись выбежит санитар и, выкрутив руки, наденет на него смирительную рубашку.

– Что это за место? – спросил он.

– Нечто среднее между тюрьмой и больницей. Здесь есть и мужчины, и женщины. Некоторые из них представляют опасность для общества и содержатся здесь на основании закона о психическом здоровье.

– Прекрасно! – Глаза его удивленно расширились. – То есть тот парень у них? Ну, что убил двух маленьких девочек?

– Иэн Хантли? Нет, его перевели в Уэйкфилдскую тюрьму. Сейчас он разжирел и дымит, как паровоз. Наверное, решил заработать рак легких.

– Так ему и надо, – пробормотал Мидс. – А еще кто?

– Какое-то время здесь находился самый опасный человек страны. Чарльз Бронсон[50]. А еще Беверли Эллит. Таблоиды прозвали ее ангелом смерти.

– Это почему? – Полицейский-херувим цеплялся за каждое мое слово. Кто знает, вдруг он каждый вечер спешит с работы домой, чтобы «проглотить» очередной журнальчик, печатающий уголовную хронику?

– Беверли Эллит была симпатичная блондинка-медсестра и убила четверых своих пациентов. Она пыталась отправить на тот свет еще нескольких, но ее записали на видео.

У Мидса от удивления отвисла челюсть.

– Разве не опасно держать сразу столько психов в одном месте?

– Да нет. Здесь на каждого пациента приходится по четыре человека персонала, и при необходимости кто-то всегда придет на помощь. За все эти годы здесь не было ни одного ЧП.

Несмотря на все мои заверения, Мидс явно не торопился войти внутрь. Он весь побледнел и как рыба хватал ртом воздух. Мне часто доводилось видеть такую реакцию. Людям страшно соприкоснуться с безумием, будто оно заразно или один его вид может сказаться на их здоровье. Мидс двинулся по коридору, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы, не дай бог, в поле зрения не попал сумасшедший.

На первый взгляд психушка выглядела как обыкновенная больница – безликие светлые стены, безвкусные шторы на окнах. Единственное отличие заключалось в том, что окна были наглухо запечатаны, а стеклянные двери сами со щелчком закрывались у нас за спиной. Я тоже ощутила прилив адреналина в крови. Если вдруг все замки разом заклинит, отсюда никому не выбраться.

Мы дошли до двери с небольшим стеклянным оконцем. Мэри Бенсон с кем-то беседовала. Сегодня она выглядела иначе, чем в прошлый раз, я бы даже сказала, помолодевшей. Губы растянуты в коронной щербатой улыбке. Более того, она не сходила с ее лица в течение нескольких минут.

Похоже, мужчина прилагал все усилия к тому, чтобы ее развлечь. Всякий раз, когда она говорила, он внимательно ее слушал, затем записывал. В конце концов он встал, чтобы уйти, и Мэри тотчас же поникла. Я затруднялась определить, кто он такой, но джинсы и вельветовый пиджак – не слишком привычный наряд для психиатра. Мужчина остановился в коридоре и с улыбкой протянул мне для рукопожатия руку.

– Мэри уже ждет вас, – сказал он. – Мое имя Гарет. Я обучаю ее писательскому мастерству.

Он прислонился к стене, точно собираясь проболтать целый день. Слава богу, с нами нет Лолы: вот кто тотчас положил бы на него глаз. Гарет высок и широк в плечах. Его лицо постоянно меняло выражение – от полного восторга до глубин скорби – в доли секунды. Глаза голубые, почти васильковые – в детстве мечтала иметь как раз такие.

– Наверное, это жутко увлекательно, – заметила я.

Гарет рассмеялся:

– Можно сказать и так. Хотя и стоит немалых трудов. Большую часть времени мы работаем один на один.

– А что, собственно, она пишет?

Гарет еще сильнее прижал к груди свой блокнот.

– В этом году стихи, но в прошлом она обычно работала над рассказами.

– И вы помогаете ей сделать их лучше?

– Обычно она точно знает, что хочет сказать. Я записываю ее слова, а потом их читаю, пока ей не понравится. Уверен, она будет рада, если вы посмотрите кое-что из ее трудов, – произнес Гарет.

Скажу честно, мне трудно представить плоды фантазии Мэри Бенсон. Но в одном я уверена: ее рассказы вряд ли сгодятся в качестве вечернего чтения для детей.

Заметив мою растерянность, Гарет улыбнулся:

– Мне пора. Меня ждет очередной ученик.

С этими словами он порылся в кармане и протянул визитку. Я же задалась вопросом, как можно днями проводить время с самыми агрессивными, самыми непредсказуемыми типами во всей Британии и внешне оставаться таким спокойным. Взглянула на карточку. Простыми зелеными буквами на ней было написано: «Гарет Райт-Филипс. Развитие творческих способностей».

– Напишите мне на электронную почту. Сообщите, как вам понравились ее стихи, – сказал он и с самодовольным видом зашагал прочь. Я посмотрела ему вслед.

Мидс усмехнулся моему умению вытягивать информацию.

– Вы со мной? – спросила я.

– Спасибо, постою здесь, – ответил он, отрицательно покачав головой.

Мэри Бенсон пребывала в приподнятом настроении.

– Рада вас видеть, доктор Квентин. Последний раз мы здорово поболтали. В последние дни ко мне зачастили гости. Но где сержант Альварес?

– Боюсь, что сегодня он занят.

– Жаль. Но ничего, думаю, он еще придет проведать меня.

Интересно, с чего это Мэри так уверена, что Альварес захочет ее видеть? Поджидала, видно, его, а не меня. Не знаю, в чем причина, но ее общество всегда вселяло в меня беспокойство. Может, дело в ее неподвижности? Мэри Бенсон была полной противоположностью вертлявым непоседам. Она будто задалась целью не растратить ни капли энергии и в течение нескольких минут подряд могла сидеть не пошелохнувшись. Лишь стреляла глазами в разные стороны, что-то выискивая.

– Мне кажется, если бы вы захотели, Мэри, вы могли бы открыть многое, – прокомментировала я.

Ее лицо на миг осветилось улыбкой, внутри нее словно вспыхнула лампочка. В молодости она наверняка была красавицей.

– Отсюда особо не пооткрываешь.

– О чем вы сегодня писали? – поинтересовалась я.

Улыбка снова погасла.

– Так, стихи. Скорее всего, не слишком хорошие.

Я попыталась представить Мэри декламирующей перед публикой. Думаю, ее хриплый голос заядлой курильщицы собрал бы немало желающих их послушать.

– Но ведь вам нравится работать с Гаретом?

– Он просто чудо. – На миг ее лицо расслабилось. – Такой душевный. С ним можно проговорить весь день.

Из ее слов я сделала вывод, что о своем преподавателе изящной словесности она готова рассказывать часами.

– Послушайте, Мэри. Вы сказали, что хотите, чтобы я навестила вас. О чем вы хотели со мной поговорить?

– Сами знаете, – застенчиво улыбнулась она.

Пожалуй, зря я не изобрела парочку историй о кровавых убийствах – просто для того, чтобы увидеть ее реакцию. Кто знает, вдруг непробиваемая маска соскользнула бы и ей не удалось бы спрятать свой восторг.

– Я не в курсе, как движется расследование. Но на этой неделе виделась с мужем Сюзанны Уилкс. Вы ведь знали Сюзанну? В последние года два она каждую неделю приходила к вам в хостел.

– Ужасно, не правда ли? – произнесла Мэри. – Я слышала про это в новостях. Он наверняка весь извелся от горя.

Я подавила улыбку. Психопаты – народ ушлый. Они вырабатывают в себе умение реагировать правильно, пока не научатся симулировать любую эмоцию – горе, сочувствие, стыд. У большинства из них потрясающе богатый репертуар.

– И Сюзанна – связующее звено между нами. Вы и Рэй знали ее, а ее тело было брошено на улице рядом с моей квартирой.

– Она не единственное звено, – Мэри посмотрела мне прямо в глаза, будто вновь обрела способность видеть. – Кое-кто другой гораздо ближе.

– Неужели?

– Вы скоро сами все поймете.

– Почему бы вам не сказать это прямо сейчас?

– Но ведь тогда вы не вернетесь сюда и больше меня не проведаете? – Мэри подергала ресницами, а затем отвернулась. – Бедняжка Сюзанна, – проворковала она.

Будь мои глаза закрыты, я бы ей поверила. Голос был полон сочувствия. И лишь выражение лица выдавало с головой. И я задумалась: способно ли вообще это создание на человеческие чувства?

Проснувшись на следующее утро, я никак не могла выбросить из головы улыбку Мэри Бенсон. По ту сторону окна Лондон выглядел безумно соблазнительным. На часах всего несколько минут седьмого, но рабочий день уже начался. По улице в направлении вокзала Ватерлоо спешили десятки людей.

Уборщицы, почтальоны, машинисты метро, которым предстоит провести последующие девять часов в повседневных трудах. В этот момент я была готова поменяться местами с любым из них.

Оконная рама была герметичной, никакого сквозняка. Примыкающая к спальне ванная тускло освещалась и не имела окон. Набрав полную грудь воздуха, я заставила себя встать под крошечный душ.

К тому времени, когда закрыла кран, последний воздух заместился паром. Я схватилась за дверную ручку, но та и не думала поворачиваться. Надавила плечом. Дверь заскрежетала, но осталась на месте. Сердце заколотилось о ребра как бешеное. Интересно, сколько выдержу в условиях кислородного голодания? В конце концов мои усилия принесли плоды – защелка выскочила, дверь распахнулась, и я буквально вывалилась наружу, жадно хватая ртом воздух. Меня моментально охватило до боли знакомое чувство стыда за то, что я в очередной раз позорно поддалась своим страхам. Будь на мне туфли, я наверняка исступленно колотила бы в стену каблуками, вымещая гнев на ни в чем не повинной краске.

Когда я открыла дверь, Энджи уже ждала, устроившись на диване с кружкой кофе. Я сделала вид, что рада ее видеть, хотя мой энтузиазм испарился довольно быстро. Пока мы завтракали, над головой струился поток ее сознания. Я даже задумалась: может, стоит изменить правилам и тоже начать трещать без умолку? Если мы обе будем изливать словесный поток, вдруг тогда она заткнется и мы обе погрузимся в молчание?

– Мне нужно позвонить, – сказала я.

Голос медсестры, поднявшей трубку на том конце линии, звучал отстраненно, почти враждебно. Я спросила, как там Уилл. В ответ услышала шелест страниц, пока моя собеседница читала его историю болезни. Нет, ему не хуже, но и не лучше по сравнению с предыдущим днем, пояснила она. Седативные препараты почти не действуют. Другие пациенты жалуются на то, что он постоянно шумит, но он, похоже, не в состоянии себя контролировать.

– Может, стоит вколоть больше обезболивающих? – предложила я.

Ответом стало возмущенное молчание. В конце концов сестра холодно предупредила меня, чтобы я не навещала его хотя бы в течение часа, потому что они только что сумели уложить его спать.

Когда вернулась, Энджи поглощала очередную горку тостов. Одному богу известно, как ей удавалось при этом оставаться такой тощей, ведь она явно не ходила ни в какой спортзал.

Похоже, с пищей у нее те же нездоровые отношения, что и с речью. Оральная фиксация, сказал бы Фрейд. Она счастлива лишь тогда, когда рот ее чем-то забит, будь то слова, булка или кофе.

– Все в порядке? – спросила она.

– Ему чуть лучше.

– Да? – Ее внимание уже сосредоточилось на очередном ломтике хлеба, густо намазанном маслом и джемом.

– Когда будете готовы, мне нужно съездить в больницу, проведать брата.

– Боюсь, не получится. Мы должны оставаться здесь до одиннадцати. – С этими словами Энджи запихнула в рот хрустящую корочку и принялась энергично жевать. – Только что позвонили из участка.

Я заставила себя сделать глубокий вздох.

– Но я должна его навестить! Ведь он болен!

– Можно позже, – Энджи виновато пожала плечами.

Я встала и направилась к двери.

– В таком случае, пока мы ждем, я быстро туда сбегаю.

– Не вздумайте! – неожиданно ощерилась Энджи. Ее лицо изменилось до неузнаваемости. Только что это была милая школьница, а в следующий миг – разъяренный ротвейлер. – Давайте начистоту, Элис. Моя работа – следить за тем, чтобы с вами ничего не случилось. Куда вы, туда и я. Вы меня поняли? – Ее лицо полыхнуло яростью.

– Да. Но и я тоже кое-что вам скажу. Если в ближайшие минуты не выйду на воздух, то за себя не ручаюсь. Предупреждаю заранее.

– Мы что-нибудь придумаем, – пробормотала моя надзирательница. – Если вам так хочется побегать, почему бы не принести мне еще бекону. Двух ломтиков хватит.

После завтрака Энджи, что-то бормоча себе под нос, потащила меня вниз, на первый этаж. Там, в спортзале отеля, возле окна выстроился ряд беговых дорожек-тренажеров. Судя по всему, стекло было зеркальным, потому что пешеходы на той его стороне то и дело останавливались, чтобы поправить прическу или полюбоваться собой.

Было приятно слышать жужжание механизма и звук шагов на узкой дорожке. Что еще приятнее – я была предоставлена сама себе, если не считать Энджи и дежурного тренера, который составил ей компанию, пока я пыталась вместе с потом изгнать все напасти последних нескольких дней. По другую сторону окна мимо меня по делам спешили самые разные типажи.

У продавца скандальной газетенки на перекрестке дела явно шли неважнецки. Люди равнодушно проходили мимо. Дальше мимо окна проковыляла старушка, такая согбенная, что казалось, будто она внимательно присматривается к каждому своем шагу. Между домами то там, то здесь виднелась Темза. Ее поверхность тускло отливала оловом, которое так и хотелось начистить до блеска.

Когда к гостинице подъехала машина Бернса, по моей спине уже ручьем стекал пот. Бернс поставил машину на двойной желтой линии и, поморщившись, выбрался наружу. У него явно не все в порядке с суставами. Такого постоянного напряжения не выдержат никакие хрящи. Я нажала на кнопку, и дорожка, содрогнувшись, застыла на месте. Энджи, не переставая болтать с новым знакомым, проследила глазами, когда я прошла мимо. В раздевалке я сунула голову под кран и пустила на затылок струю холодной воды.

Бернс уже ждал нас в холле. Не выпуская меня из поля зрения, Энджи подошла к стенду с журналами, хотя Бернс сказал ей, что она может сделать перерыв.

– Эта особа липучая, как суперклей, – простонала я.

– Одна из наших лучших сотрудниц, – кивнул Бернс. – С ней вам ничего не грозит. Она была лучшей на своем курсе.

– Представляю, – я попыталась изобразить восхищение. – Итак, что там у вас нового?

– Мы получили кое-какие свежие данные от судмедэкспертов, – ответил Бернс и покрутил болтающуюся пуговицу на своей белой рубашке.

– Живо выкладывайте, Дон.

– Боюсь, вам они не понравятся. – Бернс набрал полную грудь воздуха, будто собрался нырнуть на глубину. – Получены результаты из фургона вашего брата. Похоже, он все же к этому причастен.

Я растерянно заморгала:

– Вздор!

Бернс посмотрел на свои начищенные черные ботинки.

– В его микроавтобусе улик пруд пруди, Элис. Одеяло с налипшими волосами, чешуйки кожи обеих девушек. Веревка, которой была связана Сюзанна Уилкс.

– То есть у вас уже нет сомнений. Свои выводы вы сделали.

– Нет, конечно. – Бернс пухлым указательным пальцем поправил на переносице очки. За толстыми стеклами глаза его казались пронзительными точками. – С другой стороны, я не могу оставить улики без внимания. А их на данный момент привалило выше крыши.

– Например?

– Мы поговорили с людьми, в том числе с вашей подругой Лолой. По ее словам, она не верит, что ваш брат мог измениться. – Бернс полистал записную книжку и спокойным голосом зачитал предложение: – «Он то вполне нормальный, то становится невменяемым. Никогда не знаешь, чего от него ожидать».

Честное слово, я была готова врезать ему за эти слова.

– Но ведь это вырвано из контекста! Кому как не Лоле знать, что Уилл мухи не обидит.

Бернс пристально посмотрел на меня:

– Если он такой лапочка, то почему носит при себе нож, которым в два счета может покромсать вас на стейки?

– Послушайте, Дон. Здесь явно что-то не так. Или вы хотите сказать мне, что это Уилл посылал мне письма? Что он в тот день накачался черт знает чем и ему снесло крышу? Даже вздумай он сделать что-то такое, ему бы просто не хватило пороху.

– Я же сказал вам, что у них там наверняка целая банда. Уж в чем в чем, а в этом сомнений нет. Может, он с ними поругался и они решили отомстить ему?

Старший инспектор поджал губы, словно ему нечего было добавить к сказанному.

– И теперь все это дерьмо взвалят на Уилла? Что он сам говорит по этому поводу?

– Мы пока его не допрашивали, – виновато признался Бернс. – В больнице говорят, что придется подождать, пока он окончательно не придет в себя.

– В таком случае ждать вам придется хренову тучу времени. Он сам на себя не похож вот уже восемь лет. Какой-то мерзавец сбросил его с крыши, а вам это, выходит, до лампочки?

– Знаю, такое трудно принять, – Бернс сочувственно смотрел на меня. – Мы подержим вас здесь, пока не убедимся, что вам ничего не угрожает. Так что не переживайте.

Не успела я возразить, как Бернс сгреб пиджак и блокнот и вернул себя в вертикальное положение. Прежде чем я открыла рот, чтобы высказать ему все, что думаю по этому поводу, он уже вышел на улицу.

Энджи подозрительно притихла, когда вела меня назад в номер. Мы проходили мимо стенда с журналами, когда что-то привлекло мое внимание. С первой страницы «Саутварк газетт» на меня смотрело знакомое лицо. Фото было сделано несколько лет назад, еще до того, как наркотики и алкоголь сделали свое черное дело, но это явно была она. На лице все та же доверчивая улыбка, все та же темная челка почти до самых глаз. Невозможно отрицать, что картинка на обложке журнала – это черно-белая версия Мишель. Той самой проститутки, которой я дала денег, чтобы она отправилась домой.

Заголовок отнюдь не блистал оригинальностью – «НОВОЕ НАПАДЕНИЕ САУТВАРКСКОГО ПОТРОШИТЕЛЯ?»

Газетенка пыталась выжать из этой истории максимум пафоса. «Мишель Йейтс, 27 лет, в последний раз видели в Саутварке в пятницу вечером, когда она садилась в машину рядом с клубом «Ангел». С тех пор никто из друзей и знакомых о ней не слышал. Ее мать Лесли утверждает, что недавно Мишель резко изменила образ жизни и даже записалась на программу реабилитации и лечения от наркотиков, чтобы потом восстановить права на свою шестилетнюю дочь Лиану».

Не дочитав заметку до конца, я бросила газету на кофейный столик. Энджи через мое плечо посмотрела на фото.

– Такая молоденькая, да? – проворковала она. – Бедняжка.

Я еле сдержалась, чтобы не послать эту прилипалу куда подальше с ее сочувствием. Потерла глаза, но так и не смогла отогнать от себя образ Мишель, как она одна в темноте царапает ногтями кирпичную стену. Этот мерзавец наверняка схватил ее в пятницу вечером, сразу после того, как я дала ей денег. Может, он видел нас вместе, когда мы сидели на стене. При этой мысли у меня свело живот.

Половина одиннадцатого утра. Если убийца все еще удерживает ее, то она наверняка уже еле дышит. У него двое суток, чтобы выгравировать на ее коже свои любимые символы. Но звонить Бернсу, чтобы сообщить ему, что его версия развалилась, бесполезно. Пусть Уилл и лежал в больнице, пока пропадали новые женщины, у полиции все равно имелась масса способов доказать, что он к этому как-то причастен.

Энджи не торопилась выполнить мою просьбу, пока я не сказала ей, что приказ поступил от самого Бернса. Тогда она щелкнула каблуками и тотчас пришла в движение, испугавшись, видно, что упустит шанс повышения по службе. Дорога до больницы заняла всего десять минут, небо над головой грозило в любую минуту разразиться снегопадом. Рядом с нами на светофоре остановилось с десяток мотоциклистов, все, как один, затянутые в яркие лайкровые костюмы.

Меня никогда не переставало удивлять упрямство лондонских байкеров. Каждый год они десятками гибнут на улицах и все равно в любую погоду с ревом носятся на своих железных монстрах.

Когда мы прибыли в больницу, этаж, где лежал Уилл, встретил нас тишиной. Рядом с дверью в его палату дежурили двое полицейских, будто он в любую минуту мог вскочить с койки и броситься наутек. Не иначе как Лола уже приходила проведать его. На тумбочке рядом с кроватью стоял пакет с персиками и открытка с требованием, чтобы он немедленно выздоравливал. Подпись Лолы украшал ряд сердечек и поцелуйчиков.

Я потрогала его лоб. Кожа горячая и липкая. Пока что Уилл не заметил моего присутствия. Взгляд был устремлен на закрытое окно, будто он пытался сосчитать облака. Я присела на край постели и попыталась взять его за руку. Но обе они в постоянном движении, как мотыльки порхают от груди к лицу. Может, палата полна мух, которые видны только ему? Вены на шее напоминали толстые веревки. Он негромко разговаривал сам с собой, как актер, впервые читающий новую роль.

– Уилл, ты слышишь меня?

Брат продолжал что-то бормотать. С тех пор как я видела его в последний раз, он перенесся куда-то далеко-далеко. Даже закричи я во всю мощь легких, он вряд ли услышал бы. Одно хорошо – металлическая рама в ногах крепко удерживала его на кровати. Я испуганно прикрыла рот руками. В таком состоянии не слишком-то уснешь. В карточке принимаемых препаратов на спинке кровати значились регулярные дозы седативного нембутала и эксодола для снятия болевого синдрома. Теперь понятно, почему он дергается. Но никакие болеутоляющие и седативные препараты не помогут. У него ломка. Когда он пришел в себя, ему засветили две недели сущего ада.

Откуда-то появился Шон. Незамеченным прошмыгнул мимо радара Энджи, поскольку облачен в белый халат. Сама Энджи сплетничала в коридоре с каким-то интерном так увлеченно, будто от этого зависела ее жизнь.

– Ему уже лучше, – тихо заметил Шон.

Я не сводила глаз с лица брата. Его выражение менялось постоянно. Уилл то улыбался, то строил гримасы: казалось, его снова и снова заставляли смотреть фильм ужасов.

– Я бы так не сказала.

– Тебе, конечно, все видится иначе, – ответил Шон и встал рядом со мной. Его рука почти касалась моего плеча. – Ты в курсе, что твои друзья-полицейские допрашивали меня? Пытались вытянуть самые кровавые детали наших отношений.

Этот наглец, как назло, по-прежнему хорош собой – этакий герой волшебной сказки, который спасает принцесс. Когда он наклонился и поцеловал меня, я все еще пребывала в шоке и не сразу оттолкнула его. Но было в его прикосновении нечто пугающее. Нечто нарочитое, будто он спланировал его заранее. Пальцы, сжимавшие мне запястье, холодны как лед.

– Шон, прекрати! – резко сказала я и выдернула руку. На его лице возникла растерянность. Возможно, он не привык, чтобы его отталкивали, и это ощущение для него в новинку.

– Это ты виновата, Элис. Я не могу думать ни о чем другом. – Он впился в меня своими синими глазами. – В голове у меня сейчас полный разброд и разгром.

Я не знала, что на это ответить.

– Извини, что тебя донимает полиция, – сказала я и вновь переключила внимание на Уилла. – Но для меня сейчас самое главное – он.

– Почему ты не хочешь, чтобы я тебе помог? – Шон продолжал говорить, но теперь отвернулся от меня куда-то в сторону. В следующую минуту за ним захлопнулась дверь.

Этот звук на мгновение вырвал Уилла из его призрачного мира. Его взгляд даже обрел фокус, словно кто-то подкрутил объектив подзорной трубы.

– Эл, ты их видишь? – прошептал он.

– Кого?

– Они там, снаружи, – он теперь улыбался и показывал на окно. – Их там несколько десятков.

Я тоже посмотрела в ту сторону. Там ничего не было, кроме стены морга и полоски серого зимнего неба. Я легонько похлопала его по руке:

– Все хорошо. Тебе не о чем беспокоиться.

Его зрачки расширились.

– Ангелы вернулись, Эл! Открой окно.

– Я не хочу, чтобы ты простудился.

– Впусти их! – Его голос сорвался на крик. Я слегка опустила стекло, буквально на несколько сантиметров, и мне в лицо тотчас дохнуло сквозняком. – Шире!

Тело Уилла напряглось и подалось навстречу чистому морозному воздуху. Выражение его лица тоже изменилось. Пожалуй, самое подходящее слово тут – экстаз. Он раскинул руки, приготовившись взлететь. Слезы застилали мне глаза. На мое счастье, рядом с кроватью оказалась коробка с бумажными носовыми платками, так что мне было чем вытереть заплаканное лицо. Затем я встала и, не оборачиваясь, шагнула к двери.

За годы я имела дело не с одной сотней пациентов, страдающих самыми разными иллюзиями. Так, например, один мужчина считал, что он Джон Леннон, а одна девушка вбила себе в голову, что она страшная уродина и люди на улице разбегаются, увидев ее. Пенсионер, проснувшись как-то утром, не узнал собственной жены – ее место якобы заняла другая женщина. Увы, одно дело – посторонние люди, и совсем другое – близкий человек. Все равно что навсегда потерять его, похоронить заживо и не иметь повода оплакать.

Бернс ждал меня в коридоре. Он даже не пытался встать на ноги – приберегал энергию для чего-то более важного. Из-за двери донеслись завывания Уилла. Сначала тонкий, похожий на флейту звук, который затем перешел в самый настоящий вой. По всей видимости, до него дошло, что ему никак не взмыть с постели и не вылететь в окно, чтобы пронестись над крышами и верхушками деревьев. На вой по коридору уже спешила сестра, чтобы вколоть успокоительное.

– Он не хотел, чтобы вы уходили, – прокомментировал Бернс.

– Боюсь, он даже не заметил, как я пришла.

– Ну как, вам что-то удалось из него вытянуть? – Бернс посмотрел на меня так, будто я решила утаить крайне важный для него факт.

– Ни единого слова. У него очередной припадок. Возможно, причиной тому боль, или психологическая травма, или реакция на препараты.

– И как долго это продлится?

– Трудно сказать. Несколько дней, но, может, растянется на несколько месяцев. Люди не всегда выходят из психоза на почве наркотиков. Происходит изменение личности. Вспомните Сида Баррета из «Пинк Флойд».

– О господи! – Бернс от отчаяния даже снял с носа очки.

– И еще одна вещь, Дон. Я про пропавшую девушку.

Пронзительные глазки Бернса тотчас впились в меня как булавки.

– Мишель Йейтс?

– Я видела ее в пятницу вечером.

– Это как же? – Вид у него стал растерянный, будто ему открылась некая новая грань моей личности. В эти секунды он показался мне таким усталым, что я решила свести объяснения к минимуму:

– Однажды я случайно наткнулась на нее во время пробежки. Потом еще раз в пятницу вечером, после того как Уилл попал в больницу.

– Вы говорили с ней?

Я кивнула.

– Я даже дала ей денег, чтобы она могла добраться домой.

– Боже милостивый! – простонал Бернс. – Если дать наркоману деньги, то он не пойдет домой выпить чашечку какао, Элис, а купит себе еще наркоты.

Глядя на Бернса, можно было подумать, что он собрался прочесть мне лекцию о правилах общения с наркоманами. Как бы там ни было, его прервал громкий крик. Похоже, это медсестра потерпела фиаско, пытаясь успокоить Уилла. Шум из палаты доносился такой, что мне хотелось заткнуть уши. Это был все тот же самый жалобный вой. Так обычно вопят животные по пути на скотобойню.

Я была даже рада, когда появилась Энджи, чтобы отвезти меня в отель. Причем на этот раз она даже не стала донимать меня разговорами. Наоборот, только мы сели в машину, притихла, как мышка. Мимо нас проносились улицы, но я ничего не замечала. Меня терзала одна мысль.

Здесь явно что-то не так. Уилл никак не мог быть причастен к этим убийствам. Не укладывается в голове. И придется действовать как можно быстрее, если я хочу выяснить, кто это решил его подставить. В следующий миг мелькнуло предположение, кто бы это мог быть, но я отогнала его, как назойливую муху.

Энджи даже глазом не моргнула, когда я попросила ее остановить машину возле полицейского участка. Только мы вошли, она вручила мне ключ к архиву Бенсона.

– Вы уж сами, – сказала она, прижав к кончику носа палец. – Я от пыли начинаю дико чихать.

Я пробежала глазами горы замусоленных бумажных конвертов и папок с расшифровками допросов и уликами, которые хранились в пронумерованных ящиках, и лишь затем решилась открыть первую. В ней по датам были разложены показания свидетелей – соседей, прохожих, родственников пропавших девушек. Я перелопатила три папки, на что ушло немало времени.

Одна из них была набита фотографиями хостела Бенсонов, сделанными как снаружи, так и изнутри. На некоторых снимках был запечатлен процесс разборки здания, пока шел поиск тел. Мне попалось несколько десятков фотографий камина Викторианской эпохи. Рэй использовал свои строительные таланты, чтобы его разобрать и, замуровав в стене тела двух жертв, сложить заново.

Я уже решила подвести под сегодняшним днем черту, когда что-то привлекло мое внимание. Это оказалось фото Сюзанны Уилкс, что я уже видела в ее квартире. Она стояла в центре группы – правда, на этом снимке людей было гораздо больше. За спинами, позади запущенного сада, высилось большое серое здание. Тут же екнуло сердце. Шестнадцать или семнадцать человек стояли полукругом. Позади, улыбаясь фотографу щербатой улыбкой, маячила Мэри Бенсон.

Но прилив адреналина я ощутила вовсе не из-за нее. С фотографии на меня смотрело лицо Уилла. Брат стоял с краю, хмурый и неулыбчивый, словно не мог понять, что он здесь забыл. Я тоже не понимала.

Фото выскользнуло из рук. Сколько времени провел брат в этом аду, прячась от остального мира, пока девушки одна за другой уходили из жизни? Мысли бешено крутились. Наверняка Бернс с Альваресом видели фото. Неужели они знают, что Уилл жил в хостеле какое-то время? Или он назвался чужим именем и сумел улизнуть еще до начала расследования? Дело закрыто так давно, что Уилл успел превратиться в очередного безымянного бродягу, собирающего пыль в ящике архива.

Я уже собралась вернуть фото в файл, когда в замке повернулся ключ. Не отдавая отчета в собственных действиях, я сунула фото в сумку. В дверях застыл Альварес. Вид у него был пристыженный, будто я застукала его за чем-то нехорошим. Круги под глазами были еще темнее, чем накануне.

– Ты переусердствовал, – сказала я.

– Не было выбора, – он нервно провел ладонью по лицу. – В противном случае мы имели бы очередную мертвую девушку, всю в этих чертовых крестиках.

– Мне почему-то кажется, что ответ кроется где-то здесь. Сама не знаю почему.

– Мне тоже. – Альварес окинул глазами горы пыльных бумаг в надежде, что среди них вот-вот блеснет золотой ключ к разгадке. – Как я понимаю, ты решила помочь своему брату.

Я в упор посмотрела на него. Альварес был полной противоположностью Шону. Тот не сомневался, что нравится женщинам. Иное дело Альварес: накачанные плечи, искривленный в вечном оскале рот и черные глаза, в которых невозможно ничего прочесть.

– Ты ведь не веришь во всю эту хрень про Уилла? – спросила я.

Сначала он будто не понял моего вопроса, но потом покачал головой:

– Нет, он здесь ни при чем.

Услышав эти слова, я едва не перепрыгнула через стол, чтобы его расцеловать.

– Я подумала, что схожу с ума.

Альварес покачал головой:

– Если у кого и снесло крышу, так это у Бернса. Вот кому нужно, чтобы все непременно было белым или черным. И никаких полутонов.

Глаза его были так темны, что, глядя в них, я будто смотрела в колодец, такой глубокий, что свет не отражается от воды на его дне. Альварес с силой потер затылок, будто там скопилась вся его усталость.

– Одного не могу понять. Кто уговорил твоего брата одолжить микроавтобус?

– В этом-то и вся загвоздка. Уилл не желал знакомить меня со своими друзьями. Я, конечно, видела кое-кого, в основном наркоманов, но их имена он мне отказался назвать.

Альварес нахмурился:

– Ладно, пусть выздоравливает. Потом расскажет все, что знает.

– Забудь. На это могут уйти месяцы.

Его ладонь легла мне на плечо, но я решительно скрестила на груди руки. Сочувствия сегодня мне больше не нужно.

– Не стоит. Честное слово, так будет лучше.

– Когда я смогу тебя увидеть? – спросил он.

– Ты ведь знаешь, где я. Застряла в башне из слоновой кости с герметичными окнами и питаюсь всякой дрянью.

– Значит, завтра, – сказал он. – Сходим пообедать.

Я на секунду опустила голову ему на грудь. От него пахло мускусом и апельсинами. Как приятно стало, когда его руки обняли меня! Увы, в следующее мгновение скрипнула дверь, и мы отскочили друг от друга, как испуганные подростки. В дверях стояла Энджи. Когда я снова посмотрела на него, Альварес уже успел про меня забыть. Он с головой погрузился в изучение дела Бенсонов, будто рассчитывал откопать среди пыльных бумаг золотой самородок.

Мы вернулись в отель лишь к семи вечера. Здесь Энджи передала меня пожилой женщине в полицейской форме. Раньше я ее никогда не видела. На мое счастье, она с головой ушла в журнал и потому на какое-то время оставила меня в покое. Я прямо в номере с подноса съела безвкусный ужин, вернее, поковыряла салат «Цезарь» с вялой курятиной.

Если что и радовало, так это вид из окна – залитый светом прожекторов купол собора Святого Павла. В последний раз я была под куполом на Шепчущей галерее еще ребенком, но до сих пор представляю себе посетителей в главном нефе, крошечных, как спички, и сияющие лики апостолов, будто бы подслушивающих разговоры туристов. Каждое предложение, даже сказанное еле слышно, повторялось на протяжении нескольких минут, десятки раз отскакивая от круглых стен.

Не успела я закончить свой невыразительный ужин, как полицейская дама постучала в дверь и объявила, что ко мне гости. В номер как пружинистый ирландский сеттер влетела Лола. Впрочем, по лицу ее было видно, что день выдался не слишком удачный.

– Это тебе от меня, – сказала она, как обычно вручая две бутылки красного вина. – Где тут у тебя штопор?

Мне хватило ума не спрашивать у нее, что не так, пока она не выпьет свой первый бокал.

– Признавайся, Ло, твой мир дал трещину?

– Ты права, твою мать! – Она зарылась лицом в ладони и театрально разрыдалась. – Это все Ларс.

– Что он натворил?

– Сдристнул в свою Швецию.

Я обняла ее за плечи:

– Но ведь он без ума от тебя, как такое может быть?

– Полицейские проверили, кто он такой. Он выманил деньги у кучи девок. Говорил, будто хочет открыть бар. Одна даже перезаложила дом. Не могу поверить, что он такой мерзавец. Господи, Эл, да ведь он обыкновенный мошенник. Проходимец, чтоб ему сдохнуть!

Слезы ручьем текли по ее щеке, образуя на покрывале небольшую лужицу.

– Он когда-нибудь просил у тебя деньги?

Лола отрицательно покачала головой.

– Вот видишь, значит, для него ты была исключением из правил. Потому что ты ему нравилась.

Лола шумно высморкалась в гостиничную салфетку.

– Может, он просто выжидал подходящий момент?

– Неправда, – поспешила возразить я. – Он был без ума от тебя.

Пропустив еще пару бокалов, Лола заметно повеселела.

– По крайней мере, с ним у меня был лучший секс на этой планете.

– Стало быть, оно того стоило.

– Это точно, – вздохнула она.

– А как прошло прослушивание?

Она в изумлении разинула рот:

– Разве я тебе ничего не сказала? Я им понравилась. Начинаю уже в пятницу вечером.

– Прекрасно! И что за роль?

– Танцовщица кордебалета в «Чикаго». Деньги символические, зато постановка продлится несколько месяцев. К тому же, если каждый вечер дрыгать ногами, можно сбросить лишний вес. – С этими словами она придирчиво осмотрела свою «запаску»[51].

Лола ушла от меня лишь после одиннадцати. Она с ногами устроилась на кровати, соорудив гнездышко из подушек, которые утащила с кресел. К тому моменту, когда за ней закрылась дверь, я была уже в курсе и сексуальных подвигов Ларса, и примерки ее сценического костюма, и бурного восторга ее матери, когда та узнала, что дочь будет занята в постановке знаменитого мюзикла.

Лола совершенно позабыла о том, что в отеле я на положении пленницы и в четырех стенах содержусь на случай, если кто-то захочет меня зарезать.

– Я сплю на диване у Крейга. Он такой душка, но у тебя лучше. Когда тебя выпустят?

– Спроси что-нибудь полегче.

– Как только вернешься домой, Эл, мы закатим грандиозную вечеринку. – Она поднялась на нетвердых ногах. – Ладно, пойду. Завтра репетиция. И самое главное: держись подальше от этого гада-испанца. Увидишь его на улице, переходи на другую сторону. Он полное и законченное дерьмо.

– Так точно.

Я прикусила губу. Похоже, мне придется выбрать момент, чтобы рассказать ей о моих вечерах с Альваресом. Возможно, причиной тому вино, но мысли устроили в голове бешеную круговерть. Когда выключила свет, идеи отскакивали от стен, будто я снова оказалась в соборе Святого Павла, крича обо всех своих страхах.

Если Уилл невиновен, то почему обе убитые женщины провели какое-то время в его фургоне? Я представила, как мать грозит мне пальцем за то, что я не уберегла брата от неприятностей. Время от времени передо мной всплывало лицо Мишель. С трудом верилось, что ей всего двадцать семь. Наркотики состарили ее раньше времени.

В конце концов мне удалось уснуть, хотя сон был тревожный. Я проснулась в половине седьмого со страстным желанием: скорее на воздух! Пусть городской воздух далеко не чист, по крайней мере, его не пропустили сотню раз через кондиционер.

Порылась в сумке и вытащила фотоснимок, который украла из дела Бенсонов. Рано или поздно буду вынуждена сознаться в этой краже Альваресу или потихоньку, за его спиной, вернуть снимок на место. И зачем я его взяла? Наверное, подсознательно надеялась тем самым уберечь Уилла от знакомства с Бенсонами.

В лицах всех обитателей хостела имелось нечто общее. Все они выглядели аутсайдерами. Этакая компания сбившихся в кучу неудачников, плохо одетых, с угреватыми носами, слишком толстых или худых, слишком робких и потому не осмеливающихся даже посмотреть в объектив. Все, как один, – объекты насмешек.

Уилл бледен и погружен в себя. Ему куда интереснее разговоры, что звучат в его голове, чем те, что ведутся вокруг. По сравнению с ним Моррис Клей явно доволен жизнью и радостно машет кому-то рукой. Похоже, он впервые обрел некое подобие дома и окружен людьми, которым не нужно объяснять, что такое одиночество. В середине компании сияет улыбкой Сюзанна Уилкс. Похоже, она тоже нашла свою нишу, помогая заблудшим душам, и даже не подозревает, что ей угрожает опасность.

На мое счастье, Энджи сегодня не появилась. Я находилась не в том настроении, чтобы выслушивать за завтраком ее трескотню или советы по времяпрепровождению. Сегодня меня охранял констебль Мидс. С другой стороны, трудно представить, какой от такого полисмена будет прок, если его прижмут к стенке. Когда он забирал меня из столовой, вид у него был как у школьника, в первый раз пришедшего в школу.

– Мне нужно выполнить кое-какие поручения, – сказала я ему.

Похоже, у него гора свалилась с плеч. Он обожал, когда ему говорили, что делать, лишь бы самому не наляпать ошибок. Я посмотрела на адрес, который нашла в деле Бенсонов. Бернс наверняка пришел бы в ярость, узнай он, кому я решила нанести визит.

– Хочу проведать одного знакомого, – уточнила я. – Это недалеко.

Он тотчас бросился за своей машиной, и через несколько минут мы уже катили параллельно Темзе на восток. Пока стояли в дорожной пробке в Бэнксайде, я наблюдала, как под Лондонским мостом проплывает огромный груженый контейнеровоз, держа курс в Америку или к островам Карибского моря. Я закрыла глаза и попробовала представить себе несколько недель в открытом море, где ничего не грозит, кроме штормов и приливов.

Затем мы покатили по Бермондси дальше, мимо убогих кварталов, ждущих, что их приведут в божеский вид. На каждом дереве намалеваны граффити, посреди каждой стоянки – остовы сожженных машин.

– Можете подождать здесь, – сказала я Мидсу.

Он послушно остановил машину в переулке рядом с Джамайка-роуд. В окнах стандартных муниципальных домов колыхнулись шторы. Целый квартал решил взглянуть, чей это муженек в очередной раз вляпался в неприятности. Я завернула за угол и зашагала по Китонс-роуд.

Узкая улица, недалеко от станции метро «Бермондси», застроенная в семидесятые годы невысокими жилыми домами. В ста метрах отсюда ревели четыре полосы автотранспорта, летящего в сторону Элефант-энд-Касл[52]. Дом явно видал лучшие дни. Наискосок через стекло входной двери протянулась трещина, заморозки убили все растения в крошечном палисаднике, за исключением колючих кустов, которыми наполовину заросла мощеная дорожка.

Чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди, я впилась пальцами в газовый баллончик в кармане и нажала на звонок. Если станет распускать руки, брызну в лицо и убегу.

Дверь открылась на пару сантиметров, на меня подозрительно посмотрела пара серых глаз.

– Привет, Моррис.

Он принялся возиться с цепочкой. Моррис Клей по-прежнему был полным антиподом очаровашке Шону. Его замусоленный синий кардиган знавал лучшие дни, нижняя челюсть отвисла, будто в вечном недоумении.

– Элис Квентин, – он произнес мое имя, смакуя каждую букву, будто ждал меня уже давно.

– Мне можно войти?

Первое, на что я обратила внимание, – приторный запах в его квартире, будто кто-то побрызгал духами или освежителем. На столике в коридоре стояла большая чаша с шариками-ароматизаторами, еще две на кофейном столике в гостиной. Судя по всему, его мать, когда была жива, с их помощью пыталась побороть в квартире запах сырости.

Квартира выглядела так, словно старушка по-прежнему обитала в ней. Просто вышла куда-то: например, взять вязанье. Диван и кресла украшали вязанные крючком накидки, на обеденном столе – кружевные салфетки.

Не знаю почему, но эти старомодные вещи избавили меня от страха. Клей, поерзав, примостился на краешке стула.

– Извините за тот вечер. – Голос его звучал хрипло и напряженно. Он избегал смотреть мне в глаза, скользнув взглядом по моей груди.

– Все в порядке, Моррис. Вы не нарочно.

Его плечи пристыженно поникли.

– Я хотела у вас кое-что спросить. Ответите на пару вопросов?

Клей кивнул. На этот раз взгляд его опустился ниже, на мои ноги. Я же поблагодарила судьбу. Как хорошо, что мне хватило ума надеть брюки.

– Вы ведь знали Рэя и Мэри Бенсон?

Новый кивок.

– Это наши соседи.

– Вот как?

– Они жили через дорогу. Мэри с мамой играли в лото.

Он покосился на меня. Я заморгала. Лото – не самое популярное занятие у серийных убийц.

– И вы поддерживали с ними отношения после того, как они переехали в хостел?

– Мы на автобусе ездили туда по воскресеньям на чай. Они разрешали мне помогать им по дому. Рэй иногда ухаживал за палисадником мамы.

Говоря о Бенсонах, Клей улыбнулся. По всей видимости, их склонность к извращенным убийствам плохо вписывалась в его представление о них.

– У меня с собой фото.

Я положила снимок на стол и стала ждать его реакции. Клей впился взглядом и пальцем провел по лицам, пристально разглядывая каждое.

– Вы можете назвать мне их по именам?

– Наверное, могу, – ответил он и впервые посмотрел мне в глаза; похоже было, что он мысленно решает, сколько с меня за это запросить.

– Моррис, времени у меня в обрез. Вы поможете или нет?

– Помогу в обмен на кое-что.

– И на что же?

– На поцелуй. – Он потер пальцем шелушащуюся кожу верхней губы. – Джинни когда-то меня целовала.

Я посмотрела на него. Над голым черепом во все стороны клочьями торчали седые волосы. Неприятные мутные глаза.

– Если не станете говорить, я уйду. Мой друг ждет снаружи.

Я встала и принялась застегивать пальто.

– Ну, хорошо, хорошо, – он поднял руки, признавая свое поражение.

Тогда я снова сунула ему фото.

– Говорите, кого из них вы помните.

Моррис Клей вновь впился глазами в снимок. Увидев Мэри Бенсон, он улыбнулся, будто узнал любимую тетушку.

– Рэй, Уилл, Сюзанна, Лора. – Его палец задержался над лицом Уилла, и я увидела, как его передернуло.

– Ты его знаешь. Моррис?

– Нет, – энергично тряхнул головой мой собеседник.

– Он тебе не нравился?

Клей закусил губу.

– Я его боялся. Он вечно водил носом, постоянно следил за всеми.

Внезапно Клей схватил фотографию и, перевернув, прижал к столу обеими ладонями. Он стоял несколько мгновений, с силой вжимая лица в деревянную столешницу, словно желая утопить котят.

– Вы ведь еще вернетесь? – Моррис Клей, заламывая руки, склонился над моим стулом.

Было невозможно понять, улыбался он или гримасничал, когда обнажал, глядя на меня, пожелтевшие зубы. Возможно, он уже знал, что больше никогда не увидит меня. Я была такой же, как все те полицейские или социальные работники, что наносили ему короткие визиты, чтобы затем раствориться в неизвестном направлении. Я первой шла по коридору, чтобы не допустить повторения нашей последней встречи. Левая рука крепко сжимала в кармане баллончик.

– Могу дать вам денег на автобус. – Клей покрутил пуговицы на кардигане. Под ногтями черная грязь. – Я иногда отдавал Дженни свое пособие. Она говорила, что это помогает ей платить за квартиру.

Стоило ему подумать о ней, как улыбка исчезла с его лица. В глубине души я знала, что мне нечего опасаться, и все же мои пальцы крепко взялись за дверную ручку.

– Скажите, Моррис, а что случилось, когда вы в последний раз видели Джинни? Можете сказать мне всю правду. Я никому не скажу.

– Ничего. – Его руки забегали снова. Он принялся оттягивать потрепанный воротник рубашки, словно тот стал слишком тесен. – Я хотел у нее остаться, но она меня выгнала. Сказала, что к ней кто-то должен прийти.

– И что вы делали, когда ушли от нее?

– Поцеловал ее на прощанье. Вот так.

Он подался ко мне, но я вовремя вывернулась. Его губы оставили на моей щеке холодный слюнявый след. Я резко открыла дверь и шагнула на тротуар.

– И это все?

Его молчание продлилось на миг дольше обычного, но язык тела был красноречивее любых слов. Я догадалась, что он тогда сделал. Руки его не знали покоя. Он потер одной ладонью о другую, стирая несуществующее пятно. С колотящимся сердцем я быстро зашагала назад к машине.

– Прощайте, Моррис.

Когда я обернулась, глаза Клея были полны слез. Он будто перенесся в семидесятые годы. У его ног синим туманом стелился ковер, а силуэт четко вырисовывался на фоне оранжевых цветов. Я была вынуждена несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы очистить легкие от липкого запаха ароматизированных шариков, сексуальной фрустрации и отчаяния. В глубине левого глаза начинала потихоньку пульсировать мигрень.

Визит к Моррису Клею напомнил мне, что я занимаюсь не своим делом. Правозащитники потратили немало времени и денег налогоплательщиков, чтобы выпустить Клея из тюрьмы, куда он попал за совершенное им преступление. Выражение его лица говорило само за себя. Когда Джинни Андерсон отвергла его, он утратил контроль над собой. Женщина, которая позволила ему прикоснуться к себе, выставила его вон, чтобы быть с другим мужчиной. А он гораздо сильнее, чем может показаться на первый взгляд.

Ему ничего не стоило наброситься на нее, положить ей на лицо подушку и держать, пока она не задохнулась. Кто знает, что он чувствовал после этого. Наверное, облегчение. Он не мог обладать ею, но и другим не позволил.

Я дошла до конца Китонс-роуд и, чтобы успокоиться, присела на низкую стену. Если мой внутренний голос так ошибся в отношении Клея, что еще я упустила? Неужели Бернс все-таки прав, утверждая, что Моррис – участник некой группы, пытающейся имитировать преступления Бенсонов? Судя по всему, на нечто изощренное он не способен, зато может представлять ценность для сообщников по другим причинам.

Возможно, его дружба с Рэем и Мэри помогла заработать дополнительные очки в их глазах. Такая логика мне понятна. Однако версия о целой банде казалась неубедительной. Я готова спорить на что угодно, что одержимый своей извращенной миссией убийца действовал в одиночку.

Наконец я сделала последний глубокий глоток свежего воздуха и зашагала назад к машине. Мне до сих пор было непонятно, почему Клей так испугался, увидев на фотографии Уилла. Оставалось лишь уповать на то, что Бернс не пронюхает про мой визит к нему. Потому что стоит толстяку об этом узнать, как он упечет меня под домашний арест и посадит на хлеб и воду.

Когда я попросила Мидса отвезти меня назад в отель, мой херувим явно расстроился. Возможно, он мечтал провести весь день, разъезжая по городу, но как только мы вернулись и я включила телевизор, он снова повеселел. Когда я приготовила себе чашку чая, он уже нашел американский канал, где показывали рестлинг, и теперь, широко открыв от восторга глаза, наблюдал за тем, как огромные мужики с загаром из солярия швыряют друг друга оземь. Я хотела было объяснить ему, что все эти поединки постановочные, что никто не получит никаких травм, но не стала этого делать, дабы не ломать парню кайф.

Легла на кровать и закрыла глаза. Правда, из-за двери до меня по-прежнему доносились притворные крики боли.

Когда проснулась, за окном уже стемнело. Стоило присесть в постели, как нахлынуло раскаяние за бездарно профуканную вторую половину дня, но, по крайней мере, головная боль отступила. Из соседней комнаты доносились голоса: тонкий писк Мидса смешивался со знакомым бархатистым баритоном. Я придирчиво посмотрела на себя в зеркало: лицо опухло со сна.

Я еще не закончила причесываться, когда раздался стук в дверь. В следующую секунду в комнату вошел Альварес, одетый в темно-серый спортивный костюм. Мне он напомнил менеджера футбольной команды, которому не терпится снова выйти на поле самому.

– Ты не хочешь пробежаться трусцой? – спросил он.

Я подавила смешок.

– Ты ведь ненавидишь пробежки.

– Я же сказал, трусцой. Разве предлагал тебе бежать марафон? Надеюсь, ты не помчишься со своей обычной олимпийской скоростью.

– Что ж, как говорится, на безрыбье…

Дверь снова закрылась. Я переоделась в свой обычный костюм для бега. От одной только мысли, что сейчас вырвусь на свежий воздух, мои пальцы с удвоенной скоростью принялись шнуровать кроссовки. Когда я вышла из комнаты, Мидс уже успел куда-то испариться, а в дверях, сложив на груди руки, будто простоял так уже не один час, меня ждал Альварес.

– Готова?

Я кивнула.

– Как прошел день?

– Даже не спрашивай, – простонал он. – Без минуты отдыха с самого утра.

Когда мы вышли на улицу, Альварес, не оглядываясь, затрусил вперед. Его мощные плечи напрягались при каждом шаге. Он приберегал энергию, но, даже прибавь он скорость, я без труда его бы обогнала. Минут через пять мы добежали до реки, и я уже хватала ртом холодный воздух.

Против течения, вся желтая от ржавчины, пыхтя от натуги, шла землечерпалка, следом тащилась баржа. Мы свернули на запад, к Баттерси, и Альварес перешел с трусцы на настоящий бег. Вряд ли он собрался выложиться на все сто. Просто упорно бежал вперед, и можно было подумать, что ему ничего не стоило несколько дней поддерживать вполне приличную скорость. Над нами высились уродливые многоэтажные жилые дома высотой в пятнадцать, а то и все двадцать этажей. Выросшие на волне строительного бума, они тесно лепились друг к другу. Вскоре я ощутила в крови прилив эндорфинов.

Альварес наверняка привык считать себя непобедимым. Самым умным в мире, готовым к любым свершениям. Я обогнала его. Теперь топот его кроссовок по мостовой раздавался позади меня. Он явно не желал отставать.

– Посмотрим, из какого теста ты сделан, – пробормотала я.

Позади нас исчез Ламбетский мост. Не знаю, как долго мы с ним бежали, но точно до тех пор, пока у меня не закололо в боку. Между тем Альварес продолжал нестись вперед, как локомотив. К этому времени богатая Квадратная миля[53] уже скрылась из виду. Теперь на крошечных балконах сушилось белье, окна первых этажей прятались за железными решетками.

Затем на мое запястье легла рука Альвареса.

– Ты меня угробишь, – задыхаясь, произнес он. – Я уже слишком стар для таких подвигов.

– Неправда. Честное слово, ты бы выдержал даже дольше, чем я.

– Шутишь. – Его дыхание сделалось менее надрывным. Он встал рядом с парапетом. Глаза его были такими же темными, как река у него за спиной. – Иди сюда, – сказал он.

Поцелуй был властным и жадным, потому что он знал, что я не посмею его оттолкнуть. Он схватил мою руку и потянул вниз, на каменные ступени, которые я сразу даже не заметила. У наших ног плескалась река. В темноте Темза казалась потоком нефти, в котором подрагивающей россыпью отражались желтые огни противоположного берега. А еще от нее исходил мощный запах. Пахло грязью, отбросами, гнилыми фруктами.

Руки Альвареса обхватили меня за талию. Он зарылся лицом мне в шею, прижимая спиной к холодной кирпичной стене. Возможно, виной всему эндорфины, но я была готова раздеть его прямо на месте. А потом, чтобы остудить пыл, окунуться в ледяную воду.

Вдоль дорожки послышались шаги. Кто-то рассмеялся и зашагал дальше. За нами мог следить кто угодно. Альварес впился в меня поцелуем. Рука скользнула мне между ног. Я попыталась вздохнуть.

– Мы не можем, – прошептала я.

– Это почему же?

– Представь себе заголовки газет, если нас застукают. – Я оттолкнула его на расстояние вытянутой руки. – Бернс вряд ли обрадуется.

Альварес прижал губы к моему уху.

– Наплевать. Тебе просто нравится мучить меня.

– Новизна постепенно проходит, – усмехнулась я. – Отведи меня назад в отель. Закончи начатое.

Назад мы бежали медленнее, мимо сверкающего фарами потока машин на мосту Ватерлоо. Их задние огни красными искрами отражались в реке, словно это была Ночь Гая Фокса[54].

В фойе отеля было полно туристов. Они выстроились в недовольную очередь в ожидании, когда им выдадут ключи от номеров. Положив мне на плечо руку, Альварес вслед за мной трусцой вбежал вверх по лестнице. Пока я искала ключ, он снова принялся целовать меня. Мне же хотелось одного: лечь в постель и пронаблюдать, как он будет раздеваться. Увы, по ту сторону двери нас уже кто-то ждал.

– Привет, – весело произнесла Энджи. – Я решила прийти пораньше. Бернс подумал, что вам захочется вечером куда-нибудь выйти.

Я не знала, что мне делать, смеяться или плакать. Есть один психологический синдром, которым страдают больные депрессией. Он называется отложенное удовлетворение. Буквально все должно подождать. Люди заставляют себя тянуть с отпуском, откладывают поиски новой работы или партнера. А все потому, что им кажется, будто они не заслуживают счастья. Альварес негромко простонал. Его удовлетворение и без того откладывалось настолько долго, что терпение готово было лопнуть.

Похоже, у нас с Энджи уже началась наша собственная версия «Дня сурка»[55]. Я выбрала свой стандартный завтрак – фрукты и греческий йогурт, она же, как обычно, навалила полную тарелку тостов, яичницы и сосисок.

– В самый раз, – сказала она.

Было в ней нечто неотразимое, в этой белокурой крошке. Что бы она ни делала, всегда с воодушевлением – начиная поглощением пищи и кончая работой. Я бледнела на ее фоне. Для меня время как в замедленной съемке, каждое действие растягивалось на тысячелетия.

Когда я шла через фойе, меня окликнула дежурная за стойкой:

– Для вас есть почта, доктор Квентин. – Равнодушно скользнув по мне глазами, будто сегодня решила отдохнуть от обычной вежливости, она подтолкнула через стойку несколько конвертов.

Хари перенаправил в отель мою деловую корреспонденцию. Уорвикский университет приглашал выступить перед тамошними студентами по вопросу клинического лечения пациентов со случаями насилия в истории болезни. «АстраЗенека» рекламировала новое поколение препаратов, снижающих уровень тревожности. Никаких побочных эффектов, без зазрения совести утверждал рекламный буклет, и все ваши тревоги вскоре станут достоянием прошлого. Я не сразу заметила небольшой белый конверт в самом низу пачки.

На этот раз я не стала открывать его сразу. Наоборот, осторожно взяла в руки, как неисправную гранату. Энджи стояла у входа, болтая с Альваресом. Когда он подошел ко мне, она осталась стоять на месте. Возможно, рассчитывала заработать у Бернса дополнительные очки. Альварес выглядел намного бодрее, чем накануне. Не знаю, что пошло ему на пользу – пробежка или беспардонный флирт. Я в знак приветствия помахала ему конвертом.

– Смотрю, он не оставляет тебя в покое? – вздохнул полицейский.

Мы сели за столик в опустевшем кафетерии. Все уже давно позавтракали, за исключением пары-тройки туристов: они поглощали круассаны перед выходом. Альварес вскрыл письмо. Черные буквы были такими же четкими и аккуратными, как и в прошлый раз.

Хари опоздал на целый час, но моя мать в кои-то веки не стала возмущаться. Такой эффект на нее производили только врачи и адвокаты. К ним она относилась с неизменным пиететом, в ее глазах они были сравнимы с младшими членами королевской семьи.

– Как твои дела? – спросил меня Хари. Шоколадные глаза буквально сверлили меня насквозь. Я бы отдала все на свете, чтобы перевести стрелки назад: вновь оказаться у него в кабинете и поглощать липкие пирожные.

– Терпимо. Куда больше меня волнует состояние брата.

– Именно за этим я сюда и пришел. Чтобы увидеть, чем я могу ему помочь.

Альварес крутился у двери. Было довольно странно, что они с Хари подружились. Лично я никак не могла взять в толк, что между ними общего. Впрочем, в этом весь Хари – прийти на помощь тому, кто нуждается в поддержке. Его спокойствие передалось даже Альваресу. И самое главное – Уиллу. Брат притих, хотя взгляд его был по-прежнему прикован к окну. Видимо, наблюдал за тем, как по небу пролетают призраки.

– Здравствуйте, молодой человек, – проворковал Хари. – Смотрю, ты сегодня у нас спокоен. Это хороший признак.

– Он еще минуту назад орал как резаный, – уточнила я. – Может, ввести хлорпромазин?

– Не нужно торопить события, Элис. – Хари наклонился, чтобы потрогать лоб Уилла. Он разговаривал с ним, как со старым другом: – Возвращайся к нам постепенно, как получается. Через несколько дней мы переведем тебя на валпроат[57]. Посмотрим, каковы будут результаты.

– Господи! – взорвался Альварес. – Неужели ты забыл, что дело срочное?

Уилл мгновенно отреагировал на повышенный тон. Хотя, возможно, причина заключалась в масштабах. Для него мы все были гигантами, высившимися над его кроватью. Он прикрыл руками глаза, бормотание перешло в плач.

– Может, нам лучше выйти? – предложил Хари.

Альварес, как только шагнул в коридор, был готов взорваться от злости.

– Никакого улучшения!

– Но ведь он болен, Бен, – спокойно возразил Хари. – Его выздоровление потребует времени.

Альварес кивнул:

– Пусть выздоравливает, но без его показаний мы в заднице. Застряли. Он часть команды. А вчера пропала еще одна девушка.

К этому моменту улыбку на лице Хари сменило выражение, какое я не раз видела на совещаниях нашего подразделения. Обычно за этим следовала информация о сокращении финансирования.

– Дело в том, что он не только болен, ему еще вкололи целый набор психоактивных препаратов. А противоядия нет. И нам ничего не остается, только ждать.

Альварес нетерпеливо кивнул.

– Ты хочешь сказать, что не можешь ничего сделать?

– Нет. Я говорю, что мы должны набраться терпения. В данный момент Уилл считает себя птицей в клетке. Разве он может сразу из нее вырваться?

Щека Альвареса дернулась.

– Я просто напоминаю, что дело срочное. Вот и все.

– Я помню, и мне жаль. Мы делаем все, что в наших силах. – Хари виновато посмотрел на меня и поцеловал в щеку. – Мы там, наверху, все по тебе скучаем, Элис.

Сказав это, он зашагал по коридору, возвращаясь в свой мир, в котором когда-то обитала и я. Полный деловых встреч, рецептов и прочих вещей, которые можно контролировать.

Альварес сцепил на затылке руки.

– Нет, все это, конечно, прекрасно. Но от этого ни хрена не становится понятнее, как две мертвые девушки попали к нему в фургон.

– Наверное, имеются и другие способы это выяснить?

Между его бровей, подобно каньону, пролегла глубокая складка – где-то на ее дне протекал поток мыслей. Альварес настоял, что проводит меня до Тули-стрит. Когда мы с ним дошли до угла, взгляд его упал на мой рот, будто он собрался поцеловать меня на виду у всей улицы, на виду у Энджи, которая ждала в машине у противоположного тротуара.

– Лучше не надо, – предостерегла я.

Альварес мыском ботинка поддал рассыпанные по земле градины.

– С тобой вечно лучше не надо.

– Просто я думаю о твоей работе. Вот и все.

– А если меня уже от нее тошнит?

– Это потому, что ты слишком много работаешь.

Его губы скривились в подобии улыбки.

– Кто-то же должен.

– Я позвоню тебе сегодня вечером, – пообещала я.

Он зашагал прочь очень медленно, будто тащил на плечах незримый груз.

Что касается Энджи, то на нее холод, похоже, не действовал. Своей короткой стрижкой она напомнила мне беспризорника из «Оливера Твиста».

– Смотрю, начальник к вам неравнодушен, – заметила Энджи, пристально глядя, как я отреагирую на ее слова.

– Чушь. Он просто делает свою работу.

– По нему у нас в участке все женщины сохнут.

– Вы шутите.

– Правда, там и выбора-то особого нет. На фоне большинства наших мужиков инспектор Бернс кажется замухрышкой. Но вы бы послушали, что говорят девчонки про Альвареса с тех пор, как у него умерла жена.

Интересно, а Альварес в курсе, что к нему уже выстроилась очередь воздыхательниц? Тем временем мы уже направлялись на юг по Саутварк-Бридж-роуд. Еще несколько минут, и вокруг меня, словно гигантская фигура оригами, сомкнутся стены отеля.

– Энджи, вы не могли бы свернуть на следующем перекрестке налево?

– Это еще зачем? – недовольно уточнила она. В отличие от Мидса, она терпеть не могла отклоняться от плана.

– Обещаю, всего на минутку.

Энджи что-то недовольно буркнула себе под нос, но остановила машину в тупичке. Мемориальный скверик можно было пропустить в два счета. Когда его открыли, в газете появилась заметка. Родственники были возмущены, и я прекрасно их понимаю. По их мнению, художник не воздал должного жизням несчастных девушек. Скверик был скорее данью минимализму. На мощенном камнем пространстве разбросаны круглые клумбы и восемь плоских камней, отмечая собой то место, где когда-то стоял хостел Бенсонов.

Мраморные плиты напоминали огромные тусклые монеты под пасмурным небом, словно человеческая кожа, которая десятилетиями не видела солнца. Энджи посмотрела на список имен. Один из мемориальных камней разукрашен вандалами. Думаю, в скором времени и остальные тоже будут покрыты кричащими граффити.

Я закрыла глаза, и перед моим мысленным взором тотчас же возникла Мишель и ее затуманенный взгляд, взгляд человека, который не видит будущего. Кто знает, вдруг она еще жива? Вдруг уехала в другой город, чтобы начать там новую жизнь? Я оглянулась на Энджи. Та стояла, склонив голову. Губы ее беззвучно шевелились, чем она несказанно меня удивила. Молитва никак не вязалась с ее поведением тертого калача. Поймав на себе мой взгляд, она смутилась, будто я застукала ее, когда она запустила руку в коробку с печеньем.

– Все, пойдемте, – поторопила она меня. – Незачем тут зависать.

Рядом с одним могильным камнем лежал букетик гвоздик. И я подумала о пяти девушках, чьи тела так и не найдены. Их родным даже некуда принести цветы на их день рождения. Но пусть лучше так, чем лежать на кладбище проституток. Этот садик казался роскошью по сравнению с коркой грязного, поросшего сорняками асфальта, закатавшего сотни безымянных могил кладбища Кроссбоунз.

Единственное, что можно сказать хорошего в адрес отеля, – в нем был вай-фай. В самом худшем случае я могла бы смотреть на картинки пустынных ландшафтов и представлять, как бегу по ним долгие мили. Когда я вошла в свой почтовый ящик, тот встретил меня тремя сотнями писем. Внизу первой страницы появилось смутно знакомое имя. Еще не закончив читать, я решила принять предложение. Через минуту был сделан телефонный звонок, и мы договорились о встрече. После чего я сообщила об этом Энджи.

– В шесть тридцать мне нужно быть в Брикстоне, – объявила я.

Энджи продолжила изучение свадебных фото, видимо выбирая фату.

– Что-то мне это не нравится.

– Согласна. Я знала, что вы так скажете.

– На улице за вами трудней уследить.

– Обещаю, что не стану убегать далеко.

– Брикстон! Это надо же! – простонала она.

– Нас там легко могут поймать и продать в сексуальное рабство.

Энджи пристально посмотрела на меня:

– Вам бы только шутить, Элис. Или забыли, что за вами охотится психопат?

Я вздохнула:

– Вы не поверите, но помню.

Когда вышли на улицу, она все еще на меня дулась.

– Даже не представляете, как я вам благодарна, – тихо сказала я.

– Неужели? – спросила она, глядя на поток машин, текущий от моста Ламбет-бридж.

– Просто я привыкла самостоятельно принимать решения, вот и все. И безделье для меня сродни пытке.

Как только я извинилась, настроение тут же вернулось к Энджи. Машина свернула на юг, вливаясь в широкий поток, что катился в направлении зеленых пригородов.

Вскоре мы уже оказались в Брикстоне. Тот ничуть не изменился. Растаманы, сверкая красно-желто-зелеными деталями туалета, несмотря на холод, толкали на улицах «дурь». Они были готовы всучить «травку» первому попавшемуся прохожему.

Мы припарковали машину рядом с прачечной самообслуживания. Две хорошо одетые африканки закладывали простыни в огромные барабаны. Судя по их нарядам, они не стали бы жертвовать стилем ради какой-то там карьеры.

Мы направились к «Старбаксу». Я всегда ненавидела эти однотипные кофейни. Есть нечто подозрительное в том, что латте все время одного и того же вкуса, а кожаные стулья, призванные создавать уют, похожи друг на друга как близнецы. Но, по крайней мере, кафешки эти сразу видно – их круглые вывески красуются на каждом углу, такие же грязно-зеленые, как и американский доллар.

Энджи уселась за столик в углу, на удобном для присмотра расстоянии от Гарета Райт-Филипса, который уже наполовину допил капучино. Сегодня он выглядел каким-то нервным. По неизвестной мне причине наше рандеву вселяло в него гораздо большие страхи, нежели встреча с самой знаменитой серийной убийцей Британии.

– Надеюсь, вы не против, что я позвонила.

Мой визави настороженно улыбнулся:

– Нет, конечно. В наши дни любого можно достать хоть из-под земли.

Райт-Филипс явно не умел прятать эмоции. Они легко летели по его лицу, как воздушный шар по небу. Я поймала себя на том, что не устаю восхищаться синеватой бирюзой его глаз.

– Значит, вы работаете не только в Рэмптоне? – спросила я.

– Нет. Но тюрьма дает хороший заработок, – он криво улыбнулся. – Пара дней в Вормвуде, по одному в Рэмптоне и Брикстоне. Пятница свободна, и я могу посвятить ее работе над моим потрясающим вторым романом.

– Удивительно, как после всего у вас еще хватает энергии.

Он равнодушно пожал плечами:

– Эта работа помогает мне как писателю. Ведь не каждый день появляется возможность выслушивать рассказы убийц. – Казалось, мой собеседник решал про себя, говорить ему начистоту или нет. – Дело в том, доктор Квентин…

– Элис.

– Дело в том, Элис… Я не знаю, как это лучше сказать…

Его взгляд скользнул по столу, по чашкам, ложкам, рассыпанному сахару.

– Не торопитесь.

Гарет глубоко вздохнул:

– Я кое-что украл.

С этими словами он вытащил из портфеля стопку бумаг. Я посмотрела на почерк, вернее, каракули из недописанных слов, словно автор не поспевал за собственными мыслями.

– Чье это?

– Мэри Бенсон, – нехотя признался Гарет, точно опасался, что его арестуют прямо на месте. – Когда она поняла, что слепнет, она стала писать. Наверное, хотела, пока у нее имелась такая возможность, облегчить душу.

Я посмотрела на орнамент из корявых рисунков на полях каждой страницы.

– Она в курсе, что ее записи у вас?

Райт-Филипс покачал головой:

– Я, никому ничего не сказав, взял их из ее камеры несколько недель назад.

– Чтобы использовать в своем романе?

Мой собеседник уставился на кофейную гущу на дне чашки.

– Я вас не виню. Всем интересно узнать, что она скрывала от нас все это время.

– На самом деле там ничего интересного – слезливые стишки и море жалости к самой себе.

– Можно мне на это взглянуть?

– Да, но есть еще кое-что.

– Извините, не хотела вас торопить. – Я уселась на самом краешке стула. – Грубо с моей стороны.

– Вы ведь ей ничего не скажете? – пролепетал Гарет.

Когда я снова посмотрела ему в глаза, те уже были аквамариновыми, а не бирюзовыми, они слегка остекленели от страха. Пусть Мэри Бенсон наполовину ослепла и ее держат под замком, ему все равно страшно, что однажды в глухую полночь она придет за ним и отомстит.

Когда мы вернулись, констебль Мидс уже свернулся калачиком на диване и не отрывал глаз от телеэкрана. Шла передача про антиквариат. Нет, херувим не так прост, как может показаться на первый взгляд. Вдруг он спец по старинному фарфору, а полицейским просто подрабатывает в свободное время? Тем не менее Мидс почему-то смутился. Увидев нас, он густо залился краской, будто его застукали за просмотром порноканала.

Пока меня не было, в номере убрали и даже аккуратными стопками сложили мою одежду. Услуги горничных в отелях неизменно вызывали у меня глухое раздражение: с какой стати армия низкооплачиваемых женщин должна копаться в ваших вещах и делать то, что вы в состоянии сделать сами?

Я быстро пролистала заметки Мэри Бенсон. Поначалу они показались неразберихой из неумелых рисуночков и каких-то перечислений, причем каждый листок в буквальном смысле был насквозь пропитан страхом. Мэри пыталась детально увековечить свое прошлое, прежде чем окончательно ослепнет. Так, например, одна страница представляла собой описание рождественских праздников далекого детства – кто что подарил, кто из родственников приезжал в гости.

В самом низу страницы была нарисована елка, вся увешанная шарами. Райт-Филипс прав насчет жалости к самой себе. Листки, а их насчитывалось несколько десятков, содержали наброски писем политикам с просьбой об освобождении. Это фарс, писала Мэри Бенсон. Каждый день, проведенный ею в тюрьме, это насмешка над правосудием.

Рисунки оказались более интересными – вырванные с корнем деревья, существа с искаженными лицами. Однако один абстрактный орнамент все время повторялся – неправильной формы пятиконечная звезда, повисшая над прямоугольником. Он украшал собой верх почти каждой страницы. Перебирая потрепанные записи, я поймала себя на том, что мне противно к ним прикасаться, и даже пожалела, что нет резиновых перчаток. Наконец я с облегчением сунула листки обратно в конверт.

Принять решение, что мне делать дальше, тоже оказалось непросто. Впрочем, выбор невелик. Могла лечь спать, поесть в кафетерии отеля безвкусной еды, отправиться в спортзал и бежать в никуда по беговой дорожке. Я уже надевала кроссовки, когда зазвонил мой телефон.

– Лола? Как твои дела?

Моя подруга громко вздохнула в трубку:

– Мне позвонил Ларс. Полиция сгребла его, как только он прилетел в Стокгольм.

– Ничего удивительного. – Я моментально представила себе его нагишом с обольстительной улыбкой. – И что он сказал в свое оправдание?

– Что ему очень стыдно, что он сделал мне больно. И это было слышно даже по его голосу.

– Ну, у него наверняка в запасе целый воз всяких отмазок. Трудное детство, кредиторы, не дающие житья.

– Он меня любит, Эл, – Лола шмыгнула носом. – Я это точно знаю. Что мне теперь делать?

– Ничего, моя дорогая. Ничего не поделаешь.

– Я могу купить билет на самолет и улететь к нему.

– Не пори горячку, Ло. Подумай лучше о спектакле. И вообще, давай ко мне. Мы могли бы вместе позавтракать.

– Понимаешь, Эл, я не такая, как ты. – На минуту в трубке возникло молчание, пока Лола боролась со слезами. – Я не могу без него. Одной мне просто нет жизни.

– Неправда, Ло. Честное слово, ты гораздо сильнее, чем думаешь.

В трубке раздался всхлип.

– Во сколько мне прийти?

– Давай в девять.

– Прости, Эл, что гружу тебя своими проблемами.

– Все нормально. Завтра придешь и все расскажешь.

Желание идти в спортзал пропало. На фоне страданий Лолы беговая дорожка казалась еще более бессмысленной. Я решила, что уподобляюсь лабораторной крысе, что бегает за собственным хвостом. Откинулась на кровати и уставилась в потолок – гладь безупречной белизны, где даже самые крошечные пятнышки были вне закона.

Посреди ночи меня разбудило оповещение. Вероятно, сон был крепким, потому что я не сразу сообразила, где нахожусь. Сообщение пришло от Альвареса. Я негромко выругалась, затем заставила себя встать с постели. Пока одевалась, из-за двери доносилось похрапывание Мидса. Один бог ведает, что ему снилось. Наверное, рестлеры с красочным загаром, бросающиеся друг в дружку огромными антикварными вазами. Или, может, такому невинному созданию, как он, никогда не лезут в голову кошмары? Я на цыпочках прокралась мимо него. Нет, телохранитель из него все-таки никакой – всего боится, от всего шарахается, не замечает потенциальной опасности.

Когда я спустилась вниз, вид у Альвареса был еще более угрюмый, чем обычно. Что-то окончательно нейтрализовало его чувство юмора. Даже не поздоровавшись со мной, он резко развернулся и направился к выходу. Когда мы вышли на улицу, я пожалела, что не захватила с собой перчатки и шарф.

Заморозки облачили каждую машину, каждый фонарный столб в белые одежды, похожие на слой тонкой сахарной глазури. Альварес шагал впереди, размахивая руками, будто бросая вызов встречным пешеходам. Впрочем, стоило ему сесть в машину, как от его самообладания не осталось и следа. Он с размаху врезал кулаком по приборной доске, будто та в чем-то перед ним провинилась.

– Гребаная работа! – пробормотал он. – Она готова сожрать человека со всеми потрохами!

Я потерла ему плечо, ожидая, когда он успокоится. Мышцы были настолько напряжены, что прикосновение пальцев мало чем помогло.

– Что стряслось?

Он даже не поднял головы.

– Увидишь сама.

Мы буквально полетели по Саутварк-стрит. В кои-то веки улицы были пусты, лишь впереди, словно хулиган на игровой площадке, зловеще маячил черный силуэт галереи Тейт.

Альварес резко повернул машину к вокзалу Ватерлоо. Шон наверняка давно уже спит сном младенца в нескольких сотнях метров отсюда, в квартире, пропахшей вином и специями. По какой-то причине мне даже не пришло в голову спросить Альвареса, куда, собственно, мы едем. Просто решила, что у него имелись все основания вытаскивать меня из постели в середине ночи.

Мы припарковались в тесном тупичке под названием Никольсон-стрит. Он был до отказа забит полицейскими машинами. Здесь же стояла карета «Скорой помощи». Видно почти ничего не было, за исключением пустующего магазинчика на углу и небольших складов по обе стороны дороги.

Бернс стоял, прислонившись к телеграфному столбу. Он даже не пошевелился, когда я подошла к нему, будто утратил представление о том, что такое движение.

– Спасибо, что приехали, Элис. – В свете уличного фонаря лицо его казалось бледнее обычного. – Боюсь, история повторяется.

Мне стоило немалых усилий не крикнуть: «А что я вам говорила!» По крайней мере, это доказывало, что Уилл здесь ни при чем.

– Вам здесь нужен судмедэксперт, а не психотерапевт.

– Думаю, это ваша знакомая. Нам нужно, чтобы вы ее опознали.

Сердце неприятно екнуло в груди, когда мы зашагали вперед, пройдя мимо нескольких полицейских машин. Посреди переулка, рядом с мусорными баками на колесиках натянут белый пластиковый навес. В нос тотчас ударила вонь гнилых фруктов и еще чего-то, еще более омерзительного, вроде протухшего мяса, слишком долго пролежавшего в холодильнике. Я тыльной стороной кисти прикрыла рот. В нескольких метрах от меня темнел знакомый черный куль.

– Готовы? – спросил Бернс.

– Как всегда.

Он осторожно оттянул край, как если бы девушка еще могла быть жива. Голубые глаза Мишель вопрошающе смотрели на меня, словно неделю назад она о чем-то спросила меня и до сих пор ждала, когда же я наконец отвечу.

– О боже! – пробормотала я. Рот стал забит самыми разными восклицаниями и проклятиями, и все они одновременно рвались наружу, не давая вздохнуть.

– Это ведь Мишель, да? – тихо спросил Бернс. – Та самая девушка, которую вы встретили во время пробежки.

Сочный шотландский акцент снова вернулся к нему. Волнуясь, он забывал сокращать гласные. Я кивнула, не осмеливаясь посмотреть ему в глаза. Затем опустилась на колени на каменную мостовую. Мороз тотчас дал о себе знать, пробравшись мне под джинсы. Я снова посмотрела на лицо девушки – вернее, то, что от него осталось.

Между бровями вырезан крест, как у вступившей в секту. На щеках – сетка из кровавых порезов. На горле, скрывая рану, запеклась корка крови. Я же помнила совсем другое: выражение ее лица, когда она сообщила мне, что ей предложили место в колледже. Смесь недоверия, радости и страха. Она отказывалась поверить, что еще существует возможность изменить жизнь к лучшему.

– Могу я закрыть ей глаза? – спросила я.

– Судмедэксперты нам всыпят, – неуверенно ответил Бернс.

Ладонь коснулась ресниц. Я сумела закрыть ей глаза лишь со второй попытки, точно Мишель задалась целью смотреть на этот мир как можно дольше. Я села на бордюр и попыталась отдышаться, а заодно отогнать тошноту. Мои ботинки стояли на решетке ливневой канализации, и казалось, что сквозь подметки мои последние силы сливаются вниз, куда устремляются все городские отходы.

Альварес, как обычно, оказался в самой гуще событий. Стоя посреди группы судмедэкспертов, он раздавал указания. Бернс отвез меня назад в гостиницу лишь часа через полтора. Всю дорогу он молчал, из чего я сделала вывод, что он просто устал. Наконец старший инспектор глубоко вздохнул, собираясь с силами.

– Я слышал, вы встречаетесь с Беном, – сказал он.

– Интересно, от кого?

– Птичка на хвосте принесла. – Он постучал пальцем по носу и рассмеялся: – Слава богу, что из этого вышло хоть что-то хорошее.

Я молча смотрела в окно на пустынную реку. С трудом представляла себе, как Альварес входит в кабинет к начальнику, чтобы объяснить, с кем и с какой целью встречается. Вид у Бернса был вполне серьезный.

– Да, моя первая реакция, когда я об этом услышал, была: ну, слава богу! Он хитрый тип, но вы найдете на него управу.

– Ему грозят неприятности?

– Пока об этом известно лишь нам с вами, нет, – ответил Бернс. – Когда же все кончится, вы вернетесь к своей работе, вот и все.

Я решила, что Бернс сейчас меня поздравит и даже расцелует в обе щеки, но он предпочел проводить меня внутрь. Он кое-как вскарабкался на второй этаж, но так запыхался, что дальше подниматься не стал, и мы расстались. Когда я на прощанье помахала ему, он уже спустился вниз. Впрочем, Бернс явно не торопился выходить на холод, не говоря уж о том, чтобы вернуться к вопросам, которые еще ждали ответа на Никольсон-стрит.

Я тихонько прошмыгнула в номер. Как и предполагала, Мидс спал сном младенца. На цыпочках прокралась в спальню. Интересно, если бы меня украли, сколько дней потребовалось бы, чтобы херувим заметил мое отсутствие?

Уснула я лишь под утро. Не могла заставить себя погасить свет: стоило закрыть глаза, как перед мысленным взором всплывало лицо Мишель. Она удивленно смотрела на меня, будто отказывалась поверить, что я ее подвела. Последние пять дней жизни наверняка стали сплошной пыткой. Сидеть в темноте, в ужасе ожидая, когда тебя снова станут резать. При этой мысли меня едва не вырвало.

Что это за чудовище, которое поддерживает жизнь свой жертвы, одновременно кромсая едва ли не каждый сантиметр ее кожи? Причем на этот раз убийца явно вошел в раж. Например, он пощадил лицо Сюзанны Уилкс, зато лицо Мишель исполосовал вдоль и поперек.

Наверное, даже лучше, что она умерла. Останься она жить, представляю, чего бы ей стоило смотреть на себя в зеркало, чистя зубы. Никакая пересадка кожи не замаскировала бы шрамов. Я едва успела добежать до ванной комнаты, где меня вывернуло наизнанку. Съеденная на ужин лазанья перекочевала в унитаз. После этого я ощутила себя опустошенной, словно высохший птичий трупик, что иногда можно найти на морском берегу, пустой и легкий. Затем снова легла и тотчас провалилась в сон, будто кто-то полностью очистил мне память.

Наверняка я не слышала будильника, потому что, когда проснулась, на часах было без десяти девять. Вспомнив, что мы с Лолой договорились позавтракать вместе, заставила себя заползти в душ. По крайней мере, выслушивая ее жалобы на жизнь, я смогу на час-другой забыть о своих: никаких шрамов, никаких угроз. К тому времени, когда собралась спуститься вниз, место Мидса на боевом посту уже заняла Энджи. Правда, сегодня ее обычная бодрость частично куда-то улетучилась.

– Я слышала про прошлую ночь, – сказала она. – Как вы?

– Более-менее, – призналась я.

Энджи криво улыбнулась:

– По-моему, вы скрытничаете, Элис. Разве не так?

– Что я могу сказать? Еще одна мертвая девушка. Мне по-прежнему приходят письма. Вот и все.

– Я бы на вашем месте уже давно разревелась. Вас учат скрывать свои чувства? То есть, когда ваш пациент начинает плакаться вам в жилетку, вы ведь не льете вместе с ним слезы?

– Не льем.

Когда мы с ней спустились в кафетерий, на часах уже было двадцать минут десятого. Я обвела взглядом зал в поисках огненно-рыжих волос Лолы, ожидая, что она в любую минуту бросится мне на шею, но ее нигде не было видно. Возможно, накануне она решила утопить печали в вине, хотя это и не в ее духе. Сегодня днем у нее репетиция, а завтра – премьера. Она пригласила меня на нее вместе со своими родителями. Наши места в первом ряду, чтобы ничто не мешало видеть, как она будет высоко задирать ноги.

Я наложила в тарелку мюсли. Энджи, как обычно, горку тостов. Мы уже выпили по второй чашке кофе, но Лолы по-прежнему не было. И тогда до меня дошло. Она сейчас на пути в Стокгольм, а может, уже на такси летит в Гетеборгскую тюрьму, а ее сумка набита взятыми в долг деньгами, чтобы уплатить за Ларса залог.

– Господи, – пробормотала я. – Похоже, моя подруга собралась совершить непоправимую глупость.

– Из-за любви?

– Скорее из-за похоти.

Энджи усмехнулась:

– Тогда ее не остановить. Это зов природы.

– Но можно хотя бы попробовать. Если этого не сделать, она же первая начнет упрекать меня, когда наконец одумается.

Телефон Лолы отключен. Скорее всего, сейчас она умоляет шведских тюремщиков отпустить Ларса.

«Только не натвори глупостей, дорогая, – оставила я ей голосовое сообщение. – Позвони мне, как только освободишься».

После завтрака я позаимствовала у Энджи «Дейли Мейл».

«САУТВАРКСКИЙ ПОТРОШИТЕЛЬ НАСТИГ ТРЕТЬЮ ЖЕРТВУ», – кричал заголовок на первой странице. Кто-то откопал другое фото Мишель, сделанное до того, как та подсела на наркотики. Взгляд голубых глаз спокоен, темные волосы еще не утратили блеска. Мишель улыбалась, будто с ней не могло случиться ничего плохого. Какой-то журналюга уже вложил в уста ее матери жалостливые слова: «Пусть мне дадут убить чудовище, которое отняло жизнь у моего ангела». Сразу вспомнила, почему ненавижу газеты. Они либо проталкивают чьи-то политические интересы, либо для пущего эффекта сводят любой конфликт к битве ангелов и демонов.

Я продолжала слать Лоле текстовые сообщения, но она не отвечала. Энджи закатила глаза:

– Бесполезно. У нее сейчас другое на уме.

– Знаю, – ответила я. – Но это лучше, чем ничего не делать.

Мидс заступил на смену в два часа, свежий и выспавшийся. Он, как обычно, устроился на диване с пультом от телевизора. На этот раз шла программа про ремонт своими руками. Открыв в изумлении рот, он следил за тем, как пожилой ведущий учил навешивать двери. Любимым состоянием Мидса было бездействие. Любая телепрограмма удостаивалась его максимального внимания. Я дождалась, когда ведущий закончит вешать дверь, после чего обратилась с просьбой:

– Мы не могли бы прокатиться?

Мидс тотчас же вскочил с дивана:

– Как только вы будете готовы.

Нет, жизнь с ним легка и приятна. Скажи я, что мы собираемся в Гималаи, одни, без проводников, он даже и глазом бы не моргнул.

Оставив позади Лондонский мост, мы покатили мимо Монумента[58]. Несколько несгибаемых туристов нашли в себе мужество преодолеть триста ступеней его винтовой лестницы, чтобы с верхней площадки полюбоваться складами Лаймхауса. Пока Кэнери-Уорф не заслонила обзор, вид простирался до самого Гринвича и Собачьего Острова, а в хорошую погоду можно даже увидеть поля хмеля в Кенте. Но наш путь лежал на север, разрезая город на две половинки, как леска головку сыра.

На Ливерпуль-стрит у витрин магазинов стояли толпы народа, но стоило переехать в Ист-Энд, как число людей, спешащих сделать покупки, существенно убавилось.

Кингслэнд-роуд была как из другого мира. Время от времени названия улиц напоминали о былом богатстве, когда на них шла бойкая торговля одеждой и тканями: Галантерейная, Шторная и так далее. Думаю, если хорошенько поискать, можно обнаружить полукустарные мастерские, где со времен Диккенса вручную шьются платья.

Как только мы доехали до Де Бовуар-Тауна, город вернул себе респектабельность. Район эдвардианских улиц, тщательно отреставрированных. В домах – новые входные двери, почти на каждой улице – школа Монтессори[59] для детишек из зажиточных семей. Для тех, что победнее, – обычные детские садики. Основными клиентами этих заведений были одинокие мамы, вкалывающие от звонка до звонка, чтобы как-то свести концы с концами.

Шерил Мартин занималась уборкой. Каштановые локоны были зачесаны ото лба и перевязаны лентой, чтобы не мешать при работе. Детей уже разобрали, но помещение группы являло собой полный хаос. По всему полу разбросаны изделия конструктора «Лего», кубики и куклы. Шерил ползала на коленках, собирая игрушки в ярко раскрашенные ящики. Сначала я подумала, что она забыла меня. Но уже в следующее мгновение, поднявшись с пола, она улыбнулась.

– Вы знакомая Дона, верно? – спросила она с растерянной улыбкой.

– Надеюсь, вы не против, что я к вам заехала. Я откопала информацию в Интернете.

Шерил сделала большие глаза:

– Надеюсь, вы здесь не затем, чтобы поставить вашего ребенка в очередь в наш садик?

Она встала руки в боки, будто ждала объяснений. Мне стоило немалых трудов и терпения, чтобы разговорить ее. Впрочем, стоило упомянуть Мишель, как она моментально оттаяла. Похоже, до нее дошло, что она может помочь в деле спасения жизней других женщин.

– Хорошо, в последний раз, – хмуро сказала она. – И все. Если вы или Дон снова обратитесь ко мне, даже не рассчитывайте, что я вам помогу. Договорились?

Я кивнула:

– Договорились. Мне нужно от вас лишь одно: чтобы вы посмотрели на эту фотографию.

Показав ей снимок, я ждала, что она тотчас отшвырнет его, но Шерил оказалась верна своему слову. Она внимательно посмотрела на лица, точно запоминая материал для экзамена. Рукава ее были закатаны, и я старалась не смотреть на крестообразные шрамы на руках, тонкие белые полоски, между которыми почти не было промежутков.

– Кого-нибудь узнали? – спросила я.

– Всех до единого, – спокойно ответила она и посмотрела мне в глаза. – Имен некоторых не помню. Зато помню, что они там делали.

– Можете рассказать мне о них?

Палец Шерил застыл над лицом Морриса Клея.

– Он там был самый лучший. Недалекий умом, но милый. Страшно мечтал о подружке. Правда, он там не жил, лишь время от времени заглядывал к нам.

Затем она выбрала женщину. Та смотрела в камеру так, будто у нее имелся зуб на фотографа.

– Лиза. Да, кажется, ее звали так. Я старалась не иметь с ней никаких дел. Она могла называться вашей закадычной подругой, но потом вдруг напиться и устроить драку.

Когда она дошла до Уилла, ее реакция была такой же, как и у Клея. Она передернулась, прежде чем вновь посмотрела на его лицо.

– Это тот, о ком я говорила вам в прошлый раз.

– Расскажите снова то, что помните. – Я почувствовала, что у меня участился пульс. – Это может быть крайне важно.

– Но я вам уже все рассказала. Вечно болтался в саду, вечно о чем-то трепался с Рэем, вечно за всеми подглядывал. Уилл. Да-да, его звали Уилл. Теперь я точно вспомнила.

Я жадно глотнула воздуха и заставила взять себя в руки.

– Вы уверены, что Уилл и Рэй были друзьями?

Шерил пристально посмотрела на меня:

– Еще какими! Ближе не бывает. – Она сунула руки в карманы джинсов, будто они у нее замерзли. – У него там была лучшая комната и всегда водилось курево. Думаю, ему и платили.

С этими словами моя собеседница резко повернулась и вновь принялась собирать игрушки, кидая пластмассовые грузовики и кукол Барби в разные ящики. Я быстро пробормотала слова благодарности и направилась к двери. Шерил даже не взглянула. Возможно, она уже стерла меня из памяти, думая лишь о том, чем будет занимать детишек, когда те шумной гурьбой утром вновь нагрянут в садик.

Не успела я вернуться в отель, как позвонил Альварес. Я не стала говорить ему, куда ездила. Не видела смысла.

Его голос звучал глухо, будто он звонил из другого полушария.

– Есть кое-какие подвижки, – сообщил он. – Одна женщина видела, как Мишель затащили в красный «Хендэ» недалеко от паба, где ты с ней разговаривала.

– Эта женщина рассмотрела водителя?

Альварес шумно вздохнул:

– Нет. Она не могла сказать точно, сколько мужчин было в машине, один или двое.

– Что ж, это лучше, чем ничего.

– Разве что. Тебе известно, сколько в Лондоне «Хендэ»?

– Понятия не имею.

– Больше миллиона.

Я представила себе картину: бесконечное пространство, забитое, сколько хватает глаз, красными автомобилями. Мне хотелось одного: задернуть шторы, лечь вместе с Альваресом на широченную гостиничную кровать и провести в ней остаток дня.

– Я хотел бы тебя увидеть, Элис, – пробормотал он, а затем где-то на заднем фоне хлопнула дверь. – Но слишком много навалилось дел.

– Можешь не переживать по этому поводу, – довольно резко ответила я.

– Надеюсь, ты понимаешь, что я говорю серьезно.

В его голосе слышалась обида, словно принцесса, которую он был призван спасти, сбежала из замка сама, без его помощи.

Я закусила губу.

– Извини. Просто сегодня тяжелый день.

Его голос смягчился.

– Я все время о тебе думаю.

– Вот как?

– Да, утром, днем, ночью, – прошептал он.

– Судя по твоему голосу, тебе не позавидуешь.

– Это точно. И что же ты со мной сделала?

От Лолы по-прежнему никаких вестей. Похоже, она избегала меня, не желая выслушивать нотации. А я с удовольствием разделила бы с ней бутылочку вина и излила бы душу, рассказав про Альвареса. Одна за другой мне в голову, соревнуясь за место под солнцем, лезли самые разные мысли. Если до конца дня остаться в отеле, то, возможно, пропущу дальнейшие события. В конце концов я сказала Мидсу, что мне снова нужно кое-куда съездить, и тот с видимой неохотой выключил телевизор. Похоже, мой страж готов до скончания века смотреть мыльные оперы.

Первым, кто встретился нам на этаже, был Шон. Он шагал по коридору с кипой каких-то бумаг под мышкой.

– Только что от твоего брата, – доложил он, пристально посмотрев мне в глаза. – По крайней мере, раны потихоньку заживают.

– Прекрасно, хотя лично меня куда больше беспокоит его голова, чем ноги.

– Извини. – Он виновато посмотрел на меня. – Ты ведь знаешь, мое дело – мясо и кости.

– Ты сделал все, что мог. – Я на миг коснулась его руки. – И я благодарна.

Шон открыл было рот, чтобы что-то сказать, но затем резко захлопнул его снова. Я зашагала дальше по коридору. Никаких шагов следом не услышала. И до меня дошло: он остался стоять, провожая взглядом.

Когда я открыла дверь в палату, Уилл спал. Шторы раздвинуты, хотя снаружи темно. Я посмотрела на залитый светом фонарей двор. К парковке со всех ног мчались три медсестры. Не иначе как задались целью попасть в паб до окончания «счастливого часа», когда заказы обойдутся им дешевле обычного. Руки Уилла то и дело дергались. Я присела на край кровати, но так и не нашла сил прикоснуться к нему. Его волосы были влажными и липкими от пота. Организм через поры выгонял токсины.

– Да что ж за хренотень, Уилл, – пробормотала я. – Просыпайся и расскажи мне, что ты натворил.

На какой-то миг мне показалось, что он внял моей просьбе. Его веки полуоткрылись, и он будто узнал меня. Его взгляд на мгновение задержался на моем лице, после чего брат снова провалился в сон. Я попыталась осмыслить то, что услышала от Шерил Мартин. Грудная клетка болела, будто я слишком долго сдерживала дыхание. Мне хотелось крикнуть ему в лицо, потребовать, чтобы он объяснил мне, почему позволил Рэю Бенсону втянуть себя в эту компанию.

Когда проснулась на следующее утро, то первым, о чем я подумала, было следующее: сегодня у Лолы важный день. Она наверняка вот-вот вернется. Не может же она пропустить свою премьеру. Телефон лежал на тумбочке рядом с кроватью, упорно отказываясь разговаривать со мной, словно обиженный ребенок. Энджи уже приготовилась поглотить очередной гигантский завтрак на средства налогоплательщиков. Когда я сказала ей, что отправляюсь в спортзал, она не на шутку расстроилась.

В зале оказалось полно народа, в основном китайских бизнесменов, выполнявших упражнения гимнастики тай-чи. Каждое движение было плавным и неторопливым, будто им некуда спешить. Я в течение сорока пяти минут неслась по беговой дорожке – до тех пор, пока по футболке не пролегла темная дорожка пота. Увы, никакого душевного подъема не ощутила. Все равно что привыкнуть в течение многих лет пить натуральный кофе, а затем перейти на растворимый.

Я дала Энджи доесть завтрак и лишь затем сообщила дурные известия:

– У меня кое с кем назначена встреча.

Моя «тюремщица» пристально посмотрела на меня поверх страницы «Дейли Мейл».

– Вы не могли бы пригласить ее сюда?

– Нет, – ответила я, упрямо покачав головой. – К тому же это он, а не она.

Любопытство взяло верх. До сих пор воспитание не позволяло ей расспрашивать о личной жизни, хотя сама она в мельчайших подробностях посвятила меня в свои свадебные планы.

– Ну, хорошо. Но только попробуйте улизнуть. Будете жалеть.

Пока я ждала, когда Энджи заведет машину, зазвонил телефон. Я моментально ответила, даже не посмотрев, кто звонит.

– Лола, где тебя черти носят, твою мать?

– Боже, что за язык, – раздался в трубке голос моей матери, еще более язвительный, чем обычно, будто последние двадцать четыре часа она провела в ледяной ванне.

– Извини, – пробормотала я.

– По крайней мере, у меня хорошие новости. – Судя по ее голосу, она ожидала, что я должна прыгать от радости. – Твой брат, как только я вошла к нему сегодня утром, сказал мне «привет».

– Великолепно.

– Да, знаю.

Я тотчас представила себе эту картину: мать в безукоризненно сшитом черном платье с ниткой жемчуга на шее стоит рядом с кроватью Уилла.

– Мне можно с ним поговорить?

– Не сейчас, дорогая. Он не слишком расположен к разговорам, и к тому же сейчас ему принесут завтрак.

Ее голос звенел уверенностью, будто в этой жизни она никому не уступила ни в одном споре.

– Тогда передай ему, что я заеду чуть позже.

На том конце дали отбой. Я уже видела, как мать рассказывает подругам, как одна, без посторонней помощи, излечила сына силой материнской любви.

Энджи водила машину гораздо осторожнее Мидса. Притормаживала на каждом перекрестке, пропускала вперед мотоциклистов. Несмотря на пасмурное небо, Сохо, когда мы катили по его узким извилистым улочкам, по-прежнему радовал яркостью красок.

Над дверями стрип-клубов сверкали неоновые вывески в стиле пятидесятых, танцующие женские фигуры с осиными талиями. Некоторые из завсегдатаев тоже были из тех времен – не первой молодости мужчины в пальто покроя детектива Коломбо. При взгляде на них казалось, будто они пили не просыхая всю ночь напролет.

Квартира, в которую я собралась нанести визит, располагалась над книжным магазином для взрослых. Заголовки книг, выставленных в витрине, обещали научить читателя, «как стать доминирующим партнером». Но были и такие, что откровенно пугали, – «Сними себе школьницу», например. Энджи, с выражением ужаса на лице, поднялась вслед за мной по лестнице, стараясь при этом не держаться за поручень. Я постучала в дверь. Прошло несколько минут, прежде чем недовольный голос с той стороны велел мне подождать.

– Помните меня? Мое имя Элис, – сказала я, когда дверь наконец открылась. – Я подруга Лолы, а это Энджи.

Крейг был в крошечных черных трусиках. Вокруг глаз запеклись остатки серебристых теней.

– Конечно, дорогая моя! Заходите! – После вчерашней выпивки и сигарет его голос звучал слегка надтреснуто.

Мы прошли вслед за ним в крошечную гостиную. На спинке дивана примостилась тощая кошка. Она явно вот уже несколько недель в глаза не видела нормальной еды. Актерский заработок не позволяет баловать любимцев. Впрочем, Крейг тоже тощ, под стать кошке. Хотя кто знает, может, он специально сбросил вес, потому что тощему – вернее, элегантно худому – доставалось больше ролей.

– Я пришла спросить, ты, случайно, не знаешь, где Лола? – сказала я. На моих глазах хозяин кошки завернулся в ярко-синее кимоно. Лола, по всей видимости, забыла его второпях, когда съезжала с квартиры.

– Мадам у меня в черном списке, – раздраженно тряхнул головой Крейг. Его длинные, до плеч, светлые волосы производили впечатление натуральных, если бы не отросшие темные корни. – Я все вам, девчонки, расскажу, но для этого должен сначала выпить кофе.

С этими словами Крейг отправился на кухню. Я осталась стоять, разглядывая убранство квартиры – нечто среднее между антуражем готического романа и лагерем призывников. Со стены над камином, надув губки, смотрела кинозвезда Мэй Уэст. На спинки стульев переброшены несколько расшитых блестками платьев. Энджи стояла разинув рот, будто пыталась осмыслить мир, о существовании которого даже не догадывалась. Спустя несколько минут Крейг вернулся, неся на подносе три крошечных чашечки кофе.

– Эспрессо, – пояснил он. – Дар небес для страдающих похмельем.

Я пристально разглядывала его выщипанные брови и безупречную кожу. Крейг следил за собой гораздо тщательнее, чем я.

– Как я понимаю, Лола плохо себя вела последнее время?

– Это еще мягко сказано, – Крейг театрально закатил глаза.

– Когда ты видел ее последний раз?

– В среду вечером. Она ныла по поводу какого-то мерзавца, с которым встречалась.

– Ларса?

– Да. Прожужжала все уши, и я был вынужден ловить ей такси. Но когда вернулся, она исчезла. Более того, прихватила ключ от моей квартиры. Пришлось на последние деньги заказывать дубликат.

– Но она, гляжу, оставила здесь все свои вещи. – В углу были свалены сумки моей подруги. – Не возражаешь, если я посмотрю?

– Валяй, дорогая. – Крейг затянулся «Мальборо». – Если в ближайшее время не заберет, выкину на помойку.

Впечатление такое, будто Лола собрала все свои пожитки, набив их в видавший виды красный чемодан и выгоревший рюкзак, с которым все лето колесила по Греции. Если она сейчас в Швеции, то явно отправилась туда налегке.

Я расстегнула молнию на рюкзаке, и в руки упал Лолин паспорт. Пару минут я тупо рассматривала даты на штампах, не зная, что предпринять дальше. Энджи и Крейг обменивались советами по поводу ухода за кожей. А мне казалось, что в комнате стало нечем дышать.

– В чем дело? – набросилась на меня Энджи. – Почему вы выбежали вон как угорелая?

– Лола, – прошептала я, пытаясь отдышаться.

– При чем здесь Лола?

– Он ее схватил, – пролепетала я. – Я это точно знаю.

– Неужели? С чего бы это? – Вид у Энджи был откровенно недовольный. – Ваша подруга была жутко расстроена, когда ехала в такси, и поэтому передумала и поехала жить к кому-то другому. – Энджи надула губы. – Этот ваш приятель сказал мне, что она всегда была с бзиками. Просто на этот раз бзик оказался слишком сильный.

– Неправда, – упрямо тряхнула головой я. – Это не объясняет, почему она не позвонила мне вчера или почему она оставила Крейга стоять на холоде без ключа.

– Но ведь, по его словам, она проделывала такие фортели уже не раз. Вечно срывалась и куда-то неслась. С одной вечеринки на другую.

Голос Энджи звучал так спокойно, что, честное слово, меня так и подмывало ей врезать.

– Чушь! Я знаю Лолу двадцать лет, и она ни разу не подводила меня. Она очень заботлива.

Энджи смерила меня скептическим взглядом, затем снова сосредоточила внимание на дороге, не видя, похоже, смысла меня переубеждать.

Трясущимися руками я вытащила из кармана телефон и набрала. Меня соединили с театром. Мне почти мгновенно ответил женский голос с мягким французским акцентом. Я сказала, что хотела бы поговорить с Лолой, объяснив, что она танцовщица кордебалета. Моя собеседница отправилась на поиски. Несколько минут в трубке молчали. Я представила себе, как дежурная за каждым стулом ищет, не спряталась ли там Лола. Когда она вернулась, голос ее звучал тихо и виновато. К сожалению, Лола, не поставив администрацию в известность, пропустила две репетиции, и режиссер ее уволил, а костюм отдали другой девушке, которую взяли вместо нее.

– О боже! – Я стиснула зубы и сунула телефон в карман. Мы как раз ехали мимо стройки. Два крана торопливо закладывали фундамент, будто город не мог дождаться, когда возведут очередной многоквартирный скворечник. Энджи неотрывно следила за дорогой, что даже к лучшему. Пророни она хотя бы еще одно слово про Лолу, и я за себя не ответила бы.

– Отвезите меня в участок! – приказала я.

Наверное, мой голос звучал очень решительно, и в этот раз она не стала спорить.

Когда я нашла Бернса, тот перебирал высоченную гору отчетов. Увидев меня, он чуть-чуть оторвал от стула толстый зад. Возможно, его первоначальный план состоял в том, чтобы подняться на ноги, но этого не случилось. Некая гидравлическая система, которая приводила в движение его тело, вышла из строя.

– Я слышал, что ваш брат пришел в себя, – сказал он. – Бен сейчас у него.

– Я приехала не по поводу Уилла.

Бернс спокойно выслушал меня, пока я объясняла, что Лола в опасности. Я представила ему все доказательства. С какой стати ей ставить под удар работу, о которой она всю жизнь мечтала, зачем лишать хорошего друга возможности попасть в квартиру и вынуждать его ждать на улице и, главное, не отвечать на звонки?

Бернс прищурился:

– Вы в курсе, что ее дружка сцапали по обвинению в мошенничестве?

– При чем здесь это?

– При том. – Старший инспектор в упор смотрел на меня, будто не верил собственным глазам. – Она, насколько мне известно, заводит не самых лучших друзей. Вдруг она последовала его примеру и тоже предпочла сделать ноги?

– Не говорите чушь! Она понятия не имела, что он за тип.

Бернс вопросительно выгнул брови:

– Вы в этом уверены?

– Дон, вы меня не слушаете! – Я едва не сорвалась на крик. – Лола не тот человек, чтобы кого-то обманывать.

Бернс присвистнул сквозь зубы.

– Значит, я знаком с другой девушкой. Когда мы арестовали ее дружка, она набросилась на нас, как тигрица. Слышали бы вы, какими словами она поносила Бена.

– Значит, вы не станете ее искать?

– Я так сказал? – Бернс осторожно подбирал слова, будто опасался, что я донесу на него начальству. – Заполните бланк с заявлением о пропаже и оставьте его у меня.

– И вы начнете ее искать. Я правильно вас поняла?

Бернс положил руку на стопку с отчетами. Ему явно не терпелось вновь вернуться к прерванному занятию. Я продолжала смотреть на него, и ему ничего не оставалось, как тоже посмотреть мне в глаза.

– Хочу удостовериться, что мое заявление зарегистрируют. Этот мерзавец ее схватил, а вы предлагаете мне написать заявление.

Бернс ничего не ответил, но я знала, что он думает. Что напряжение последних дней превратило меня в истеричку и было бы неплохо, если бы Альварес попробовал успокоить меня. Бернс взял из стопки следующую папку и погрузился в чтение, словно я уже вышла из его кабинета.

Не знаю почему, но, когда я вернулась в отель, меня распирало от злости. Правда, хорошо уже то, что со злостью совладать легче, чем со страхом. Она наполняет энергией, причем с такой силой, что начинает разъедать изнутри. Во мне все бурлило до конца дня, и я то и дело срывалась на Энджи. Думаю, она была рада, когда наконец передала меня Мидсу. Тот наверняка обратил внимание на свирепое выражение моего лица, потому что даже не пытался заговорить со мной. Лишь молча сел и уткнулся в газету.

Когда я проверила телефон, на нем оказалось два пропущенных звонка от Альвареса и невнятная голосовая почта от Уилла. Он говорил так быстро, что я была вынуждена выслушать сообщение дважды, прежде чем его слова обрели какой-то смысл.

– Мне страшно, Эл. Он снова здесь, в больнице. Я вижу его каждый день. Он тот самый дьявол, я в этом уверен. Эл, помоги мне! – Слова брата перешли в жалкое хныканье, и я сразу же удалила сообщение. Демоны Уилла никуда не денутся, пока продолжается действие медикаментов. Но, по крайней мере, он уже мог выстраивать предложения.

Я потерла лоб. Мои мысли постоянно возвращались к тому, что натворил Уилл, и от этого у меня началось сердцебиение. Невозможно отрицать тот факт, что он развлекал у себя в микроавтобусе двух мертвых девушек – проститутку и сотрудницу благотворительного фонда. Но что еще он им сделал? Я старалась не думать про нож, который он носил при себе, с его острым как бритва лезвием. Мысли одна за другой лезли в голову, и я не успевала рассортировать их. Может, Уилл рассказал кому-то о тех ужасах, которые он видел, и его рассказ вдохновил кого-то на новые убийства? Я стиснула зубы и попыталась мыслить логически.

От Лолы по-прежнему не было никаких вестей. Мне не сиделось на месте. Так и подмывало выбежать на улицу и броситься на поиски: откидывать люки на тротуарах, заглядывать в садовые сараи, проверить все до последнего лондонские подвалы. Я сделала еще несколько звонков, пытаясь выяснить, видел ли ее кто-нибудь. После чего собралась с мужеством и позвонила ее матери.

– Элис, дорогая, как я рада тебя слышать! – Голос у Тины имел те же каденции, что и у дочери. Я представила себе, как она стоит в холле: чуть более полная версия Лолы, та же широченная улыбка, те же рыжие локоны, правда, чуть посветлевшие с годами. – Ну, ждешь не дождешься вечера?

– Вечера?

– Но ведь сегодня у Лолы спектакль! Или ты уже забыла? Наша родня займет два передних ряда. Для тебя тоже есть билет.

– Боюсь, что у меня дурные вести.

И я на одном дыхании выпалила все, что мне известно. Пока я говорила, на том конце стояло молчание.

– Ты считаешь, что она совершила какую-то глупость? – наконец спросила Тина подавленным голосом.

До меня впервые дошло, что, возможно, я ошибаюсь. Загнанные в тупик отчаянием, люди порой принимают решения в считаные секунды. Иногда они даже не оставляют записки.

– Нет, конечно. – Я попыталась говорить как можно спокойнее. – Думаю, у нее имелись причины.

Я положила трубку и задумалась, мысленно перебирая варианты, почему Лолы нигде нет. Дорожная авария, потеря памяти, нервный срыв. Или же махинации Ларса оказались куда серьезнее, чем мне известно, и кто-то из тех, кому он должен большие деньги, явился к ней. Увы, все эти побочные сюжеты были призваны отвлечь меня от самого страшного: мой «друг по переписке» схватил ее и держит у себя. Стоило закрыть глаза, как я видела ее чистую, белую кожу, чуть припудренную золотистыми веснушками.

Стемнело, и гостиничные стены уже давили на меня со страшной силой. Мы с Тиной обзвонили всех до единого знакомых Лолы, все лондонские больницы – увы, ее никто не видел. Я сидела на краешке кровати, глядя на грязно-серое небо. Ни единой звездочки, лишь время от времени в просветах между тучами мелькал бледный силуэт луны.

Несколько раз набрала номер Альвареса, но он так и не ответил. Возможно, он не в курсе, что Лола пропала. В глазах Бернса мое заявление – самое последнее из дел. Вряд ли он сказал о нем Альваресу.

Затем я услышала знакомый звук. Было всего полвосьмого, но из-за двери до меня уже доносилось похрапывание Мидса. И я приняла решение. Схватив пальто и сумку, я на цыпочках вышла из спальни. Мидс развалился на диване перед работающим телевизором. То ли ему выпал тяжелый день, то ли сериал оказался скучным, но он спал сном праведника.

Я уже отвыкла выходить одна. Казалась себе подростком, который рискует быть застуканным родителями. По улице катило такси, судя по желтому огоньку, свободное. Я набрала полную грудь воздуха и остановила машину.

Мы подъехали к Кемертон-роуд без нескольких минут восемь. Окна в доме Альвареса были темны, и я подумала, что он после работы мог заглянуть в паб, пропустить кружку пива.

Поднялась на крыльцо и позвонила. Входная дверь, когда-то густо-красная, выцвела до ржавчины, сама краска кое-где пошла пузырями. Увы, меня не вдохновляла перспектива снова ловить такси и по темноте добираться назад в отель. Но вот за дверью послышались шаги, и она открылась.

На лице Альвареса одновременно читались и удивление, и радость. Он был в старых джинсах и черной рубашке, босиком, темные волосы зачесаны назад. Не говоря ни слова, он широко распахнул дверь, а в следующий миг прижал меня к себе. От него исходил запах чистоты, что лично я всегда считала верхом сексуальности в мужчине – чистый, свежий, только что из душа, кожа блестит. Мне было нелегко сосредоточиться на том, зачем, собственно, я сюда пришла.

– Мне нужна твоя помощь, Бен.

– Все, что угодно, – ответил он и прислонился к стене. – Но только после того, как поужинаешь.

Шагая вслед за ним по коридору, я поняла, почему у дома такая непрезентабельная наружность. Все свободное время, все деньги он потратил на его интерьер. Думаю, потребовался не один день, чтобы вернуть плитке в коридоре былой блеск. Стены были выкрашены в серо-голубой цвет. И каким ярким на их фоне смотрелся ряд пейзажей! Я остановилась, чтобы полюбоваться старинными напольными часами, высокими, почти до потолка.

– Я привез их из Испании, – сообщил Альварес через плечо. – Это обошлось мне в немалую сумму.

Когда я вошла на кухню, он уже что-то готовил. Никогда не представляла его за этим занятием. Мне казалось, что в этом отношении он как Бернс, сидит на фастфуде и батончиках «Марс», ожидая момента, когда они аукнутся. Альварес острым ножом с длинной ручкой нарубил горку каких-то трав. По кухне уже разносились ароматы жареного чеснока, и я поняла, что проголодалась.

– Могу я чем-то помочь?

Он остановился, чтобы бросить в кипящую воду горку овощей.

– Если хочешь, можешь выбрать вино. Загляни в кладовку. Вторая дверь по коридору.

Мне было интересно поводить носом по его квартире. Гостиная проста и элегантна. Камин в стиле арт-деко[60], стоящие полукругом кресла, изящные африканские скульптуры на каминной полке. Мне вспомнилось, что Альварес как-то раз сказал, что его покойная жена занималась дизайном интерьеров. У нее действительно имелся вкус и чувство цвета. Стены в гостиной были желтые, словно солнечные лучи в летний полдень.

Я остановилась перед дверью. Всегда избегала кладовок и подвалов. Теснота и отсутствие свежего воздуха моментально вселяли в меня панику. Но стоило щелкнуть выключателем, как страхи тотчас испарились. Никакой затхлости. Стены побелены, в углу – тренажер-велосипед, гири и скамья для жима лежа. Теперь понятно, почему Альварес довольно легко пробежал дистанцию, хоть и утверждал, будто ненавидит спортивные залы.

Вдоль стены тянулись две винные полки. Схватив первую попавшуюся бутылку, я зашагала назад наверх. На кухне Альварес придирчиво рассмотрел этикетку на бутылке красного вина.

– Отличный выбор. Отец привез его мне прошлым летом. Он убежден, что в Англии пить нечего.

Я ожидала, что после этих слов он улыбнется, но нет, не улыбнулся. Мне тотчас вспомнился подросток, которого когда-то довелось лечить. Он страдал синдромом Мебиуса[61] и был физически неспособен улыбаться. Он развил в себе потрясающее чувство юмора и умел с серьезным лицом отпускать шутки, но все равно страдал от одиночества. Другие подростки воспринимали выражение его лица как знак высокомерия и враждебности.

Я нашла штопор, открыла бутылку и налила два стакана.

– У тебя потрясающий дом, – сказала я.

– Это не моя заслуга. – Альварес стоял спиной ко мне, колдуя над пастой. – Здесь все до последней детали – выбор Луизы. Она была помешана на этом доме. Она записывала все передачи о шедеврах внутреннего убранства.

Я посмотрела на керамические вазы на серванте, на старинные стулья с деревянными спинками вокруг обеденного стола и попыталась представить себе, каково просыпаться каждое утро в окружении прекрасных старинных вещей.

Альварес был слишком занят ужином, чтобы отвечать на мои расспросы. К цыпленку в чесночном соусе с пастой он приготовил хрустящий зеленый салат. Мы сели за стол. Он пристально глядел, как я наматываю спагетти на вилку.

– Чем же я должен тебе помочь? – спросил он.

Я рассказала про Лолу. Вид у него был такой же скептический, как и у Бернса, хотя, когда я сообщила ему детали, он изменился в лице. Я пояснила, что нашла ее паспорт, так что Лола однозначно не в Швеции. Никто из родных и друзей не видел ее с того дня, когда Крейг посадил Лолу в такси. Мы допили вино, и я уже закончила рассказ; на лицо Альвареса вернулось его обычное хмурое выражение.

– И Бернс ничего не сделал? – спросил он, будто не веря собственным ушам.

– Он будто не слушал меня. Такое впечатление, что мои слова были ему просто неинтересны.

Альварес резко встал из-за стола.

– Послушай, Элис. С этим нужно что-то делать. Я сейчас кое-куда позвоню.

Даже не знаю, почему после этих слов я расплакалась. Будто гора свалилась с плеч: наконец-то хоть один человек мне поверил!

Альварес протянул руку и погладил мне щеку.

– Не переживай, мы найдем ее. Не сразу, конечно, но найдем. Не хочешь пока осмотреть дом? Я знаю, тебе не терпится.

С этими словами Альварес взял в руки телефон и, как бывало с ним на работе, тотчас же с головой ушел в дела – для него вокруг уже никого не существовало. Я же побрела вверх по лестнице, рассматривая рисунки и акварели, которыми были увешаны стены. Ванная комната безукоризненна – чистые стены и огромная ванна, размерами скорее похожая на бассейн. Но, положа руку на сердце, меня больше интересовали спальни.

Первая оказалась гораздо проще остального дома. Светлые голые стены. Никаких картин, никаких зеркал или украшений. Наверное, это была спальня Альвареса, потому что в ней стоял его запах. Кроме того, она производила впечатление жилой. На тумбочке рядом с кроватью – радиоприемник и книги в мягких обложках. В углу – куча обуви. Руки Луизы явно не дошли до этой комнаты.

Сначала я подумала, что следующее помещение заперто. Когда повернула ручку, дверь не сдвинулась с места. Попробовала еще раз, и она со скрипом открылась. Я включила свет и заморгала, не веря собственным глазам. Это явно была супружеская спальня, но выглядела как музейная комната. Одеяло на кровати откинуто, будто с постели только что встали.

Через спинку кресла переброшена женская одежда. С внутренней стороны двери висели два банных халата. У окна собирала пыль ваза с засохшими хризантемами. Наверное, именно поэтому воздух в комнате затхлый: окна здесь не открывались вот уже многие месяцы. Когда жена умерла, Альварес вышел и больше не вернулся сюда. Неудивительно, что замок на двери плохо работал. Я не удержалась и распахнула створки гардероба.

Тот все еще был набит платьями, обувью, сумочками. Луиза была еще более миниатюрной, чем я. Уходя, я осторожно закрыла за собой дверь, будто она по-прежнему дремала тут.

На какой-то миг мне вспомнился Моррис Клей, как ему было страшно провести ночь в доме матери, в окружении призраков. В словаре нет слова, чтобы описать ревность к мертвым. С Луизой бесполезно соревноваться, ибо она была само совершенство. Память о ней чиста и безупречна, отретуширована и залакирована, в ней не осталось никаких изъянов.

Из задумчивости меня вывел голос Альвареса – серьезный и настойчивый. Я знала, что должна бегом броситься вниз и поблагодарить за согласие помочь с поисками. Но мне почему-то хотелось другого: как можно скорее снова оказаться в отеле.

Еще один пролет лестницы, и я была бы на следующем этаже, но желание осматривать дом пропало. Мне больше не хотелось раскрывать никаких секретов, и я вернулась вниз, в гостиную. Дрова, которые Альварес бросил в камин, уже разгорелись. Через минуту, неся еще одну бутылку вина, он присоединился ко мне.

– Это все, что мы можем сделать сегодня, – сказал он. – Наши ребята уже работают. Завтра сообщение разойдется по всем новостным каналам.

У меня не нашлось слов благодарности, и поэтому я его поцеловала. И вдруг решила признаться в своей экспедиции на верхние этажи. Увы, стоило мне рассказать ему, что я заглянула в спальню, как он весь напрягся, словно один из нас совершил нечто постыдное.

– Со мной точно так же, – тихо добавила я. – У меня рука не поднималась избавиться от старых вещей.

Его взгляд был устремлен в огонь.

– Трудно начать, только и всего. Сам знаю, я давно должен был с этим что-то сделать. Но стоит мне снять обручальное кольцо, как скоро оно снова оказывается у меня на пальце.

Я положила руку ему на грудь, чувствуя, как под ладонью бьется его сердце. Когда подняла глаза, то увидела, как Альварес снимает кольцо. Он положил его на середину кофейного столика: кусочек металла, в котором отражался желтый огонь камина.

– Пусть это будет началом, – прошептал он.

– Да. Но надеюсь, что это не исключительно из-за меня.

Его взгляд был привычно непроницаем, однако в уголках рта мелькнула улыбка. Он обнял меня. Чувствовалось, что напряжение оставило его и призрак наконец покинул комнату.

Мы не стали подниматься наверх. Более того, даже не попытались. Первый раз завершился невероятно быстро, но не по его вине, а по моей. Пристально глядя мне в глаза, он провел рукой по моему бедру.

Я шумно втянула в себя воздух и не сводила с него глаз, пока он снимал рубашку. Грудь – сплошные мышцы. Затем, не сводя с меня глаз, он опустился на колени. Задрал подол платья.

Я кончила, как только он проник в меня. То ли от напряжения, то ли от долгого ожидания – а может, мне просто так сильно его хотелось.

– Извини, – прошептала я.

– Тебе не за что извиняться.

Он убрал со лба мои волосы, чтобы снова посмотреть мне в глаза. Выражение его лица оставалось загадкой. Я подумала, что прочла на нем целый спектр чувств – желание, страх и даже жалость. Впрочем, возможно, все это были лишь мои фантазии.

Он продолжал двигаться внутри меня. Обычно мне бы такое не понравилось, но на этот раз все было иначе. Сродни американским горкам – то взлетаешь, то устремляешься в бездну. Не знаю, сколько раз я теряла контроль над собой. Вскоре я уже сбилась со счета.

Затем ритм его дыхания и движений изменился. Я почувствовала, что он кончает, а в следующий момент поняла, что что-то не так. На его лице читалось отвращение, будто он совершил нечто постыдное.

Я отвернулась, чтобы не видеть его страданий. Моя собственная реакция оказалась полной противоположностью: смесь ликования и удовлетворения. Мне хотелось одного – свернуться с ним рядом и уснуть в его объятьях.

Когда проснулась, Альвареса рядом не было. Может, мне подняться наверх? Или он сидит в своей комнате, зарывшись лицом в ладони, укоряя себя за то, что изменил призраку покойной жены? Я испугалась. Вдруг он скажет мне, что все произошло слишком рано и нам лучше не встречаться?

Я то и дело вспоминала его лицо – сначала ничего не выражающее, а затем в маске стыда. Наша близость так и не научила его улыбаться. Я оделась и собрала вещи. Мне хотелось одного – поскорее уйти. Если я ему не нужна, то какой резон оставаться?

Сняла с крючка в коридоре пальто. В доме стояла звенящая тишина. Затаив дыхание, вышла на крыльцо. Мне даже показалось, будто дверь только рада закрыться за мной.

Спотыкаясь и стараясь не расплакаться, спустилась вниз по ступенькам. Надеялась, что Альварес передумает и бросится вдогонку, но его, похоже, нигде не было, хотя я несколько раз остановилась и оглянулась на дом. Три часа утра, и Кемертон-роуд темна и пуста. Мимо меня проехала машина. Она слегка притормозила рядом со мной, затем понеслась дальше.

Я уже приготовилась вызвать такси, когда в кармане завибрировал телефон. Последнее, что помню, – нахлынувшее облегчение. Наверное, приняла все слишком близко к сердцу и теперь Альварес шлет мне эсэмэску, умоляя вернуться. Рука скользнула в карман, а в следующий миг на затылок обрушилось что-то горячее. Раздался треск, будто на каменном полу вдребезги разбилась тарелка, а потом… потом мне запомнились только звуки. Где-то рядом с лязгом захлопнулась дверь машины и раздался визг шин по обледенелой дороге.

Несмотря на лютый холод, оставаться в сознании удавалось с трудом.

Я не могла понять, что произошло. Возможно, добралась до дома и теперь лежу на полу перед открытым окном? Я пришла в себя и оказалась в своем худшем кошмаре. Лежала в темноте, не в состоянии двигаться и нормально дышать. Вокруг никаких примет, ничего – лишь сплошная стена тьмы.

Тогда я испробовала все обычные в таких случаях приемы – досчитала до десяти, заверила себя, что ничего дурного со мной не могло случиться. Но на этот раз вынырнула на поверхность не просто с пересохшим ртом или сердцебиением. Кошмар отказывался кончаться. С моим телом что-то не так. Может, инсульт? Я ничего не видела перед собой. Не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

Было невозможно определить, откуда исходит боль. Казалось, она разлита по всему телу, по каждому суставу. Но сильнее всего она ощущалась в затылке и шее. Будто оступилась на лестнице и проехала целый пролет, колотясь головой о ступени.

Глаза были открыты, но я все равно ничего не видела. Ресницы царапали какую-то ткань. Теперь я окончательно пришла в себя и пыталась дышать полной грудью. Мой рот был набит чем-то горьким, я не могла пошевелить языком.

И тогда поняла, что произошло. Меня ждет судьба девушек с кладбища Кроссбоунз. На этот раз кто-то другой оттянет в сторону пластик и сосчитает шрамы на теле.

В ту же минуту накатила волна паники высотой с дом. Она закрутила меня, как я ни старалась противостоять ей. Мне оставалось лишь биться и извиваться, как угодившей на крючок рыбе.

Первой реакцией стала ярость. Боже, какая же дура! Почему не вызвала такси еще у Альвареса дома, почему не заставила его отвезти меня назад в отель! Одному богу известно, как долго я провалялась без сознания. Могло пройти несколько часов, а то и дней.

Я попыталась мысленно сложить головоломку. Кто-то проследил за мной до самого дома Альвареса. Возможно, он прятался в тени, а может, даже подглядывал за нами в окно первого этажа. Затем неслышно подкрался ко мне сзади и, пока я нащупывала в кармане телефон, ударил меня по голове. Альварес, скорее всего, даже не догадывается, что со мной.

Сейчас он наверняка не спит, широко открытыми глазами смотрит в потолок, пытается найти себе оправдание. Перед моим мысленным взором возникло лицо Мишель. Я видела каждый шрам, каждый порез, вернее, целую сетку порезов, нанесенных бритвой или скальпелем, тонких красных корочек запекшейся крови на щеках и на лбу.

И вот теперь моя очередь. Внезапно мне стало трудно дышать. Кляп не давал мне сделать глубокий вдох, рот был полон желчи. Я продолжала прислушиваться, не раздадутся ли шаги. Но единственным ответом была гробовая тишина. Скорее всего, замуровали где-то глубоко под землей. Возможно, я задохнусь раньше, чем он придет за мной, и тем самым лишу его удовольствия живой разрезать меня на куски.

Я в ужасе попыталась пошевелиться, но лодыжки и запястья были связаны веревкой, которая при малейшем движении больно врезалась в кожу. Тогда попыталась поднять руки – они тотчас же ударились о деревянную поверхность, которая, однако, даже не сдвинулась с места. Если это крышка какого-то люка, даже вздумай я брыкаться как мул, мне никогда ее не приподнять. Там на ней либо замок, либо сверху привалено что-то тяжелое.

Я перекатилась на бок и вытянула руки.

Мои пальцы коснулись другой стены, шершавой и колючей, как неошкуренная половая доска. Я была заперта в деревянном ящике, размером раза в два-три раза больше гроба, и единственным доступным инструментом для освобождения оставался мой мозг. Я попыталась дышать чуть медленнее, но это плохо получалось. Начни я дышать слишком часто, потеряю сознание, и тогда он сможет сделать со мной все, что угодно.

Когда лишен возможности двигаться, говорить или видеть, чувства обостряются до предела, время начинает играть злые шутки, двигаясь туда-сюда, как кулиса[62] тромбона. Не знаю, сколько у меня ушло времени, чтобы перенестись в прошлое. Но что-то неуклонно тянуло меня туда – то ли спертый воздух, то ли пыль, то ли резкий, химический запах страха.

Внезапно я увидела, как мой отец, придя домой, пропускает первый стакан. Он всегда выбирал самую дрянную выпивку – кулинарный херес или самое дешевое вино. Вкус его не интересовал. Он пил не ради удовольствия. Для него это была своего рода анестезия. Воспоминания нахлынули изо всех углов тесного ящика. Отец пил для куража. Маленький человечек, вымещавший комплексы на тех, кто еще меньше и слабее. По воскресеньям он тащил нас в церковь, в течение всей службы сидел, низко опустив голову, очищал совесть. Но стоило вернуться домой, как все начиналось сначала. Вскоре в чудовище превратилась и мать. Она орала на него каждое утро, пока он тоже не срывался на крик. Свое отвращение он вымещал либо на ней, либо на мне.

Брат неизменно бывал лишь зрителем. Наверное, именно поэтому ему нравилось у Бенсонов. Там больше экстрима, и он это сразу почувствовал. Два монстра, уничтожающих все вокруг себя. Шерил Мартин утверждала, что Уилл был их подручным, так что одному богу известно, чего он там насмотрелся. До сих пор я отказывалась представить, как он, прислонившись к стене, стоит и наблюдает за тем, как девушки просят пощады, как зовут мать. Возможно, он и потом стоял рядом, помогая Мэри завернуть труп в кусок черного пластика. При этой мысли к горлу подкатился ком тошноты, я попыталась отогнать от себя омерзительную картину.

И вернулась в настоящее. Спина пульсировала болью, но ноги пока еще слушались. Уперлась ступнями в деревянную стенку и из последних сил надавила. Увы, бесполезно. Та не подалась ни на йоту. Тогда притихла, и на меня тотчас роем налетели мысли. От них некуда деться.

Я поняла, что Лола, должно быть, мертва. Убийца освободил ящик для меня, а для этого он должен убить ее. Ее тело, по всей видимости, так и не найдено. Сейчас оно лежит где-нибудь на пустыре, и некому даже прикрыть ее раны. Лола наверняка обрадовалась бы тому, что произошло потом. Она всегда говорила, что у меня дурная привычка носить все в себе. После нескольких лет железного спокойствия я все-таки расплакалась и ревела, пока повязка не промокла насквозь.

Затем услышала шаги – медленные и осторожные, они долетали издалека, будто он шел за мной по длинному коридору. Я поняла, что люди имеют в виду, когда говорят, будто были парализованы страхом. Мои пальцы онемели, а когда попыталась вздохнуть, губы закололо мелкими иголками.

После этого услышала, как он возится с замком. Сердце забилось вдвое, затем втрое чаще. В следующую секунду крышка люка откинулась. Впрочем, я почти ничего не увидела, хотя, по всей видимости, был день, так как сквозь повязку просачивался слабый свет.

Схватив за плечи, он рывком поставил меня на ноги. Голову тотчас пронзила боль, и я почти потеряла сознание. Он потянулся к моему лицу и вытащил изо рта кляп. Я поморщилась. Исходивший от него запах омерзителен. В нем не было ничего человеческого, лишь резкая аммиачная вонь, будто он принимал ванны в отбеливателе. В горле у меня пересохло, и я была не в состоянии издать даже писк.

Моих губ коснулось что-то твердое и стукнулось мне о зубы. Он заставлял меня пить. Я сумела сделать несколько глотков, но большая часть воды пролилась на платье. Он явно торопился, вливая в меня воду гораздо быстрее, чем я могла проглотить. А еще он тяжело дышал, будто пробежал марафонскую дистанцию. Я сумела отвернуть лицо.

– Помедленнее, если не хочешь, чтобы я захлебнулась.

Его дыхание изменилось, будто он подавил смешок. Палач наверняка не привык, чтобы жертвы ему указывали. Затем вновь послышались шаги, и по дереву грохнул металл. Он приподнял меня. Послышался треск – это мое платье за что-то зацепилось и порвалось, – а мне в ноги уперся холодный металлический край. Я поначалу не поняла, что это такое, но затем дошло: он усадил меня на ведро. Мне было слышно, как он двигается рядом, ожидая, когда я помочусь. Наверное, ему надоело чистить ящик после каждой очередной девушки.

– Ты мог бы что-нибудь сказать, – пробормотала я. – Скажи, чего ты боишься?

Кулак врезался в мою челюсть, причем с такой силой, что я отлетела назад. Руки были связаны впереди, так что смягчить падение оказалось нечем. Я рухнула на пол, и повязка соскользнула вверх. В те считаные секунды, прежде чем он вернул ее на место, я сумела увидеть более чем достаточно.

Черная плитка на полу, а прямо у меня перед глазами, на зеленом полотенце, все его инструменты. Они были разложены по размеру, начиная от крошечного скальпеля до мясницкой пилы, которой легко можно перепилить кость. Он поднял меня с пола и вновь усадил на ведро. На этот раз я не стала спорить.

Затем вернул на место кляп и, подтащив меня к ящику, бросил в него, словно надоевшую тряпичную куклу. Я упала на голые доски, больно ударившись бедром. Теперь понятно, почему жертвы сплошь в синяках. Над головой лязгнули засовы.

Я попыталась унять дрожь. Меня трясло, даже, несмотря на кляп, зуб не попадал на зуб. Если хорошенько прислушаться, можно понять, где он меня держит. Про ножи и пилы, аккуратно разложенные на зеленом полотенце, лучше не думать.

Внезапно до меня дошел смысл происходящего. Я знала, кто он. И почему разложил инструменты в точном, методичном порядке, как то делают хирурги перед операцией. Это Шон! Конечно! Он зарабатывал деньги, потроша людей, и знал, что такое боль. Это же его профессия!

Он мог легко узнать, как Бенсоны убивали своих жертв. Что-то в их звериной жестокости взволновало его. Может, он знаком с хирургом, который латал раны Шерил Мартин, и за стаканчиком винца, изображая сочувствие, выудил из него всю необходимую информацию.

До того как мы познакомились с ним, он был всеобщим любимцем – красивый, талантливый, лучший студент на курсе. Никто ему ни разу ни в чем не отказал. Никто его не отверг. Вот почему он так болезненно воспринял наш разрыв. Помню его глаза, когда сказала, что все кончено. В них читалось недоумение, смешанное с яростью, будто Шон не знал, как ему поступить: развернуться и уйти или же ударить меня.

Вот почему он облил себя отбеливателем – чтобы замаскировать запах. Чтобы я его не узнала. Мне было слышно, как он топчется рядом со мной, наводя порядок в своих подземных владениях. По всей видимости, он арендовал подвал или сарай. Зная Шона, я могла предположить, что он, как человек осторожный, устроил свое логово как можно дальше от людей. Даже если я сумею освободиться от кляпа, мой крик вряд ли кто услышит.

В следующий миг я услышала нечто такое, чего никак не ожидала услышать. Женский голос, пронизанный ужасом:

– Нет, пожалуйста! Только не это! Отпусти меня!

Голос этот был бледной копией оригинала. Изнеможение и страх приглушили его серебряные колокольчики, но сам голос узнаваем. Кричала Лола. Я позвала ее, но мой рот не издал ни звука, за исключением пробившегося сквозь кляп писка. И тогда я принялась колотить голыми пятками о деревянную стенку ящика. Пусть Лола знает, что она здесь не одна.

– Гребаный ублюдок, убери от меня свои лапы!

Она кричала громко, потому что крик ее проник сквозь толстое дерево, и я была рада узнать, что бойцовский дух еще не выветрился. Затем она умолкла. По всей видимости, он заставлял ее пить, вливая в рот ледяную воду быстрее, чем она могла ее проглотить. Спустя несколько минут я услышала ее снова:

– Почему ты молчишь? Прошу тебя, не делай этого!

Судя по всему, мольбы не подействовали, потому что голос стих. Он вернул на место кляп, понятно. Увы, то, что я услышала вслед за этим, было хуже, чем мольба. Даже кляп был бессилен задушить этот звук – протяжный вой, вслед за которым последовала серия приглушенных криков.

Я сжала кулаки. Он резал ее, и мне оставалось только молиться, чтобы он пощадил лицо. Представила ее ясные глаза, ее широкую улыбку, от которой мужчины просто млели.

Раздался какой-то скрежещущий звук, а вслед за ним глухой удар. Это он бросил ее бесчувственное тело в ящик по соседству с моим. Крышка со стуком захлопнулась, а его шаги начали удаляться, с каждым мгновением делаясь тише и тише. Все это заняло несколько минут. Он, словно лабораторным животным, влил нам в горло воду и оставил на теле Лолы несколько отметин. Похоже, Шон действовал оперативно, это в его духе. Он не привык отдыхать – длительные дежурства в больнице, затем сквош или футбол, а каждый вечер вылазка в город.

Я трижды стукнула связанными руками и подождала ответа. Увы, ни звука. Наверное, Лоле так больно, что она боится даже шелохнуться. Прошла целая вечность, прежде чем я услышала ее ответ – три слабых стука. Она знала, что мы лежим с ней бок о бок.

Если бы не наши ящики, то мы могли бы с ней взяться за руки. Я все еще пыталась осмыслить ситуацию. Может, нас даже не двое, а больше. Что, если все помещение уставлено деревянными ящиками и в каждом из них по женщине, мечтающей выйти из этого ада живой?

По крайней мере, моя клаустрофобия исчезла. Узнала, что есть вещи куда более страшные, чем замкнутое пространство. Таким, как я, порой идут на пользу несколько часов в ящике. Не уверена, впрочем, что медицинский полис покроет расходы на столь радикальную терапию. Хотите верьте, хотите нет, но я уснула.

Судя по всему, мозг решил пощадить себя, потому что меня не посетили никакие кошмары. Наоборот, мне приснился мой самый лучший отпуск, когда после окончания университета Уилл, Лола и я уехали отдыхать в Грецию. Во сне я ныряла с борта катера, который мы взяли напрокат на весь день. Ныряла и выныривала, раз за разом. И стоило мне выскочить на поверхность, чтобы набрать полные легкие воздуха, как в лицо светило солнце. Проснувшись, я почувствовала себя отдохнувшей, будто провела день, купаясь и загорая.

Увы, после пробуждения мысли стали куда менее приятными. Первым делом я подумала про Альвареса. Вот кто мне сейчас нужен. Он наверняка сходит с ума, не зная, куда я пропала, и складка между бровей с каждой минутой делается все глубже. Я попыталась подумать о чем-то приятном, за что можно было бы уцепиться, но, увы, так ничего и не нашла. Перед глазами, словно снимки в фотоальбоме, проносились воспоминания.

Первым мне вспомнился отец. Мне было тогда двенадцать лет. Я думала, что пришла домой раньше всех, но затем услышала, как на кухне кто-то скребется. Решила, что кошка просится, чтобы ее пустили в дом, но оказалось, это отец. Он лежал на черно-белых плитках пола в костюме и в ботинках. Губы шевелились, но никаких слов я не услышала. Глаза широко раскрыты и устремлены в потолок, будто он узрел некое чудо.

Наверное, я была умным ребенком, потому что тотчас же вызвала «Скорую». Но что-то помешало мне опуститься рядом с ним и постараться его успокоить. Я наблюдала за ним, стоя в дверях, пока не приехали врачи. Жизненный опыт научил держаться на расстоянии.

В следующем кадре возникла мать. Стоит перед зеркалом и любуется собой. После отцовского инсульта жизнь для нее стала гораздо легче. Он навсегда закрыл рот, а на его пенсию вполне можно было прожить. Более того, даже что-то удавалось откладывать, и мать наконец смогла позволить удовлетворить свою страсть к нарядам. Что касается отца, его сил хватало лишь на то, чтобы вставать с инвалидной коляски.

Более того, он даже не мог потопить свое несчастье в выпивке: мать зорко следила за тем, чтобы в доме не было и капли спиртного. Зато его молчание развязало ей язык, и она позволяла себе самые ядовитые замечания. И больше всего доставалось моему брату, как самому одаренному.

В последнем кадре Уилл с конвертом в руке. Брат застыл, глядя на него в ужасе и не решаясь вскрыть. Мать всячески наседала, чтобы он стал лучшим учеником в классе. Однако, получив результаты экзаменов, Уилл словно окаменел. Тогда она выхватила у него из рук конверт. Не иначе как считала, что своим успехом он обязан исключительно ей.

Мой разум наполнился гневом. Я мысленно вела разговоры с покойным отцом, добиваясь от него ответа, как он мог себя прощать. Затем набросилась на мать, отчитывая ее за то, что она заклевала Уилла и это по ее вине он в конце концов сбился с пути. Но самый сильный гнев предназначался мне самой. Я сошлась с Шоном, плохо понимая, что делаю, и чем дольше длились наши отношения, тем больший вред они причиняли мне. Возможно, ничего бы этого не случилось, держись я от Шона как можно дальше.

Он убил девушку с кладбища еще до того, как мы с ним окончательно расстались, хотя я на тот момент несколько недель не разговаривала с ним. Он же прочел роковые письмена на стене и решил выместить свою злость на первой же попавшейся женщине, которая перешла ему дорогу. Из-за меня погибли три женщины, из-за меня Лола сейчас заперта в деревянном ящике.

Я была благодарна, что мой гнев наконец нашел себе выход. Он дал мне силы в течение нескольких часов зубами вести борьбу с путами у меня на запястьях.

Узлы упорно отказывались развязываться, но сами путы слегка ослабели. Кровь побежала по жилам более свободно, и я вновь могла пошевелить пальцами. В борьбе с повязкой появились успехи. Ткань чуть-чуть соскользнула с глаз, и я смогла разглядеть узкие щели между досками ящика. Когда шаги послышались снова, я уже знала, чего ожидать. Мое тело сотрясала дрожь, но если ничего не предпринимать, мы с Лолой закончим жизнь, как Мишель, исполосованные острым ножом.

Услышав, как он возится с засовом над моей головой, я задержала дыхание и представила себе реку, катящую воды по долине; она смывает буквально все на своем пути – машины, деревья, дома. Наверное, когда он открыл крышку, вдохнул накопившийся гнев. На какой-то миг мой гнев, словно газовое облако, отравил его сознание.

Он наклонился, чтобы схватить меня за руку, и в лицо мне ударил резкий запах аммиака. Мне тотчас вспомнилась девушка с кладбища, нашедшая свой конец вдали от родной страны, и Шерил Мартин, корившая себя за то, что не оказала сопротивления, хотя, наверное, могла. Моя беда заключалась в том, что я не знала, с чего начать. Более того, могла ли я тягаться с ним со связанными руками. Моя многострадальная спина больно задела о борт ящика.

Он усадил меня на стул. Мне было слышно, как он ходит по комнате. Я пыталась вычислить, как далеко я могу допрыгнуть со связанными ногами. Он прижал к моим губам металлический стакан. На этот раз вода была теплая, кисловатая и с какой-то песчаной примесью. Один бог ведает, что он там в нее намешал. Какой-нибудь седативный препарат, украденный из больницы.

Жидкость вытекла у меня изо рта, в горло попало лишь несколько капель. Он попытался рукой разжать мне челюсти, и мне стало слышно его сопение. Сердце больно стучало о ребра. Вспомнилась рваная рана на шее Сюзанны Уилкс, незрячим взглядом смотрящей в небо, лежа на мостовой, – и у меня перехватило дыхание. Я резко дернула головой и сумела выдавить из себя несколько фраз:

– Я знаю, что это ты. От нашатыря никакого толку. Я чувствую твой запах.

Услышав, что узнан, он на мгновение застыл на месте. А потом поступил так, как я и надеялась, а именно – ударил меня. Но на этот раз я знала, что это мой последний шанс и его нельзя упустить.

Как только его кулак соприкоснулся с моим лицом, я что есть сил впилась в него зубами. Я прокусила ему пальцы почти до кости, и мой рот наполнился едким вкусом отбеливателя. Мучитель вскрикнул и попытался высвободить руку. Я же напоследок еще сильнее сжала зубы. Было слышно, как хрустнула кость.

Затем наступили несколько мгновений тишины, пока он обрабатывал рану. Я поспешила воспользоваться передышкой; сдвинув с глаз повязку, отскочила в сторону и выхватила из его разложенной на полу коллекции нож. Когда он снова двинулся на меня, я резко подняла над головой руки, после чего столь же резко опустила их. Повязка снова начала съезжать мне на глаза, так что я толком ничего не видела. Только целилась ему в лицо.

Был виден лишь его силуэт, потому что он был в балаклаве[63]. Но мне повезло. Нож нашел цель. Я для надежности всадила его как можно глубже и повернула рукоятку. Из горла мучителя вырвался нечеловеческий вопль, какой издает скот, когда его клеймят, и он лицом вниз повалился на пол.

Не знаю, сколько я там простояла, по-прежнему сжимая в руке нож и тупо глядя на лужу крови, что растекалась все шире и шире. Затем я услышала негромкое постукивание и, насколько смогла, снова стянула с глаз повязку. В тусклом свете ящики не производили особо зловещего впечатления. Их четыре, каждый длиной шесть футов и чуть менее трех в высоту[64]. В таких обычно хранят уголь или дрова.

С бьющимся сердцем я открыла тот, что стоял рядом с моим. Мне было страшно представить, что он успел сделать с Лолой. Когда крышка наконец поддалась моим усилиям, первым, что предстало моему взгляду, была ее спина, вся в крови и синяках. Но, по крайней мере, Лола была жива. Возможно, мне показалось, но когда она перевернулась ко мне лицом, то даже с кляпом во рту улыбнулась. Я попыталась найти слова утешения, но ужас и одновременно облегчение на миг лишили меня дара речи.

Кожа Лолы была белой как мел, и на фоне этой белизны на плечах багровели синяки. Но, по крайней мере, лицо ее цело, ни единой царапины. Вскоре она уже сможет отвечать на вопросы. Но пока она была голая, окоченевшая и бормотала что-то нечленораздельное. Взяв с пола нож поменьше, я принялась разрезать веревки у нее на запястьях. Те были стерты почти до крови: судя по всему, она, как и я, пыталась избавиться от пут, и, как только я освободила руки, она оказала мне взаимную услугу.

Единственное, что нашлось, чтобы прикрыть ей плечи, – это полотенце в пятнах отбеливателя. Она пока не могла говорить, лишь в изнеможении опустилась на стул, на котором наш мучитель заставлял нас сидеть, и тупо уставилась на тело на полу. Я тем временем заглянула под крышки остальных ящиков. К счастью, те оказались пусты. Убийца решил устроить конвейер, но не успел запустить его в действие.

Вспомнив пристрастие Рэя Бенсона к кодовым замкам, я испугалась, что нам никогда не выбраться отсюда. Было бы чертовски обидно, если бы выяснилось, что пути к бегству не существует. Мое сердце стучало о ребра, словно кузнечный молот. Меня спасало лишь то, что шок еще не прошел и потому не хуже морфина снимал болевой синдром.

На тот момент до меня еще не дошло, что я убила человека. И не было ни малейшего желания проверять, Шон это или нет. Не хотелось стаскивать с него балаклаву, чтобы увидеть, как я изуродовала его смазливую мордашку. Для меня куда важнее было другое – отыскать путь к спасению Лолы. Я считала своим долгом доставить ее в безопасное место. Увы, дверь не желала открываться. Ко мне вернулся излюбленный кошмар: все выходы замурованы, мне никогда не вырваться на свободу.

Я посмотрела на лежащее на полу тело в джинсовом комбинезоне. В одном из карманов наверняка лежат ключи. Но я не могла заставить себя даже приблизиться к нему, не говоря уже о том, чтобы обыскать. Вместо этого решила воспользоваться окном. Стандартное деревянное окно, с матовым стеклом. Но и оно задраено наглухо.

Тогда огляделась по сторонам в надежде отыскать что-нибудь тяжелое. Увы, комната пуста, как операционная. Не считая ящиков и ножей на полу, в ней имелась лишь раковина, два деревянных стула и оловянная кружка, из которой он нас поил.

Я схватила один из стульев и, со всех сил размахнувшись, швырнула им в окно. Послышался звон разбитого стекла. Боже, с каким удовольствием я бы разнесла к чертовой бабушке еще десяток окон, пока не отхлынул адреналин.

Почему-то я была уверена, что мы заперты в подвале. Если убийца верный последователь Бенсонов, он наверняка соорудил копию подвала, над которым Рэй трудился несколько месяцев. Но когда я высунула голову в дыру в стекле, оказалось, что подо мной бездна. Мы были не в подвале и даже не на первом этаже, а гораздо выше. В темноте было невозможно рассмотреть, что там внизу. Я различила лишь несколько деревьев и бетонную дорожку. Спуститься вниз, как Рапунцель из сказки, не свихнув себе при этом шею, никак не получится.

Я переключила было внимание на дверь, когда Лола что-то сказала.

– Он шевелится, – пробормотала она.

Я обернулась. Лежащий действительно пошевелился. Что было дальше, я помню в режиме быстрой перемотки вперед. Оставляя за собой на черном полу кровавый след, он пополз к ножам.

– Держи его! – крикнула Лола.

Но я словно окаменела, укутанная в плотное одеяло шока, и потому была не способна реагировать на опасность. Лола оттолкнула меня в сторону как раз в тот момент, когда его пальцы сомкнулись на ручке самого большого ножа. В следующую секунду послышался удар и треск дерева.

Это Лола со всех сил опустила ему на голову стул, и он вновь затих. Подруга была уже готова огреть его по голове в третий раз, когда я схватила ее за руку.

– Кто он вообще такой? – спросила она сквозь слезы.

Не успела я остановить ее, как она наклонилась и стащила с него балаклаву. Услышав сдавленный крик, я посмотрела вниз. То, что я увидела, не умещалось ни в какие рамки.

Нож ровно надвое раскроил ему нижнюю губу, обнажив ряд идеальных белых зубов. Кровь продолжала бить из ран внутри ротовой полости. Кроме того, Лола расквасила ему нос. Мы с ней на пару до неузнаваемости изуродовали красивое мужское лицо. И все же я знала, что где-то там, под хлещущей кровью, я по-прежнему могу обнаружить знакомые насупленные брови.

– Это ж твой испанский выродок! – в ужасе воскликнула Лола.

– Бен.

Я услышала, как мои губы произнесли его имя, после чего снова стало тихо.

Когда полицейские выбили дверь, я была без сознания. Очнулась уже на носилках, когда меня несли через дом Альвареса. Дом по-прежнему выглядел идеально, словно серия иллюстраций из модного журнала.

Пока меня несли, я заметила диван в гостиной и тотчас вспомнила, как Альварес посмотрел на меня, когда снял с пальца обручальное кольцо. На какой-то миг картинка сделалась размытой. Было невозможно понять, что в ней реально, а что игра воображения. Но к тому моменту, когда меня вынесли на улицу, рядом была Лола. А вот она уже никак не могла стать наваждением.

Нас положили в машину «Скорой помощи». Лола лежала на животе, и из ее глаз, как из крана, который забыли выключить, бежали слезы. Тем временем санитар обрабатывал ей спину, стирал грязь и кровь, чтобы лучше рассмотреть раны. На спине, ближе к пояснице, краснели три неровных креста. Я протянула руку и пожала ей пальцы.

Не знаю почему, но, когда нас привезли в больницу, настояла на том, что пойду собственными ногами.

– Не прикасайся! – огрызнулась я, когда надо мной склонился врач. – Убери свои сраные руки!

– Все в порядке, милая. Ты в безопасности. – Его лицо сначала уменьшилось, затем увеличилось снова, словно я смотрела на него в неисправный телескоп.

Плохо помню, что случилось потом. Видимо, мне сделали рентген, наложили на затылок десяток швов и вымыли от крови волосы. Невролог со смутно знакомым лицом посветил в глаза фонариком и что-то сказал про сотрясение. Осматривая, он так бережно обращался с моей головой, что я едва не расплакалась. После этого сознание на какое-то время отключилось.

Люди приходили и уходили, но я настолько обессилела, что не могла даже открыть глаз. Хари прокрался в палату, чтобы оставить на тумбочке коробку конфет. Одарив меня своей коронной улыбкой, он на цыпочках вышел вон. Кроме него, меня явно навестил кто-то еще, потому что на подоконнике появилась ваза с лилиями.

Когда я открыла глаза, то увидела над собой круглое, как луна, лицо Бернса. Он сам присел на край кровати. Матрац тотчас жалобно пискнул под ним и едва не соскользнул на пол. Бернс сегодня был какой-то особенно серый, и я едва не сказала ему, чтобы он шел домой, принял бета-блокатор и ждал, пока снизится давление. Но он не осмеливался посмотреть мне в глаза.

– Я даже не знаю, что сказать тебе, Элис, – пробормотал он. – Как мне перед тобой извиниться. – Его маленькие глазенки были красны, и в них читалась растерянность. Возможно, он целое утро проплакал, запершись у себя в кабинете. – Он не пропустил даже дня на работе. Одна лишь Энджи заподозрила неладное. Ей показалось, что Бен ведет себя как-то странно. Кроме того, он единственный, с кем ты была в постоянном контакте.

По крайней мере, Энджи заслужила повышение по службе.

– Как она догадалась?

– Она видела, как в отеле ты дала ему письмо, но он не зарегистрировал его как улику. Наверное, бросил в мусорный бак. Еще она обратила внимание, что твой брат всякий раз впадал в панику, когда Бен входил к нему в палату. Но больше всего ее насторожили его частые поездки в Рэмптон.

– В Рэмптон? Что вы хотите сказать? – удивилась я и не узнала собственный голос.

Бернс снял очки и протер их о рубашку.

– Когда Энджи позвонила в клинику, чтобы договориться о твоей поездке к Мэри, там спросили, приедет ли Бен. Как выяснилось, в течение всего прошлого года он бывал у нее примерно раз в месяц. Говорил, что нужно по работе.

Я закрыла глаза. Так вот откуда уверенность Мэри Бенсон в том, что она снова непременно увидит Альвареса. Он спешил к ней, как мотылек на огонь. Я сама видела, как она поправляла волосы, как строила ему глазки. К горлу тотчас же подкатился комок тошноты. Не знаю, что послужило тому причиной, сотрясение мозга или малоприятные мысли.

– Так это он слал мне записки?

Бернс с несчастным видом кивнул.

– Мы нашли в его доме листки с набросками плана действий. Бен с самого начала знал, что Уилл твой брат. Он пристально следил за всеми, кто прошел через хостел. – Говоря эти слова, Бернс упорно смотрел в пол. – Если уж на то пошло, Элис, ты единственная, к кому он питал какие-то чувства. При желании он мог убить тебя в любое время. Возможно, считал, что ты можешь его спасти.

Бернс вновь умолк и даже плотно сжал губы, будто утратил всякое доверие к словам.

– Что-то я не заметила, что он нуждается в спасении.

Бернс сидел, сцепив руки на коленях, и внимательно их рассматривал.

– Что-то не так?

– Это моя вина, Элис. – Бернс снова на минуту умолк, набираясь сил говорить дальше. – Он ночами напролет слушал признания Рэя Бенсона, все эти омерзительные подробности. Затем умерла Луиза. И вот тут-то ему снесло крышу, но я вовремя не заметил. А тем временем все это копилось в нем.

Я не знала, как мне его утешить. Положила ладонь на его руку и, набравшись мужества, задала вопрос, который не давал мне покоя:

– Он жив?

– Едва, – ответил Бернс, по-прежнему глядя в пол. – И язык ему не спасли.

Вот уж не понимаю, почему я выбрала именно этот момент, чтобы расплакаться, если учесть, через что прошла. То ли потому, что Альварес навсегда утратил свой бархатистый баритон, то ли потому, что сама была невероятной дурой.

Бернс обнял меня за плечи, чего я никак не ожидала. Плакала до тех пор, пока не начало саднить горло, и когда Бернс встал, чтобы сказать мне до свидания, у него на груди красовалось большое мокрое пятно. Привести себя в вертикальное положение потребовало от него немалых физических усилий, и я подумала: кто же теперь будет у него мальчиком на побегушках?

Когда он ушел, я посмотрела в окно. Небо было совершенно чистым – ни облачка, ни единого самолетного следа. Я все время думала о Лоле. Ей наверняка потребуется пересадка кожи, но, зная ее, предположила, что на случившемся она заработает дополнительные очки. Как только режиссер узнает, что с ней произошло, он тотчас возьмет ее назад. Заголовки сделают из нее бесстрашную героиню, которая оказалась сильнее безумного маньяка. А отсюда до звездной карьеры рукой подать.

Когда проснулась, в голову тотчас полезли новые мысли, и я, чтобы отвлечься, вновь заставила себя доползти до окна. Наверное, наступило раннее утро. На прихваченном заморозками газоне две медсестры торопливо курили перед дежурством.

Затем увидела, как через внутренний двор, сунув руки в карманы, бодро шагает к себе в операционную Шон. Возможно, именно эта знакомая походка наполнила меня раскаянием, а может, то, что я отлично знала, как он проведет день: занимаясь починкой людей, латая, штопая, накладывая швы. На секунду прижала ладонь к холодному стеклу, потом отвернулась.

Боль и головокружение снова взяли свое, когда я надевала порванное платье. Я даже была вынуждена присесть на край кровати. В течение нескольких секунд предметы водили вокруг меня хоровод, но в итоге вернулись на место. Когда же я наклонилась, чтобы достать из-под кровати белые больничные тапочки, кафельный пол тотчас же устремился навстречу, чтобы пожелать доброго утра прямо в лицо.

Я как раз собралась юркнуть из комнаты, когда в дверях появилась медсестра. Ее седые волосы были собраны в строгий узел. Лицо хмурое, недовольное, будто это единственная эмоция, на которую она способна.

– Что это вы делаете? У вас серьезная черепная травма, моя дорогая. Вы должны соблюдать постельный режим.

Я не сочла нужным ответить ей и, спотыкаясь, двинулась по коридору. Ее пронзительный голос несся мне вслед:

– Вы не можете самовольно уйти из больницы! Вы под наблюдением!

Никогда не думала, что буду так рада оказаться в лифте. По крайней мере, здесь мне не был слышен ее голос.

Вестибюль внизу полнился народом. Я вдруг стала невесомой. Руки и ноги плохо слушались, точно я шла через бассейн с водой. Оказавшись рядом с прудом Грейт-Мейз, поняла, что у меня при себе ни гроша. Сумочка осталась в доме Альвареса.

Зимний воздух отнял остаток сил. Я тяжело опустилась на тротуар и, чтобы не потерять сознание, положила голову на колени. Когда снова открыла глаза, увидела рядом такси и собственное отражение в его темных стеклах. Ну и вид! Уличная бродяжка в грязном платье, с синяками на лбу. Ни дать ни взять картинка с плаката о домашнем насилии.

– С тобой все в порядке, милая? – поинтересовался водитель.

– Нет, – огрызнулась я. Боль в затылке сделалась совершенно невыносимой.

Таксист даже глазом не моргнул, когда я призналась ему, что денег у меня нет. Видя, что ноги не слушаются, он поднял меня с асфальта и усадил в машину. Когда же мы доехали до Провиденс-сквер, он не бросил меня сидеть на тротуаре, а, взяв под мышки, дотащил вверх по лестнице.

– Вы заслужили медаль, – сказала я ему.

– Карма, – ответил он. – В один прекрасный день кто-то сделает то же самое и для меня.

С этими словами он побежал вниз, и его конский хвост весело покачивался туда-сюда. Похоже, удача наконец улыбнулась мне. Подумать только, меня спас единственный во всем Лондоне шофер-буддист.

Невозможно высказать, как приятно вернуться домой! Мне было наплевать, что в квартире все перевернуто вверх дном, а полиция обыскала все до последнего ящика. Кухонный стол уставлен тарелками, чашками, блюдцами, будто в мое отсутствие кто-то затеял здесь вселенское чаепитие. Увы, я не смогла взяться за наведение порядка, потому что стоило повернуть голову, как квартира начинала крутиться колесом, а пол угрожающе покачиваться то влево, то вправо.

На автоответчике высвечивались сообщения, и, сама не зная зачем, я решила их выслушать, прислонившись к стене. Голос матери звенел ледяным гневом, когда она сообщила мне, что я пропустила наш очередной совместный завтрак, который проходит раз в две недели. Затем были три настойчивых звонка от компании, занимающейся остеклением. Мой палец застыл над кнопкой «удалить», когда обнаружилось еще одно сообщение. Знакомый баритон застал меня врасплох. У меня перехватило дыхание.

– Элис, это Бен. Перезвони мне, пожалуйста. Хочу убедиться, что с тобой все в порядке.

Я вновь нажала кнопку «воспроизведение». Имитация искренней заботы, словно он единственный во всем мире переживал за мою жизнь. Совершенно непонятно, зачем Альварес мне позвонил, ведь он прекрасно знал, что я в отеле. Не иначе как прикрывал себя. По какой-то причине я не стала удалять это сообщение. Не смогла. Наверное, потому, что он больше никогда не заговорит снова.

На диване собралась лужица солнечного света. Я легла и притянула колени к груди, стараясь не думать об Альваресе. До сих пор отказывалась поверить, что это был он. Казалось, в любую минуту он войдет сюда, чтобы извиниться за свои ошибки. Но затем перед моими глазами возникло его лицо в тот момент, когда Лола стащила с него балаклаву. Представила его в тюремной одиночке, откуда, похоже, ему не выйти никогда. Закрыла глаза, но слезы пробили себе дорогу даже из-под опущенных век.

Потом я вспомнила, что люди иногда умирают от сотрясений мозга, если рядом нет врача, но мне было все равно. Меня неотступно преследовал образ брата, не способного даже пошевелиться, не понимающего моих вопросов. Я какое-то время бодрствовала, но затем уснула. Повезло. Никаких сновидений.

Когда проснулась, солнечный свет уже переместился с дивана. Посмотрела на дату на телефоне: оказалось, прошли целые сутки. Я присела, боль в затылке тотчас же напомнила о себе, правда, уже гораздо слабее. По крайней мере, ощущение, что кто-то вгоняет мне в череп ломик, прошло. Налила стакан апельсинового сока, затем вызвала такси.

Когда вошла в травматологию, мать как раз выходила из палаты Уилла. Правда, я вовремя успела юркнуть в какую-то дверь, чтобы не столкнуться с ней нос к носу. Она выглядела как всегда: этакое ходячее воплощение материнского долга и заботы о себе любимой.

Я открыла дверь палаты. Уилл не спал. Если не обращать внимания на травмы, он выглядел гораздо лучше, чем в предшествующие недели. Ему вымыли волосы; щеки показались мне не такими впалыми, как раньше. Когда он протянул руку, та почти не дрожала. Я уселась на край кровати и молча взяла его протянутую руку.

– Прости меня, Эл, – сказал он. Его голос звучал хрипло и надтреснуто. – Я пытался предупредить тебя по телефону.

– Знаю.

– Он узнал меня. – Взгляд Уилла переместился к окну. – Поначалу он мне понравился. Потом продолжал приходить ко мне в автобус почти каждый вечер и расспрашивал про хостел.

– И он дал тебе нож?

Уилл кивнул.

– Как-то раз попросил у меня на вечер мой автобус, затем привез меня к себе и заставил подняться наверх. Я видел комнату с ящиками.

Уилл закрыл глаза.

– И он рассказал тебе, чем занимается?

– Да, все, от начала и до конца. – Уилл отвернулся. – Он хотел, чтобы я ему помогал.

– И тогда ты спрыгнул.

– И да, и нет. По-моему, он что-то подмешал мне в стакан. Я увидел за окном ангелов, – голос брата сошел почти на нет. – Я думал, они спасут меня.

Я пожала ему руку. Так вот зачем Альварес наглухо задраил окно – чтобы предотвратить повторение того случая. Я до сих пор отказывалась понять, затем ему понадобилось приводить Уилла туда, где его легко могли обнаружить. Наверное, запаниковал, когда его план пошел наперекосяк. Я всмотрелась в лицо брата. Хотя ему по-прежнему было больно, он выглядел гораздо спокойнее, чем в последние месяцы. Я набрала полную грудь воздуха и решилась задать самый главный вопрос:

– Уилл, скажи, что было в хостеле?

Вместо ответа он поерзал на кровати. Будь у него возможность сбросить одеяло и выбежать вон, он наверняка так и поступил бы.

– Это не то, что ты думаешь.

– Нет?

– Сначала ко мне отнеслись как к родному сыну. Даже выделили отдельную комнату.

На его лице возникло подобие улыбки.

– Мэри сказала, что теперь я часть семьи. Но спустя несколько месяцев они потребовали от меня большего. Я там много чего видел, Эл, такого, во что ты вряд ли поверишь.

Я сжала его руки в своих ладонях и посмотрела ему в глаза.

– Они хотели, чтобы ты тоже в этом участвовал?

Уилл энергично мотнул головой.

– Нет, я просто должен был за всеми следить. Им хотелось знать, не проговорился ли кто. Рэй сказал, что убьет меня, если сбегу.

Я хотела спросить брата, как он оказался втянут в темные дела, но ответ очевиден. Ему отчаянно хотелось иметь семью, дом, и он отказывался поверить, что заслуживает чего-то лучшего. Болезнь стерла границы между кошмаром и реальностью.

Пальцы брата ослабели, но взгляд по-прежнему оставался прикованным к окну. Возможно, там все еще парили ангелы, бились белыми крыльями о стекло.

Я пересела на стул рядом с кроватью. Уилл тем временем уснул, утомленный моими расспросами. Внезапно фрагменты загадки начали складываться в целостную картинку. Наверное, пока я спала, мозг рассортировал информацию и расставил все по своим местам.

Сначала перед внутренним взором возникло лицо Мэри Бенсон. Она щербато улыбалась, напоминая Чеширского кота. Мне вспомнился ее рисунок. Пятиконечная звезда над прямоугольником, причем буквально на каждом листке из тех, что выкрал у нее Гарет Райт-Филипс. Мне это тогда напомнило плохо, в спешке нарисованный компас – вроде виденных мной на старых картах в Британском музее, будто картограф торопился пометить каждый холмик, каждую бухточку.

До меня дошло: Мэри чертила собственную карту. И доброта Бенсонов к матери Морриса Клея тоже стала понятна. Эти вылазки для игры в лото преследовали свою цель. В те дни, когда Мэри пила бесконечные чашки чая в ее кухне, Рэй трудился в саду на Китон-роуд.

Я вытащила из кармана телефон. Бернс ответил через считаные секунды.

– Элис, как дела? – сегодня его акцент был ближе к говору жителей Бермондси, словно он наконец решился отсечь свои шотландские корни.

– Все в порядке, – ответила я. – Главное, теперь я знаю, где Бенсоны закопали оставшихся девушек.

– Не понял?

– Поезжайте к Моррису Клею и начинайте копать в его саду.

В трубке было слышно, как скрипит пером Бернс, записывая мои объяснения. И как я только не догадалась раньше? Рисунок Мэри Бенсон представлял собой план захоронений, который она чертила снова и снова, пока не ослепла. Прямоугольник – дом Клея, звезды – места захоронения останков.

Рэй провел в саду не один час, копая неглубокие могилы. Бернс дал отбой прежде, чем я успела попрощаться. Ему явно не терпелось взяться за дело. Уже сегодня во второй половине дня рядом с домом Морриса Клея начнет работать специальная команда. На то, чтобы перекопать весь сад, уйдет несколько недель, но, по крайней мере, родители получат дочерей назад, пусть даже мертвыми, и смогут достойно похоронить.

Я посмотрела на Уилла. Брат спал. Его несчастное тело не желало тратить ни капли драгоценной энергии, нужной для исцеления. Я откинулась на спинку стула и тоже погрузилась в сон. Впрочем, ненадолго. Вскоре дверь в палату распахнулась, и на пороге, пылая праведным гневом, выросла возмущенная медсестра – та самая, что пыталась остановить меня, когда я убегала из палаты.

Не иначе как она провела последние сутки в беготне по больничным коридорам. Выражение ее лица было таким кислым, будто она питалась исключительно грейпфрутами.

– Так вот вы где! – рявкнула она. – Вы идете со мной, моя милая!

И она отвела меня назад в палату. Я же была слишком слаба, чтобы с ней спорить. Позволила уложить себя в постель, но желание спать пропало. Пролежала без сна весь день, стараясь сохранять сознание пустым, как немое зимнее небо.

Лола ждет меня в метро. Она, как всегда, заключает меня в объятья, но улыбка появляется на ее лице с небольшим опозданием.

– Ты готова? – спрашиваю я.

– Всегда.

Сегодня она особенно хороша. В длинном зеленом платье, на два оттенка темнее ее глаз. На дворе апрель, но солнце уже греет как летом. Мы переходим улицу и идем тем же маршрутом, которым я прошла в январе, мимо витрин, потемневших за десятки лет от сажи и пыли.

– Погоди. – Лола замедляет шаг рядом с цветочным магазином.

Мне видно, как она о чем-то беседует с продавщицей, как придирчиво выбирает цветы. Она выходит на улицу с двумя огромными букетами гипсофил. Белые соцветия напоминают взбитые сливки. Она вручает один букет мне, и вместе мы идем к кладбищу. Ворота точно такие же, как и когда я обнаружила здесь первую убитую девушку в черном свертке. К ограде привязаны сотни сувениров и записок. Смотритель в синей униформе ждет нас со связкой ключей. Он строг.

– Даю вам десять минут, леди. И просьба не задерживаться.

С этими словами распахивает ворота. Мы идем к центральной площадке, около тридцати квадратных метров. В трещинах асфальта растут сорняки, ветер разносит обрывки газет. Я наклоняюсь и трогаю ладонью теплый асфальт. Легко представляю себе тысячу женщин, лежащих под ним лицом вверх и желающих вырваться наружу.

У меня перехватывает дыхание. Я оборачиваюсь. Лола уже устроилась поудобнее – скрестив ноги, сидит на асфальте рядом со своим огромным букетом.

Смотритель кладбища нетерпеливо топчется у входа.

– Не обращай на него внимания, – говорит Лола. – Интересно, решится он выкинуть нас отсюда или нет?

– Ну ты даешь. Лучше не надо.

Лола с ее веснушками похожа на пятнадцатилетнего подростка, который ждет, когда ему скажут, что делать дальше.

– Может, прочесть молитву?

– Нам нельзя, Ло. Мы неверующие.

Видно, что она расстроена.

– Значит, минута молчания?

– Уже лучше.

Она снимает часы и кладет между нами. Я закрываю глаза и прислушиваюсь к пульсу города. Над головой гудят самолеты, откуда-то из открытого окна доносится мелодия в стиле рэгги. Лола открывает глаза, точно просыпаясь после долгого сна.

– Пойдем домой, – говорит она. – Чтобы этот несчастный мог снова запереть ворота.

Она берет меня под руку, и я оглядываюсь на наш дар – облако цветов, безупречное в своей белизне, подрагивающее на весеннем ветерке.

Рано, но на станции подземки уже невыносимо жарко. Рубашка липнет к телу, накрахмаленный льняной костюм начинает обвисать. Платформа вспучивается волнами туристов и пригородных пассажиров, все толпятся, спешат занять удобное место, толкаются… Ловить нечего. Когда-то давно ты мог бы пробиться и встать в голове очереди. Но борьба, соперничество больше тебя уже не интересуют. Даже работа – с ее азартом, когда наблюдаешь взлеты и падения рынков, пытаясь поймать момент для лучшей сделки. Трудно поверить, что ты стоишь здесь, плечом к плечу с ними, с этой чернью. Но шофер снова сказался больным, и это значит, что его придется уволить, пусть даже он и проработал у тебя двадцать лет. Шелковым платком ты вытираешь пот со лба. Молодая женщина трещит без умолку, обращаясь к своему дружку, ее рот – жуткое пятно алой помады. Второй раз на такую смотреть не станешь, но ее голос царапает слух, как гвоздем по доске. Давят со всех сторон, жмут так, что и дышать трудно. Потом вдруг неожиданная передышка. Толпа смещается, расширяется, как легкое на вдохе, и тебя выносит в конец платформы. Идеальное место. Впервые за сегодня есть возможность расслабиться. Еще немного – и пойдешь по финансовому кварталу, поглядывая на спешащих к своим столам людишек в одинаковых костюмах в мелкую полоску.

Вот и поезд наконец. Приближается. Ты не столько слышишь его, сколько ощущаешь – воздушный поток ускоряется, от рельсов идет чуть слышный звон. И вот тут ты чувствуешь чье-то прикосновение, кто-то тянет тебя за портфель. Ты шепчешь беззвучное проклятие и крепче сжимаешь ручку. Ну и наглец! Запускает пальцы тебе в карман! Ты пытаешься что-то сделать, но пространства для маневра нет. Невозможно даже повернуться и посмотреть на вора. Слава богу, поезд ближе и ближе. Из туннеля уже мигают два белых глаза. Платформу накрывает волна шума и горячего воздуха. Ты снова в безопасности. Воришка переместился к кому-то другому, а бумажник, пухлый, увесистый, остался на месте и уютно жмется к твоей грудной клетке. Поезд совсем близко – несколько ярдов. Колеса воют, замедляя ход. И вот тут-то оно и случается. Кто-то с силой толкает тебя между лопаток. Шок. Ты даже вскрикиваешь. Ты силишься не упасть, хватаешься за воздух.

Никто не пытается втащить тебя на платформу. Может, они даже и не видят, как ты падаешь лицом на рельсы, будто ныряешь в бассейн. Портфель летит через плечо, над головами пассажиров. Тебе везет меньше. Локомотив пожирает тебя заживо. Несколько секунд невообразимой боли, все твое тело – проводник, нервные окончания визжат, выстреливая в мозг один и тот же сигнал. А потом – покой. Ты не теряешь сознание ни на секунду. Скрипят тормоза, металл трется о металл, жернова колес проходят мимо. Твое лицо вжато в холодный гравий, запах моторного масла забивает рот. Должно быть, ты как-то выжил, благополучно приземлившись между рельсами. К горлу поднимается смех. Ты поворачиваешь голову, но не можешь шевельнуться – тебя давит черное подбрюшье поезда. В нескольких ярдах от тебя бледный блеск металла – в первую секунду ты ничего не понимаешь. Ты снова мигаешь и теперь видишь, что это твой «Ролекс» на руке, аккуратно отрезанной у плеча. Пальцы конвульсивно подрагивают, но им больше ничего не ухватить.

Фойе больницы Гая дышало зноем. Встретив шумную стайку практикантов, я от души пожалела бедняжек. Их карьера начиналась в самую сильную за последние пятьдесят лет жару, причем температура обещала подняться еще выше. Впереди чертовски трудный год – смены по шестнадцать часов, волнения из-за каждого диагноза, раздраженные регистраторши, так и норовящие шугнуть при каждом случае. Я заставила себя вызвать лифт. Вроде бы и пользовалась им каждый день, но взять клаустрофобию под контроль не получалось. Пробежать двадцать четыре лестничных пролета до отделения до сих пор представлялось мне испытанием намного меньшим.

Едва я нажала кнопку, как кто-то тронул меня за плечо. Я повернулась – какой-то парень, подойдя едва ли не вплотную, смотрел в упор. На щеках яркий румянец, голова выбрита. Я уже открыла рот, чтобы поздороваться, но в тот момент его имя выскочило у меня из памяти.

– Вы меня даже не помните. – От него пахло сигаретами и вчерашним пивом. – Я для вас только номер, да?

– Конечно, помню, Даррен. – Инспектор по надзору привел его в одну из моих групп по управлению гневом, и он начал постепенно втягиваться и даже высказывался, когда не спрашивали.

– Вы закрыли мою группу, раз – и нет. – Он хлопнул ладонями – будто книгу захлопнул – чуть ли не в дюйме[65] от моего лица. – А мне даже не сказали.

– Извини, ты должен был получить письмо.

– Кому оно нужно, письмо? У меня и адреса-то ни хрена нет.

На лбу у него блестели капельки пота, а глаза смотрели так, будто это я была виновата во всем плохом, что он видел. И вот тут я допустила ошибку: отступила – чтобы он немного поостыл.

– Давай, – бросил он. – Вали, сука выпендрежная!

А потом все переключилось в замедленный режим. Его рука ушла назад, и кулак полетел мне в лицо. Я успела уклониться, и первый удар пришелся в плечо, но второй – в грудную клетку – свалил меня с ног. Когда я подняла голову, два интерна держали его за руки, но боевой запал в нем уже иссяк. Бледный от шока, он напоминал напроказничавшего и ждущего наказания ребенка.

– Вызовите полицию! – крикнул регистраторше один из интернов.

– Не надо. Это просто недоразумение, так, Даррен? – Я не без труда поднялась на ноги.

– Что я наделал?! – Он зажмурился и все повторял и повторял эти слова, словно заучивал новую мантру.

– Можете отпустить, – сказала я интернам. – Ты ведь будешь хорошо себя вести, да, Даррен?

Он кивнул с несчастным видом, и я усадила его на пластиковый стул у входа. Регистраторша листала журнал. Нападения на сотрудников, должно быть, стали настолько привычным делом, что она и бровью не повела. Даррен, положив руки на колени, уперся взглядом в пол.

– Я еще никогда не бил женщину. – Он утерся рукавом. – Лучше бы меня взяли.

– Тебе ведь это не поможет, да? Но ты должен остановиться, – сказала я. – Больше ничего подобного.

На выстеленный плитками пол брызнули слезы, и я положила руку ему на плечо.

– Ладно, ладно. Знаю, ты не хотел.

– Все бесполезно, – прошептал он.

В боку пульсировала боль, но чувства паники не было. По сравнению с тем, что мне уже пришлось пережить, это был пустяк.

– Мы тебе поможем. Дела пойдут на лад.

Он замотал головой:

– Меня выставили. И я уже никогда не найду новую работу.

– Чем ты занимался?

– Убирал в банке. Повезло устроиться. Бывших зэков нигде не ждут.

– Надо стараться, и работа найдется.

Через несколько минут он вроде бы успокоился и уже молча ждал, пока я договаривалась с боссом о срочном приеме на следующее утро – Хари умеет справляться даже с худшими проявлениями гнева. Даррен взял карточку, но взгляд у него был рассеянный, как будто он плохо меня видел. Когда я, входя в лифт, оглянулась, он все еще смотрел мне вслед.

Я хотела задрать рубашку, посмотреть, что там, но в кабину, весело галдя, впорхнула стайка медсестер. Больше всего болели ребра – каждый вдох отдавался жарким уколом боли, – а о том, чтобы пойти домой, не приходилось и думать. Пациенты были расписаны на весь день с интервалом в сорок пять минут, и большинство ожидали приема месяцами.

В кабинете стоял запах несвежего воздуха, пыли и какого-то моющего средства. Кондиционер отказал ровно в разгар лета, но бригада техобслуживания еще продолжала бастовать. Я открыла окно и постаралась отдышаться. В двустах футах подо мной сиял Лондон. С севера на юг вытянулась бурой ниткой Темза. Город терялся в дымке солнечного света и отраженного блеска – издалека как-то не верилось, что у него вдруг кончились деньги. Я огляделась. Почти все здесь требовало замены, и у моего компьютера появилась привычка придерживать информацию. Нормальный человек на моем месте уже выплакался бы, избавившись разом от шока. Вот кому можно позавидовать. Мои реакции оставались такими же непредсказуемыми, как компьютер, – связи нарушились, в цепи появились разрывы. Я стиснула зубы и приготовилась к первому приему.

Хари пришел в одиннадцать. Как всегда, спокойный, бородка аккуратно подстрижена, на голове безупречно повязанный тюрбан, в глазах озабоченность.

– Ты почему здесь? Тебе надо домой.

– Я в порядке, правда.

– Ты же знаешь, у каждого есть предел.

Я знала, Хари имеет в виду дело кладбища Кроссбоунз[66], и хотела сказать, чтобы он перестал беспокоиться, но спорить с воплощенной добротой невозможно.

– Что я могу для тебя сделать, Элис? – спросил он.

– Профинансируй, пожалуйста, мои терапевтические группы. Иначе пострадавших будет намного больше.

Хари заметно смутился:

– Попечители меня не слушают. Я уже жаловался в БПО.

Я иронически улыбнулась. Британское психологическое общество действительно не могло ничего сделать, поскольку финансовыми ресурсами распоряжалось не оно. Коллега похлопал меня по руке и вернулся в свой кабинет.

Последнюю пациентку я принимала под воздействием обезболивающего и острой кислородной недостаточности. Мне понадобилось совсем немного времени, чтобы диагностировать у нее социофобию. Ее пугало всё и все вокруг – вечеринки, незнакомые люди, толпы. Она хотела только одного: забаррикадироваться в пустой комнате, где ее никто не смог бы найти, и оставаться там до конца дней своих. Будучи высказанными, ее проблемы уже не казались такими большими, и к концу сеанса ей заметно полегчало. Я поняла, что пациентка реагирует на рационально-эмоциональную терапию, потому что она стремилась освоить рекомендуемые приемы и методы. Сказала, что ей нужен курс из десяти-двенадцати сеансов, и посоветовала попробовать упражнения – йогу или тай-чи. Уходя, она все еще выглядела взволнованной: за дверью ее ожидал мир неконтролируемого шума и возникающих из-за угла незнакомцев.

Термометр в кабинете показывал тридцать два градуса, и боль была такая, словно кто-то приводил мои ребра в порядок, обрабатывая их невидимым молотком. Я уже собирала кейс, когда в дверь постучали.

– Войдите, – откликнулась я.

Посетитель показался мне смутно знакомым – высокий и громадный, как опустившийся регбист. Костюм свисал с его широких плеч, словно мой гость позаимствовал его на вечер у кого-то, кто обладал еще большими размерами. Выдали его глаза – ясные и цепкие, внимательные и ничего не упускающие.

– У тебя здесь, Элис, как в доменной печи, – заявил он.

– Всегда не тот, кого ждешь, – удивилась я. Лицо его изменилось полностью: окружность стала овалом. – Вы ходите в спортзал, старший инспектор Бернс.

– Ох, не говори! – Он оттянул полу висящего мешком пиджака. – Это мой третий новый костюм.

Прошло больше года с тех пор, как я работала консультантом в деле Кроссбоунз и помогала Бернсу выследить серийного убийцу, нападавшего на женщин в Саутварке. За это время он превратился из толстяка, объекта насмешек мальчишек на улице, в человека с парой стоунов[67] лишнего веса и сменил ужасные, с толстыми стеклами очки на современные, в тонкой оправе, какие обычно носят журналисты. Другой стала даже его улыбка. Смущенный моим пристальным вниманием, он пригладил ладонью темные волосы.

– Сколько сбросил, Дон? – поинтересовалась я.

Он неловко пожал плечами:

– Где-то пять стоунов.

Я изумленно ахнула, и ребра тут же отозвались на неожиданное движение. И еще одно изменение мне удалось подметить: куда-то подевалась его прежняя уверенность в себе.

– Чем занимаешься? – спросил он.

– В основном исследованиями. – Я указала на свою новую книжку, и Бернс снял ее с полки.

– «Варианты лечения при тяжелых случаях изменения личности». Доктор Элис Квентин. Самое то почитать на ночь.

Акцент у него остался прежним и колебался от Бермондси до шотландской низменности, как стрелка сломанного компаса.

– Ты же не за книжкой пришел, так? – сказала я.

Он повернулся ко мне:

– Мне нужна помощь. Ты – единственный психиатр, с кем я могу работать. Понимаю, в последний раз получилось жестко.

Жестко – это мягко сказано. Получив трещину в черепе, я провела в больнице две недели и с тех пор не работала со столичной полицией, если не считать с полдюжины случаев оценки психического состояния непосредственно в полицейских участках и нескольких посещений мест лишения свободы для диагностирования рисков суицида.

– Что случилось на этот раз? – спросила я.

– В пятницу на Кингс-Кросс попал под поезд один парень. Лео Грешэм, большой гуру по части инвестиций. Можно показать запись камеры наблюдения?

Дон вставил флэшку в мой компьютер, и по экрану в замедленном режиме пошли зернистые черно-белые картинки. Камера смотрела вниз, и я видела забитую людьми платформу, на которую через каждые несколько секунд выкатывалась к прибывающему поезду волна пассажиров. А потом я увидела падающего на рельсы лицом вниз мужчину. Последний кадр – светлая подошва туфли.

– Господи… – Я непроизвольно вскинула руку ко рту.

Понять, кто его столкнул, было невозможно, но позади Грешэма стоял какой-то мужчина в темной толстовке с опущенным на глаза капюшоном. Когда я снова посмотрела на экран, его там уже не было.

– Больше всего машиниста жаль, – заметил, посматривая на меня, Бернс. – Представляю, какие ему сейчас кошмары снятся.

Пусть и против воли, но меня уже зацепило. Невозможно видеть, как человек погибает таким вот образом, и не сопереживать, не испытать желания втащить его на платформу.

– Грешэм потерял руку и обе ноги и все время повторял, что его кто-то столкнул, – продолжил мой посетитель. – Умер в реанимации через несколько часов.

– И при чем тут я?

– Я хочу, чтобы ты поработала со мной. Все данные пропустят через «ХОЛМС-2»[68] – на тот случай, если он сделает то же самое еще раз.

– А ты не слишком торопишься? Ведь с ним, может быть, просто за что-то посчитались, за какую-то сомнительную сделку. Разве нет?

– Не хочу рисковать. Грешэм работал на банк «Энджел груп». Вот это нашли у него в кармане.

Бернс протянул почтовую открытку в прозрачном пластиковом пакетике. На открытке крупным планом был изображен лик ангела. Черты его были идеальны, если не принимать во внимание кровавое пятно на лбу. Бледные глаза смотрели на меня спокойно, как будто ангел знал, что я еще не совсем пропащая и могу спастись. Из пояснительной надписи на обратной стороне следовало, что это «Ангел в зеленом», работа одного из учеников Леонардо да Винчи, и что картина выставлена в Национальной галерее. Дело затягивало все сильнее – убийца уже виделся мне потенциально интересным объектом исследования. Я даже представляла, как он прохаживается по сувенирной лавке при музее, высматривая подходящий образец.

– На основании одной визитной карточки нельзя делать вывод, что мы имеем дело с серийным убийцей. – Я вернула открытку Бернсу.

– В кармане было кое-что еще. Белые перья. Их исследуют сейчас в лаборатории.

Инспектор смотрел на меня, и его взгляд не давал мне покоя. Не давал забыть, сколько раз он навещал меня в больнице. Сколько раз, очнувшись в панике, я видела его в полутьме палаты, молчаливого, ждущего терпеливо, словно сторожевой пес. Он часами просиживал там, у окна, замерев в одной позе, абсолютно неподвижный. О том, что случилось с ним с тех пор, можно было только гадать. Лицо его застыло в таком напряжении, словно он висел на собственном нерве, одном-единственнном.

– А теперь скажи, почему ты на самом деле пришел сюда, – потребовала я.

Бернс поерзал на стуле.

– После того дела меня понизили в должности – начальство сказало, что я не справился с расследованием. Два месяца назад перевели в Кингс-Кросс. Команда мне не доверяет, босс, женщина, следит за мной, как ястреб. – Молитвенно сложив ладони, Бернс наклонился ко мне: – Элис, без тебя мне не справиться.

Эмоциональный шантаж. И раз уж Дон обратился к нему, значит, других шансов у него не осталось – чтобы понять это, вовсе не нужно было быть ясновидящим. Дотронься – и зазвучит, как натянутая струна.

– У меня будет доступ ко всем данным? – уточнила я.

Полицейский с готовностью кивнул. Теперешний Бернс резко отличался от Бернса тогдашнего, не жалевшего себя на работе, но настолько неорганизованного, что он просто забывал передавать важную информацию. Инспектор отчаянно хотел начать с чистого листа, и его навязчивый взгляд уже не оставлял меня. Такой же взгляд был у Даррена перед самым ударом.

– Ответ дам завтра. – Я посмотрела на лежавшие на столе бумаги. – Надо поговорить с боссом.

Бернс вышел в коридор, и жара сделалась вдруг невыносимой. Даже при открытой двери дышать стало трудно.

В холле, у зеркала, я внимательно рассмотрела синяк. Цвет его за ночь сменился на ярко-пурпурный, диаметр достиг шести дюймов, и каждое движение отдавалось болью. Я осторожно ощупала поврежденный участок. Ребро вроде бы не пострадало – в крайнем случае трещина, но не перелом, – и это означало, что все заживет за дни, а не за недели. Отметина на плече выглядела скромнее – обычное темно-синее пятно. Я насыпала в пакетик кубиков льда из морозилки и легла на диван. Холод мгновенно заглушил боль, и я постаралась убедить себя в том, что легко отделалась – при желании Даррен мог легко сделать из меня фарш. А так я вполне могла, если ничего не случится, продержаться день на болеутоляющих.

Я еще лежала со льдом, когда пришло сообщение от Хари. Он советовал оставаться дома. Сообщение я тут же удалила и заставила себя сесть. Хари – мой давний, многолетний друг, но он так и не понял до сих пор, что больничные – не мой репертуар. Уж лучше проползти по раскаленным углям, чем чахнуть на диване перед телевизором. Пройдя в кухню, я вывернула содержимое пакета в раковину. За стеной, в соседней комнате, слышались неловкие шаги брата. Уилл – еще одна причина убраться на работу. Видеть, как он в угрюмом молчании смотрит в окно, выше моих сил. Хотя брат и не упрекнул меня ни разу, в его травмах виновата я. Была бы сообразительнее, не дала бы ему выпасть из окна третьего этажа, в результате чего он, ударившись о бетон, повредил кости обеих ног. Неудивительно, что при таких травмах контролировать наркоманию намного труднее.

Возле кабинета терапии, когда я добралась до работы, уже толпились пациенты. Кого-то направила сюда служба пробации, кого-то врач, но причина у всех была одна и та же. Все они старались удержать в узде собственный гнев. Их реакции на мое объявление, что сеансов больше не будет, варьировались от возмущения до смиренной покорности. Но куда больше меня беспокоили остальные группы – новость им уже сообщили, а я не смогла даже попрощаться.

Я прогулялась немного по двору. Физическая активность – мой излюбленный метод контроля над гневом. Я надеялась, что прогулка позволит прояснить мысли, но жара оказалась сущим наказанием. Больничные садовники, похоже, получили запрет на использование шлангов – розы силились и никак не могли расцвести, трава на лужайке иссохла, изнемогая в ожидании дождя.

Вернувшись в больницу, я справилась в приемной, приходил ли Даррен.

– Боюсь, так и не появился, – извиняющимся тоном, словно сама была причиной его неявки, ответила регистраторша.

Изнывая от жары и боли – ребра протестовали против каждого шага, – я поднялась в свой кабинет. Даррен прийти не соизволил, и я уже сожалела о своем вчерашнем решении. Надо было, наверное, заявить в полицию о нападении. Мне стоило немалых трудов успокоиться к приходу следующего пациента.

К шести часам жара могла бы соперничать с тропической, и моя монстера увядала на глазах. Вентилятор не помогал: он только гонял спертый воздух из одного угла комнаты в другой. В другое время я надела бы кроссовки и слетела по пожарной лестнице, но сегодня могла в лучшем случае надеяться на неторопливый спуск. В вестибюле было почти пусто, не считая нескольких посетителей с цветами и журналами, и последняя дневная смена медсестер уже торопилась к метро. Приезжие из пригородов растекались из станции «Лондонский мост», снимая на ходу пиджаки, галстуки и кардиганы – все то, без чего они могли прекрасно обойтись. Мне ничего не оставалось, как тащиться за ними, кривясь от боли, пронизывавшей грудь всякий раз, когда подошва касалась земли. У реки мне пришлось сесть. Дорожку перегородила группка туристов, щелкавших друг друга на фоне Тауэрского моста. Последняя четверть мили – по эстакаде у Нью-Конкордия-Уорф – растянулась в вечность. Добравшись до Провиденс-сквер, я была уже готова свалиться в темной комнате.

Из прихожей моей квартиры доносился знакомый, включенный на полный звук голос. Этот голос ничуть не изменился со школы, оставшись таким хрипловатым и восторженным, как будто обладательница его всю вторую половину дня полоскала горло бурбоном.

– Эл! – Лола обняла меня и тут же скривилась. – Господи, ты ужасно выглядишь! Все в порядке?

Я поцеловала ее и начала объяснять, что со мной, но Лола, как обычно, слушала вполуха. Она вихрем носилась по кухне со сгустком сырного соуса в длинных темно-рыжих кудряшках и, как обычно, творила чудеса с моим братом. Уилл по такому случаю – в кои-то веки – надел чистую одежду: голубую льняную рубашку и новые, купленные мною джинсы. Ради гостьи он даже вымыл голову. Наблюдая за ним исподтишка, я сделала себе пометку: купить Лоле букет цветов. Она всегда дарила ему что-нибудь интересное: DVD с «Дневниками мотоциклиста», ингредиенты для пиццы, старенький комплект «Монополии», найденный в магазине «Оксфам»[69]… Оставив их развлекаться, я налила себе ванну и с наслаждением опустилась в теплую воду – смыть последние несколько дней. Минут через двадцать образ Даррена с занесенным кулаком почти растворился. Я натерла синяки кремом «Арника» и вернулась в кухню.

Лола как раз вытирала бумажным полотенцем испачканные сырным соусом волосы.

– Черт, Уилл. Мы забыли про чесночный хлеб. Отправляй-ка его в микроволновку!

Кухня выглядела так, словно в нее угодила бомба, пол был усыпан тертым сыром, но злиться на Лолу было невозможно. Ее joie de vivre[70] была непробиваема.

– Вуаля! – Она с триумфом извлекла из духовки пасту.

Уилл только что не сиял от удовольствия. Обычно он сидел у себя в комнате и ничего, кроме сэндвича, не принимал, но сегодня напоминал себя прежнего, такого, каким был до того, как пристрастился к наркотикам. Лола стала накладывать пасту, и он с готовностью подался к ней.

– Как идет шоу? – спросил брат.

– Эти шпильки меня убивают! – Гостья закатила свои зеленые глаза. – В хоре я самая старшая! – Она укоризненно, словно они подвели ее в чем-то, взглянула на свои длиннющие ноги.

– У тебя есть запасной план? – поинтересовалась я.

– Вроде того. Работаю с несколькими детьми-инвалидами в Хаммерсмите, помогаю в конкурсе талантов. Обязательно приходи к нам в воскресенье. Тебе понравится. – Лола наклонилась и прихватила кусочек хлеба с тарелки моего брата. – А ты, Уилл, чем занимаешься?

– Вообще-то, ничем. Записался в Общество любителей облаков. Это такой веб-сайт о различных типах облаков. – Его бледные глаза вспыхнули. – А главное, их надо изучать и изучать – из-за посланий.

– Что ты имеешь в виду? – удивилась Лола.

– Каждое облако содержит в себе послание. Если смотреть достаточно долго, его можно расшифровать. – Брат говорил искренне и серьезно, как ученый, докладывающий о решающем прорыве в своей области.

– Надо будет попробовать. – Лола мило улыбнулась ему и прихватила остатки чесночного хлеба.

После обеда Уилл вернулся на диван, предоставив нам помыть посуду.

– Господи, – шепнула Лола. – Идеи у него те еще, да?

– Сейчас уже лучше, чем несколько месяцев назад. По крайней мере, предложениями начал изъясняться, – ответила я.

– Наверное, да. – Гостья вытерла салатник.

– Ты молодец, Ло. Он оживает, когда ты приходишь. А сегодня впервые за несколько недель нормально разговаривал.

– Ты сама как? – Лола посмотрела на меня. – Работа с утра до ночи, трагическое одиночество и марафон в свободное время?

– Перестань. Скоро у меня будут такие же ноги, как у тебя.

– А что с парнями? Выстроились в очередь?

– Я же тебе сказала, взяла годичный отпуск. Моя дверь закрыта.

Моя собеседница хлопнула в ладоши:

– Да боже мой, сейчас же лето! Отдыхай, веселись!

После дела Кроссбоунз мы выбрали разные дороги. Лола пострадала не меньше меня, но жалеть себя не стала. И когда я попыталась извиниться за случившееся, она только сжала мою руку и посоветовала больше думать о будущем. Выйдя из больницы, Лола пустилась во все тяжкие. Вовсю встречалась с мужчинами, твердо веря, что любовь побеждает все, хотя сколько раз дело заканчивалось для нее разбитым сердцем – и не сосчитать. Иногда у меня даже появлялось опасение, что если она остановится или хотя бы притормозит, вся эта лавина просто накроет ее. Она принимала сотни приглашений на вечеринки, тогда как я сидела дома и писала книги. Говорить ей, что я хочу равновесия, было бесполезно. Кошмары посещали меня все реже, но о том, чтобы довериться кому-то, не могло быть и речи.

– Не уходи в сторону, Ло. Ты ведь кого-то встретила, да? – спросила я.

Приятельница хитро улыбнулась:

– Может, да, а может, нет.

Следующие пятнадцать минут Лола только тем и занималась, что подталкивала меня на поиски идеального мужчины, но я была так благодарна ей за помощь, что не возражала и даже кивала согласно с подходящими интервалами. Потом, пристроившись к Уиллу на диване, вместе с ним прыскала со смеху от шуточек героев сериала.

Собираясь спать, я заметила мигающий огонек автоответчика. Первое сообщение было от матери. Судя по прохладному тону, она весь день дышала сухим льдом. Я нажала кнопку еще раз. Бернс с беспокойством напоминал – еще раньше он уже прислал имейл на этот счет, – что завтра мне нужно прийти в полицейский участок на Панкрас-уэй. За сообщением последовала долгая пауза, как будто он ждал от меня каких-то неприятных новостей. Я тут же стерла оба сообщения, но легче мне не стало, и я еще долго смотрела в потолок, прежде чем смогла наконец уснуть.

Молодая женщина, встретившая меня в приемной на следующее утро, сказала, что придется подождать в коридоре перед комнатой для совещаний, поскольку расследование по делу Лео Грешэма стоит в повестке дня последним пунктом. Сама она осталась снаружи с явным облегчением, и, когда дверь распахнулась, причина этого обнаружилась сама собой. Атмосфера в комнате для совещаний царила такая, что из нее можно было бы свить канат и натянуть, как в цирке, между двумя небоскребами. Во главе стола сидела женщина лет за пятьдесят с прорезанным глубокими морщинами лбом. Лицо без малейшего намека на макияж обрамляли завитые в тугие колечки седые волосы до плеч. Здороваясь со мной, она не попыталась изобразить даже подобие улыбки.

– Спасибо, что пришли, доктор Квентин. Я – суперинтендант Лоррейн Бразертон. – Голос у нее был низким и монотонным, как будто она знала, что не скажет ничего достопамятного.

Некоторое время ушло на то, чтобы представить остальных, поскольку всего в комнате было человек десять-двенадцать. Пит Хэнкок, старший эксперт-криминалист, запомнился густыми черными бровями, сросшимися на переносице и добавлявшими ему угрюмости. Офицер по связям с семьей удостоила меня короткой улыбки, а мужчина, сидевший рядом с Бернсом, оказался его помощником, детективом-сержантом Стивом Тейлором. Благодаря широкой обворожительной ухмылке он походил больше не на полицейского, а на бывшего футболиста, который пытается поддерживать себя в форме, хотя его золотые деньки уже в прошлом. Бритая голова, наметившиеся залысины и крепкий загар… Бразертон он слушал едва ли не с открытым ртом.

– Детектив-инспектор Бернс считает, что смерть на станции Кингс-Кросс может быть первой в серии. Я не люблю полагаться на так называемое чутье, но инспектор прав в том, что относится к делу серьезно. Он и возглавит оперативную сторону расследования. – Губы суперинтенданта дрогнули, как будто она сдерживалась, чтобы не рассмеяться. – Поделитесь с нами последней информацией, Дон.

Я начала понимать, почему Бернс обратился ко мне за помощью. Язык тела его заместителя – сложенные на груди руки, стеклянные глаза – говорил яснее всяких слов. Всеми возможными способами Стив Тейлор показывал – ему наплевать, что там скажет шеф, и остальные присутствующие следовали его примеру.

– Первый час дает нам немного, – заговорил Бернс. – Выход со станции перекрыли через пять минут после падения Грешэма, но было уже поздно – интересующий нас субъект вышел на улицу. Записи с камер наружного наблюдения показывают, что он сел в автобус и вышел в Патни. Там след теряется.

На розданных Доном размытых снимках был выходящий из автобуса мужчина среднего телосложения. Голова втянута в плечи, капюшон надвинут так глубоко, что лицо тонет в непроницаемой тени, как у Смерти в пантомиме. Пока я рассматривала снимки, Бернс рассказывал о проделанной полицией работе – десятки опрошенных свидетелей, лабораторные анализы одежды Грешэма, связь с семьей. Эксперт-криминалист поставил на середину стола серый пластиковый поднос с разложенным на нем, как артефакты в музее, содержимым карманов Грешэма: два белых пера, почтовая открытка с ангелом, небольшой кожаный бумажник и несколько забрызганных кровью банкнот – пятна на них высохли, приобретя буровато-коричневый земляной цвет. Часы «Ролекс» вышли из передряги без единой царапины и показывали точное время.

Доклад Бернса подтвердил мои подозрения насчет того, что за последний год детектив превратился в другого человека. Раньше он просто сделал бы несколько пометок на обратной стороне конверта, полагаясь на поддержку заместителя. Теперь же все было систематизировано, каждая улика снабжена ярлычком. Дон поднял открытку и повернул ее так, чтобы все видели лик ангела.

– Отпечатки прогнали через ящик, совпадений не обнаружено, – сообщил он.

Я не сразу сообразила, что «ящиком» в столичной полиции называют Национальную компьютерную систему. В ее базе данных хранилась информация обо всех, кому когда-либо предъявлялось обвинение.

– Вопросы есть? – спросил Бернс.

– Я все-таки не понимаю, почему ты думаешь, что он сделает это снова. – Голос Тейлора напоминал монотонное жужжание трутня. – Банкиры сейчас – народ не самый популярный, так? Может, Грешэм просто потерял чьи-то деньги. На мой взгляд, обычное заказное убийство.

Бразертон подняла руку, совсем как учительница, вмешивающаяся в назревающую ссору.

– Что думаете, доктор Квентин?

Я посмотрела на свои заметки.

– Полной ясности насчет того, был ли объектом нападения именно Грешэм, у меня пока нет. Но если да, мне потребуется больше информации по этому человеку, чтобы понять, почему целью стал он. – Я запнулась, видя пустые лица сидящих за столом. – В такого рода случаях убийца, прежде чем столкнуть жертву, часто фантазирует, представляя, как он сам бросается под поезд. Весьма вероятно, что он лечится от какого-то психического расстройства, поэтому будет не лишним проверить больничные карты. Высокий уровень планирования указывает на вероятность повторения. И конечно, он неспроста выбрал жертвой хорошо одетого мужчину средних лет. Возможно, у него проблемы с отцом или со всеми старшими.

Тейлор ухмыльнулся, как будто я отпустила неудачную шутку, остальные смотрели на меня молча, с каменными лицами. Такая агрессивная атмосфера стала для меня сюрпризом. Обычно, когда я работала на столичную полицию, ко мне относились, как к новичку в школе, давали время освоиться, привыкнуть к шуточкам и к принятым сокращениям. Эта же команда была другой – враждебность как будто вплелась в их ДНК.

Совещание закончилось, и я облегченно выдохнула. У выхода Стив задержался, пропуская остальных, а когда все вышли, наклонился ко мне и, кивнув в сторону Бразертон, прошептал:

– Ну, теперь понимаешь, почему ее зовут Невидимкой?

Сержант отошел, оставив неприятный запах лосьона после бритья, но я поняла, что он имел в виду. Когда мы здоровались, я даже не почувствовала ее руки, словно пожала туман, а одежда Лоррейн не поддавалась ни описанию, ни классификации. Как ей удалось подняться столь высоко? Может, все дело именно в этой незаметности? Женщины, достигающие в полиции высоких чинов, либо блестяще делают свою работу, либо отличаются полнейшей непреклонностью и беспощадностью.

– Вы ведь занимались делом Кроссбоунз, не так ли? – Серые брови Бразертон сдвинулись на миллиметр вверх.

– Но мне повезло остаться в живых, – ответила я.

– Да, по общим отзывам, вам действительно повезло. – Суперинтендант развела свою седую челку и посмотрела на меня внимательнее. – Сколько раз вы консультировали полицию?

– Я сотрудничала в расследовании трех больших дел и на протяжении нескольких лет привлекалась к составлению психологических профилей заключенных.

– Какую форму примет ваше сотрудничество?

– Бернс попросил меня работать вместе с ним. Начну с посещения семьи и знакомых Грешэма.

Бразертон нахмурилась. Мое присутствие явно воспринималось ею как нежелательная помеха.

– К концу дня, пожалуйста, представьте мне копию вашей лицензии – для отчета.

С этими словами Лоррейн растворилась в серых стенах коридора, и я поняла, почему совещание проходило в такой напряженной обстановке. Бразертон гордилась своей непредсказуемостью. Никто из подчиненных не знал, на кого падет карающая длань, потому что невозможно было угадать, что она думает. Может быть, это из-за нее Бернс так сильно похудел. Да, такая у кого угодно аппетит отобьет!

Дон Бернс с хмурым видом постукивал по компьютерной распечатке, но жертва упорно сохраняла куда более позитивный взгляд на жизнь. Огромное фото Лео Грешэма усмехалось мне со стены оперативного штаба – лысый, добродушный, с морщинками в уголках глаз. Прямо под снимком кто-то поставил кофе-машину, как будто детективы избрали его своим божеством и задабривали подношениями кофеина. Бернс собирался навестить жену Грешэма и согласился взять меня с собой. Я настояла на этом, потому что, несмотря на одержимость Дона серийными убийцами, большинство убийств совершают близкие к дому люди. Через пару минут инспектор швырнул отчет на поднос и схватил ключи от машины.

– Идем. Поедем в Уэст, навестим веселую вдову.

Он решительно направился к выходу, а я смотрела ему вслед, стараясь убедить себя, что это тот самый человек, который когда-то с таким трудом поспевал за мной. Салон «Мондео» едва ли не блистал чистотой, и на заднем сиденье не валялось ни пакетов из-под чипсов, ни оберток от шоколадных батончиков.

Я принюхалась.

– Бросил курить?

– Нет, – простонал Дон. – Но стараюсь.

Был час пик, но поток машин заметно поредел к западу. Мэрилебон выглядел еще более убогим, чем обычно. Улицы как будто морили себя голодом: на каждом углу виднелись забранные щитами кафетерии, булочные, овощные лавки…

– Должен предупредить: Марджори Грешэм – не самый приятный цветок в этом букете, – сказал Бернс.

– Люди по-разному ведут себя в горе.

– К ней это не относится. Вот приедем – и поймешь, что я имею в виду.

Проехав по Керзон-стрит, мы оказались в самом центре Мейфэра. Банкиры приобретали здесь собственность на протяжении сотни лет, и было нетрудно представить, как проводит дни жена миллионера: прогулка по Сент-Джеймсскому парку, посещение салона красоты, приобщение к культуре в Королевской академии искусств…

Машина остановилась возле виллы в георгианском стиле, в конце мощеного переулка.

– Приготовьтесь к встрече с драконшей, – прошептал Бернс, нажимая кнопку звонка.

Встретившая нас женщина поразительно напоминала Маргарет Тэтчер в ее лучшие годы. Безукоризненно уложенные волнистые волосы свидетельствовали о том, что миссис Грешэм потратила на них немало времени, терпения и лака. Появившийся невесть откуда терьер тявкнул у наших ног.

– Успокойся, Ролло! – прошипела хозяйка. – Последнее предупреждение.

Пес испуганно ретировался.

В одной из ниш гостиной застыла мраморная скульптура. Камень, из которого была сделана эта фигура, был настолько тщательно отполирован, что мне захотелось провести ладонью по ее обнаженной спине. Миссис Грешэм осторожно опустилась на диванчик. Правильно садиться ее научили, наверное, в старших классах школы – ноги вместе, платье разглажено, чтобы ни единой складки.

– Спасибо, что согласились принять нас, – начал Бернс. – Мы изучаем обстоятельства смерти вашего мужа.

– Надеюсь, что так. – Дама кивнула, но ее прическа сохранила приданную ей форму. – У моего мужа не было никаких причин для того, чтобы кончать жизнь самоубийством. Лео никогда не падал духом и терпеть не мог жалеть себя.

– Ужасная, должно быть, трагедия для вас и вашей семьи, – негромко заметила я.

Женщина смягчилась на секунду и передала мне стоявшую на кофейном столике фотографию в изысканной серебряной рамке.

– Наш сын Джеймс и наши внучки.

– Милые девочки, – сказала я. – Чем занимается ваш сын?

– Он врач, работает в Манчестере.

Я присмотрелась к Джеймсу Грешэму. Судя по выражению лица, он изо всех сил старался выглядеть непринужденно, но три его девочки показались мне зажатыми и подавленными. Похоже, визиты к бабушке были для них нелегким испытанием – ни шага в сторону от строгих правил поведения и никакой возможности посмотреть телевизор или как-то выпустить пар. Я заметила и еще одну фотографию на каминной полке – темноволосого молодого человека с натянутой до предела улыбкой.

– Еще один сын? – поинтересовалась я.

– Это Стивен Рейнер, заместитель Лео в банке. – Лицо хозяйки дома прояснилось. – Работает с Лео уже несколько лет. Мы очень ему симпатизируем. – Она запнулась, поймав себя на том, что говорит о муже в настоящем времени.

Возле фотографии Рейнера стояла пригласительная карточка с тисненными золотом буквами. Приглашение касалось назначенного на пятницу приема для финансистов.

– Это ежегодный прием, и мы ходим на него… я уж и не помню, сколько лет. – Наша собеседница сидела все в той же неудобной позе с прямой спиной, словно рассчитывала получить приз за лучшие манеры.

– Еще пара вопросов, миссис Грешэм, – сказал Дон. – Известно ли вам о каких-либо серьезных разногласиях вашего мужа с кем-то в последнее время?

Вдова бросила на него испепеляющий взгляд:

– Разумеется, никаких разногласий ни с кем у него не было. Мой муж консультировал многие банки по вопросам инвестиционной политики. По уик-эндам он работал в саду, а по воскресеньям ходил в церковь. У него не было врагов, ни одного.

Бернс принял покаянное выражение.

– И он никогда ни с кем не ругался?

– Зависть. Моего мужа, инспектор, убила зависть. – Вдова решительно вскинула подбородок и посмотрела на Дона. – В наше время молодые люди хотят, чтобы им все преподносили на тарелочке. Работать не желают, но всех жизненных благ требуют.

– Боюсь, не совсем вас понимаю…

– Все просто. Кто-то увидел моего мужа – в хорошем костюме, в пошитых на заказ туфлях… – Миссис Грешэм говорила медленно, с расстановкой, как будто разговаривала с непонятливым ребенком. – Они терпеть не могут тех, кто обеспечен лучше.

Бернс вежливо кивнул и поднялся. Усвоивший урок Ролло молча наблюдал за нами с лестницы и только скалил клыки. Мы уже выходили, когда инспектор достал что-то из кармана.

– Это изображение могло означать что-то для вашего мужа? – спросил он, протягивая хозяйке карточку с ликом ангела.

Женщина вернула ее с кислым видом.

– Муж работал в банке «Энджел», и это единственная возможная связь. Он был человеком верующим, но не сентиментальным. Ангелов лучше оставить воскресным школам, не так ли?

Дверной замок щелкнул, едва мы отвернулись от дома.

– Не самый теплый прием, – пробормотал Бернс, направляясь к машине. – А вот художественная коллекция у нее стоящая. В холле – Бранкузи, возле окна – Генри Мур[71].

– Вот уж не думала, что ты – любитель искусства! – удивилась я.

– У нас в Шотландии, знаете ли, тоже есть галереи. – Полицейский искоса взглянул на меня. – Эти вещицы стоят хороших денег.

Мы ехали на восток, в район куда менее богатый. «Прада» и «Гуччи» уступали место «Оазису» и «Мисс Селфридж». Стрэнд заполнили толпы гуляющих. Девушки липли к витринам «Топ-шоп», разглядывая выставленные там бикини, но сорить деньгами никто особенно не спешил – люди с пакетами и сумками попадались нечасто.

– Надо сходить на тот обед в клубе «Альбион», – сказала я. – Хочу посмотреть, как Грешэм проводил свободное время – я с этим миром знакома не очень хорошо.

Бернс кивнул:

– Займусь.

– Что поделывал наш терапевт, когда его отец попал под поезд?

– А ты становишься полицейским, Элис. – Дон коротко хохотнул. – Был у себя в кабинете, коллеги его видели.

– Грешэм точно расслаблялся не дома. Ты проверил его электронную почту и телефон?

– С ними работают ребята из техотдела.

Когда Бернс подвез меня к больнице, на часах было около одиннадцати. Кабинет, как обычно, дохнул в лицо спертым воздухом. Не успела я стащить куртку, как ко мне один за другим пожаловали три жертвы депрессии. У двоих состояние быстро улучшалось, но третий пациент упорно отказывался принимать медикаменты, считая, что лекарства не лучшим образом воздействуют на его мозг. Минут двадцать я слушала его излияния, после чего тревожные звоночки зазвенели уже в моей голове. В конце сеанса я еще раз попросила посетителя пересмотреть свое решение, но он в ответ вытаращился на меня с таким ужасом, словно получил совет пойти и купить дозу кокаина.

Выйдя из кабинета, я решила, что вариант с лифтом не подходит. Действие болеутоляющих уже заканчивалось, и меня никак не прельщало стоять в кабине, где со всех сторон давят люди. Кондиционер поддерживал в здании относительную прохладу, так что я легко спустилась по лестнице, преодолев все двадцать четыре пролета, но снаружи температура подбиралась, должно быть, к сорока. Над парковочной площадкой висело, подрагивая, дымчатое марево, здания на противоположной стороне улицы колыхались, словно мираж.

Квартира ожидала меня с распахнутой настежь дверью. Я остановилась на пороге и позвала Уилла – никто не ответил. Присмотревшись, я обнаружила, что дверь в целости и сохранности – по крайней мере, замок воры открыли без взлома. Я заставила себя пройти по комнатам – все было на месте, никто ничего не вынес. Пульс почти успокоился. Войдя в кухню, я вспомнила: Уилл говорил, что собирается пойти на встречу «Анонимных наркоманов». Ушел, а дверь закрыть позабыл – заходи кто хочет, уноси что нравится! Я закрыла глаза и попыталась представить, как брат сидит в группе, повторяя незамысловатое заклинание: «Меня зовут Уилл, и я – наркоман». Картина почему-то не складывалась, и когда я открыла глаза, то увидела его «Фольксваген» на моем парковочном месте. Старенький микроавтобус только что не рассыпа́лся, но брат по-прежнему считал его своим убежищем и упрямо отказывался продавать. Оставалось только ждать, пока развалюху увезут городские власти.

Уилл вернулся домой, когда я уже пообедала и настраивалась прочитать ему лекцию о домашней безопасности. Но слушать нотации он был, похоже, не готов. В руке брат держал какой-то листок, и рот его растянулся в широкой улыбке. Не обращая на меня внимания, он проковылял мимо, прямиком в свою комнату, и я подумала, что с выговором можно и подождать. Часом позже он уже мурлыкал что-то под нос, довольный, как ребенок, нашедший новую игрушку. Оранжевый листок валялся на столике в прихожей, вместе с ключами. Бумажка оказалась пропуском на музыкальный фестиваль «Грейт эскейп». На обратной стороне – нацарапанный второпях номер телефона. Неведомо чей. Я почему-то представила хиппи, млеющих в наркотической дреме на брайтонском пляже – все труды последних недель уходят в сладкий дымок за один только уик-энд. Моим первым порывом было порвать билетик на клочки, но я заставила себя положить его на место.

Вернувшись в гостиную, я увидела на столе стопку отчетов и только тогда вспомнила, что забыла отправить Лоррейн Бразертон копию лицензии. Не знаю почему, но это открытие меня взбодрило. Интересно, какой бывает ее реакция, когда кто-то выходит за определенные ему рамки? Может быть, шокированная дерзостью, она даже предстанет передо мной без своей мантии невидимости.

К утру вторника о таком понятии, как «конфиденциальность», пришлось забыть. Кондиционер по-прежнему не работал, и закрыть дверь я не могла из опасения, что кто-то из пациентов может потерять сознание из-за нехватки кислорода. Я попыталась сосредоточиться на своих заметках, но тут в дверь постучали – на пороге стоял Даррен. По спине у меня побежали мурашки. Не знаю, почему этот человек так сильно меня нервировал. Дело было даже не в том, что Даррен ударил меня, во всем его поведении, в каждом жесте ощущалась непредсказуемость – казалось, он может взорваться в любую секунду. Переминаясь с ноги на ногу, гость, однако, избегал смотреть мне в глаза. Волосы у него начали отрастать, и короткая, в несколько миллиметров, черная щетина уже размывала контуры черепа. Моя рука сползла к тревожной кнопке под столом.

– Ты опоздал на два дня. Доктор Чадха ждал тебя во вторник.

– Мне вас надо повидать, – проворчал Даррен. – Поблагодарить за то, что не донесли. Я ваш должник.

– Долг за тобой один – перестань махать кулаками.

Парень посмотрел на меня каким-то странным, пристальным взглядом.

– А вы ведь не такая, как другие.

– Что ты имеешь в виду?

– Вы мне доброе дело сделали. Я за такими приглядываю.

Даррен больше не улыбался. Он снова разволновался, стал беззвучно открывать и закрывать рот, как будто потерял вдруг дар речи. Мой палец уже лег на кнопку, но тут пациент пересек комнату. Я поднялась, готовясь держать оборону, и время снова переключилось в замедленный режим. Я успела в деталях рассмотреть растянувшуюся у Даррена на шее паутину-татуировку. Меня едва не обожгло, когда его пальцы коснулись моей руки. Наши лица оказались так близко, что я видела резкую грань между его зрачками и темными радужками.

– Тебя больше никто не обидит, – прошептал Даррен. – Обещаю.

Он исчез так же быстро, как и появился. Поджилки у меня еще тряслись, но от него самого остались только запах паники и нестираной одежды. По-моему, он хотел помощи в чем-то, но не сумел о ней попросить. Следующий шаг – получить от него согласие на диагностический сеанс. Я впечатала его имя в поисковую строку и пробежала глазами карту: Даррен Кэмпбелл, двадцать лет, безработный. В возрасте девяти лет, после смерти матери, отправлен в католический приют. Личность отца не установлена. Провел год в Фелтеме[72] – за нападение на кого-то возле паба. Жертва пролежала несколько недель в коме, но Даррен не выказал ни капли сочувствия и утверждал, что пострадавший изнасиловал какую-то девушку и получил по заслугам. Взгляд скользнул ниже. Домашний адрес был указан такой: ИМКА-сити[73]. То есть никакого постоянного места жительства. Я знала это здание на Фэнн-стрит, возле станции метро «Барбикан». Невыразительная бетонная коробка с маленькими окнами, и ни одного деревца вокруг. Представить там что-то цветущее было невозможно. Я выключила компьютер и посмотрела в окно. Неудивительно, что парень такой возбужденный. Прошлое убедило его в том, что наилучший способ разобраться с несправедливостью – пустить в ход кулаки. И в этом я его понимала. Глядя на страдания Уилла, мне тоже часто хотелось в отчаянии колотить в стену.

В перерыве на ланч я выползла из здания и дотащилась до турецкого кафе на Боро-Хай-стрит. Лола уже сидела за столиком перед тарелкой с фалафелем[74], и вид у нее был довольный, как у избалованной кошки. Я порадовалась, что не отменила ланч, хотя дел было по горло. Даррен омрачил мне утро, но не весь день.

– Что-то новенькое, да? – поинтересовалась я.

– Он – само совершенство, но немного юн. – Лола отпила апельсинового сока. – Ему девятнадцать.

– Черт, Ло. Он же еще тинейджер!

Моя приятельница на секунду смутилась, а потом расхохоталась так звонко, что ее смех запрыгал между стенами.

– Его зовут Нил, и он – милый. Зная, какая я везучая, думаю, бросит меня ради какой-нибудь грудастой шестнадцатилетки.

Поворковав немного о своем юном любовнике, она переключилась на причины моего одиночества.

– Проблема в том, что ты разучилась флиртовать – или я не права?

– Честно, Ло, я даже не смотрю ни на кого.

– Одна улыбка – и парни на коленях перед тобой. Давай, попробуй хотя бы на том официанте, пока навыки не растеряла.

Я посмотрела на собеседницу умоляюще, но она не унималась.

– А как насчет того, высокого, у двери? – Лола кивнула на другого официанта. – Испытай на нем всю силу своей магии.

Стоило лишь установить с этим парнем зрительный контакт, и все пошло как по маслу – он улыбнулся первый, разбив улыбкой лед. Все мои боли на мгновение исчезли.

Лола потрепала меня по руке:

– И совсем не трудно, да? Держу пари, ты осчастливила его сегодня.

– Чепуха. Небось лыбится с утра до вечера, чтобы получить чаевые побольше.

Пока я попивала горький турецкий кофе, она развлекала меня подробностями своей сексуальной жизни. Все могло, конечно, обернуться еще одним трагическим романом, но, по крайней мере, подруга была счастлива. Она прямо-таки лучилась довольством, и омрачать ей праздник было бы неучтиво. Через полчаса я схватила сумочку – пора было возвращаться на работу.

– Ты ведь не забыла про субботу? – Лола выжидающе посмотрела на меня.

Я уже и не помнила, о чем мы договаривались.

– Конечно нет.

Официант, на котором я испытывала свои чары, проводил меня лучезарной улыбкой. Может, Лола права. Когда я в последний раз флиртовала с кем-то? Тысячу лет назад? Не пора ли отбросить осторожность и…

Остаток дня я провела на автопилоте, чувствуя, как стекают между лопаток ручейки пота. Последним пациентом был средних лет мужчина, страдающий болями после автомобильной аварии, случившейся два года назад. Бледное, как у мертвеца, лицо, худой, кожа да кости, и вдобавок ко всему развившееся в пагубную привычку пристрастие к болеутоляющим. Проникшись сочувствием к несчастному, я провела с ним лишних пятнадцать минут.

Уже опаздывая, я взяла такси до полицейского участка. Две вещи не давали мне покоя после просмотра записей с камер видеонаблюдения станции Кингс-Кросс: руки Грешэма, хватавшиеся за воздух, когда он падал на рельсы, и странная обособленность Бернса. Я чувствовала, что должна не подвести его. В окно такси все еще било жаркое солнце. Дождя не было больше недели, и каждый раз, когда я включала радио, фермеры жаловались на потери урожая и понижение уровня воды в водоемах. Проезжая по Лондонскому мосту, я смотрела вниз, на реку. Засуха никак ее не изменила – мутная, бурая, как всегда, вода по-прежнему хранила свои тайны.

Суперинтендант Бразертон ждала меня в своем кабинете. Она была в черном брючном костюме – такой есть у каждой деловой женщины западного мира, – и даже ее акцент не поддавался точной идентификации.

– Я так и не получила вашу лицензию, доктор Квентин. – Суперинтендант отложила ручку.

Я протянула ей конверт, и она жестом предложила мне сесть. Вдоль стены стояли окрашенные в разные цвета картотечные шкафы – привет из далеких восьмидесятых. Надежная и удобная система, позволяющая найти нужное в считаные секунды. Отправив мой конверт в соответствующий ящик, Лоррейн Бразертон мгновенно смягчилась. Должно быть, поместив меня между другими психологами, к услугам которых ей приходилось обращаться на протяжении десятилетий, она испытала некоторое облегчение.

– Вы ведь довольно хорошо знаете Дона Бернса? – Лоррейн испытующе посмотрела на меня сквозь завесу седых прядей.

– Вообще-то не очень, – возразила я. – Я работала с ним только однажды.

– Тем не менее он полагается на ваше мнение. И настаивал на привлечении именно вас, а не специалиста из Скотланд-Ярда. – Морщинки на лбу Бразертон прорезались глубже. – Вы же понимаете, что за Бернсом в Саутварке закрепилась определенная репутация?

Я покачала головой.

– Он нарушал установленный порядок, не соблюдал действующие процедуры. Я не могу подрывать его авторитет, но не потерплю такого отношения к делу здесь. Надеюсь, вы поможете мне довести это до его сведения.

– Конечно. Но не лучше ли вам предупредить его самой? – Я тоже посмотрела на собеседницу в упор.

– Я уже сделала это. Но полицейские по своей природе – нарушители закона, и Бернс не исключение. Я для него – невидимка. – Губы Лоррейн дрогнули в едва заметной усмешке. Она определенно знала про свою кличку, и, может быть, даже сама запустила ее в оборот, чтобы придать веса своей репутации.

Закончив разговор, суперинтендант нажала кнопку на стене. Прибывший через несколько секунд молодой человек проводил меня по коридору, как какую-нибудь опасную правонарушительницу. В оперативном штабе я увидела Стива Тейлора, расхаживавшего с самодовольным видом хозяина, что подчеркивал его свободно болтающийся галстук. Я села к ближайшему компьютеру, подключилась и стала просматривать файлы из папки «Свидетельские показания и улики». За прошедшие сутки число их удвоилось: в систему загрузили десятки показаний, взятых у коллег Грешэма и знакомых по церкви и по гольф-клубу. Я прочитала пару-тройку, но не нашла никаких упоминаний о том, что его поведение как-то изменилось в последнее время. Через какое-то время рядом сел Тейлор, и противный запах лосьона тут же застрял у меня в горле.

– Ищешь Бернса? – поинтересовался Стив.

Я покачала головой:

– Нет. Дополняю свой отчет.

– Извини, конечно, но, по-моему, ты не очень-то похожа на психолога. – Полицейский смотрел мне в глаза, полагая, наверное, что это сексуально.

– Знаю. Мне трудновато отпустить бороду.

Шутка прошла мимо – Тейлор продолжал пялиться на меня.

– Если что, можешь всегда рассчитывать на мою помощь. А если кто будет досаждать, только скажи – я разберусь.

– Буду иметь в виду. У вас есть для меня новая информация, детектив-сержант?

Стив ухмыльнулся и откинулся на спинку стула:

– Вообще-то, есть. Помощник Грешэма, Стивен Рейнер, в день смерти босса отсутствовал на работе. Тебе стоит поговорить с ним.

– Почему?

– Потому что он лжец. Сказал в банке, что у него есть невеста, но это чушь. Никакой невесты нет.

– Это еще не означает, что он убийца. Многие не любят признаваться, что они одиноки.

– Несколько лет назад его уже предупреждали, когда он ударил коллегу. Парень не умеет себя контролировать. – Тейлор перешел на серьезный тон: – Держу пари, он знает больше, чем говорит.

Поскольку неуверенность в его эмоциональном репертуаре отсутствовала, отвечать я не стала. У меня сложилось впечатление, что пытаться как-то повлиять на мнение Стива Тейлора может быть опасно для здоровья. Все равно что совать пальцы в пасть питбулю.

Вернувшись домой, я застала Уилла спящим на диване в потоках льющегося через окно солнечного света. Я остановилась у двери и с минуту смотрела на него. Теперь он, по крайней мере, напоминал моего брата, а не наркомана, которому все равно что принимать, кетамин или крэк. С полузакрытыми глазами Уилл выглядел почти тем же золотым мальчиком, каким был в шестнадцать, с теми же густыми и непослушными волосами цвета мокрой соломы. Но вот черты его лица изменились почти до неузнаваемости. Глаза еще глубже опустились в глазницы, скулы обозначились резче, добавив лицу угловатости. Я напомнила себе, что за последнее время он, как бы там ни было, добился большого прогресса. Шесть месяцев назад врачи вполне допускали, что ему уже не подняться, однако же он ходил и мог при желании поддерживать разговор от начала и до конца. Теперь уже с трудом верилось, что когда-то ему открывалась блестящая карьера в финансах. Едва узнав о биполярном расстройстве[75], банк мгновенно списал Уилла со счетов, и никто из его так называемых друзей не потрудился поддержать хотя бы минимальный контакт с ним. Столкнувшись с такой реакцией, и я изменила свое мнение о финансистах: у большинства из них камень вместо сердца.

Сообщений на автоответчике в прихожей не было, что всегда меня настораживает. Уилл частенько стирает их, ничего мне не говоря. Слушать нашептывающих свои тайны незнакомцев выше его сил. Повернув в кухню, я услышала тихое «кап-кап-кап». Обнаружить источник звука не составило труда – загруженная оставшейся после ужина посудой, раковина просто-напросто переполнилась. Вообще-то, мы собирались все помыть и убрать, но потом забыли. К счастью, основная часть воды ушла в трубу через перелив, но возле холодильника все же собралась небольшая лужица. Я громко выругалась и отправилась на поиски тряпки, а когда завершила спасательную операцию, Уилл все еще преспокойно дрых. Мои старания не прошли даром – ребра снова разболелись.

Я подошла к зеркалу в спальне и задрала топ. Половина грудной клетки напоминала радугу с черным пятном в центре и концентрическими кругами, от синего до пятнисто-красного по краям. Но воспаление шло на убыль, и дышалось уже заметно легче. Я легла на кровать, положив на грудину пакетик со льдом, и когда зазвонил телефон, очнулась, дрожа от холода.

– Ты ведь не забыла про банкирскую вечеринку? – беспокойно спросил Бернс. – Заскочу через полчасика. Да, и принарядись по случаю, Элис. Все будут при параде.

В поисках чего-нибудь подходящего пришлось лезть в шкаф. Мир Грешэма оставался неизведанной территорией, и меня разбирало любопытство. Я еще никогда не бывала в компании миллионеров. Такое событие – мечта психолога, и, конечно, оно представлялось куда соблазнительнее скучного вечера с паршивым фастфудом и посапывающим на диване братом. Я подкрасила губы и втиснулась в свое единственное, оставшееся со времен летней свадьбы коктейльное платье из бледно-зеленого шелка, достаточно тесное, чтобы подчеркнуть роскошные формы.

– Чтоб мне провалиться. – Бернс уставился на меня с порога. – Ишь, начистила перышки!

– Привет, Дон. Умеешь ты найти подходящее словцо, – усмехнулась я.

Инспектор раскопал где-то смокинг и бабочку, хотя она и съехала слегка набок. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не подойти и не поправить. С потерей лишнего веса профиль Дона обозначился яснее, линия его подбородка обрела новые, более четкие очертания – то-то, наверное, миссис Бернс не нарадуется!

– Кстати, а где этот клуб «Альбион»? – спросила я.

– В районе Сент-Джеймсского парка. – Полицейский поджал губу. – Старейший в городе клуб для джентльменов. С серьезным вступительным взносом, если, конечно, ты не принц Чарльз. Место, где парни отдыхают от благоверных. Женщин туда обычно не пускают.

– Шутишь!

Бернс как будто не слышал – он стоял, уставившись прямо перед собой, как будто из-за угла мог в любой момент выскочить убийца.

– А почему тебя туда так тянет? – поинтересовалась я.

– Там соберется весь банковский мир. Многие наверняка знали Грешэма.

– Они ничего нам не скажут. Подумают, что мы журналисты, вынюхиваем жареное.

Едва взглянув на Бернса и увидев его скованное беспокойством лицо, я моментально поставила диагноз. Ребенком он наверняка страдал от застенчивости, и, хотя теперь неплохо ее скрывал, перспектива оказаться в незнакомом обществе все еще его страшила.

День клонился к вечеру, и на Пикадилли-Серкас мы попали в пробку. На ступеньках возле статуи Эроса, не обращая внимания на выхлопные газы, кучковались тинейджеры. Когда наша машина остановилась наконец на Джеймс-сквер, расторопный швейцар в расшитой ливрее поспешил забрать у Бернса ключи. Построенное в неоклассическом стиле огромное здание клуба «Альбион» выглядело бельмом на глазу. На застеленных красной дорожкой верхних ступеньках я заметила Ричарда Брэнсона в окружении богатеньких оболтусов в смокингах. Нескольких я сразу узнала: члены парламента от консервативной партии, финансовые гуру и управляющий Банка Англии. На их месте я бы чувствовала себя не очень уютно. Учитывая нынешнее состояние экономики, у некоторых психически неуравновешенных членов общества вполне могло появиться желание расстрелять их из пулемета.

– Не в моем вкусе, – пробормотал Бернс.

– Расслабься, Дон. Присматривайся, наблюдай – большего от тебя не требуется, – отозвалась я.

Интерьер оказался даже грандиознее фасада, стены холла украшали портреты бывших членов клуба, выполненные в парадной военной форме. Собравшиеся группками представительницы прекрасного пола демонстрировали фамильные драгоценности. Внимание Бернса привлекла стоявшая рядом со мной девушка, до такой степени инкрустированная изумрудами, что оставалось только удивляться, как она еще умудряется двигаться.

– Пялиться – неприлично, – шепнула я. – Давай разделимся, тогда и увидеть сможем больше.

Мой спутник растворился в толпе, оставив меня одну посреди зала ровно в тот момент, когда мимо с заставленным шампанским подносом проплывал официант. Робость Бернса передалась, должно быть, и мне, потому что я собиралась взять апельсинового сока, но тут неожиданно для себя схватила бокал и залпом его осушила.

– Полегче, юная леди, а то уснете, не дослушав речей.

У смотревшего на меня мужчины было тонкое, выразительное лицо. Высоковат, волосы каштановые, волнистые, кожа на скулах усыпана веснушками. В единый ансамбль это все объединяла улыбка, открытая и искренняя. Голос у него был тоже интересный – веселый и раскатистый, каждое слово выкатывалось медленно, словно за щеками у него лежали шарики.

– Бывали в «Альби» раньше? – спросил незнакомец.

– Никогда.

– Эндрю Пирнан. – Он протянул руку с хрупкой ладонью и длинными, ломкими на вид пальцами. – Рад познакомиться. – Наклонившись, он добавил шепотом: – Они безобидные. И не волнуйтесь – вы здесь самая симпатичная девушка.

Пирнан оказался бесценным источником информации, или, если угодно, сплетником. Едва ли не о каждом из гостей он мог рассказать что-то интересное.

– Вон тот парень – торговый магнат. – Он кивнул в сторону пожилого, заметно горбящегося мужчины. – Богат, как Крез, и, как говорят, фут-фетишист[76]. Если спросит про размер обуви, считайте, вам крупно повезло.

Я невольно хихикнула. Следующие минут двадцать мой новый знакомый рассыпал свои блестящие комментарии, словно считал своим долгом развлекать меня. Взгляд его светло-карих глаз то и дело останавливался на моем лице, проверяя, на месте ли улыбка. Вьющиеся волосы придавали ему немного детский вид, но его рот взяли в скобки глубокие складки. Ему могло быть и тридцать, и сорок пять.

На другой стороне зала мое внимание привлек человек, переходивший от гостя к гостю и флиртовавший едва ли не с каждой женщиной. Пожалуй, он принадлежал к тем мужчинам вроде Джорджа Клуни и Клинта Иствуда, что не следуют общепринятым правилам. Сочетание приятной внешности и дерзкой самоуверенности действовало безотказно: женщины с любопытством поворачивались, хотя ему и было за шестьдесят. Его седые волосы сияли здоровьем, а глубокий загар на обветренном лице могло оставить только многолетнее знакомство с тропическим солнцем.

– Кто это? – спросила я.

– Макс Кингсмит, глава банка «Энджел», вечно молодой. Хотите верьте, хотите нет, у него новая малышка. – Пирнан стоял так близко, что я могла бы сосчитать веснушки у него на лице.

– Как может банк называться «ангельским»?

– Основатели – семья квакеров[77]. Прибыль шла на поддержку бедных.

– А теперь такие, как вы, спускают деньги на «Ламборгини».

– Такая юная и такая циничная. – Эндрю широко улыбнулся. – Но не вините меня. Я – мошенник, но не ростовщик.

– И кого облапошиваете?

Мужчина сделал жест рукой, включив в него едва ли не всех собравшихся.

– В основном вот этих. За все годы я надул их на миллионы.

– Вы – молодец. Так им, наверное, и надо.

Пирнан посмотрел на меня сверху:

– А вы очень откровенны.

– Хотите сказать, груба.

Взгляд Эндрю приклеился к моим губам, словно в ожидании очередного оскорбительного выпада, но тут я вспомнила совет Лолы насчет отработки навыков обольщения. Собеседник представлялся идеальным объектом: самоуверенный – подошел к незнакомке без всяких рекомендаций, если не считать улыбки в стиле Бастера Китона. Но в другом конце зала хмурился Бернс, и я ощутила укол вины. Инспектор поднял руку и многозначительно постучал по часам, напоминая, что мы здесь по делу.

– Вы знали Лео Грешэма? – спросила я.

Вопрос застал Пирнана врасплох.

– Да, и довольно-таки хорошо. Наши пути частенько пересекались на таких вот мероприятиях. Мне приходится иметь дело со многими сборщиками средств. Скучный народ. А вы?

Я покачала головой.

– Каким он был?

– Скажу так: он определенно знал, как хорошо провести время. – Эндрю помолчал, наблюдая, как я выпиваю второй бокал. – Еще?

– Пожалуй, нет. Не хочу рухнуть до прибытия закусок.

– Расскажите о себе. – Мой собеседник прошелся по мне оценивающим взглядом. Может быть, он впервые видел женщину в дешевом платье и с сумочкой, не попадающей в тон к туфлям.

– Меня зовут Элис, любимый цвет – бирюзовый, я – психолог, – ответила я.

– Мозгоправ среди банкиров?

– Долгая история, не хочу вас утомлять.

– Не получится. – От Эндрю шел запах лосьона, странное сочетание корицы и сандала. – Держу пари, ваш муж где-то рядом, в баре, пробивает сделку.

– Ошибаетесь, – улыбнулась я. – Сказать по правде, я – шпион.

Шампанское начало брать свое, и внимание Пирнана после шести месяцев полного воздержания от общения с мужчинами вполне могло тоже ударить мне в голову. Он уже приготовился спросить о чем-то еще, но тут звук гонга пригласил гостей к столу, и какая-то пожилая женщина схватила меня за руку и потащила в обеденный зал, треща без умолку, будто мы старые подруги. Я оглянулась – новый знакомый смотрел мне вслед. Его уже обступила кучка бизнесменов, и он, несомненно, очаровывал и их тоже. Похоже, его миссия состояла в том, чтобы собирать секреты всех сюда пришедших.

Все гостьи следовали в одном направлении, соблюдая клубную традицию – леди садятся первыми. Словно попав в Хогвартс, я смотрела на висящие над обеденными столами пятирожковые люстры. Моя компаньонка расписывала свои хвори и немочи, перечень которых оказался настолько велик, что лишал меня, к счастью, необходимости отвечать: диабет, ревматизм, подагра… На этом фоне мои синяки выглядели мелочью, так что я имела возможность изучить фрески, украшавшие обеденный зал. По стенам скакали охотники, из-за деревьев выглядывал лисий хвост.

Бернс куда-то пропал, и меня посадили за стол с престарелыми аристократами. Разговор касался самых увлекательных тем: увеличение налога на наследство, упадок консерватизма, положение на Ближнем Востоке. Меню взяли прямо из поваренной книги позапрошлого века: сначала тушеные креветки под густым слоем масла, потом чуть суховатый палтус. Обратившись к сидевшему справа мужчине, я спросила, не приходилось ли ему работать с Лео Грешэмом, но он посмотрел сквозь меня.

– Пренеприятное дело. Не передадите вино?

Схватив бутылку, сосед тут же повернулся ко мне спиной, но остальные, по крайней мере, пытались проявить радушие, хотя и были как минимум вдвое старше меня. Женщина напротив, узнав, что я психолог, рассказала о своем сумасшедшем дяде, любившем разгуливать нагишом по саду, пока его не увезли в больницу. Блюда менялись одно за другим: тушеная баранина, говядина на серебряных подносах, три разных вида вин… Предметы стали терять четкость, хотя я и старалась сдерживаться, и в какой-то момент стало ясно, что вечер прошел впустую. Клуб «Альбион» сомкнул ряды, не желая делиться своими секретами с парочкой чужаков. К тому моменту, когда подали клубничный десерт, я умирала от желания выпить крепкого черного кофе. Может, выйти из-за стола, выскользнуть на улицу, поймать такси и вернуться домой? Я уже спланировала побег, когда рядом материализовался Эндрю Пирнан.

– Как насчет небольшой экскурсии?

Я ответила улыбкой и поднялась. Голова шла кругом от вина. Пирнан протянул руку, чтобы я смогла опереться, а потом поинтересовался моими планами на уик-энд. Пришлось рассказать о данном Лоле обещании сходить к ней в «Риверсайд тиэтр». Эндрю привычно улыбнулся, показав неровные зубы, и повел меня через толпу. Но не успели мы уйти, как я увидела спешащего навстречу Бернса с прижатым к уху мобильным телефоном.

– Элис, нам нужно уехать, – безапелляционно объявил он.

Я повернулась к Пирнану:

– Ничего не поделаешь, работа есть работа. Боюсь, с экскурсией ничего не получится.

– Что ж, надеюсь, получится в другой раз. – Эндрю посмотрел на меня сверху вниз, повернулся и неторопливо удалился.

Дон схватил меня за локоть и потащил к выходу, как какую-нибудь хулиганку. На улице было еще тепло, и дышать легче не стало – кислород в воздухе здесь замещали выхлопные газы. Едва мы отъехали, как в машине громко запищала рация. Хриплые, царапающие слух голоса отдавали какие-то указания. Мне было не по себе, но от перебора ли с алкоголем или из-за разыгравшихся нервов – сказать трудно. Пытаясь удержать в себе поднимающуюся тошноту, я ухватилась за края сиденья.

– Что случилось?

– Все пошло по наихудшему сценарию, – процедил Бернс. – Как я и говорил, он сделал это еще раз. Отвезу тебя домой и поеду на место.

Я покачала головой:

– Поедем вместе.

Инспектор не стал спорить, чтобы не отвлекаться от дороги. Мы мчались по набережной Виктории, мимо вставшего на вечную стоянку «Веллингтона» со сверкающими на солнце орудийными башнями. К тому времени, когда мы достигли Чипсайда, вокруг не было ни души. После шести, когда закрываются банки, Квадратная миля[78] быстро пустеет, и все кафе тушат свет и запирают двери.

Бернс припарковался возле Гаттер-лейн. Перевел дыхание. Сдвинул на переносицу очки. На место уже прибыли две патрульных машины, фургончик экспертов-криминалистов и «Скорая помощь». Двое полицейских натягивали оградительную ленту через въезд в переулок. К нам с важным видом подошел Стив Тейлор. Оглядев меня с ног до головы, он коротко кивнул Дону и лишь затем посмотрел на него.

– Развлекаешься… босс? – Последнее слово сержант добавил после демонстративной паузы, словно по некотором размышлении.

– Мы работаем, – оборвал его Бернс. – Что у вас здесь?

– Убийство. Больной ублюдок, это уж точно.

Пит Хэнкок подпустил нас ближе только после того, как мы надели защитные костюмы. Я эти костюмы терпеть не могла. Материал, из которого они пошиты, тайвек, такой тонкий и шершавый, что чувствуешь себя будто завернутым в жиронепроницаемую бумагу. Температура тела в нем постепенно повышается. В каком настроении пребывает Хэнкок, угадать было невозможно – сросшиеся брови придавали ему вечно злобный вид. Наблюдая за тем, как я меняю туфельки на белые пластиковые боты, он даже не попытался завести разговор.

Потом я проследовала за Бернсом по переулку, мимо огромных мусорных контейнеров со сдвинутыми крышками. В нос била жуткая вонь, в которой смешались прокисшее пиво, моча и тухлые объедки. За внутренним ограждением, блокируя вид, стояла на коленях женщина-парамедик.

– Что случилось? – театральным шепотом, словно боясь разбудить жертву, спросил Бернс.

Женщина повернулась. Лицо ее было цвета известняка, и я поняла, что раны, наверное, ужасны, поскольку смертельных случаев на долю таких специалистов выпадает по нескольку десятков в год.

– Все произошло быстро. Крови много – значит, нож прошел через сердце. – Парамедик выпрямилась и поспешила к «Скорой помощи», а мне наконец открылось тело. Мужчина лежал в широком круге крови, на голове у него был черный пластиковый пакет, а возле головы – открытка с ангелом. Тут же, на мостовой, белели разбросанные перья. Мужчина был в темных брюках и рубашке с длинными рукавами. К горлу вскинулась тошнота. Интересно, где он провел последний день жизни? Может быть, в офисе, в предвкушении уик-энда?

Тело заслонили двое в форме. Фотограф начал снимать жертву со всех возможных ракурсов, а когда ушел, Бернс опустился на корточки возле жертвы. Со стороны улицы долетели голоса – прибыла пресса, и журналисты требовали информации. Разбираться с ними поспешил Тейлор.

– Чертовы стервятники! Только и дел, что за «Скорыми» гоняться, – проворчал Дон. – Он, похоже, смеется над нами.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– Оставил визитную карточку еще большего, чем тогда, размера – чтобы мы уж точно не пропустили.

Инспектор натянул перчатки и поднял карточку. Она действительно была больше той, которую нашли в кармане Лео Грешэма, а прекрасный лик ангела перечеркивали, как будто разрезая на доли, толстые линии. Я присмотрелась к телу жертвы. Рана находилась в середине живота: неровный разрез длиной шесть, а то и больше дюймов. Я зажала рот тыльной стороной ладони.

– Ты как, Элис? – забеспокоился Дон.

– Бывало и лучше.

– Тебе не обязательно здесь находиться. Я скажу, чтобы кто-нибудь отвез тебя домой.

Я покачала головой. Побывать самой на месте преступления всегда лучше, чем работать потом с фотографиями. Иногда с момента убийства проходит не больше часа, улики еще свежи, и ты едва ли не дышишь одним с убийцей воздухом и даже можешь вдохнуть то, что не даст ни одна фотография. Здесь я обратила внимание на элемент инсценировки: убийца попытался положить руки жертвы вдоль тела, чтобы все выглядело так, будто погибший не сопротивлялся.

Через несколько минут прибыла судмедэксперт, плотная, средних лет женщина, бодрая и энергичная, твердо настроенная не принимать близко к сердцу сопутствующие работе ужасы. Чтобы не мешать, мы с Бернсом вышли за ограждение, а когда вернулись к телу, эксперт снимала с головы жертвы пакет. Рядом стоял фотограф. Женщина стягивала пакет осторожно и медленно, словно не хотела причинять мертвецу боль. Я заставила себя не отводить глаза. Все лицо убитого было изрезано в клочья. Щеку рассекли с такой жестокостью, что в дыре под ухом виднелись зубы. Полоска кожи свисала почти до ключицы, а глубокие порезы на лбу открывали белую кость. Горячая волна тошноты ударила мне в горло. Я метнулась за оградительную ленту, сделала несколько шагов за мусорный контейнер, и меня вырвало. Когда я, еще не оправившись от шока, неверной походкой вернулась к месту преступления, Бернсу, по крайней мере, хватило такта воздержаться от комментариев.

Можно было бы поискать такси, но я так устала, что не нашла сил отказать Тейлору, когда он предложил подбросить меня до дому. Ноги сделались ватными. Трупы всегда действовали на меня не лучшим образом, выделяя среди однокурсников в медицинском колледже. Тем нравилось проводить вскрытие, и они довольно мурлыкали себе под нос, разрезая человеческие кожу и кости с такой легкостью, словно это индейка. Хотя обстоятельства и не располагали, Стив Тейлор решил проявить галантность и широким жестом распахнул передо мной пассажирскую дверцу. Мы уже отъезжали, когда зазвонил телефон, и он, остановившись, вышел на тротуар. Разговор затянулся – сержанту пришлось убеждать кого-то, что он скоро будет дома.

– Третий раз за вечер, – проворчал Тейлор, снова забираясь в машину. – Не выпускает из виду. – Мы проехали ярдов сто, и он искоса взглянул на меня. – А ты? Тебя дома кто-то ждет?

– Только брат.

Занятая в тот момент другими мыслями, я не подумала, что ответ стоит подредактировать, и только позже поняла свою ошибку – надо было изобрести бойфренда. Стив многозначительно улыбнулся и до конца поездки говорил только о себе: расписывал свои спортивные подвиги, объяснял, какие призы получил за успехи в дзюдо, футболе и дайвинге. Послушать его, так получалось, что он выиграл все, что только можно. То же и с женщинами – он мог позволить себе быть разборчивым. И лишь карьера приносила ему разочарования.

– Меня обошли уже в третий раз, – пожаловался сержант. – Обещали твердо, но тут Бернса выперли из Саутварка, и мне опять не повезло. Что-то невероятное. Парень некомпетентен – нате его вам.

Я не стала поправлять Тейлора – он все равно бы не услышал. Лицо его выражало глубокую обиду и горечь, и мне казалось странным, что человек может быть настолько одержим собой, когда неподалеку лежит на земле другой человек, безжалостно убитый и изуродованный. Почему его так волнует несостоявшееся продвижение по службе? Дело определенно не только в деньгах. За всем этим хвастовством скрывалось микроскопическое эго. Может, предложить ему пройти курс когнитивно-поведенческой терапии?

К дому мы подъехали лишь в начале третьего.

– Не хочешь продолжить? Ты могла бы угостить меня кофе. – Стив уже положил руку на спинку моего сиденья.

– Нет, спасибо. – Мне хотелось напомнить, что дома, нетерпеливо поглядывая на часы, его ждет подружка.

Полицейский посмотрел на меня осуждающе и с некоторым даже сочувствием, как будто я сама не понимала, от чего отказывалась.

Дома мое отражение в зеркале только подтвердило, сколь низки стандарты, установленные Тейлором для себя. Волосы у меня растрепались, тушь растеклась по щекам. Я умылась с мылом и отправилась в спальню, но впечатления от увиденного были еще слишком свежи. Я старалась не думать о теле на Гаттер-лейн, брошенном между мусорными контейнерами, как приманка для крыс. Не давали покоя и ангелы: может, убийца – атеист, уверенный, что никакого воздаяния за эти убийства не будет? Уже засыпая, я увидела лицо моего нового знакомого: блеклые, с золотыми крапинками глаза Эндрю Пирнана следили за мной с неотступным вниманием хищной птицы.

Прошлое мстило кошмарами. Стоило закрыть глаза, как я видела тех девушек, лежащих на земле, худеньких, израненных. Я чувствовала под ладонями их влажную кожу, холодную мягкость волос… Проснувшись в какой-то момент с больной челюстью, словно всю ночь хватала ртом воздух, я поняла, что не могу больше оставаться в квартире, что надо выйти на пробежку. Бег – мое единственное пристрастие, без него мне просто нельзя; все мое фамильное древо усыпано влечениями: Уилл нуждался в стимуляторах, отец страдал от алкоголизма, а матери обязательно требовалось все контролировать. Может, я еще легко отделалась, ведь бег менее вреден, чем джин, сигареты или героин. А еще это прекрасное противоядие от мыслей. В ситуации обострения внутреннего конфликта я надеваю кроссовки – волнения и тревоги выходят сами через подошвы и с потом. Конечно, бежать, когда у тебя повреждение мягких тканей, идея немного безумная, но ничего другого не оставалось. Каждый шаг отдавался болью в груди, но сдаваться я не намеревалась.

Я пересекла реку по почти пустому Тауэрскому мосту. Было уже жарко, и воздух будто горел, а во рту оставался едкий привкус бензина и дыма. У входа в доки Сент-Кэтрин швартовались с полдюжины моторных катеров, и канаты натянулись так, что, казалось, вот-вот лопнут. Внушительные особняки из бурого песчаника занимались своими делами, отгородившись от мира ставнями – ничего не вижу. Добежав до Корнхилла, я увидела протянутую поперек дороги оградительную ленту и кучку припарковавшихся поодаль полицейских фургонов. Должно быть, Бернс бросил все силы на прочесывание прилегающего к Гаттер-лейн квартала с надеждой найти улики. Я повернула на Лиденхолл-стрит и, пробегая по Лондонскому мосту, стала то и дело встречать толпы покупателей, тянувшихся к местному рынку. Некоторые готовы прикинуться бедняками ради пакета авокадо.

В прихожей на столике уже звонил мобильный.

– Ты ведь придешь, да? – с тревогой спросила Лола, испугавшись почему-то, что я ее бросила.

Только Лола могла вытащить меня в жару из дома и заставить тащиться через весь город, чтобы повосхищаться ее профессиональными талантами с последующим ланчем в кафе. Приняв душ, я надела самое легкое из летних платьев и балетки. Времени на дорогу ушло больше, чем ожидалось, из-за какой-то поломки на Паддингтоне, но служба безопасности лондонской подземки после смерти Лео Грешэма взялась за дело серьезно. На каждой платформе висели теперь постеры, призывавшие не заходить за желтую линию и докладывать о подозрительном поведении пассажиров. Люди жались к стенам, выглядывая в толпе потенциальных убийц. В глаза бросился заголовок «Индепендент»: «ЕЩЕ ОДНО УБИЙСТВО В СИТИ». Кому-то из побывавших на месте преступления журналистов удалось раздобыть подробности трагедии на Гаттер-лейн: жертву звали Джейми Уилкокс, двадцать пять лет, женат, с ребенком. Значился трейдером-консультантом в банке «Энджел», так что связь с Лео Грешэмом лежала на поверхности. Оба работали в одном здании и могли знать друг друга, по крайней мере, в лицо. Газета публиковала фотографию Уилкокса в день вручения диплома: круглое, сияющее от гордости лицо. Таким же был мой брат, когда получил свою первую работу в Сити. И кто мог поверить, что, убивая этого молодого человека, он становится на сторону ангелов? А может быть, все проще, и, по мнению убийцы, в его сражении имущие будут разбиты неимущими. Может быть, он, как своего рода вывернутый наизнанку Деннис Нильсен[79], наказывает успешных и честолюбивых за их богатство.

Я сунула газету в сумку.

В итоге я добралась до театра с серьезным опозданием. В фойе собралась толпа актеров, во весь голос кричавших друг на друга. Я еще раз убедилась, что драматическая студия – совершенно не мое. Актеры – замечательные друзья, но я бы не вынесла постоянного пребывания в компании столь ярких, харизматичных личностей. Лола была в репетиционном зале, помогала сидевшей в инвалидном кресле девушке переворачивать страницы сценария. Выглядела она, как всегда, роскошно, и убранные назад рыжие волосы открывали еще больший простор для широкой, заразительной улыбки. Десятка два актеров весело играли, поддразнивая друг друга и перемежая общение упражнениями. Два парня танцевали в своих креслах, и получалось у них так ловко, так изящно, как будто коляски стали продолжением их тел. Было шумно и весело.

Вдруг я почувствовала на себе чей-то взгляд.

Неужели?..

Да, это был Эндрю Пирнан, и он шел ко мне с тем же, что и накануне, немного удивленным выражением. Смокинг уступил место джинсам и темно-зеленой рубашке.

– Вы за мной следите? – спросила я.

– Конечно. Вы сказали, что будете здесь, вот я и сижу в засаде с самого утра. Но вообще-то – хотите верьте, хотите нет, – я прихожу сюда довольно часто.

– Меня затащила в театр подруга. – Я указала на Лолу, окруженную группкой детишек, старательно показывавших друг дружке язык.

– Мы знакомы. Ей, должно быть, трудно отказать. – Пирнан по-прежнему не спускал с меня глаз, и я даже пожалела, что не надела вчерашние туфельки. Он был такой высокий, что мне приходилось задирать голову, чтобы разговаривать. – Как насчет ланча? Или, может быть, у вас нет времени? Мы могли бы обойтись кофе.

Я покачала головой:

– Нет, меня вполне устроит ланч.

Потом я бросила извиняющийся взгляд на Лолу – мол, планы меняются, – но она лишь одобрительно закивала и подняла большой палец. Очевидно, подвижки в моей личной жизни значили для нее больше, чем возможность съесть сэндвич в моей компании.

Пирнан отыскал в баре свободный столик с видом на растянувшиеся вдоль противоположного берега викторианские склады.

– И что связывает вас с этим местом? – спросила я.

– Собираю для них средства. – Эндрю рассмеялся, заметив мою реакцию. – Что вас так удивило?

– Вы же называли себя вором.

– Так и есть. – Мой собеседник усмехнулся, отчего на скулах у него натянулась кожа. – Я работаю на «Ассоциацию благотворительности». Обычно мы обходимся без оружия.

Он любезно заговорил с подошедшей принять заказ официанткой, и мое представление о нем снова изменилось. Пирнан легко, в считаные секунды превращался из школьного клоуна в английского джентльмена и обратно. Меня восхищал его аристократический акцент. Я все ждала, когда же он допустит оглушение хоть одной согласной, но так и не дождалась. В нем было что-то от диктора сороковых, монотонно сообщающего о победах и поражениях. Официантка ушла, и Эндрю снова повернулся ко мне.

– Здесь работают с такими, как моя сестра. Собственно, поэтому я и включился.

– А что с вашей сестрой?

– У Элеоноры синдром Аспергера[80]. Ей почти тридцать, но она лишь недавно переехала в отдельную квартиру.

– С моим братом примерно то же самое. – Слова сорвались у меня с губ сами собой, прежде чем я успела остановиться. Обычно я не затрагивала эту тему, но откровение Пирнана застало меня врасплох. Я и сама не заметила, как заговорила о биполярном расстройстве Уилла, и даже рассказала о его травмах, о том, как ему пришлось учиться заново ходить.

– Ужасно, – посочувствовал Эндрю. – Какая-то черная полоса.

С минуту мы сидели молча, глядя на борющуюся с течением баржу, медленно вползающую под Хаммерсмитский мост. Воспользовавшись паузой, я присмотрелась к своему собеседнику. Рубашка с широким, старомодным воротником… прическа с падающей на глаза мальчишеской челкой, как будто он на протяжении десятилетий пользовался услугами одного и того же парикмахера. Пирнан рассказал о своей сестре. Она никогда не была в Париже, и он планировал поездку туда через несколько недель – к ее дню рождения. Говоря об отеле, о предполагаемой прогулке по Монмартру, он заметно оживился. Казалось, ему приятно говорить о других, но не о себе.

– А вы, значит, судебный психолог? – спросил он в какой-то момент.

Я неохотно кивнула:

– Да, у меня соответствующая лицензия, но я все же предпочитаю помогать людям, пока они еще живы.

– Какое-то нездоровое увлечение, нет? – усмехнулся Пирнан. – Отправлять за решетку всех этих чокнутых мерзавцев…

– Иногда приходится отстраняться от всего человечества.

– С удовольствием бы вас послушал. Я и сам хотел изучать психологию, но в итоге занялся финансами. Возможно, допустил большую ошибку.

Он спокойно смотрел на меня своими золотисто-карими глазами, и в какой-то момент я почувствовала, как где-то в глубине, внизу, будто резко ослабла туго натянутая струна.

– Мне пора. Нужно идти. Приятно было встретиться. – Я торопливо поднялась и, не дожидаясь ответа, бросилась к выходу.

Возвращение домой походило на спуск по кругам ада. Вентиляции никакой, ни ветерка, ни дуновения, и вдобавок настойчиво лезущие в голову мысли об Эндрю Пирнане. Сбежала я, конечно, не от него, а из-за того, что он начал мне нравиться. Зачем обманывать человека, водить его за нос, если предложить все равно нечего? Да, я оправилась и почти вернулась к нормальному состоянию, но, как говорится, стрелка стояла на нуле. Поезд зарывался все глубже под город, проходил, покачиваясь, станции – Эджвер-роуд, Бейкер-стрит, Кингс-Кросс – вдыхал и выдыхал пассажиров на каждой остановке. Напротив меня сидела напоминавшая экзотический цветок женщина. Яркое узорчатое платье чем дальше, тем больше увядало от жары, и макияж стекал по ее лицу. Выйдя из вагона, я с облегчением перевела дух. В кармане завибрировал сотовый – Лоле не терпелось посплетничать, узнать последние новости. Я не стала отвечать, мечтая о тихой сиесте, но у входа стояла знакомая машина, и убегать было уже поздно.

Мать сидела в кухне, держа на коленях аккуратно сложенный жакет и с выражением ужаса на лице. Очевидно, она воспользовалась своим ключом и последние полчаса только и делала, что взирала на кучку грязного белья, терпеливо ждущего, когда его загрузят в стиральную машину. У нас типичный случай тотального недопонимания. Мы действительно старались встречаться чаще, но каждый раз ухитрялись разойтись во мнениях. Поцеловав ее, я вдохнула привычный запах кофе, духов и злости.

– Не знала, что ты собираешься приехать.

– Конечно, знала, дорогая. Я оставила четыре сообщения.

– Надо было позвонить на мобильный.

Я послала мысленное проклятие по адресу Уилла. Наверняка это он стер сообщения и то ли позабыл, то ли не удосужился сказать мне. Я скользнула взглядом по маминому наряду: свежее голубое платье, на шее – жемчужное ожерелье. Как ей это удается – проехать из Блэкхита в сорокаградусную жару, и чтобы ни один волосок не растрепался?

– Уилла сегодня не видела. Ты ему звонила? – спросила я.

– Ты же знаешь, он на мои звонки не отвечает.

Я подсела к матери и попробовала провернуть трюк с улыбкой.

– Мы могли бы сходить куда-нибудь вдвоем. Если ты, конечно, не против.

– Разве тебе не нужно освежиться?

– Сегодня выходной. Могу позволить себе небольшую неряшливость.

Гостья вздохнула и посмотрела в окно.

– Он так и не избавился от этой жуткой машины.

– Думаю, ему страшно с ней расстаться.

– Почему? – В мамином голосе прорезалась нотка раздражения.

– Уилл спит в ней иногда, когда неважно себя чувствует.

– Ты не должна позволять ему этого, Элис. – Ее серые глаза потемнели.

– Мама, Уиллу тридцать шесть лет. Я не могу ему указывать.

Мы вышли. Прогулка вдоль реки подействовала на мать благотворно. Она смягчилась и даже рассказала, что собирается на Крит с подругой из библиотеки. Послушать ее, так весь отпуск грозил обернуться бесконечным хождением по минойским руинам, но ее такой вариант вполне устраивал. Мою маму трудно представить лежащей под солнцем в шезлонге и слушающей баюкающий шум моря. Потом она переключилась на волонтерскую работу – отвечать раз в неделю на звонки в центре помощи бездомным. Может быть, такая деятельность позволяла ей не чувствовать себя виноватой? Уилл жил в машине восемь лет, но она никогда не предлагала ему занять свободную комнату.

– В понедельник была на могиле твоего отца, – сказала она.

– Неужели? – Вот так новость! Я даже не смогла подобрать подходящий ответ. Последний раз мама вспоминала его с полгода назад.

– Розовый куст, что я там посадила, прижился хорошо. Скоро уже делать подрезку.

Я кивнула. Отец нисколько не интересовался садом и лишь изредка, не выдержав маминых приставаний, соглашался постричь лужайку. Обычно же он предпочитал напиваться в гараже. Мне показалось, что мать хочет объяснить что-то, но мы подошли к Музею дизайна прежде, чем это желание вылилось в слова. Мы купили билеты и ступили в мир фантазий. Выставка называлась «Детские игры». Сотни кукол Барби застыли в резервуаре, заполненном прозрачной смолой. Некоторые, подняв руки, отчаянно пытались выплыть на поверхность.

– Какая нелепость! – фыркнула мама. – Интересно, что бы это все значило?

Я на секунду задумалась.

– Может быть, невозможность изменить детские воспоминания? Они застывают навеки.

Мать нахмурилась. Переходя от одного экспоната к другому, она лишь мельком взглянула на построенный из деталей и подвешенный к потолку огромный город. Я хотела угостить маму чаем со льдом, но ее настроение после музея снова испортилось. Тем не менее на обратном пути она все же нашла кое-что достойное своего восхищения. Это были свисавшие с фонарей цветочные корзины с лобелией[81] и геранью.

– Роскошно, – пробормотала мать и впервые за день расщедрилась на улыбку.

Уилла мы дома снова не застали. Мама поправила волосы у зеркала в прихожей и собралась уходить. Поцеловав воздух в дюйме от моей щеки, она отступила на шаг и внимательно посмотрела на меня.

– Ты нехорошо выглядишь, дорогая? Плохо спишь?

Я стиснула зубы и едва не послала ее куда подальше.

– Все в порядке, мама. Правда.

Подойдя к окну кухни, я смотрела, как она идет к машине. Походка, как всегда, легкая, словно у балерины. Какие там шестьдесят лет – сорок, не больше! И абсолютная беззаботность.

В понедельник утром, когда я пришла в участок, Бернс уже вовсю трудился. Его новый кабинет уменьшился по сравнению со старым, в Саутварке, примерно вдвое, словно указывая на понижение его профессионального статуса. Инспектор торопливо писал что-то в рабочем блокноте. Бразертон определенно дышала ему в затылок, требуя предоставления отчетов о ходе следствия. Оторвавшись от бумаг, он пристально посмотрел на меня:

– У тебя все в порядке?

– Конечно. А что?

– Надо было отвезти тебя домой. Такие зрелища не для женщин.

Я поняла, что Дон, наверное, винит себя за то, что подверг меня тяжелому испытанию, допустив на место преступления с еще одним трупом. Когда я вышла из больницы, все знакомые окружили меня заботой и вниманием и оберегали от любых возможных неприятностей. Друзья разговаривали шепотом и в кино водили не на триллеры, а только на романтические мелодрамы. Весь мир словно вознамерился упаковать меня в папиросную бумагу.

– Это же на пользу дела, Дон. – Я улыбнулась ему. – Мне бы встретиться с кем-нибудь, кто смог бы поподробнее рассказать о карточках, которые он оставляет.

– Тебе нужен эксперт по ангелам? Не думаю, что таковых очень уж много, но посмотрю, что можно сделать.

Я достала из сумки папку.

– Здесь мой отчет.

– Позову Стива. А ты пройдись по основным пунктам.

Я округлила глаза:

– Ну, если так надо.

Бернс подавил улыбку и вышел. Тейлор, появившись, взглянул на меня обиженно, как ребенок, разочарованный полученными на день рождения подарками. Может быть, его задевало, что новый босс оказался прав и смерть Грешэма – первая в серии, а может, он еще дулся на меня за отказ. Пока я излагала основные пункты доклада, Стив многозначительно посматривал на часы.

– Способ совершения преступления не изменился, – пробормотала я. – Он убивает и оставляет ту же подпись, но на этот раз никакой спонтанности нет. Все спланировано заранее, детали тщательно продуманы. Неслучаен и выбор места преступления – Гаттер-лейн[82]. Ангел просто не может пасть ниже. Если убийца жестоко уродует лица жертв, это обычно означает, что он знает их лично. И еще… Он накрыл раны пластиковым пакетом. Возможно, устыдился и не мог смотреть на содеянное. Думаю, он либо тесно связан с банком «Энджел», либо работает там. Моральный статус банка – его больное место, своего рода навязчивая идея.

– Возможно, у него есть на то веские причины. – Бернс посмотрел на меня поверх очков. – Их юристы держат оборону – нам не дают доступа к банковским документам. Кто знает, какие сделки они проворачивают…

Я отвернулась к окну и постаралась сосредоточиться.

– Скорее всего, мы имеем дело с психопатом типа А, очень умным, имеющим обыкновение прогуливаться по Национальной галерее и читать Библию. Следы, которые он оставляет, – это образцы высокого искусства. Ему нужно, чтобы мы знали, он – человек образованный и культурный. Убийце удалось ночью завлечь жертву в темный переулок, и это подтверждает предположение о том, что Уилкокс знал его.

Тейлор картинно зевнул, словно не услышал ничего нового. Я передала ему копию отчета, и он вышел, даже не попрощавшись.

– Извини. – Бернс смущенно посмотрел на меня. – Наверное, он не выспался.

– С манерами у него тоже проблемы.

Интересно, как подружка Стива справляется с таким самомнением? Дон собрался уходить и, поднявшись из-за стола, похлопал себя по карманам пиджака.

– И где ж это мой телефон? – пробормотал он.

Оглядевшись, я заметила его мобильник на стопке формуляров и протянула его инспектору.

– И много ты в последнее время потерял?

– Больше, чем могу себе позволить.

Я имела в виду его борьбу с лишним весом, но шутка не удалась, похоже задев за живое. Бернс снова хлопнулся на стул, а когда заговорил, его голос напоминал шипение воздуха, выходящего из пробитой камеры.

– Со мной такое давно, несколько лет. Постоянно что-то теряю. Кардиолог сказал: «Сбросьте вес и перестаньте курить, а иначе и до пятидесяти не дотянете», и теперь я чувствую себя так, словно живу в чужом теле. Потом все те неприятности на работе, и Джулия ушла. Не выдержала. – Инспектор запнулся и шумно перевел дыхание. – Дом достался ей, и детишек я, если повезет, вижу дважды в неделю. Уже несколько недель не могу толком выспаться.

Я даже не нашлась что сказать. Никогда раньше Бернс не говорил о себе. Теперь он сидел, опустив голову, и вроде бы пытался взять себя в руки. Выпрямиться его заставило лишь чувство мужского достоинства. Он сердито протер очки и, водрузив их на переносицу, пробормотал:

– Извини. Там, где я вырос, мальчикам не положено распространяться о своих чувствах. – По-прежнему избегая встречаться со мной взглядом, он сунул в папку какие-то бумажки.

– Дон, лучше выговориться, чем держать все в себе.

– Чепуха. – Инспектор кисло улыбнулся. – Самый надежный способ хранения – в сейфе, под замком.

– Вот почему мужчины в Шотландии умирают молодыми.

Бернс обещал взять меня на встречу с партнерами Грешэма по бизнесу. Сотрудники банка «Энджел» будто воды в рот набрали, и мне не терпелось познакомиться с кем-то, кто был готов говорить. До сих пор инспектор держал слово и выполнял все мои просьбы. Может быть, он ценил мою компанию еще и потому, что не чувствовал поддержки коллег. Так или иначе, Бернс обращался со мной как с почетным копом. Меня такое положение дел вполне устраивало, во-первых, потому, что нужно было получше изучить мир, в котором жили обе жертвы, а во-вторых, потому, что меня беспокоил сам Дон. Лишь сев за руль и выехав с парковки, Бернс заметно расслабился и заговорил спокойнее:

– Я тут повидался с вдовой этого парня с Гаттер-лейн. Ей сейчас не позавидуешь. В банке «Энджел» Уилкокс проработал лишь несколько месяцев – и вот теперь она застряла в высотке на Коммершл-роуд с годовалым ребенком, долгом в двадцать штук и видом на железную дорогу.

– Чем Уилкокс занимался вечером в пятницу? – спросила я.

Бернс снова озабоченно нахмурился:

– После работы отправился в ресторан «Каунтинг хаус». Народу в тот вечер там было много, и с кем он пришел, никто не заметил. Судмедэксперт говорит, что следов сопротивления на теле не обнаружено, но, конечно, нужно подождать вскрытия.

– По Грешэму новости есть?

– Пришли результаты ультрафиолетового тестирования пиджака. Есть след слюны на спине, но проверка по базе данных ДНК совпадений не обнаружила.

Я на секунду повернулась к инспектору:

– Тейлор говорил что-то о помощнике Грешэма.

– О Стивене Рейнере? Насчет этого можешь не беспокоиться. Тейлор, когда думает, что нашел что-то, напоминает собаку с костью – вцепится и не отпускает. Пока никаких свидетельств его причастности у нас нет.

– У него есть алиби?

Бернс покачал головой:

– Утверждает, что в обоих случаях был дома, один. Да, живет парень действительно один, но он совершенно чист. Единственное, что есть, это давнее предупреждение – по молодости стукнул кого-то в баре. С тех пор Рейнер достиг немалого – получил степень магистра по финансам, сделал неплохую карьеру. Не совсем тот материал, из которого получаются серийные убийцы, да?

Насчет последнего можно было бы поспорить, но мрачный вид Дона не располагал к разговору. Машина свернула на запад, и минут через двадцать мы уже проезжали через квартал с золотыми почтовыми индексами.

– А что, банкиры все в Мейфэре живут? – спросила я.

– Похоже на то. Счастливчики. Николь Морган – по связям с общественностью в банке «Энджел».

Имя показалось мне знакомым. Кем бы ни была эта Морган, средства у нее водились. Дом находился в минуте ходьбы от дизайнерских магазинов на Бонд-стрит, защищенный от лишнего внимания стеной высоких пихт. За автоматическими воротами мелькнула бирюзовая гладь воды. Воздух застыл в душной неподвижности, и я бы с удовольствием разделась и окунулась в бассейн. Дом выглядел настоящей мечтой риелтора – стройный ряд белых подъемных окон и розовое пятно фуксии у передней двери.

Кто такая Николь Морган, я вспомнила, когда она появилась. У нее было небольшое утреннее шоу на телевидении, во время которого она давала женщинам полезные советы, суть которых вкратце сводилась к тому, что вполне возможно готовить к завтраку кексы, выстраивать большую карьеру и еще находить время, чтобы сделать маникюр. Волосы ее спускались на плечи безупречными каштановыми волнами, а прелестное летнее платье в стиле пятидесятых облегало роскошную фигуру. Бернса она встретила улыбкой, но при этом ее взгляд остался цепким и внимательным. Моя скромная персона ее не привлекла – миссис Морган явно не намеревалась тратить время на спутников ее гостей.

– Проходите. – Хозяйка плавной походкой пересекла холл в направлении оранжереи с оливковыми деревьями в гранитных клумбах. Дальше начинался казавшийся бескрайним сад. На лужайке под присмотром няни играли два мальчика. «Интересно, – подумала я, – часто ли они видят свою мать?» Морган нажала кнопку звонка и повернулась к нам.

– Боюсь, времени у меня не так много. Через полчаса приезжает съемочная группа.

Мужчина в черных брюках и белоснежной рубашке принес кофейник. Широкоплечий, плотный, с фигурой бодибилдера, он скорее походил на телохранителя, чем на прислугу. Лицо его оставалось безучастным, как у человека, уставшего принимать указания, и при этом не могло быть никаких сомнений относительно его чувств к хозяйке. Расставляя на столе блюдечки и чашечки, он не спускал с нее откровенного взгляда.

– Спасибо, Лиам. – Николь жеманно улыбнулась. – Но я бы хотела зеленого чаю. Пожалуйста.

Лакей ответил ей любящим взглядом и вышел.

– Лео Грешэм был вашим близким другом, не так ли, миссис Морган? – начал Бернс.

Хозяйка сделала большие глаза и недовольно надула губки:

– Это ведь конфиденциально, да? Никаких утечек в прессу?

Я смотрела на нее и не могла отвести глаза – миссис Морган откровенно кокетничала с Доном и рассчитывала на соответствующую реакцию, но инспектор не поддался.

– Конечно. Это же полицейское расследование, – холодно ответил он.

Николь как будто немного поостыла.

– Да, я знала Лео едва ли не всю жизнь. Его дом неподалеку отсюда. Он даже ухаживал за мной одно время и, получив отказ, повел себя как настоящий джентльмен. Пять лет мы вместе работали на банк «Энджел». Он был начальником отдела инвестиций, а я работала с клиентами. Не могу представить, что кто-то мог пожелать ему зла. – Руки женщины затрепетали, представляя в наилучшем виде безупречный маникюр. – В прошлом году банку пришлось расстаться кое с кем, но это ведь не причина для убийства, не так ли?

– Если только вам не нужно кормить семью, – негромко проворчал Бернс. – Знаете ли вы кого-то, кто мог затаить серьезное недовольство?

– Разве что какая-то из подружек Лео. Поклонниц у него хватало. – Морган хихикнула. – Его жена совершенно ни о чем не догадывалась. Я бы на ее месте поинтересовалась этими его деловыми поездками.

– Откуда вы знаете, что было у него на уме? – спросил Дон.

– Лео сам мне рассказывал. У него был лэптоп на работе, и он устраивал все свои дела так, что Марджори совершенно ничего о них не знала.

Лакей принес хозяйке чай.

– Я думала, Лиам, ты уже забыл обо мне, – упрекнула его Морган.

– Сейчас с прислугой трудно, – заметил Бернс, когда мужчина удалился.

– О, он у меня уже не работает. Лиам был моим личным тренером, но теперь он – мой муж.

На лице инспектора не дрогнул ни один мускул. Интересно, часто ли ему доводилось встречать мужчин, живущих в семье на положении невольника?

– Боюсь, мне пора, – с явным сожалением заметила миссис Морган. Возможно, флирт с суровым, неприветливым полицейским представлялся ей забавой куда более азартной, чем предстоящее общение со съемочной группой. – Рада, что заглянули, инспектор. Лео был таким милым… До сих пор не могу поверить.

Голос ее дрогнул, и я подумала, что искренние человеческие чувства все же взяли верх, однако ее макияж сохранился в неприкосновенности. Похоже, одной лишь смерти старого знакомого было недостаточно, чтобы выдавить из нее слезы.

По пути к машине Бернс озадаченно покачал головой:

– Бедняга, прибегать каждый раз, когда она потрясет колокольчиком… Это же настоящее рабство…

– Может, ему нравится, – возразила я. – Он – пассивный тип, она – активный. Идеальная пара. И она, несомненно, права насчет бывших служащих. Многие, должно быть, затаили глубокую обиду.

Инспектор кивнул.

– Допуска к архивным делам у нас по-прежнему нет. Если так пойдет дальше, придется обращаться за поддержкой к АБОП.

– А это еще кто такие?

– Агентство по борьбе с организованной преступностью. Эти ребята, при наличии желания и веских доказательств, могут открыть любую дверь.

Едва я закрыла дверцу, как Бернс дал по газам и сорвался с места, словно проходил тест на скорость для «Топ-Гир»[83]. От эмоционального порыва, свидетелем которого я стала в участке, не осталось и следа. Может, мне это только приснилось?

Бетт Дэвис[84] смотрела на меня так, словно я только что лишила ее последнего шанса на счастье. Одетая в роскошное ярко-красное бальное платье, она бросала оскорбления и проклятия в лицо своему жениху. Зазвонил телефон, и я, услышав знакомое хихиканье, с облегчением приглушила звук.

– Распутница! Я видела, как ты флиртовала в кафе! – воскликнула подруга.

– Мы разговаривали, Ло. Разговаривали. Взрослые постоянно этим занимаются.

– Черта с два. Когда вы снова встречаетесь?

– Я даже не дала ему номер телефона.

– С ума сошла? Он же идеально тебе подходит.

Я не ответила, потому что Лола не стала бы ничего слушать и никакое объяснение ее бы не устроило. Если бы я призналась, что да, этот человек мне понравился, но появился он чуточку слишком рано, подруга схватила бы меня за шкирку и сама отволокла к его парадной двери.

– Господи! – простонала она. – Ты умрешь в одиночестве, окруженная кошками.

Бетт Дэвис была, похоже, готова поддержать ее в этом мнении – она смотрела на меня с экрана с еще большей враждебностью. Я напомнила Лоле, что она обещала в следующий раз привести своего бойфренда. Согласилась прийти и другая моя подруга, Иветта, которую мне хотелось порасспросить о банковском мире. К тому моменту, когда подошло время прощаться, энтузиазма в голосе Лолы заметно поубавилось. Похоже, она убедилась, что никаких романтических перспектив у меня уже нет.

Досмотрев фильм, я провела остаток дня за добрыми делами и, в частности, собрала, негромко ругаясь себе под нос, разбросанную в комнате Уилла грязную одежду и посуду и унесла заполненную окурками пепельницу, опасно балансировавшую на краю подоконника. Даже не верилось, что когда-то этот самый человек заставлял гостей разуваться у порога своей квартиры в Пимлико. До увольнения он мог часами расхаживать по Бонд-стрит в поисках рубашки нужного оттенка синего. Может быть, тот прежний Уилл остался в каком-то параллельном мире, где у него завидная работа и где он водит красоток в «Аннабель»…

Я загружала стиральную машину, когда услышала, как лязгнул ключ в замке. Брат выглядел таким довольным, таким посвежевшим, что у меня недостало духа выговаривать ему за беспорядок.

– Эл, а я на рынок сходил. – Он с улыбкой поставил на стол пакет с овощами. – Приготовлю ризотто.

Мне стоило немалых усилий не выказать удивления.

– Отлично, а я пока в ванную.

Лавандовое масло постепенно проникало в поры, но расслабиться полностью не получалось – в голову по-прежнему лезли беспокойные мысли, вызванные некоторыми деталями, которые я узнала после смерти Джейми Уилкокса. Его сын был еще слишком мал, чтобы понять простую истину: папа никогда уже не придет домой. Невероятно, но Уилкокс не дожил даже до двадцати шести лет. Я села, глядя, как вода уходит, кружась, в сливное отверстие. Хорошо хотя бы уж то, что брат вроде бы пошел на поправку. Несколько дней назад он едва сползал с дивана, а теперь стал выходить и даже нашел себе занятие.

Я вышла из ванны и вытерлась насухо.

Уилл вовсю трудился в кухне. Смотреть, как брат готовит – впервые за несколько месяцев, – было каким-то чудом, но при этом он так топал по линолеуму, что дрожал весь стол.

Я еще не успела распробовать ризотто, как Уилл бросил первую бомбу.

– Я скоро уезжаю. – Его блеклые глаза блеснули. – Сначала поеду в Брайтон, а потом дальше.

– Дальше? Куда? – удивилась я.

– Пока не знаю. Облака показали, что мне пора в путь. Стоило только встретить нужных людей. – Лицо у брата было открытым, как у ребенка, уверенного в том, его судьба начертана в небесах.

– Кто они, Уилл? Эти друзья? Ты давно их знаешь?

– Месяц или около того. Они из моей группы «Анонимных наркоманов».

– Не очень-то долго. Ты ведь не будешь торопиться, правда?

Улыбка на его лице погасла, как перегоревшая лампочка.

– Так и знал, что ты это скажешь. Почему вы все не хотите, чтобы я немного развлекся?

– Я не против, но вовсе не обязательно сжигать за собой мосты.

– Чушь. – Теперь в лице брата проступило что-то порочное. – Есть мосты, которые нужно жечь.

– Ладно, – спокойно сказала я. – Я всего лишь предлагаю не торопиться.

– Хватит меня контролировать. – Уилл повысил голос едва ли не до крика, а потом подался ко мне. – Твоя проблема в том, что ты не способна быть счастливой. Ты не распознаешь счастье, даже если оно пройдет рядом.

Потянувшись за тростью, брат смахнул со стола стакан с водой, и за звуком разбитого стекла раздался резкий стук с силой закрытой двери. Может быть, мне следовало побежать за ним, но злость сковала ноги. Год за годом я ухаживала за этим человеком, вытягивая его после очередного кризиса, – и вот теперь такая благодарность. Наверное, в такие вот моменты люди и совершают жестокие преступления – глаза им как будто застилает туман. Главное – дождаться, когда пелена спадет. Не зарезать никого и не застрелить. Ожидание дало мне возможность присмотреться к самой себе. Откуда эта внезапная вспышка злости? Как я буду помогать кому-то, если сама не в состоянии контролировать свои эмоции? Месяцы беспокойства из-за Уилла и преждевременный, до полного выздоровления, выход на работу в конце концов сказались. Я чувствовала себя автоматом, не способным на элементарное сочувствие. После больницы я не пролила ни единой слезинки, но в нескольких случаях, когда эмоции все же прорвались, не сумела сдержать их. Я сделала глубокий вдох и постаралась взять себя в руки и не поддаваться панике.

Вечернее солнце еще сияло, но стены квартиры как будто надвинулись на меня со всех сторон. Я схватила велосипед и, еще не имея четкого плана, стащила его вниз. Заряд нервной энергии был таким, что его хватило бы домчаться до Дувра и вернуться – без остановки.

Я взяла курс на запад, в сторону Сити. Квадратная миля – идеальное место для вечерних и ночных поездок на велосипеде, потому что Сити в это время – город-призрак. Каждый день сюда приходят на работу триста тысяч человек, но почти никто не живет здесь постоянно. Улицы с банками и страховыми конторами замирают на ночь, до утреннего часа пик, когда жизнь снова запульсирует в них, как кровь в жилах. Банк Англии походил на крепость, охраняемую огромными колоннами – люди в серых костюмах, должно быть, проводили там уик-энды, обсуждая состояние экономики. Каждая улица рекламировала свой товар: Милк-лейн, Роуп-стрит, Клоак-лейн… Четыреста лет назад горожане точно знали, где именно купить то, что надо, и дорога через весь город занимала минут пятнадцать. Теперь, когда он поглотил столько городков и деревень, такое путешествие потребовало бы нескольких дней.

Я повернула на Принс-стрит, а потом на Энджел-клоуз и выехала на пустынную площадь с освещенным банком, выступающим из темноты подобно бледному призраку. Вход в здание стерегли два больших, в человеческий рост, ангела. Приставив велосипед к стене, я подошла ближе, чтобы рассмотреть их получше. Бесстрастные каменные лица, черты, смягченные десятилетиями дождей. Их как будто перенесли сюда из какого-то монастырского сада. Они сохранились, как реликвии времени более щедрого и благожелательного, когда строительные компании видели главную цель в помощи вкладчикам, а не в выплате дивидендов акционерам. Грешэм, должно быть, проходил между ангелами тысячу раз, но так и не испросил благословения, а вот на Уилкокса фасад банка «Энджел» вполне мог произвести сильное впечатление. Такого рода заведения могут быть чистыми снаружи, но опыт Уилла убедил меня в том, что банковский мир испытывает серьезный дефицит человечности. Никого не интересует, что ты потерял работу, – главное, что денежки продолжают крутиться. Интересно, сколько человек заметили отсутствие Джейми Уилкокса?

Я развернула велосипед, но при мысли, что дома придется отправить в мусорное ведро слипшееся ризотто Уилла, мне стало не по себе. Злость не уходила насовсем, снова и снова напоминая о себе острыми вспышками. Но не радоваться же тому, что брат нашел новых друзей, каких-то наркоманов? Джейми Уилкокса изуродовали так, что его жене посоветовали не приходить на опознание. У него будущее отняли, а вот Уилл радовался возможности отдать свое по доброй воле. Я налегла на педали и закружила по пустынным улицам.

Доктор Пол Гиллик никак не тянул на эксперта по ангелам. Я ожидала увидеть отшельника со впавшими щеками и стрижкой под горшок, но никак не двойника Санта-Клауса – около семидесяти, с густой белой бородой и добродушной улыбкой. Его кабинет помещался в подвале Национальной галереи, где покрывавшие стену сотни ангелочков, херувимов и серафимов создавали особенную, небесную атмосферу. Я села, и все они уставились на меня своими круглыми глазками. Убежденный атеист не продержался бы здесь и тридцати секунд – сорвался бы с места и бежал с криками.

– Если можно, краткий курс по ангелам, – сказала я.

Гиллик улыбнулся.

– Что вы уже знаете?

– Боюсь, очень мало.

Пол сложил руки на впечатляющем размерами животе.

– Знаете, их перегрузили, к сожалению, социальным значением. Мы называем ангелами людей чистых, бескорыстных и неэгоистичных, но в мифологии они вовсе не столь однозначны. – Доктор Гиллик взглянул на меня так, словно боялся, что разбил какие-то мои надежды. – Существует иерархия, согласно которой ангелы подразделяются на девять чинов. Внизу – прислужники, вверху – архангелы, вроде Михаила и Гавриила. Вот тут-то и начинается проблема.

– Что за проблема?

– Согласно Библии, Бог сокрушил в сражении одного из архангелов и сбросил его с неба вместе с третью всех ангелов. Вот они-то и стали падшими.

– Вы имеете в виду Сатану?

Гиллик улыбнулся:

– Предпочитаю называть его бывшим ангелом.

– Но остальные ведь посланы творить добро, разве не так?

Мой собеседник покачал головой:

– Не всегда. Вы ведь слышали об ангелах мщения? Они могут вызывать пожары, насылать на неверных саранчу и выписывать прочие ужасные наказания. В общем, несут разорение. – Доктор Гиллик виновато улыбнулся, как будто именно он и нес ответственность за плохое поведение ангелов.

– Почему убийца может быть одержим ангелами?

Перебирая пальцами бороду, Пол устремил взгляд куда-то вдаль.

– Потому что ни один человек в схватке с ангелом победить не может. В некотором смысле их можно назвать первыми супергероями.

– Вроде Бэтмена и Супермена?

– Вот именно. Они могут летать, но могут и прикидываться обычными смертными. Они карают преступников.

Я передала доктору Гиллику оставленные на месте преступления изображения, и он впился в них взглядом.

– Ну, по крайней мере, вкус у них есть, – пробормотал он себе под нос. – «Ангела в зеленом» написал ученик Леонардо. Красота Ренессанса, лучше не бывает, не правда ли? – Доктор переключил внимание на вторую картинку и нахмурился. – А вот здесь у нас совсем другой стиль. Лик ангела крупным планом с картины Гверчино[85], написанной столетием с лишним позже.

Он показал мне иллюстрацию в лежащей на столе книге. На картине два ангела смотрели на мертвого Иисуса. Один ангел, словно еще не веря в смерть Христа, разглядывал его раны. Второй был безутешен и даже закрыл лицо руками.

– Чувствуете их отчаяние, да? – Гиллик взглянул на меня.

Я еще раз посмотрела на две картины, оставленные убийцей на месте преступления. «Ангел в зеленом» – склонившийся над фиделем[86] и услаждающий музыкой бога – всем своим видом выражал покорность и подчинение. Два же ангела у тела Христа выглядели куда человечнее и походили на слуг, одетых в грубоватые одежды с закатанными рукавами и оплакивающих умершего господина. Я уже не раз пыталась проанализировать обе композиции с точки зрения того, что они говорят о типе мышления, умонастроении убийцы. Почему он выбрал такие разные образы: образ преданности, религиозного рвения – и образ скорби? Может быть, он сам был верным, но отвергнутым слугой, лишенным всего, во что верил?

Пол коротко пробежался со мной по религиозной иконографии, и я уже собиралась поблагодарить его и откланяться, когда он поднялся из кресла.

– Прежде чем вы уйдете, позвольте показать кое-что из работ Спинелло[87].

Я поднялась за ним по лестнице и, преодолев четыре пролета, остановилась как вкопанная перед картиной с батальной сценой. Сонм ангелов угрожающе наступал на толпу, размахивая кинжалами и пиками. Из-за плеч их выступали черные крылья, но больше всего меня поразило то выражение неземного спокойствия, с каким они убивали своих жертв. Казалось, эти ангелы вот-вот сорвутся с холста и забьют нас до смерти.

– Это ангелы мщения, изгоняющие с небес последователей Люцифера. – Улыбка доброго Санта-Клауса слетела с лица доктора Гиллика. – Такое увидишь – не скоро забудешь, да?

Пока мой автобус тянулся на юг, в голове с шумом носились ангелы. Безупречные, бесстрастные лики проплывали передо мной, подсказывая, почему убийца-интеллектуал мог плениться ими. Их необычность завораживала. Они были способны на самые крайние формы насилия, но могли также и проявить милосердие и нежность. Может быть, в той же роли видел себя и убийца, воздававший по справедливости каждому перешедшему дорогу грешнику, но с ангельской добротой обращавшийся с его семьей.

Мысли снова переключились на людей, как только я добралась до больницы. Одна из регистраторш с кислым видом подозвала меня к своему столику и сообщила о недостойном поведении моего пациента, который сначала потребовал встречи со мной, а когда ему сказали, что меня нет, стал возмущаться и выкрикивать оскорбления.

– Это был Даррен Кэмпбелл? – догадалась я.

– Он самый. – Регистраторша произнесла это с такой укоризной, словно я была нерадивой родительницей, позволившей своим детишкам расшалиться в общественном месте.

– Если вернется, направьте его, пожалуйста, к доктору Чадха.

Женщина поджала губы, как будто сосала леденец, кивнула и внесла соответствующую запись в свой компьютер.

Мой кабинет напоминал парилку. Я открыла окно и села за стол – проверить почту. Хари уже отправил попечителям сообщение об инциденте с Дарреном – конкретном подтверждении того, что роспуск групп по управлению гневом был ошибкой. Меня так и подмывало подняться наверх, заявиться на заседание совета и показать им мои синяки. Телефон зазвонил в самом начале ланча, когда я возилась с кондиционером. Бернс начал без предисловий, сразу перейдя к делу:

– Пришли результаты токсикологического анализа по Джейми Уилкоксу. Ему ввели лошадиную дозу рогипнола.

Итак, перед нападением убийца дал жертве смертельную дозу снотворного, которое используют для того, чтобы насиловать пришедших на свидание девушек. С его точки зрения, проявил милосердие. Не хочет, чтобы они страдали.

– И еще. Банк наконец-то передал нам лэптоп Грешэма. Похоже, думают, что теперь мы от них отстанем. – Инспектор негромко свистнул. – Пока не увидишь – не поверишь. Оргии. Кокаин. Любовницы. Ясно, почему он не хотел, что его нашла жена.

Конечно, миссис Грешэм не обрадовалась бы низвержению своего мужа с пьедестала. Может быть, хоть тогда ее железная маска соскользнула бы, как у Тэтчер в ее «ночь длинных ножей»[88]. Мне вспомнился Стивен Рейнер, который так восхищался своим шефом.

– Мне нужно навестить его помощника, – заявила я.

– Зачем? Тейлор и так не дает ему покоя. Если дальше пойдем в том же духе, нас привлекут за преследование.

– Не смеши меня, Дон. Рейнер несколько лет работал рядом с Грешэмом. Мне нужно знать, замечал ли он изменения в его психическом состоянии, умонастроении.

Бернс проворчал что-то неразборчивое, а потом сменил тему:

– Как прошла встреча с тем спецом по ангелам?

– Интересно. Они, оказывается, совсем не такие добренькие, как мне представлялось. Возможно, наш убийца считает себя крестоносцем, борцом с мировым злом.

– Замечательно, – вздохнул инспектор. – Хуже нет божьих гвардейцев.

После работы я отправилась на станцию «Лондонский мост», и, пока стояла на платформе, из головы у меня не выходил Лео Грешэм. Я закрыла глаза и представила, как он падает, как ударяется плечом о холодный рельс… Какой ужас он пережил в те несколько секунд, пока все не смыла боль. Когда я снова открыла глаза, мой поезд уже исчез в туннеле. Может ли человек в здравом рассудке считать, что проявление капли милосердия дает ему моральное право? Нет, рассуждать так способен лишь тот, кто и сам испытывает мучительную боль. Услышав приближение следующего поезда, я взяла себя в руки и вошла в вагон.

По дороге настроение у меня улучшилось. Тротуары, весь день впитывавшие тепло, теперь отдавали его, как огромная сеть городских радиаторов. По улице, весело болтая, шла группка девушек, сменивших деловую одежду на короткие, с открытой спиной платьица. Иветта ждала меня возле «Каунтинг хаус». Выглядела она точно так же, как и в день, когда бросила свою работу в отделе кадров больницы ради Сити, где ей пообещали в три раза больше. Ее чувство стиля могло бы многих покоробить: шокирующее розовое платье и тугие, как кукурузные початки, косички – это чтобы выставить напоказ высокие скулы.

Она обняла меня и поцеловала в обе щеки.

– Нам обязательно туда идти? Там же полным-полно идиотов.

Я кивнула:

– Мне по работе надо. Изучаю их поведение.

– Ну да, ты ведь никогда не сдаешься, а? – Подруга ухмыльнулась и закатила глаза.

Я бросила взгляд на экстерьер паба, хвастливо демонстрировавшего свою викторианскую породистость – ряд арочных окон и строгий гранитный фасад. Судя по толпе у бара – все в костюмах в мелкую полоску, – здесь собралось едва ли не все банковское сообщество.

– Смотри и учись, Эл, – прошептала Иветта. – Это те люди, которые и поставили страну на колени.

Оставив меня, она устремилась на поиски столика, и какое-то время ее платье было единственным ярким пятном на сером фоне. Остальное воинство составляли исключительно представители сильного пола, под тридцать, накачанные амбициями и тестостероном. Мужчина передо мной заказывал два самых сложных напитка – джин-слинг и суперсухой мартини[89], – и бармен смотрел на него с выражением человека, которому отчаянно хочется уйти домой. Стоя в очереди, я успела оглядеться и восхититься зданием. Какая досада, что такое чудесное место прибрали к рукам парни из Сити! Вечерний свет проникал в помещение через стеклянный купол, вдоль одной стены растянулись похожие на исповедальни кабинки из красного дерева. Именно здесь, должно быть, лет сто назад прятались и нашептывали секреты своим финансовым советникам должники. Иветта помахала мне из мезонина, но пробиться вверх по лестнице оказалось не так-то просто.

– Эти ребята ведут себя так, словно никогда раньше не видели черной девушки. – Она бросила взгляд на столик, за которым расположились несколько молодых бизнесменов. – Один только что предложил поехать к нему домой.

Одинаковые пастельные рубашки, шелковые галстуки, стрижка «Итон» – все как всегда, – но, по крайней мере, женщин в толпе стало больше, чем несколько лет назад. День для рынков, судя по оглушающему гулу голосов, прошел удачно. Грубоватый кокни[90] перемешивался с благородным выговором «ближних графств»[91]. Сити не спрашивал, откуда ты, – лишь бы давал прибыль. Мне пришлось напрячься, чтобы услышать, что говорит Иветта. Она рассказывала, что нашла работу получше, в каком-то транснациональном банке.

– Сама я даже фотокопии не делаю, – самодовольно заявила моя подруга.

– Скажи мне, что движет банкирами, – попросила я ее.

Она пожевала губу:

– Представь мир, где нет ничего, кроме денег. Молоко человеческой доброты высохло давным-давно, и значение имеет совсем другое: купить себе новую грудь, завести «Феррари» и ткнуть коллегу лицом в грязь. Сити портит каждого, кто здесь бывает, – мужчин, женщин, детей, включая и меня. Я спускаю деньги, как воду.

Иветта говорила это с таким отвращением, что мне стало смешно.

– То есть все клише в отношении банкиров – правда?

– Серьезно, у них калькуляторы вместо души.

– Если ты так их презираешь, то зачем работаешь на них?

– Мир не совершенен, Эл. В Гане у меня племянница в медицинской школе, и заплатить за нее больше некому. – Подруга усмехнулась, пряча проступившую на секунду усталость. – Да и с привычками уже трудно расстаться.

– Можешь разузнать кое-что для меня? Это касается банка «Энджел».

– Посмотрю, что можно сделать. Я знаю кое-кого, кто работал там раньше. – Иветта подняла руки, повернув ладони так, словно я бросала в нее что-то. – А теперь расскажи мне о новом парне Лолы. Все-все.

– Судя по всему, он совсем еще молоденький.

Приятельница прошлась взглядом по собравшимся внизу.

– Черт, как же ей повезло!

Рыжие волосы Лолы сами бросились в глаза. Стоявший рядом с ней молодой человек определенно позаимствовал лицо у греческой статуи бога – вместе с полными губами, большими голубыми глазами и рассыпавшимися по лбу блондинистыми кудрями. Они подошли к нашему столику, и я поняла, что даже улыбка этого юноши может служить рекламой высококачественной стоматологии. Интересно, как Лола относится к тому, что барменши спрашивают водительские права каждый раз, когда он покупает выпивку? Впрочем, Нил оказался вполне компанейским парнем и на подколки и шуточки не обижался. Он рассказал, что изучает музыку и сценическое мастерство в Гилдхолле, что с Лолой познакомился два месяца назад на вечеринке и, нет, разница в возрасте ни чуточки его не беспокоит.

– Да ведь никто же ничего и не сказал! – запротестовала Иветта.

Молодой человек громко расхохотался.

– Но вам ведь до смерти хотелось узнать, да? Это написано у всех на лицах!

Я уже поняла, почему Лола выбрала его, – идеал, образец совершенства. Но на меня это не действовало. Увидеть, проснувшись утром, лицо без единой морщинки – перспектива немного пугающая.

– За тобой должок, Эл, – объявила Лола, усаживаясь наконец за столик. – Я дала Эндрю Пирнану твой номер.

– Господи, Ло! – всполошилась я. – Могла хотя бы спросить.

– Она рехнулась. – Лола повернулась к Иветте. – Такой милый парень, запал на нее, а у нее только марафон на уме.

Иветта потерла ладони.

– Ну так присылай его ко мне. Я как раз просматриваю кандидатов на роль мужа номер два.

Вечер обернулся отдохновением, какого у меня не было целый год. Пропустив по нескольку стаканчиков, мы сбросили бремя лет и вскоре уже развлекали Нила неприличными рассказами друг о дружке. Заведение начало пустеть, и тут я увидела девушку-официантку, собиравшую стаканы в дальнем конце бара. Я знала, что Бернс будет рвать и метать, но устоять перед соблазном не могла.

– Понимаю, шансов немного, но все-таки… Помнишь этого парня? – спросила я эту девушку.

Она посмотрела на фотографию Джейми Уилкокса. Вокруг глаз у нее были толстые, размытые линии подводки… бесформенное черное платье… Все указывало на принятое ранее стратегическое решение: замаскироваться, скрыть привлекательность, чтобы клиенты не клеились.

– Это ведь тот, который умер, да? – В ее голосе проскакивал легкий восточноевропейский акцент.

– Верно. Он был здесь в пятницу.

Официантка тревожно оглянулась – не наблюдает ли ее босс.

– Пришел около шести, с друзьями. Потом они ушли, а он остался.

– И ты его помнишь?

Девушка покраснела.

– Он был вежливый, в отличие от других. Блондинка одна крутилась возле него, но потом тоже ушла.

– Это как-то необычно?

– Не совсем. Сюда много девушек приходит. – Она взглянула на меня. – Он ушел через несколько минут после нее. И вот что странно. Пил только пиво, да и то немного, а шатался, как пьяный.

Какой-то краснорожий тип, подвалив вразвалку, щелкнул пальцами в дюйме от лица моей собеседницы.

– Еще по одной, красотуля. И побыстрее!

Официантка напряглась, и я прекрасно ее понимала. Нескончаемую грубость посетителей не каждый вынесет. Я сказала ей спасибо и положила на поднос десятку. Она благодарно улыбнулась. Разумеется, эти хлыщи забывали про чаевые, хотя платили здесь минималку.

В полночь я загрузилась в такси и, вернувшись домой, на автопилоте поднялась по лестнице к своей квартире. Пол в спальне ходил под ногами, лампа описывала над головой неровные круги. В какой-то момент меня едва не вырвало.

– Я слишком стара для этого…

О том, чтобы уснуть, не могло быть и речи, потому что вскоре после меня вернулся и Уилл. За стеной звучал его голос, громкий и взволнованный. Похоже, с ним заявилась целая компания: я слышала четыре или пять разных голосов. Гости говорили все сразу, временами кто-то нервно смеялся… И о чем можно трепаться посреди ночи? Облачные системы[92], наркотики или «Грейт эскейп»? Меня так и подмывало встать, ворваться в комнату брата и предложить посторонним убраться. Злость шипела и пенилась в груди, будто там шел какой-то химический эксперимент. А если он снова уйдет на улицу, кто будет его кормить? И что случится, когда придет зима? Я представила, как Уилл кутается в одеяло под падающим снегом, сунула в уши пальцы и постаралась отрубиться.

Утром я чувствовала себя совершенно разбитой, если применить самое мягкое выражение. Вода в ванной грохотала, и даже просто стоять под душем было испытанием – меня точно волочили через зыбучие пески. Жара, когда я вышла, была невыносимой, и солнце, отражаясь от всех возможных поверхностей, нещадно било по глазам. Бернс оставил на автоответчике загадочное сообщение с просьбой нанести визит в одно из секретных мест Грешэма. Отказаться от столь интригующего предложения было выше моих сил, но поездка через Челси в час пик обернулась сущим кошмаром. Толпы женщин рвались в «Малбери» с такой решительностью, словно их жизнь зависела от того, удастся ли им обнаружить идеальную сумочку. Все они напоминали членов одной семьи: сияющие после дорогих косметических сеансов лица, выкрашенные в один и тот же, медовый, цвет волосы. Глядя на них, я вспомнила, что давно пропустила запланированный визит в салон.

Бернс добрался до Найтсбриджа раньше меня. Его машина уже стояла возле элегантного таунхауса на Рафаэль-стрит, а сам он проверял поступившие на телефон сообщения. Тайная знакомая Грешэма определенно преуспевала. Домик в центре модного района, в двух минутах ходьбы от Гайд-парка.

– Поздно легла? – Дон оглядел меня поверх очков.

– И не спрашивай. С кем мы встречаемся?

– Любимица Грешэма, Поппи Бекуит. Он послал ей сотню имейлов. – Инспектор криво усмехнулся. – Мне уже приходилось иметь с ней дело. Семья весьма обеспеченная, но с родителями она расплевалась. После школы ушла в загул.

Сгорая от любопытства, я последовала за Бернсом к двери. Судя по тому, как все блестело и сияло, консьержке здесь платили хорошо. Мы поднялись на верхний этаж, где нас встретила высокая худощавая женщина с длинными, почти до талии, черными волосами. У нее было тонкое симметричное лицо – из тех, что прекрасно смотрятся на фотографиях независимо от ракурса. Такую женщину можно даже повесить вверх ногами, и она будет висеть днями и отлично при этом выглядеть.

Дона хозяйка проигнорировала, но мне руку подала, как бы предлагая частичное перемирие.

– Совершенно неподходящее время. Я как раз собиралась выйти. – Голос ее был плодом уроков риторики или хорошей частной школы, подпорченным многолетним злоупотреблением сигаретами. Темно-розовое шелковое платье так и норовило соскользнуть на пол и удерживалось на месте лишь благодаря наличию тонкого пояска.

Я подошла к окну гостиной. Открывавшийся вид тянулся от Уголка ораторов до неторопливо дрейфующих по Серпантину прогулочных лодок. Когда я обернулась, Бекуит уже устроилась на красной кушетке, откуда бдительно следила за Бернсом. В какой-то момент из соседней комнаты долетел звук шагов, и ее плечи заметно дрогнули. Она была такой нервной, такой беспокойной, что я поняла: курение – лишь одна из ее нездоровых привычек. Мне даже стало жаль ее. Роскошь и богатство не избавили эту даму от страданий, и в этом смысле ее положение было ничем не лучше, чем у тех девушек, которые делают свой бизнес в пабах на Мэрилебон-роуд.

– Как жизнь, Поппи? – спросил мой спутник.

– Спасибо, великолепно, – отозвалась хозяйка. – Меня кризисы не касаются.

Я прошлась взглядом по комнате. Все здесь было на мой вкус чересчур ярко и блестяще, но стиль определенно присутствовал. Накидка из золотистого шелка на диване. Два алых коврика на белом дощатом полу. Несколько точно просчитанных китчевых штришков. Стену над камином занимала роскошная обнаженная красотка, скромно повернувшаяся к нам спиной.

– Это я, если вам интересно. – Бекуит посмотрела мне в глаза – с вызовом, словно ожидая критики.

– Восхитительно. – Я ответила ей тем же. – Как и вся квартира.

Она довольно улыбнулась, словно доказала свою правоту в каком-то фундаментальном вопросе.

– Мы здесь не для того, чтобы декором восхищаться, – напомнил Бернс, листая блокнот. – Я хочу, чтобы вы, Поппи, рассказали о вашем мертвом приятеле.

– Не надо, – тихо ответила женщина. – Лео был одним из моих любимчиков. Водил в лучшие рестораны и жутко баловал. Давал все, что может дать «папик». – Она коротко рассмеялась. – Он был щедрым со всеми.

– За эту квартиру он платил?

Бекуит вскинула брови:

– Шутите, инспектор! Квартира моя, целиком и полностью.

– Это вы шутите, Поппи. Когда мы виделись в последний раз, вы сидели за наркотики.

– Это было шесть лет назад. – Хозяйка бросила на Дона сердитый взгляд, явно не собираясь продолжать, но затем не выдержала и нарушила молчание: – Я живу теперь совсем другой жизнью, и вас это не касается.

Бернс удержался от ответной реплики, но было видно, что терпение его не бесконечно. А вот на меня Поппи произвела обратный эффект – я могла бы слушать ее целый день, этот благородный, хоть и огрубленный десятилетним загулом рокот Марианны Фейтфул[93].

Бекуит перевела взгляд на меня.

– Мои клиенты – миллионеры. Один заплатил, чтобы я прокатилась с ним по Карибам. Потом, когда вернулись, даже сделал предложение, да только я отказалась. Мне независимость дороже.

Бернс шумно вздохнул.

– Вы еще ничего не рассказали нам о Грешэме.

Поппи повернулась к инспектору:

– А я, может, не хочу.

Пол задрожал, и из соседней комнаты появился бритый наголо здоровяк. Вид у него был такой, будто Бекуит держала его на диете из анаболических стероидов, а когда он хмуро уставился на Бернса, то стал похож на ротвейлера, просидевшего несколько дней на цепи и сходящего с ума от ярости и голода. Хозяйка даже не оглянулась – она лишь подняла руку, и мужчина исчез за дверью, словно спрятался в конуру.

– Симпатичный парень. Новый бойфренд? Кто такой? – спросил инспектор.

– Мой ассистент. – Бекуит мило улыбнулась. – Знаете, Дон, я за вас беспокоюсь. Вы такой встревоженный. Миссис Бернс плохо присматривает? Кстати, у меня утро вторника свободно. Имейте в виду. Мои лучшие клиенты из городской полиции.

– Давай информацию, Поппи, – помрачнел Бернс. – Мы весь день ждать не будем.

– Лео уж точно таким грубияном не был. Я бы его романтиком назвала. На день рождения столько роз прислал, что на целую ванну хватило.

– Вы долго его знали? – спросила я.

– Два года, – ответила женщина. – Специально заглянула в книжечку, когда услышала в новостях.

Я представила, как Бекуит вычеркивает из списка клиентов имя Грешэма и задумчиво смотрит на график – бреши нужно заполнять, чтобы денежный ручеек не иссякал. Назвать ее возраст я бы затруднилась, но предположила бы, что ей за тридцать. В уголках глаз уже залегли тонкие морщинки. О чем она думает в редкие ночи одиночества? Сколько еще продержится на вершине, прежде чем ее корону украдет другая красотка?

Бернс положил фотографию на кофейный столик.

– Видела его?

– Симпатяшка. – Поппи на секунду задумалась. – Можете прислать его ко мне.

Инспектор сунул фотографию в карман:

– Слишком поздно. Убит вечером в пятницу.

– Какая жалость! – Женщина поморгала, а потом взглянула на часы: – Мне пора. Клиент ждет в Дорчестере. Не могу сказать, что трепещу от волнения – у него всегда одно и то же: стриптиз и отсосать. Никакого воображения.

Мы вышли, и Бернс сердито чертыхнулся.

– Теплых чувств ты к ней не питаешь, – заметила я.

– Дело не в этом. – Инспектор покачал головой. – Она могла бы иметь все, а выбрала вот это. – Он оглянулся и посмотрел на дом Поппи так, словно из всех вариантов этот был худшим.

В салоне машины было жарко, как в скороварке. Я понимала, что так разозлило Дона. Поппи Беркуит действительно имела все необходимое для успеха – внешность, вкус, привилегированное положение, – но выбрала образ жизни, при котором каждый день рисковала быть убитой. Возможно, ее разрушительный импульс передавался и клиентам, но я чувствовала – она слишком хорошо контролирует себя, чтобы идти по стопам Эйлин Уорнос[94] и убивать использовавших ее мужчин.

Когда мы вернулись в участок, Стив Тейлор уже был в кабинете Невидимки, причем сидел так близко к ней, словно намеревался в какой-то момент забраться начальнице на колени. Остальные члены группы вошли вслед за нами, все мрачные и недовольные. Группа как будто объединилась в своей неприязни к Бернсу и в готовности позлословить за спиной коллеги, и у меня крепло подозрение, что все это происходит с молчаливого одобрения Бразертон. Не выказывая открыто своих предпочтений, она поощряла в подчиненных дух соперничества через хорошо известное правило «разделяй и властвуй».

На столе лежали фотографии Джейми Уилкокса, и одна из них привлекла мое внимание. На этом снимке он поразительно напоминал моего брата, когда тому было немногим за двадцать: те же русые волосы, то же сложение профессионального теннисиста, та же неколебимая уверенность во взгляде. Я вспомнила лежавшую возле тела картинку с изображением плачущих в отчаянии ангелов. Может быть, Уилкокс стал всего лишь случайной жертвой в войне, объявленной убийцей, что подбирался к высшим руководителям банка?

Я подняла голову и увидела, как Тейлор передает Невидимке папку.

– Оперативный штаб работает как швейцарские часы, мэм. – Он улыбнулся ей так, будто проникся вдруг к ней теплыми чувствами.

Бернс зачитал результаты токсикологического анализа Джейми Уилкокса и упомянул, что его видели в «Каунтинг хаус» с какой-то блондинкой. О моем несанкционированном визите инспектор, к счастью, умолчал – Бразертон вряд ли одобрила бы разговор с латышкой-официанткой.

– Перед смертью Уилкокс получил внушительную дозу рогипнола, – сказал Дон. – По меньшей мере десять миллиграммов.

Стив даже рот от изумления открыл.

– Думаешь, какая-то блондинка подсунула ему «Микки Финна»[95], а потом отвела к убийце?

– Возможно. Пока что Грешэма и Уилкокса объединяет только одно – банк «Энджел», но этот факт ничего нам не дает. Их юристы задерживают доступ к документам, ссылаясь на конфиденциальность сведений, но мы получили информацию от анонимного информатора. Женщина сообщила, что в банке на протяжении нескольких лет нарушали торговое законодательство. Сегодня с ними уже работают парни из АБОП.

Пока Бернс говорил, Лоррейн Бразертон не сводила с него бесстрастных внимательных глаз. Сказать, что она встала на чью-то сторону в начатой Тейлором кампании, я бы не решилась, но на инспекторе конфликт отражался не лучшим образом.

После совещания Дон молча прошел со мной к выходу.

– Уверена, здесь что-то личное, – сказала я. – Если бы кто-то хотел подорвать репутацию банка, он не убивал бы людей, а писал бы письма в Управление по финансовым услугам. Здесь мы имеем дело с человеком, ненавидящим это учреждение настолько, что он готов запереть всех служащих внутри и спалить его дотла.

Бернс с хмурым прищуром посмотрел на солнце.

– Как думаешь, сколько еще продержится эта жара? – спросила я.

– Понятия не имею. Пришли мне как-нибудь снежку. – Инспектор безрадостно улыбнулся и кивнул на прощание.

После полудня температура в моем кабинете приблизилась к точке кипения. Один сеанс закончился досрочно, потому что пациентка потеряла сознание от теплового удара. Пришлось обращаться за помощью к медсестре – вместе мы вытащили женщину в коридор и подождали, пока она придет в себя. Я уже собиралась домой, когда в кармане загудел сотовый. Это было голосовое сообщение, которое я не получила, потому что выключала телефон. Эндрю Пирнан – его обворожительный, неторопливый голос я узнала мгновенно – приглашал меня пообедать на следующий вечер. Голос едва заметно дрожал, и я никак не могла решить, что делать. С ним было легко и приятно, но от одной мысли о свидании моя нервная система получала тревожный сигнал. Следовало бы позвонить не откладывая и отказаться, но я решила взять еще немного времени на обдумывание. И пока ответа не будет, мне оставалось только одно: лежать тихонько и делать вид, что никакого сообщения не было.

На следующее утро я позвонила Пирнану из французского кафе на Тули-стрит. Свободных столиков там почти не осталось – парочки поглощали круассаны и пили кофе-латте. Может быть, передавая плохие новости, я надеялась спрятаться за чужими спинами. Голос Эндрю, когда он снял трубку, прозвучал, как всегда, спокойно и расслабленно. Может, я ошиблась в нем? Может, он каждый вечер водит в ресторан «У Брюса» другую женщину?

– Боюсь, я сегодня занята, – сказала я ему.

– И чем же, позвольте полюбопытствовать? – Моя отговорка, похоже, только позабавила его.

– Бегом. Готовлюсь к Лондонскому марафону.

– Хорошо. – Пирнан даже нисколько не обиделся, получив отказ. – Я бы мог немного размяться.

После разговора мое чувство беспокойства и даже тревоги стало еще сильнее. Каким-то образом Эндрю удалось расстроить мой план – стереть его номер и жить дальше, как жила. «Как это случилось?» – спрашивала я себя, допивая остатки кофе. По крайней мере в одном Фрейд точно был прав: ошибки – это всего другой способ получить то, чего мы хотим. И как бы ни вытягивались нервы, я уже ждала встречи с Пирнаном.

На заднем сиденье подобравшего меня такси завалялся вчерашний номер «Метро». Заголовок на первой странице кричал: «УБИЙЦА АНГЕЛОВ ВСЕ ЕЩЕ НА СВОБОДЕ!» Меня удивило, что полиция раскрыла прессе так много информации, касавшейся обоих нападений, включая фиксацию преступника на ангелах. Может, Бернс рассчитывал на то, что кто-то, прочитав заметку, вспомнит об интересе своего приятеля или знакомого к крылатым посланникам? Единственной деталью, которой инспектор ни с кем не поделился, были белые перья на местах преступлений. Я пролистала газету до конца, но полезного нашла немного – в основном речь шла о сделавших пластику знаменитостях и о футболисте, регулярно обманывавшем свою благоверную.

Стивен жил в престижном районе неподалеку от станции Олд-стрит, где все подоконники над художественными галереями и модными магазинами украшали яркие цветы. Я посмотрела влево-вправо, рассчитывая увидеть «Мондео» Бернса, но с тротуара напротив мне уже махал рукой Тейлор. В безжалостном солнечном свете он выглядел по-другому. Морщины под глазами стали глубже, кожа отливала сухим блеском. Наверное, он каждый уик-энд лежал у себя в саду, принимая солнечные ванны. Мне приходилось делать над собой усилие, чтобы не выказывать неприязни к сержанту. Он воплощал собой тот тип мачо, встреч с образчиками которого я избегала, переходя на другую сторону улицы, с тех самых пор, как такой вот тип отправил меня в больницу.

– Вообще-то я ждала Бернса, – сказала я.

– Но тебе повезло – заполучила меня. – Приветливую улыбку Стива сменила ухмылка. – Разговаривать будешь ты – давно не терпится посмотреть тебя в деле.

Не обращая на него внимания, я поднялась по ступенькам к квартире Рейнера. Она находилась над агентством по недвижимости, так что каждое утро Стивен просыпался под треск телефонов, постоянно напоминавших, что город – это всего лишь ассортимент объектов собственности, только и ждущих, когда же их перепродадут. Агентств в этом районе было так много, что могло показаться, будто на продажу выставлена вся улица. Когда дверь наконец открылась, меня удивил внешний вид Рейнера. На работу после смерти босса он еще не выходил, но я никогда прежде не видела человека более опрятного. Идеально выглаженная рубашка – стрелки на рукавах такие, что порезаться можно, – лицо, выбритое столь гладко, что представить на нем щетину просто невозможно. И в то же время было в нем что-то отталкивающее. Черты его лица казались немного великоватыми, как будто им недоставало места на имеющейся в наличии площади: выпученные глаза, нос как широкая розовая нашлепка и растянутый тонкогубый рот. В гостиной, куда он провел нас, целую стену покрывали фотографии без рамок, пришпиленные так плотно, что некоторые наползали друг на друга. На меня смотрели десятки незнакомцев, а кроме того, целая серия пейзажей являла картину холма, розовеющего в лучах восходящего солнца.

– Это все вы снимали? – спросила я. – Потрясающие!

Хозяин дома открыл наконец рот.

– Что такое? Сначала у меня побывал плохой коп, а теперь пришел хороший, да?

– Я – психолог и только помогаю полиции в расследовании.

– Они приходили уже три раза и в покое меня не оставят. – Рейнер сердито посмотрел на Тейлора, который искал что-то в своем блокноте.

– Не хочу давить на вас, но мне нужно знать, почему полиция предупреждала вас десять лет назад, – сказала я.

Щеки Стивена вспыхнули ярким румянцем.

– Не десять, а пятнадцать, еще до того, как я пришел в «Энджел». Выпил как-то после работы, и один человек оскорбил меня.

– Что он сказал?

– Сказал, что его тошнит от геев. – Рейнер даже побагровел от ярости, и я подумала, что Тейлор, возможно, был прав, когда говорил о его склонности к насилию. – В банковском бизнесе полно оксбриджских идиотов, готовых ударить ближнего в спину. Здесь, как в футбольной команде или в армии, открытых геев нет. Хотите стать своим, расхваливайте жену и чудесных детишек. Лео был единственным, кто принимал меня таким, какой я есть. Все остальные кривятся, будто им моя физиономия противна.

Я снова посмотрела на Стивена – дрожащий от обиды рот, влажные от слез, выпученные глаза. Может быть, вот поэтому, нигде не принятый и всеми отвергнутый, он и сочинил для себя другую жизнь с преданной невестой.

– Извините, что приходится расспрашивать, но банк отказывается отвечать на наши запросы по информации, касающейся его сотрудников. Скажите, пожалуйста, Лео боялся кого-то из тех, с кем работал? – продолжила я расспросы.

– Не думаю, – не совсем уверенно ответил мой собеседник. – Кроме босса, разумеется. С ним и Лео старался не конфликтовать.

– Макс Кингсмит? – Я вспомнила стройного седоволосого мужчину, очаровывавшего публику в клубе «Альбион».

Рейнер кивнул.

– Его даже директора опасаются. Тот еще нрав. Лео был одним из немногих, кому удавалось с ним справиться.

– Вижу, вам сильно его недостает. Не считая жены, Лео ведь мало кому доверял, и вы были в числе этих избранных. Как думаете, с кем еще полиции стоит поговорить?

Лицо Стивена как будто смялось, и у меня возникло чувство, что он о чем-то умалчивает, то ли осторожничает, то ли боится объяснить. Язык тела выдавал его напряжение, а взгляд постоянно уходил в сторону. Долгие паузы между предложениями убеждали, что Рейнер пытается набраться смелости и поделиться со мной чем-то. Я снова посмотрела на развешанные по стене фотографии – некоторые снимки были сделаны в местных парках. Он старательно фиксировал едва ли не каждую деталь: цветы, статуи, спящих на скамеечках стариков, даже разбросанный по траве мусор. Но меня интересовали портреты. Едва ли не каждое лицо выражало удивление или гнев, будто фотограф снимал их исподтишка, не спросив разрешения. Вуайеризм этого человека заинтересовал меня, но как личность он был слишком пассивен для жестокости и насилия. Когда я снова посмотрела на него, он изо всех сил старался взять себя в руки.

– Есть один, с кем вам надо бы увидеться, – сказал он наконец. – Ларри Фэрфилд, вот кто знает об «Ангеле» все. Поэтому от него и избавились.

Краем глаза я заметила, что Тейлор записывает имя в свой блокнот. Ожидаемых объяснений, однако, не последовало – Рейнер был слишком расстроен, чтобы говорить о чем-то еще. Уже выходя из комнаты, я увидела лежащий на столике в прихожей «Никон» и несколько объективов. Может, Стивен уже подумывал о том, чтобы сбежать из банка и присоединиться к фотографам в «Нэшнл джиогрэфик»?

Мы вышли. Самодовольства у Тейлора заметно поуменьшилось. Похоже, на первое место в его голове временно вышла тема гомосексуальности.

– Господи, ну и чудик! Я бы такого к детишкам на пушечный выстрел не подпустил. – Он ухмыльнулся. – А вот с тобой местами поменялся бы с удовольствием. Всего и дел, задать парочку вопросов – грязную работу все равно нам делать.

Тейлор направился к своей машине, даже не предложив подвезти меня. Он со своей агрессивностью – в этом я уже не сомневалась – представлял куда большую опасность для общества, чем человек, с которым мы только что общались. Думая о Стивене Рейнере, я подошла к Лейстер-сквер. Мало найдется таких, кто после смерти босса – даже если они были очень близки – возьмет двухнедельный отпуск. Стивен старался явить миру безупречно чистый образ, но, по всем ощущениям, мог сорваться в любой момент. Трудно представить, что гей в двадцать первом веке может чувствовать себя настолько неуютно. В этом отношении банковский мир выглядел чем-то противоположным Государственной службе здравоохранения. Как же мне повезло работать в организации, где все старались быть максимально политкорректными!

Я забыла о Рейнере, поспешив на встречу с руководством попечительского совета. В офисе никаких признаков стесненного финансового положения не наблюдалось: куда ни посмотри – везде цветы, на полу толстый ковер. С лестничной площадки открывался чудесный вид на город, а линия горизонта напоминала пики кардиограммы: «Средняя точка», «Пик» и «Осколок»[96] легко возносились в небо. В зале заседаний меня встретили бесстрастные лица членов правления. Я объяснила, почему необходимо продолжить финансирование групп по управлению гневом: последние исследования показывали снижение домашнего насилия, показатель рецидивной преступности сократился до пятидесяти процентов. Никто из присутствующих никакой реакции на мое выступление не выказал, а директор, едва я закончила, поспешил проводить меня к выходу.

– Спасибо, доктор Квентин, вы очень ответственно и эмоционально относитесь к своему делу. – Кивая на прощание, он даже не попытался изобразить улыбку.

В душе у меня все кипело – с таким же успехом можно было бы дуть в пустой бумажный пакет. Остаток дня я исполняла свои обязанности, скрипя от злости зубами.

В пять часов я переоделась в спортивный костюм и бегом слетела по пожарной лестнице. Как оказалось, весьма кстати, потому что на первом этаже возле лифта топтался Даррен. Его джинсы и футболка выглядели так, словно он не снимал их несколько дней, но по-настоящему меня встревожил его язык тела, выдававший настороженность и агрессивность. Даррен вел себя как караульный, и я знала, что он ждет меня. Может быть, к нему никто никогда не относился по-доброму. Наверное, следовало вернуться и сообщить о нем Хари, но сама эта мысль пришлась мне не по вкусу: я не хотела поддаваться паранойе и поднимать шум по поводу собственной безопасности, потому что никогда не симпатизировала жертвенности. Так что я выскользнула из здания и бегом, не оглядываясь, направилась к станции.

Пассажиров в вагон набилось, как селедок в бочке, но я не стала выскакивать на первой остановке, а терпеливо просидела до Уоррен-стрит. Стоявшие на эскалаторе с надеждой смотрели вверх, в жажде увидеть наконец кусочек неба. В Риджентс-парке настроение у меня улучшилось, и я побежала. Из всех лондонских парков этот – мой любимый. Он большой, как мир, с множеством интересных мест, знакомство с которыми может занять недели: озеро для лодочных прогулок, Исламский культурный центр с мечетью, театр, кафе… В нем даже есть свой зоопарк с клетками, из которых на вас печально смотрят орангутаны. И, конечно Стивен Рейнер проводил здесь немало времени, снимая стресс фотографированием. Были тут и будущие марафонцы. Изнуряющая жара не заставила их изменить график подготовки, тем более что деньги на лучших тренеров тратились немалые. Женщина передо мной задала бодрый темп, и я пристроилась за ней, любуясь по пути особняками на Камберленд-роуд, построенными лет двести назад для поместного дворянства. Кто владел ими теперь? Пожалуй, позволить себе такую роскошь могли разве что олигархи да супермодели.

Эндрю Пирнан, в синем спортивном костюме, сидел на скамейке возле Кларенс-гейт и тут же, не говоря ни слова, присоединился ко мне. Его худые плечи равномерно поднимались и опускались, и мне стало немного стыдно – я-то считала, что физическими упражнениями он себя не утруждает. Чувствовал себя Пирнан вполне комфортно, да и телосложение имел вполне подходящее для стайера: сухощавый, гибкий, без лишнего веса.

– Вы ведь и раньше бегали, да? – спросила я.

– Пару раз в неделю. И не здесь – в Сити. – Эндрю кивком указал на мой рюкзак. – Давайте его мне.

Я покачала головой:

– Спасибо, но я сама.

– Ну конечно. Вы же суперженщина, как я мог забыть!

Я укоризненно посмотрела на Пирнана, и дальше мы бежали уже молча. Его поддразнивания свидетельствовали о том, что он вполне расслаблен, а значит, беспокоиться не о чем, но в то же время они не означали, что мой хвостик не растрепался, а на футболке не проступили пятна от пота.

– Хотите пробежать последнюю милю побыстрее? – спросила я. Ускорение в конце каждого забега было частью моей стратегии по улучшению скоростных показателей.

Мой спутник улыбнулся и повернул налево, вдоль Брод-уок. Люди отдыхали на траве – одна парочка устроилась под каштаном, реанимируя друг дружку дыханием рот в рот. Пирнан бежал так быстро, что у меня снова заныли пострадавшие ребра, а легкие и вовсе горели. Солнце еще вовсю жарило, когда мы добежали до кафе.

– Быстро бегаете, – усмехнулся Эндрю. – Уверен, дистанцию пройдете отлично.

– Если только выживу, – выдохнула я.

Пока Пирнан стоял в очереди за напитками, я зашла в туалет, ополоснула лицо и шею холодной водой и утерлась бумажным полотенцем. Меня немало удивило, что он не только продержался до конца, но и финишировал первым. Выйдя на улицу, я увидела, что Эндрю наливает минеральную воду в стаканы с кубиками льда. У него были тонкие, казавшиеся ломкими кисти. Под веснушчатой кожей проступали белые костяшки пальцев.

– Давно бегаете? – спросила я.

– Сколько себя помню. Мне это еще в школе нравилось.

– Вы ведь в Итоне учились, да?

Пирнан рассмеялся:

– Подгоняете под стереотип? Богатый тупица с кучей денег, ничего не знающий о жизни.

– Присяжные еще совещаются. Насколько мне известно, вы живете на пособие по безработице.

– А вы наверняка ходили в какую-нибудь частную школу для девочек, после чего четыре года резвились в Кембридже.

– Господи, конечно, нет! Самая заурядная государственная в Чарлтоне, а потом Лондон, где я и получила степень.

Эндрю вдруг посуровел лицом и ответил не сразу:

– Знаете, вы ошибаетесь во мне. Я действительно из привилегированной семьи, но меня это совершенно не интересует. И я всегда много работал, отчасти из-за сестры.

Билетеры собирали плату с последних желающих прокатиться по озеру. Пирнан смотрел на них, стиснув зубы. Эту черту я замечала и в себе – гнев вырывался из ниоткуда, как пузырьки из шампанского, требуя постоянных усилий, чтобы удержать его под контролем. Может, ему осточертели постоянные напоминания о той самой рубашке, в которой он якобы родился, а может, он корил себя за болезнь сестры. И все же напряжение постепенно уходило, и через какое-то время Эндрю снова заговорил нормальным тоном. Рассказал, что рос в загородном доме, в течение нескольких поколений принадлежавшем их семье. Путь от спальни до скрывавшейся в подвале кухни занимал около десяти минут.

– Это было что-то вроде «Аббатства Даунтон», только скандалов поменьше. В конце концов его пришлось продать. Теперь родители живут намного скромнее, – сказал Пирнан.

Мы вернулись в почти опустевшее кафе. Официантка уже убирала стулья, составляя их в пирамиды. Мой собеседник откинулся на спинку.

– Вы ведь не стремитесь ни к каким отношениям, да? – Он изучающе посмотрел на меня своими внимательными карими глазами. – Это из-за чего-то, что случилось в вашем прошлом?

– Возможно, – кивнула я. – Последние большой радости не принесли.

– Вы можете сами все регулировать. Я умею быть очень терпеливым. Не исключаю, что я вам даже понравлюсь.

– И не такое случается. – Я улыбнулась в ответ.

Эндрю передал мне визитку:

– Захотите встретиться, пошлите эсэмэску или напишите письмо.

– Спасибо. – Я положила карточку в рюкзак. – Мне пора.

Я пошла через лужайку, а когда оглянулась, он все еще сидел там, в окружении пустых столиков. В ожидании автобуса на Юстон-роуд я обдумала его предложение. Обычно судьба сводила меня с мужчинами дерзкими, самоуверенными и решительно настроенными взять инициативу на себя.

Пирнан же прозорливо уступил инициативу, предоставив мне возможность изучить его получше. Я внимательно рассмотрела синее тиснение на карточке, а потом повернулась к окну и постаралась о нем забыть.

Маримба[97] разбудила меня еще до будильника. Я подумала было, что проснулась в Гаване, но потом вспомнила, что сменила рингтон. Заставила себя сесть. Потерла глаза. Часы показывали половину седьмого, и мужской голос в трубке твердил что-то неразборчивое. Я не сразу поняла, что слушаю Стива Тейлора.

– Надеюсь, не потревожил твой чудный сон. – Мне представилось, как он ухмыляется в трубку. На заднем фоне звучали голоса, и кто-то неподалеку стукнул дверцей. – Бразертон желает видеть тебя в больнице, и чем скорее, тем лучше.

Я ответила порцией проклятий, оделась и побежала к машине. Река уже сверкала под солнцем, и лодки неподвижно замерли на приливе. Идти на работу в такой ранний час… в этом было что-то неестественное, как начало кошмара, но пресса все равно слетелась раньше. У входа уже околачивались репортеры и фотографы с камерами и сигаретами. Я прибавила шагу, заприметив Дина Саймонса. Писака-фрилансер, он жил тем, что сбывал таблоидам всякий вздор, а после дела Кроссбоунз изрядно попортил мне кровь, неделями ошиваясь у моей двери и выпрашивая интервью. После двух писем моего юриста ему пришлось уползти в тень, но он все же ухитрился мне отомстить. Саймонс сочинил статью, обильно нашпигованную сфабрикованными им же цитатами, из которой следовало, что я окончательно сломлена выпавшим на мою долю испытанием и уже никогда не вернусь на работу. Я не стала подавать в суд, но и теперь от одного лишь его вида по спине у меня побежали мурашки. Выглядел он, как обычно, на все свои пятьдесят: грузный, красномордый, с грязными волосами неопределенного цвета, в облегающей кожаной куртке, под которой скрывалось пивное брюшко. Увидев меня, он мгновенно оживился, как будто встретил давнего друга.

– Элис! Все еще жду обещанного эксклюзива. Встретимся, когда будешь возвращаться.

Я торопливо прошла мимо под треск фотоаппаратов.

Бернс смущенно улыбнулся, как будто чувствовал себя виноватым из-за того, что меня вызвали.

– Николь Морган подверглась нападению прошлым вечером, – объяснил он. – Бразертон хочет поговорить с тобой до брифинга с прессой. – Судя по мрачному выражению его лица, Морган пострадала довольно серьезно.

– Что случилось? – спросила я.

– Она была на встрече в одном банке. Он напал на нее около машины. – Мы поднимались по лестнице, и я едва поспевала за инспектором.

– Это точно наш человек?

Дон остановился и протянул мне прозрачный пакет для вещественных доказательств с мятым листком размера А4. Яркие краски напоминали картину из мозаичного оконного стекла. На этот раз ангел был другой – скачанное из интернета изображение, резко контрастировавшее с безмятежными ликами эпохи Ренессанса, сопутствовавшими предыдущим убийствам. Я удивленно взглянула на картинку.

– Он изменил подпись.

– Перьев тоже нет. Закончить не успел – его спугнула какая-то машина. От Николь толку мало – напал сзади.

Смена подписи вызывала определенные сомнения – уж не действовал ли в данном случае подражатель?

Я достала карточку-ключ и открыла дверь ближайшего кабинета. Инспектор вошел следом.

– У него был нож? – задала я новый вопрос.

Бернс неохотно вытащил из кармана несколько полароидных снимков и передал их мне. Я взглянула на первый и тут же зажмурилась. Хуже и быть не могло. А как же ее дети? Им определенно нужен психолог – принять столь ужасные перемены будет непросто. Лицо женщины выглядело так, словно работавший с ним пластический хирург совершил сразу несколько жутких ошибок. Ножевая рана увеличила на пару дюймов рот, но больше всего пострадала левая сторона лица. Ее просто рассекли надвое, причем грубо, так что рана получилась рваной. Глубокий вертикальный разрез шел от линии волос через веко и всю щеку. Кровопотеря была, вероятно, ужасной. Как и боль. Оставалось только надеяться, что врачи не пожалели морфия.

– Где ее муж? – спросила я.

– Там. Провел с ней всю ночь.

Я посмотрела через застекленное окошечко и увидела Лиама Моргана – в той же униформе, черных брюках и белой рубашке, закатанные рукава которой обнажили какие-то неясные военные татуировки. Занятый своими делами, он не заметил меня. Лицо его будто окаменело от горя, голос дрожал от напряжения. Лиам разговаривал по телефону, и я поняла, что речь идет о переводе Николь в частную клинику.

– Когда прибудет пластический хирург? – спросил он.

Я хотела сказать, что сейчас ее надо поберечь от боли. Никакой хирург не смог бы скрыть такие раны. Но быть Еленой Троянской нелегко – если кто-то не совершит чудо, места в телешоу ей уже не будет.

Дон еще рассказывал подробности случившегося, когда в сопровождении Стива Тейлора появилась Лоррейн Бразертон. Худая, она в своем сером костюме выглядела почти бесплотной, как струйка дыма, но морщины прорезались за ночь еще глубже, а хмурое лицо ясно предупреждало, что на раздачу поощрений рассчитывать не стоит. Неприязненно уставившись друг на друга через стол, мы могли показаться постороннему враждующими фракциями, так и не сумевшими достичь перемирия.

– Происшествие чуть ли не у нас на глазах, – отрывисто бросила суперинтендант, обжигая взглядом то Бернса, то Тейлора. – Кто отвечает за уличные патрули?

– Он, мэм. – Стив привалился к спинке стула.

– Что не так, Дон? – Лоррейн выпустила в Дона весь заряд своего недовольства.

– Мы закрыли Квадратную милю, выставив дополнительно тридцать сотрудников в форме, – возразил инспектор. – Еще двадцать патрулировали улицы в районе банка «Энджел». Всё как договорились.

– Договорились и облажались, так? Николь Морган – знаменитость, и с нападением на нее игра меняется – репортеры будут виться, как мухи. Пресс-конференция через двадцать минут. Введите меня в курс дела, – потребовала его начальница.

Судя по выражению лица, извиняться Бернс не собирался.

– Нам нужны показания свидетелей. Всех, кто находился на Стейнинг-лейн около десяти вечера. Эксперты говорят, что на месте преступления обнаружены следы велосипеда.

– Может, мотоцикла? – усомнилась Бразертон.

Дон покачал головой:

– Велосипеда. Похоже на то, что преступник прислушался к совету мэра и пользуется педальной тягой.

Образ убийцы определенно рассыпался. Трудно представить, как кто-то спокойно натягивает шлем и катит на велосипеде, чтобы выследить жертву.

– А ведь не дурак, да? – вставил Тейлор. – Эти улицы – настоящий лабиринт. Лучше велосипеда ничего и не придумаешь.

– Что вы думаете, доктор Квентин? – Бразертон посмотрела на меня так, что мои мысли на секунду разбежались.

– Почерк изменился, что случается крайне редко, – заговорила я. – Жертва – женщина, тогда как две первых – мужчины. Цель нападения – причинить как можно больше боли, а не убить. Даже визитная карточка другая. И перьев нет.

– Хочешь сказать, у нас подражатель?! – возмутился Стив.

– Возможно. Или же два человека действуют сообща. Но если убийца тот же, то с организованностью у него на этот раз хуже. Может быть, он начинает терять уверенность.

Бразертон коротко кивнула и, снова повернувшись к Бернсу и Тейлору, выпрямилась и посмотрела на них сквозь завесу седых волос.

– Прошлым вечером буквально у вас под носом была изуродована знаменитость, – заговорила она медленно, чеканя каждое слово. – Чем вы занимаетесь? Вы возглавляете следствие, и у вас на руках двойное убийство. Если я только услышу о ваших петушиных боях или о нарушении установленной процедуры, один из вас будет уволен. Это вам ясно?

Сержант задергал головой, как кивающая собачка на приборной панели в машине. Гнев его начальницы был понятен. Ей грозила незавидная слава – выйти из тумана и появиться на экранах миллионов телевизоров.

Первым, как только она вышла, тишину нарушил Стив.

– Вот же дрянь! – вздохнул он, потирая обеими ладонями макушку.

– Если ты так ее ненавидишь, то чего же увиваешься вокруг нее каждый день? – Бернс даже не постарался скрыть презрения, и температура в комнате сразу повысилась на несколько градусов. Впервые с начала расследования я увидела его раздраженным. К счастью, продолжения не последовало, и он вышел вместе со мной в коридор.

Я пришла в свой кабинет за час до первой назначенной консультации. Бернс дал мне последнюю распечатку из ХОЛМСа. Получилась целая стопка в несколько дюймов толщиной – десятки страниц, заполненных отчетами экспертов-криминалистов и показаниями свидетелей. Просмотрев их, я дошла до отчета по контент-анализу, оказавшегося, увы, очень коротким. Система выявила лишь одну параллель с серийными убийствами в Брикстоне, случившимися более десяти лет назад, но преступник уже сидел в тюрьме. Я взяла маркер и приступила к работе. Где-то здесь, в этой стопке бумаг, должен был скрываться мотив, которым руководствовался убийца. К тому же работа помогала отвлечься от увиденного в больнице. И все же стоило мне отложить ручку, как чудовищные раны Николь Морган снова встали у меня перед глазами. Пластическому хирургу понадобится целый ярд[98] хирургической нити, чтобы заштопать ее милое личико.

Компьютер, когда я его включила, преподнес мне сюрприз. Меня уже подташнивало от недосыпания, и первый открытый имейл бодрости не добавил. Письмо было от Даррена Кэмпбелла, и все послание состояло из четырех слов: «МОЖЕТЕ НА МЕНЯ ПОЛОЖИТЬСЯ». Сердце дернулось в груди. Даррен выбрал крупный шрифт, каждая буква была не меньше дюйма высотой, и мне казалось, что это он сам стоит передо мной и орет во все горло. Отругать регистраторов? Но они, скорее всего, ни при чем. Найти мой электронный адрес Кэмпбелл мог в Сети, на полудюжине веб-сайтов. Я отыскала адрес ИМКА-сити, взявшего на себя опеку над моим бывшим пациентом, и оставила менеджеру голосовое сообщение с просьбой связаться со мной. Инспектор службы надзора тоже не отвечал. Приложив немалые усилия, я открыла окно и вдохнула свежего воздуха. Над «Осколком» кружил вертолет, и его пассажиры имели возможность сделать отличные снимки. Вот бы заманить его сюда! Пусть бы сел на больничную крышу, а туристы прошлись по учреждению, посмотрели, как все здесь приходит в упадок, и, может быть, увиденное спровоцировало бы у них приступ филантропии.

Пациенты шли один за другим, почти без интервалов, и день пролетел незаметно. В половине шестого я отправилась на поиски Хари в надежде поделиться с ним своим беспокойством насчет Даррена, но секретарша сообщила, что он встречается с попечителями, поэтому я заперла кабинет и собралась домой. Улица была забита застрявшими в пробке и нетерпеливо порыкивавшими машинами, воздух словно плавился от зноя и общего недовольства.

Мой брат слонялся по своей комнате. В других обстоятельствах я предложила бы ему чашку чаю, но после недавней размолвки, когда он ушел, хлопнув дверью, мы не разговаривали. Я отправилась в ванную, включила на полную душ и встала под сильную, упругую струю. Ощущение было такое, словно это руки массажиста выбивают усталость из моих мышц.

Когда я вышла, Уилл стоял посередине комнаты со стопкой компакт-дисков.

– У тебя, похоже, дела, – заметила я.

– Собираю кое-какие свои вещи. – Брат даже не попытался ответить на мою улыбку.

Я хотела сказать, что спешить не стоит, что нужно подождать до полного выздоровления, но сдержалась.

– Помочь? – предложила я вместо этого.

Уилл посмотрел на меня удивленно:

– Ну, если хочешь, можешь сложить книги.

Пробравшись между островками одежды, брошенными газетами и грязными кофейными чашками, я нашла картонную коробку и положила в нее несколько книжек в мягкой обложке. Уилл стоял на месте, обводя взглядом комнату.

– От всего этого хлама пора избавиться. Лишнее бремя и только. – Он посмотрел на меня, ожидая протестов и возражений. – Мы едем в Брайтон на машине моего друга, так что места для них все равно не будет.

– Где живет твой друг? – Я сняла с полки еще десяток книг, отправила их в ту же коробку и подровняла корешки.

– На Уайт-Кросс. Он сейчас там. Ждет меня.

Уилл повернулся на каблуках и вышел, а я так и осталась с «Путеводителем по Мексике». Уайт-Кросс – одна из тех улиц, которых желательно избегать в темное время суток, угрюмый квартал из муниципального жилья, где окна первых этажей защищены металлической решеткой. Должно быть, жильцам надоело собирать брошенные в их гостиные камни.

Я могла бы опуститься на пол посреди всего этого хлама и завыть от горя, но вместо этого поставила в проигрыватель компакт-диск. Музыка творит чудеса. Когда Билл Уизерс[99] исполняет «Прелестный денек», чувствовать себя несчастным невозможно. Я посвятила целый час терапевтической уборке и чуть не до смерти зачистила раковину, а когда закончила, кухня сияла чистотой. Почувствовав, что проголодалась, я растопила в сковородке сливочного масла, поджарила три яйца, уложила их между кусками белого хлеба и полила кетчупом.

Поглощенные организмом жир и холестерин принесли – надо же! – прилив энергии. Настроение пошло вверх, и я, набравшись смелости, составила Пирнану сообщение, в котором спрашивала, свободен ли у него следующий вечер. Он ответил сразу же – приглашением на закрытый показ. Я подкрасила губы, стащила вниз велосипед и, довольная собой, отправилась на встречу с Лолой.

Воздух был тяжелым от зноя и выхлопных газов, и мне потребовалось десять минут, чтобы проехать по Тули-стрит до «Маркет Портер», на веранде которого, потягивая «Пиммз»[100], меня ждала Лола. Рядом сидел ее друг, Крейг, в длинных осветленных волосах которого темнели двухдюймовые корни. Он моргнул, глядя на меня из-под нескольких слоев искусно наложенной туши. Лола и Крейг вместе занимались в театральной студии, делили квартиру и несчастья. Он работал в кабаре, и его отношения с моей подругой были чем-то вроде химического эксперимента. Они то вспыхивали, разбрасывая искры обожания, то скисали, шипя отчаянием. В дальнем углу сада греческий бог устанавливал микрофоны на маленькой сцене.

– Не знала, что Нил был в группе. Как они себя называли? – спросила я.

– «Трио Джека Пескода», – улыбнулась Лола. – Они божественны.

Насчет музыки она была права. Вообще-то, у меня аллергия на джаз, но это… Фортепьяно вело мелодию, а над ней парила труба, пульсируя и омывая все вокруг, словно морской прибой.

Лола уже смотрела на меня выжидающе, замышляя допрос, поэтому я сыграла на опережение.

– Как твоя любовная сказка?

– Все просто восхитительно. Он говорит, что я – его половинка.

– Что высоко взлетает, то обязательно упадет, – пробормотал Крейг.

– Цинизм тебе не идет, дорогой, – упрекнула его Лола. – Не поддавайся ему.

– Все остальные, сладенькая, называют это реализмом. – Ее бойфренд обратил на меня взгляд своих васильковых глаз. – Ты ведь на молоденького не запала бы, а?

– Наверное, нет. – Я на секунду задумалась. – Но только потому, что сама выглядела бы при этом старухой.

Лола сделала большие глаза:

– А что у тебя с Эндрю? По-моему, он такой милый. И жутко обаятельный. Как Хью Грант в «Ноттинг Хилле»[101].

– Не давай воли мечтам, Ло. Мне еще слишком рано.

– Но ты ведь встречаешься с ним, так? – не унималась моя приятельница.

– Завтра.

Романтическая тема отошла на задний план, когда появилась Иветта. Ей как-то удалось влиться в облегающее оранжевое платье, и я заметила, как какой-то мужчина у бара сделал полный оборот на 360 градусов, чтобы только проследить, как она проходит сквозь толпу. Достигнув стола, Иветта достала из сумочки сложенный листок.

– Пожалуйста. Заработная плата всех служащих банка «Энджел».

– И кто украл это для тебя? – заинтересовалась я.

– Секрет. – Иветте определенно нравилось изображать из себя Мату Хари. – Она сделала это с немалым риском для себя. Я и понятия не имею, как им удается платить такие деньги в столь нелегкие времена.

Крейг и Лола продолжали выяснять отношения, но я их не слушала – смотрела на цифры. Бонусы трейдеров впечатляли – даже самой низкой выплаты хватило бы на покупку пентхауса в моем доме.

Иветта заглянула мне через плечо.

– Эти люди дерутся за самые жирные куски. Не хотела бы я оказаться поблизости в день раздачи бонусов.

– Беспредел мачизма?

– Хуже. Они просто рвут друг друга на части. – Иветта прогнала с лица улыбку. – Думаю, Эл, тебе лучше оставить их в покое.

– Чтобы не закончить под бетонным саваном?

– Моя подруга обещает поговорить с тобой, но я думаю, вы обе рехнулись и можете обеспечить себе большие неприятности.

– Ты это серьезно?

– Абсолютно. Когда на кону такие деньжищи, люди уже не играют по правилам.

Я покачала головой:

– Думаю, это все-таки личная вендетта, а не корпоративные разборки в духе мафии.

Иветта, похоже, осталась при своем мнении, так что ушла я только через полчаса, когда она немного успокоилась после двух больших джин-тоников.

Пульс после велосипедной прогулки слегка зашкаливал, и дома я включила телевизор. И даже не поверила своим глазам, когда увидела стоящую на ступеньках больницы Лоррейн Бразертон. Окруженная морем репортеров и нацеленными на нее десятками микрофонов, она и выглядела не так, как обычно: седые волосы убраны назад, на губах помада, глаза подведены. Я впервые увидела в ней эффективную руководительницу, которой вполне по силам было указать Тейлору его место. Бразертон объяснила, что к расследованию привлечены дополнительные полицейские силы и работа идет круглосуточно. Камера прошла по грудам цветов у больничных ворот с вложенными в букеты карточками с пожеланиями Николь Морган скорейшего выздоровления. Потом снова появилась Лоррейн. Теперь она пыталась убедить зрителей, что ситуация под контролем, но при этом пережимала и смотрела в камеру не мигая, словно какой-то террорист заставил ее зачитывать заявление, которому она сама не верила.

В субботу по пути на работу я увидела женщину, загоравшую, вытянув ноги, на лавочке и ничем, похоже, не озабоченную. Увидела и позавидовала. Будь мир идеален, я бы тоже сидела, глядя на несущую свои воды реку. Но что есть, то есть, и ничего с этим не поделаешь. Наше отделение было открыто в том числе и по выходным, когда дежурной группе приходилось заниматься экстренными случаями. Дойдя до Грейт-Мейз-Понд, я увидела перед больницей временный лагерь представителей массмедиа и, свернув на Ньюкомен-стрит, вышла к заднему входу, поглядывая по сторонам, чтобы избежать еще одной стычки с Дином Саймонсом. Поднимаясь по лестнице, я снова подумала о Николь Морган. Однажды мне довелось работать с мужчиной, лишившимся большей части лица в страшной автомобильной аварии. Так вот, он лишь через несколько месяцев смог посмотреть на себя в зеркало. Для Николь, признанной красавицы, ставшей знаменитой именно благодаря внешности, ситуация была еще труднее.

День я провела за бумажной работой, изрядно запущенной после начала расследования. К концу смены термометр в кабинете показывал тридцать три градуса. Выйдя на лестницу, я постояла под вентиляционной отдушиной, повернувшись затылком к прохладной воздушной струе, а потом пробежала четыре пролета и уже стала набирать скорость, но за следующим поворотом ударила по тормозам из-за возникшего препятствия. Прямо на ступеньках, блокируя проход, сидел Даррен Кэмпбелл. Перепрыгнуть и рвануть дальше? В ушах шумело эхо моего собственного дыхания. Рассчитывать было не на кого, потому что пожарной лестницей пользовались только некоторые нерадивые медсестры, прибегавшие сюда покурить. Я оглянулась – бетонные ступеньки смотрели на меня сурово и неумолимо. Даррен сидел, надвинув капюшон и беззвучно шевеля губами.

– Послушай, я хочу, чтобы ты сделал для меня кое-что, – сказала я ему. – Пойдем в клинику. Я договорюсь, тебя примет доктор Чадха.

Парень заморгал, словно очнулся после долгого сна и еще не пришел в себя.

– Мне не его надо увидеть, а вас. – Его пальцы нервно забегали по бетонной ступеньке, и я поняла, что он теряет контроль.

– Сюда, – тихо сказала я. – Иди за мной.

Мы пошли вверх. Я впереди, с трудом подавляя желание рвануть в сторону, Кэмпбелл – следом. В какой-то момент я оглянулась – лицо его попеременно отражало то гнев, то страх. Возможно, его эмоциональный диапазон сузился, и теперь ему были доступны только эти два чувства. Я старалась не поддаться собственному страху, понимая, что тогда уже ничем не смогу ему помочь. Он постепенно успокаивался и, когда на своем этаже я выписала ему талон, уже без возражений его принял.

– Пообещай, что не пропустишь, ладно? – Мой бывший пациент кивнул, но посмотреть мне в глаза не смог. – А теперь можешь идти домой.

Уходить Даррен не спешил. Наверное, потому, что дома у него не было, а была только комната в ИМКА-сити, делить которую ему приходилось с десятком посторонних. Пульс мой понемногу выровнялся, желание сбежать ушло. Я снова вышла на пожарную лестницу, но теперь не стала торопиться и спустилась вниз ровным шагом.

На скамейке во дворе кто-то оставил газету. «САМЫЙ ЖАРКИЙ ИЮЛЬ В ИСТОРИИ», – извещала первая страница. На помещенной тут же фотографии сотни людей плескались в грязных водах Серпантина, как будто это был Лазурный берег. Чем ближе к реке, тем заманчивее представлялась перспектива раздеться и сигануть в воду. Я остановилась на мосту и, прислонившись к перилам, долго смотрела на катящий внизу поток. Обнажившаяся полоска берега, черная лента ила, была усеяна битым стеклом и пестрыми картонками из «Макдоналдса». Дряни в этой воде хватало с избытком: желтушный лептоспироз, сальмонелла, может быть, даже гепатит В. Я села за столик и заказала апельсиновый сок со льдом, а когда развернула газету, в глаза бросился еще один заголовок: «ЖЕСТОКОЕ НАПАДЕНИЕ НА НИКОЛЬ МОРГАН». Коллеги Морган по пиар-цеху поспешили ей на помощь. С фотографии на читателя смотрела она сама – в шикарном платье, еще до нападения, а в заметке говорилось о ее твердой решимости не оставлять карьеру из-за полученных ран. Женщина, сидевшая за столиком напротив, с увлечением читала эту же статью. На ее лице застыло напряженное выражение, будто она обнаружила, что ее имя значится следующим в списке Убийцы ангелов. Я достала телефон и позвонила Пирнану.

– Не может быть, снова вы! – Он сдержал смешок, словно я была постоянным источником веселья. – Придете сегодня в галерею?

– И там будет много анорексичных женщин в черных платьях?

– Конечно. Это же закрытый показ, чего еще вы ожидаете?

– Тогда я надену что-нибудь цветное.

– И правильно сделаете. Это же уик-энд – будем веселиться, и к черту правила!

Я допила сок и побрела домой, но к восьми часам уровень беспокойства опять пошел вверх, а за левым глазом запульсировала боль. Снова и снова я пыталась убедить себя, что это не свидание, а всего лишь посещение галереи с новым другом. Не помогало. Зеркало в спальне показывало худощавую женщину в желтом платье, которой срочно требовался выходной. Я собрала волосы в шиньон и едва ли не выволокла себя за дверь.

Через четверть часа автобус уже доставил меня на Корк-стрит. Когда-то, в первое время после переезда в Лондон, мне нравилось бродить по галереям. Тогда я видела в них вершины изящества и утонченности и полагала, что все замечательные, прекраснейшие и умнейшие люди города обитают в этой узкой полосе между Бонд-стрит и Сохо и проводят время в магазинах на Саут-Молтон-стрит, где покупают самые изысканные наряды. Теперь я видела их другими. Они оставались такими же красивыми и бывали в тех же барах, но уже не пугали.

Галерея Брутона кишела покровителями искусств. Мужчины выглядели вполне упитанными и преуспевающими, женщины же осторожно, маленькими глоточками потягивали вино, беря на заметку каждую калорию. Пирнан пришел раньше и уже изучал какой-то каталог. Льняной костюм болтался на нем, как на вешалке. Увидев меня, он заметно обрадовался, и я даже подумала, что вот сейчас он поцелует меня в щеку, но этого не случилось. Он подошел так близко, что я видела золотые блестки вокруг его зрачков.

– Ваш вердикт картинам? – спросила я.

– Если откровенно, то даже не представляю, что сказать. Я вас только для того и пригласил, чтобы поразить своим интеллектуализмом.

– То есть вам это не интересно?

Эндрю усмехнулся и тряхнул головой. Прядь волнистых волос упала ему на лоб.

– Недавно им пришлось проводить благотворительный аукцион, так что теперь моя очередь пойти навстречу.

К нам пробился пожилой мужчина, судя по манерам, владелец галереи. Из его нагрудного кармана свисал, будто дополнительный язык, розовый платок.

– А вы, должно быть, и есть знаменитая Элис. Много о вас слышал. – Он долго жал мне руку, а потом многозначительно улыбнулся моему спутнику и отвернулся – польстить очередному гостю.

Пирнан заметно смутился.

– Может, осмотримся? Вам будет легче оценить степень моего невежества.

Мое внимание привлекла пестрая бабочка в небольшой рамке, но основная часть публики собралась возле противоположной стены, возле серии эстампов. Подсвеченные розовым и зеленым неоновым светом, там растянулись выложенные долларами дорожки.

– Одинаковые, – прокомментировала я. – Это Уорхол?

Эндрю заглянул в каталог и кивнул.

– Вы не поверите, сколько они стоят.

– Сколько?

– Несколько сотен тысяч каждая.

– Это неприлично. – Голова у меня разболелась сильнее – должно быть, от вина. Обычно я не сужу людей по тому, на что они предпочитают тратить собственные деньги.

– Что-то не так? – забеспокоился Пирнан.

Я повернулась к нему.

– С чего начать? У попечительского совета нет денег для моих групп по управлению гневом. Дети в городе страдают рахитом из-за недостаточного питания. А между тем банкиры помогают только себе самим. Невероятно, что люди могут тратить такие деньги на клочок бумаги.

Эндрю уставился на меня большими глазами.

– Это самая длинная ваша речь из всех, что мне доводилось слышать.

– Извините. – Я неловко рассмеялась. – Наверное, полицейская работа так на меня действует.

– Думаю, вы правы. Меня тоже начинает тошнить от нашего финансового мира. Поэтому я и ушел.

– Вы ведь знаете кого-то в банке «Энджел»?

– Очень немногих. Работал я там давно, продавал ценные бумаги.

– Вы не ответили.

Пирнан пожал плечами.

– У меня были там друзья, но в какой-то момент я решил, что хочу заниматься чем-то другим.

Он явно чувствовал себя некомфортно, и я поняла, что мой новый друг многого недоговаривает.

– Заговор молчания, – произнесла я. – Там определенно что-то не так. Некоторые не выдерживают.

Мой собеседник вскинул брови.

– Наверное, с тех пор в банке многое изменилось. Соперничество было всегда, но глотки друг другу люди не резали.

Я хотела бы задать еще несколько вопросов, но он повернул разговор на другие, более легкие темы, а потом отошел за вином. Мне было не по себе. Долгие месяцы я просыпалась одна, а теперь вдруг легко, почти без всякого внутреннего сопротивления допустила этого человека – пока только в мыслях – в свою постель. Почему? Потому что он такой забавный и говорит приятные слова? Но что принесет утро? Что, если я снова проснусь, чувствуя себя в западне, задыхаясь и хватая ртом воздух? Силуэты окружающих начали расплываться, терять четкость, а Пирнан у дальней стены никак не мог вырваться из цепких объятий владельца галереи. Женщина рядом со мной убеждала мужа купить пару эстампов для гостиной. Выражением лица она напоминала упрямого, капризного ребенка, требующего у родителей больше карманных денег.

– Одного вполне достаточно, – твердо ответил ее супруг. – Они не только растут в цене, но еще и падают. – Губы его дрогнули, сложившись в некрасивую линию. Сдаваться в этом споре он не собирался.

Повсюду, куда бы я ни посмотрела, посетители листали каталоги, прикидывали, рассчитывали… Пирнан наконец вернулся, и мне стало легче. Мы нашли тихий уголок, и, слушая его, я почти забыла о бурлящем вокруг безумии потребления. Хозяин галереи носился туда-сюда, лепя на рамы красные наклейки. Эндрю расспросил меня о работе, а потом развлек рассказом о некоем своем знакомом, ухитрившемся рассориться со всеми друзьями и приятелями. Время летело незаметно, и когда я посмотрела наконец на часы, они уже показывали полночь.

– Когда встретимся? – спросил мой новый друг.

– Я могу позвонить?

– Конечно. Вам, наверное, надо свериться с рабочим графиком.

Пирнан поймал такси, и я, усевшись в машину, уже собиралась попрощаться, когда он передал что-то в открытое окно.

– Это вам, Элис. Знак моего почтения и уважения. – Такси тронулось, и последним, что я видела, была его озорная ухмылка.

Я развернула упаковочную бумагу, и мое сердце на мгновение остановилось. В пакете лежала та самая бабочка, что так меня восхитила. Роскошные крылышки ярко-бирюзового цвета и подпись Энди Уорхола в уголке.

Когда мне было двенадцать, я получила подарок от моего тогдашнего бойфренда, новейший альбом «Дюран Дюран», и, хотя мечтала о нем всей душой, сразу же его вернула. Наверное, потому, что уже тогда понимала: подарок может быть взяткой, бременем или извинением. Но альбом, по крайней мере, ушел в хорошие руки. В тот же день, когда я кинула своего дружка, компакт-диск достался Хизер Маркс из восьмого класса.

Я закрыла ладонями глаза, а когда опустила руки, бабочка по-прежнему сидела на столике в прихожей. Я повернулась к ней спиной и отправилась на поиски кроссовок.

Обычного для воскресенья наплыва любителей прогуляться с собачкой возле Батлерс-Уорф не наблюдалось. Стараясь ни о чем особенно не думать, я стояла и смотрела, как солнце разливается по черной ленте реки. С Пирнаном рано или поздно выяснять отношения придется, но беспокоиться по этому поводу уже сейчас и портить себе удовольствие от бега – ну уж нет! Я бежала вдоль Пикфорд-Уорф, пока не вспыхнули легкие, и, добравшись до Блэкфрайарз, опустилась на ступеньки галереи Тейт-модерн и постаралась отдышаться. Несколько парочек тянулись по пешеходному мостику к собору Святого Павла. Удивительно, как столь хрупкое на вид сооружение, напоминающее «кошачью колыбель»[102], выдерживало их вес. Я включила айпод, надела наушники и неторопливо побежала домой. Глэдис Найт жаловалась на дождливую ночь в Джорджии[103], но в Лондоне надо мной сияло небо из чистой лазури. Погода будто застряла в какой-то петле, и каждое новое идеальное утро раздражающе повторяло идеальное предыдущее.

Уилл, когда я вернулась, был в своей комнате и занимался тем, что швырял компакт-диски в мусорную корзину. Пластиковые коробки громко стукались одна о другую.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Убираю этот хлам. – Брат даже не посмотрел в мою сторону, продолжая методично уничтожать свою музыкальную коллекцию. – Выброшу все в контейнер.

– Хорошо. – Я постаралась говорить спокойно. – Что-нибудь оставишь?

– Только то, что понадобится. – Уилл кивком указал на кучку вещей: пару холщовых туфель, желтую футболку с надписью «Клуб Ибица», бумажник, кусок мыла и паспорт.

– И это все?

– Остальное носить тяжело.

– Ладно. Кофе хочешь?

– Сначала отнесу.

Дождавшись, когда хлопнет дверь, я забежала в комнату брата и поискала взглядом лэптоп и динамики, которые обошлись ему в кругленькую сумму. Они уже лежали в ящике из-под чая, вместе с фотоальбомами и всей его коллекцией виниловых дисков. Именно из-за пластинок я расстроилась больше всего. Десять лет назад мы вместе прочесывали киоски гринвичского рынка в поисках винтажного Дэвида Боуи. Собрав охапку вещей, я перенесла их в свою комнату и сунула под кровать и в шкаф – авось не спохватится. Потом я выглянула в окно – брат стоял на тротуаре, преспокойно избавившись от всего, чем владел. Мусорный контейнер был уже наполовину полон – одежда, книги и даже деревянные скульптуры, которые он привез с Бали.

Уилл вернулся. Спуск и подъем по лестнице утомили его, и с лица у него стекал пот. Пока он запихивал в пластиковый мешок оставшиеся рубашки и куртки, я исподтишка наблюдала за ним. Босой, в разошедшихся по швам шортах, ноги в багровых шрамах… Заполнив мешок, он стащил через голову рубашку, вытер ею лицо и тоже бросил ее в мешок. Может, мне и следовало попытаться остановить его, но я знала – бесполезно. Стану мешать – наорет. Я просто не могла представить себя на его месте. Если бы квартира вдруг загорелась, я бы полезла в огонь, чтобы только спасти фотографии и письма.

Ситуацию разрядил звонок в дверь. Вот бы Лола заскочила выпить кофейку! Может, ей бы удалось совершить чудо, успокоить и отговорить Уилла. Но надежды не оправдались. Открыв дверь, я увидела мать – в темно-зеленом платье без единой складочки и с привычным гневным выражением на лице.

– Ты разве не получила мое сообщение? Я их с полдюжины оставила.

– Надо было позвонить на мобильный, – отозвалась я.

Не желая признать мою правоту, мама поджала губы. Я уже хотела посоветовать ей вернуться в свой пропахший цитрусом «Ниссан», но было поздно. Она прошла мимо меня и едва не столкнулась с вышедшим из своей комнаты Уиллом. В этом представлении мне, по крайней мере, досталось место в первом ряду. Брат избегал мать последние полгода и, возможно, прослушивал мои сообщения только для того, чтобы вовремя сбежать. И вот теперь он стоял перед ней, прижимая к груди мешок. Гостья окинула его взглядом – голый торс, грязные ноги – и скривилась.

– Вот ты где, Уильям. – От ее голоса вполне могли замерзнуть полярные моря. – И чем это ты занимаешься?

– Ничем, – проворчал брат. – Просто прибираюсь.

Мамино лицо тут же смягчилось.

– Да? Вот и хорошо. Аккуратность и чистота очень важны. Давай-ка посмотрим, что ты делаешь.

Остановившись на пороге, мать прошлась взглядом по переполненным пепельницам, разбросанной одежде и пустым бутылкам. Пораженная увиденным, она открыла рот, но несколько секунд не могла произнести ни слова. Потом она повернулась ко мне:

– Как ты все это допустила?

Изложить всю историю моих бесплодных попыток заставить Уилла принимать литий и ходить по врачам? Нет, это ничего бы не дало, ни в чем бы ее не убедило. Она смотрела на меня так, словно я провалила решающий экзамен.

– Не трогай ее, – вмешался Уилл, бросив мешок на пол. – Эл делала все, что могла. Даже разрешила мне остаться здесь на несколько месяцев.

Мать покачала головой.

– Ты не понимаешь, дорогой. Кто-то должен заботиться о тебе, потому что ты не в себе. – Она пустила в ход тот увещевательный тон, который используют родители, пытающиеся унять капризного ребенка, а потом шагнула к нему, и я затаила дыхание, представляя, что будет дальше. Еще немного – и брат просто отшвырнет ее.

– Это ты не понимаешь. – Уилл выставил руку, держа ладонь на уровне ее лица, а затем вдруг понурился и задышал ровно и спокойно. – Посмотри в окно, мама. Что ты видишь?

– Почти ничего, – сердито бросила мать. – Несколько домов и твой ужасный микроавтобус.

– Плохо смотришь. – Брат указал на единственное облачко в небе, тоненькое и почти невидимое. – Как насчет этого?

– Ради бога… Это же смешно… Прекрати…

– Наблюдай за этим облаком, и ты, если сохранила рассудок, поймешь, что оно означает.

Уилл обошел нашу гостью, и через несколько секунд внизу хлопнула дверь. Воспользовалась ли мать его советом? Не знаю. Я удалилась в кухню, чтобы хоть минутку побыть одной, а когда посмотрела в окно, брат уже шел, прихрамывая, по тротуару. С пустыми руками. Полуголый, босой, в шрамах… люди смотрели на него с любопытством и провожали взглядами.

Возможно, наша мать все же уронила слезинку, потому что скрылась в ванной ровно на то время, которого хватило, чтобы попудрить нос и поправить макияж. Наливая кофе, я заметила отсутствие на ее лице обычной неодобрительной гримасы. Оно было совершенно пустым.

– Я не понимаю, – пробормотала она. – Ведь я делала все, чтобы защитить вас обоих.

– Знаю, мам.

Я стиснула зубы, стараясь не вспоминать, как звучали отцовские шаги, когда он метался по дому, ища кого-нибудь, чтобы выместить злость. Дальше этого на пути к прощению я никогда не заходила. Потом мать сделала вид, что ничего не случилось. Заговорила о своих планах на отпуск, выпила еще один американо и впервые за многие годы коснулась губами моей щеки, когда целовала меня на прощание. Глядя из окна, как ее серебристая машина объезжает микроавтобус Уилла, я спросила себя, почему никогда не рассказываю ей о своей жизни. Может, миру и не пришел бы конец, если бы я изредка делилась с ней чем-то. Я посмотрела на контейнер с вещами Уилла и испытала сильное желание отправить туда же бабочку Уорхола. В каком-то смысле я даже завидовала способности брата выбросить все и начать с чистого листа, как бы безумно это ни выглядело со стороны. Мать использовала похожую тактику. Она задраила люки и решительно удерживала прошлое под контролем. Я бы с удовольствием стерла последнюю часть моей истории, но знала – их методы в моем случае, скорее всего, не сработают.

Произнести речь перед целым собранием полицейских – дело нелегкое, здесь нужен организм поздоровее. Ради такого события я оделась соответственно: брюки и закрытый, несмотря на жару, топ. Опыт подсказывал: покажешь хоть полоску тела – пиши пропало. Бернс уже подстегнул свою команду, так что помещение оперативного штаба было забито под завязку, но улыбкой меня встретил только лишь мертвец. Лео Грешэм благожелательно улыбался с фотографии со стены, пока я включала свой лэптоп. Стив Тейлор, сидевший в первом ряду, рядом с Бразертон, глуповато ухмылялся, как подросток, шутки ради побривший наголо голову. Я щелкнула кнопкой, и на стене появилась карта Сити. В комнате наступила тишина. В моем распоряжении было секунд двадцать, чтобы привлечь внимание присутствующих.

– Все любят банкиров, так ведь? Эти люди распоряжаются нашими деньгами и никогда ничего не берут себе, – начала я, и собрание отозвалось насмешливым гулом. – Но сейчас мы имеем дело не с какой-то группой, ненавидящей всех поголовно банкиров. Если бы дело обстояло так, они уже выступили бы с каким-то заявлением. Наша проблема намного более специфическая. – Я указала на красные точки на карте, отмечавшие Кингс-Кросс, Гаттер-лейн и Стейнинг-лейн. – Все жертвы подверглись нападению поблизости от банка «Энджел» и были в той или иной степени связаны с этим учреждением. Грешэм управлял инвестициями, Николь Морган раз в неделю занималась их пиаром, а Джейми Уилкокс проходил у них стажировку.

Я тронула тачпад, и у меня за спиной появились три картинки с ангелами.

– Визитки можно воспринимать буквально и говорить о том, что ангелы всего лишь указывают на место работы жертв, но я думаю, что преступнику нравится символизм – он чувствует за собой моральную правоту, поскольку что-то в деятельности банка ему сильно не нравится. Может быть, название, предполагающее, что банк – это нечто святое. И кстати, белые перья – это еще один способ показать, как он презирает своих жертв: тем, кто отказывается идти в армию, такие перья подсовывают в почтовый ящик как знак трусости. Они же говорят нам и кое о чем еще: у него было время спланировать детали. Он безработный или занимается частной деятельностью и проводит немало времени, выслеживая жертв и определяя маршруты их передвижения. Возможно, он очень расчетлив, и даже самые близкие люди не догадываются, что у него на уме. Нападает ночью, потом пробирается домой, и семья ничего не подозревает. Убийцы такого типа зачастую умеют блестяще категоризировать. Они могут быть хорошими родителями и партнерами, но при этом совершать такие вот злодеяния. Думаю, он выпускник университета и у него высокий ай-кью. Он свободно чувствует себя в Национальной галерее, знает искусство, у него религиозное воспитание. Возможно, лечился от какого-то психического заболевания. Возможно, пытался покончить с собой.

Некоторые ветераны демонстративно смотрели в сторону, но большинство слушали внимательно, а кое-кто из новобранцев даже прилежно записывал за мной.

– Копии моего отчета вы получите уже сегодня, но вот что следует иметь в виду: почерк и подпись в случае с нападением на Николь Морган отличаются от первых двух, – продолжала я. – Такое случается редко. Обычно жестокость серийных убийц возрастает от раза к разу, но при этом почерк практически не меняется. Николь – первая жертва женского пола, преступник в этом случае был менее решителен и оставил другую визитную карточку. Исходя из этого можно предположить, что мы имеем дело с подражателем. – Среди собравшихся послышалось ворчание несогласных, некоторые покачали головой. – Они оба знакомы с болью. Когда убийца столь жесток, это означает обычно, что он расплачивается за собственную травму – сексуальное надругательство или психологическое страдание, нередко подталкивающее людей убивать других. Главная разница в том, что убийца двух мужчин стремился сделать смерть быстрой и безболезненной, подражатель же хотел, чтобы Николь Морган страдала как можно дольше. – Я взяла паузу и оглядела аудиторию. – Есть вопросы, прежде чем я продолжу?

Руку поднял один молодой полицейский. Кожа его под искусственным светом флуоресцентных ламп выглядела болезненно красной.

– Это всё ведь только догадки, разве нет? Почему вы думаете, что ваши догадки лучше моих?

Тейлор ухмылялся уже открыто. Догадаться, кто подбросил парню вопрос, не составляло особого труда. Прежде чем ответить, я улыбнулась молодому человеку.

– Психология не относится, как мы все знаем, к числу точных наук. Но мои выводы базируются на уликах, которые мне предоставили вы. Каждый загружаемый в систему отчет добавляет что-то к моему профилю. Например, вы опросили десятки пассажиров на станции Кингс-Кросс. Пятеро из них видели, как убийца Лео Грешэма уходил с места преступления. И их показания помогают нам определить его тип мышления. Он уходил решительно, проталкиваясь через толпу и не оглядываясь. Он не остался, чтобы позлорадствовать или послушать крики Грешэма, но он и не боялся. Его действия были спланированы и точны. Он отчетливо представлял, что делать на каждой стадии. Эти пять показаний формируют композиционную фигуру, ведь так? – Я выдержала взгляд молодого полицейского и улыбнулась. – Мне довелось участвовать в трех расследованиях, и тот факт, что меня позвали снова, о чем-то ведь говорит или я ошибаюсь?

Парень не ответил, но он был явно разочарован. Может быть, он ожидал какой-то словесной стычки, которая добавила бы ему уважения в глазах товарищей. Других вопросов не последовало. Полицейские либо были ошарашены выводом о том, что у Убийцы ангелов есть подражатель, либо просто устали слушать человека, говорящего на другом языке. Многие заметно оживились, когда Бернс поднялся со своего места и начал отдавать распоряжения, хотя никаких верных ниточек у полиции не было. Роль начальника давалась Дону легко, чему содействовала и внушительная комплекция, и громкий, отскакивающий от стен голос. Инспектор объяснил, что АБОП обратилось за разрешением проверить банковскую документацию, и менеджеры, должно быть поняв, что зашли слишком далеко, согласились предоставить информацию о бывших и нынешних служащих.

В десять часов мы сели в машину. Инспектор хмурился: похоже, постоянное сопротивление со стороны руководства банка начало действовать ему на нервы.

– Просчитай их, Элис. Сделай это для меня, – попросил он. – Я хочу знать, что они скрывают. До сих пор мы не получили от них ничего.

– Постараюсь, – ответила я.

По дороге в банк Бернс рассказал кое-какие дополнительные подробности тайной жизни Лео Грешэма. В его изложении она складывалась из дорогих отелей, шампанского и девушек из эскорт-агентств. Джейми Уилкокс был полной его противоположностью и в годы учебы постоянно подрабатывал на складе. Ничего нового о загадочной блондинке в «Каунтинг хаус» узнать не удалось. Ни одна из полдюжины работавших в этом районе проституток не призналась, что встречалась с Уилкоксом в ночь его смерти. Я рассказала Дону о визите к Рейнеру, но он никак не отреагировал. Возможно, он так устал от навязчивых идей Тейлора, что и слышать о нем уже не хотел.

Машин становилось все больше, и Бернсу стало не до разговоров, так что я оставила его в покое и повернулась к окну, за которым пробегал город. К тому времени, когда мы достигли финансового района, над тротуаром уже колыхалось марево. Бизнесмены ходили туда-сюда с таким видом, словно несли на своих плечах судьбу экономики всего мира. Их униформа постепенно менялась, приспосабливаясь к новым временам: костюмы в мелкую полоску уступили место «Армани» и «Полу Смиту», но как же они, должно быть, изнывали в них! По тротуарам ковыляли на высоченных каблуках женщины, твердо вознамерившиеся быть элегантными любой ценой.

Мы повернули налево, в Энджел-Корт и узкий тупичок, выглядевший иначе в свете дня. Банк возвышался над ближайшими зданиями, и его белый карниз резко контрастировал с неряшливыми викторианскими соседями. Мраморные ангелы наблюдали за нами со спокойным равнодушием.

– Надеюсь, сами они себя ангелами не называют? – спросила я.

– Боюсь, что так оно и есть, называют, – ужаснулся Бернс. – Они ведь берегут ваши финансы. Такая у них миссия.

Шахматный пол в фойе блестел, начищенный до блеска армией уборщиков, отскобливших и отполировавших его перед рассветом. До сих пор бывать в частных банках мне не доводилось, и этот сильно отличался от моего отделения Кооперативного банка на Тауэр-Бридж-роуд с его испуганными кассирами, прячущимися за пуленепробиваемым стеклом. Я все искала глазами свидетельства того, что работники здесь получают огромные бонусы, но атмосфера везде оставалась сдержанной. Должно быть, трейдеры прятались на другом этаже, а «Ягуары», чтобы не привлекать внимания, парковались позади здания. Стойки видно не было, но время от времени администратор в черном костюме прогонял по мраморной лестнице одного-двух клиентов. Дон заговорил с молодой женщиной, всем своим видом дававшей понять, что этот разговор самый занимательный в ее жизни. Я полистала брошюру. В ней утверждалось, что банк «Энджел» пользуется распрекрасной репутацией, что он один из старейших в Лондоне и что некоторый процент от его прибыли идет на благотворительность. Что он поддерживает детей-инвалидов и помогает переобучению безработных. На фотографиях, сделанных через мягкорисующий фильтр, одетые ангелами детишки веселились в домике на дереве. Внизу страницы я заметила логотип «Благотворительной ассоциации». Интересно, бывал ли Пирнан здесь в последнее время?

– Нас ждут в зале заседаний, – возбужденно, как будто его вызвали на встречу с Аланом Шугаром, сообщил, торопливо подходя ко мне, Бернс.

В конце овального стола сидели двое мужчин, причем стулья их были сдвинуты так близко, что они едва не касались друг друга головами. Одного я узнала сразу по клубу «Альбион». За прошедшее с тех пор время загар Макса Кингсмита стал еще темнее. Может быть, он только что вернулся из отпуска на Барбадосе или пристрастился играть в гольф по утрам? Вблизи было видно, что Кингсмит изо всех сил старается поддержать хорошую форму. Ему было за шестьдесят, и его улыбка выглядела слишком безупречной, чтобы быть настоящей.

– Вы не сказали, инспектор, что будете с помощницей. – Макс смерил меня оценивающим взглядом, как предмет мебели, за который он намеревался побороться на аукционе.

– Доктор Квентин помогает мне в расследовании, – объяснил Бернс.

– Извините, доктор Квентин. Нам приходится сейчас больше, чем обычно, думать о безопасности. Надеюсь, вы понимаете. – Кингсмит вовсю старался изобразить из себя Джорджа Клуни, обжигая меня взглядом, от которого мой пульс должен был, наверное, сорваться в галоп, но его акцент оставался, без сомнения, британским. Определить цвет его глаз оказалось труднее – то ли серые, то ли зеленые. Как ни странно, проводимое АБОП расследование ничуть не поколебало его самоуверенности. По крайней мере, Кингсмит изо всех сил старался показать, что ему бояться нечего.

– Хенрик Фрайберг, – представился, поднимаясь, второй банкир. – Хорошо, что вы пришли.

Спокойный и вежливый, слегка сутулый, как и любой человек, проводящий много времени за столом, Фрайберг носил очки в массивной черепаховой оправе и старомодный костюм, в котором больше походил на учителя истории, чем на банкира.

Затем мужчины выжидающе посмотрели на Бернса.

– Нам нужен доступ ко всей вашей клиентской базе, – заявил тот.

– Мы уже предоставили вам затребованные сведения по всем нашим сотрудникам, – раздраженно ответил Кингсмит. – А что касается клиентов, то они не позволяют нам выдавать их финансовую информацию. Я говорил вам об этом.

– Разве вас не беспокоит негативная реакция прессы? Чем скорее вы передадите информацию, тем скорее мы оставим вас в покое, – принялся убеждать его Дон. – Все наши действия имеют целью обеспечение безопасности. Как вашей лично, так и ваших сотрудников.

– Сомневаюсь, что вы на это способны, – усмехнулся Макс. – Вы не сумели остановить того, кто напал на Николь Морган.

– Мои люди работают круглосуточно. – Бернсу приходилось делать над собой усилие, чтобы оставаться спокойным. – Нам необходимо выявить тех, кто может таить неприязнь, – бывших служащих или клиентов.

– Мы, инспектор, заботимся и о сотрудниках, и о клиентах, – холодно возразил Кингсмит.

Знал ли он о том, что некоторые сотрудники, как, например, Стивен Рейнер, вынуждены скрывать свою сексуальную ориентацию? Кингсмит не производил впечатления человека, которому можно доверить свои секреты. Как и Николь Морган, он мог произвольно, по собственному желанию, включать и выключать обаяние. Я решила посмотреть, как он будет реагировать на прямую конфронтацию.

– Тем не менее некоторые ваши сотрудники должны испытывать давление, – сказала я. – Вы ведь выплачиваете самые высокие в Сити бонусы.

Макс пронзил меня взглядом:

– Мы не публикуем данных о заработках. Хотелось бы мне знать, откуда у вас такие сведения.

Я обезоружила его милой улыбкой, а поскольку спор не закончился, он отыгрался на Бернсе. Ситуация обострялась, пока Хенрик Фрайберг не взял коллегу за локоть.

– Успокойся, Макс, эти люди пытаются помочь нам.

Я подумала, что Фрайберг похож на старосту, сдерживающего классного задиру.

Пока инспектор убеждал Кингсмита открыть банковские архивы, я оглядела зал заседаний. На стенах висели написанные маслом портреты основателей банка, квакеров. Мужчины в строгих черных сюртуках смотрели сурово, словно убеждая нас расставаться с деньгами. Наконец переговоры закончились, и Хенрик проводил нас к выходу.

– Вы уж простите Макса, – негромко сказал он. – У него ребенок родился, и стресс ему сейчас совсем не нужен.

Прощаясь, я улыбнулась. Может быть, именно жена и была причиной развившегося у Кингсмита комплекса Питера Пена[104]. Стремясь замедлить бег часов, он женился на молодых, детородного возраста женщинах и попал в замкнутый круг.

– Толку мало, да? – Бернс остановился на тротуаре. – Будем надеяться, Лоренс Фэрфилд представит нам завтра истинную картину. Что скажешь об этих?

– Классический случай нарциссического расстройства личности.

– Другими словами, парень с большим самомнением, так?

Я покачала головой:

– Кингсмит построил собственную вселенную, и все должны подчиняться его правилам.

– Я мог бы охарактеризовать его и попроще. Сколько, говоришь, он заработал в прошлом году?

– Пятнадцать миллионов, не считая бонусов.

В мимике инспектора смешались два чувства – зависть и возмущение.

– Как говорится, деньги портят, да? Так что убийцей может быть любой в пределах Квадратной мили.

Дон предложил подвезти меня, но я предпочла пройтись пешком, решив, что десять минут солнца пойдут на пользу, пусть даже и без защитного крема. Палило так, что тротуар светился, а ограда переливалась, как ртуть. Я думала о Кингсмите с его холодными недоверчивыми глазами. От него исходило ощущение опасности. Или, может, мне в свое время довелось общаться слишком со многими «нарциссами». Их мир был жесток, но прост – значение для них имели только их собственные желания и нужды.

К утру Уилл так и не вернулся, а Пирнан не перезвонил. Бабочка помигивала каждый раз, когда мне случалось проходить мимо. Хорошо еще, что Бернс оказался ранней пташкой, и когда я выглянула из окна спальни, он уже стоял, прислонившись к машине и постукивая по капоту пальцами обеих рук.

Не говоря ни слова, инспектор открыл переднюю дверцу. Выглядел он неважно, как будто давно не высыпался, а его щетина понемногу превращалась в бороду.

– Ты переутомился, – заметила я.

– Вот поймаем его, и возьму недельку отпуска, – пообещал инспектор.

Наверное, если бы машина впереди притормозила, Бернс так и не убрал бы ногу с педали газа и промчался бы по ее крыше, оставив следы протекторов. Толку от моих советов было бы мало, так что я молчала. Мы проехали Баттерси и Уондсуорт. Микрорайоны муниципальной застройки выглядели так, словно жалели самих себя. И как тут только жить, как растить детей? Смотреть на ржавеющие машины? На копошащихся в мусоре крыс? Я открыла бардачок и стала перебирать обнаружившиеся там компакт-диски.

– Джеймс Блант?[105]

– Не мое, – отозвался Дон. – Джулиет оставила – дай бог ей здоровья.

– Но Нина Симон[106] и Гил Скотт-Херон[107] – твои?

– Ага.

– Уважаю.

– Слава богу. – Бернс картинно вытер лоб. – Камень с души сняла.

Мы уже въезжали на тюремную парковку. В Уормвуд-Скрабс я бывала раз десять с разными поручениями, но по-настоящему не замечала. Не знаю почему, но игнорировать это огромное здание было совсем не трудно: его обшарпанный бурый фасад терялся в сравнении с сияющей рядом больницей королевы Шарлотты. Мы подошли ко входу под внимательным взглядом зарешеченных окон.

– Сколько здесь сейчас заключенных? – спросила я.

– Тринадцать сотен. – Мой спутник порылся в кармане и достал удостоверение. – Им еще повезло. В Брикстоне вид в тыщу раз хуже.

Я так и не поняла, почему отбывающие срок в Скрабсе должны были радоваться своему везению. Четырехугольный двор выглядел так, словно его полили «оранжевым реагентом»[108] – ни цветочка, ни деревца в поле зрения, коридоры были еще хуже. Никаких плодов художественного творчества заключенных – даже если им и давали шанс выразить себя – я не обнаружила. Воздух пах так, будто его несколько раз вскипятили. Мы сидели в переполненной комнате ожидания, а перед нами устроилась девушка, которая из последних сил старалась унять ребенка. Мальчишка тянул ее за руку, твердя, что им пора домой. Она же, судя по выражению ее лица, с удовольствием вняла бы его просьбе, но долг вынуждал ее остаться.

– Чем Фэрфилд занимался в банке? – спросила я.

– Несколько лет был управляющим, потом его ушли. Получил год за передачу инсайдерской информации. Отпускают через два месяца.

В конце концов охранник с каменным лицом молча провел нас через двор. Я не винила его за неприветливость. Поработав здесь, я бы тоже, наверное, впала в клиническую депрессию. А вот мужчине, ожидавшему нас в комнате для свиданий, тюремная жизнь как будто пошла на пользу. На вид ему было лет сорок пять – здоровая кожа, густые каштановые волосы с легким налетом седины. Даже в тюремной форме – синих штанах и мятой футболке – он излучал непоколебимую уверенность в себе. Едва мы вошли, как он проворно вскочил и протянул руку. Сначала я подумала, что бодрости придает близкая перспектива освобождения, но потом его выдали глаза – остекленевшие, с расширившимися на несколько миллиметров зрачками.

– Лоренс Фэрфилд, – промурлыкал он. – Рад познакомиться. – Мягкий, истекающий притворным радушием голос мог бы сгодиться для ведущего какого-нибудь ночного радиоканала.

Фэрфилд внимательно слушал, пока инспектор объяснял цель нашего визита, и даже изобразил – на долю секунды – сочувственную гримасу в ответ на известие о смерти Лео Грешэма.

– Читал. Большое горе для семьи.

– О Николь Морган тоже слышали? – спросила я.

Вся веселость Лоренса мгновенно испарилась.

– Бедняжка. Такое милое личико…

– Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы устроить это из ненависти к банку «Энджел»? – спросил Бернс.

– Да едва ли не каждый служащий. Особенно стажеры. Начальству доставляет удовольствие мучить этих бедолаг. – Наш собеседник устроился поудобнее на стуле, как будто тюрьма в сравнении с банком была куда более уютным заведением. – Я бы и сам кое-кого пристрелил.

– Что вы имеете в виду? – Бернс оторвался от блокнота.

– Они опорочили мое доброе имя. Уничтожили мою репутацию. Я сделал все, чтобы очистить себя, но, сами знаете, осадок-то остается. – На секунду самообладание Лоренса дало трещину. – Я не смогу больше работать.

Дон сложил перед собой руки.

– Но вы ведь ничего такого не сделали, не правда ли, мистер Фэрфилд? Разве что прямо отсюда руководили действиями киллеров?

– Это было бы непросто. У меня лишь немного телефонного времени в неделю, чтобы адвокат смог предупредить, если дом станут отбирать. И раз уж спросили, скажу так: есть немало людей, которые с радостью шлепнули бы Макса Кингсмита. – Заключенный скривил губы в недоброй усмешке. – Но Кингсмит, по крайней мере, не строит из себя хорошего парня. В тот день, когда меня арестовали, я играл в гольф с Лео, и он даже словом не обмолвился, хотя и знал, что меня подставили.

– Банк не допускает нас к документам. – Бернс посмотрел на Лоренса поверх очков. – Как думаете, почему?

Фэрфилд растянул губы в широкой улыбке.

– Все деньги грязные, инспектор. – Язык у него стал слегка заплетаться. – Все улики они уже уничтожили, пустили под нож, но у них есть клиенты в Иране и Сирии. Вот где стоит поискать.

– Что вы хотите этим сказать? – Дон неприязненно посмотрел на бывшего банкира.

– А вам разжевать надо? Единственные приличные люди там – Хенрик и Николь. Николь – милашка, но в таких делах ничего не понимает, а что касается Хенрика, то для меня загадка уже то, как он попал в финансы. Ему бы общественной работой заниматься.

Я представила Фрайберга – извиняющаяся улыбка… костюм словно с чужого плеча… Не оттого ли он так ссутулился, что долгие годы несет на плечах чужое бремя?

Фэрфилд с готовностью составил список тех, кто ушел из банка «Энджел» не по своей воле, но дать письменные показания о нелегальных сделках отказался. Может быть, опасался получить еще один срок. Когда мы поднялись, он протянул мне руку.

– Я бы поведал вам такие тайны «Энджела», что у вас мороз бы побежал по спине. Загляните ко мне, когда выйду. – Его пустые глаза остановились на мне, и я поспешила выйти в коридор.

– Боже мой! – пробормотал Бернс. – Что же он такое съел на завтрак?

– Кусок гашиша или пару таблеток лоразепама[109].

Инспектор покачал головой:

– Вот тебе и тюрьма. Попадают чистенькие, а уходят грязные.

Я вспомнила Джейми Уилкокса, в крови которого после смерти обнаружили избыток рогипнола. В его случае наркотическое средство было жестом милосердия со стороны убийцы. Собираясь с мыслями, я уставилась на тюремную стену.

– Но ведь политика тут ни при чем.

– Возможно. – Дон задумчиво посмотрел на меня. – Насколько нам известно, банк отмывал деньги для торговцев оружием.

Я покачала головой:

– Вопрос морали. Всех работающих в банке он считает порочными. Ему не нравится причинять боль, и он полагает своим долгом раздавать наказания.

Во дворе Бернс сел на скамейку и пробежал глазами полученный список. В окнах над нами маячили серые лица. Интересно, сколько часов заключенные проводят в камерах? Я бы, наверное, уже через неделю была не лучше Фэрфилда и глотала бы ксанакс[110].

Нас окружали высокие, тронутые плесенью стены. Тюрьму построили, видимо, одновременно с Банком Англии, но для противоположных целей. Эта крепость была предназначена для того, чтобы удерживать опасность внутри стен.

– Кто-то пытается разобрать королевство по кирпичику, – проговорила я.

Бернс потер рукавом очки:

– Думаешь, они видят это именно в таком свете?

– Ненависть вызывают не деньги, но люди. Если бы убийца хотел разрушить финансовую систему, он бросал бы бомбы на Треднидл-стрит[111].

– А Кингсмит главный.

Из зарешеченных окон донесся восхищенный свист, но Дон, погруженный в раздумья, как будто и не слышал ничего. Взгляд его ушел куда-то далеко. А потом он сунул листок в карман и с усталым вздохом поднялся.

Утром на столе в кухне меня ожидала записка от Уилла. Брат сообщал, что уехал в Брайтон. Рядом с клочком бумаги лежал ключ от двери. Не знаю, почему я так сильно расстроилась. Может, потому, что он не счел нужным даже попрощаться. Или потому, что моей первой реакцией было облегчение. Слишком долго его проблемы были и моими проблемами. Я уже и не помнила, когда жила не под гнетом беспокойства.

Но затем я зашла в ванную и сразу увидела на верхней полке шкафчика выстроившиеся рядком пузырьки – его лекарства, литий и хлорпромазин. Уилл забыл самое важное, то, что помогало ему, выражаясь образно, держаться на ровном киле. Первым моим порывом было схватить медикаменты, запрыгнуть в машину и рвануть в Брайтон, но потом голос рассудка напомнил, что я больше не несу за него ответственности. Я уже выходила, когда зазвонил телефон и трубка заговорила беззаботным, как всегда, голосом Пирнана:

– Прости, раньше позвонить не мог. Сразу три мероприятия, одно за другим, просто материально-технический кошмар.

– Я звонила насчет твоего подарка. Извини, Эндрю, но я не могу его принять.

Мой новый друг рассмеялся:

– Почему? Не подходит к твоим обоям?

– Слишком дорогой. Ты должен продать ее, а деньги пустить на доброе дело.

Наверное, Пирнан не ожидал такого поворота, потому что ответил не сразу.

– Эта вещь досталась мне бесплатно. Я сказал Джайлзу, что она понравилась тебе, и он просто отдал ее мне. Джайлз получает свою долю от наших благотворительных аукционов в галерее, и я – один из лучших его партнеров.

Я не нашлась что сказать. И пусть в этой истории отсутствовала денежная составляющая, мое отношение к подарку оставалось сложным. Наверное, нормальный человек просто сказал бы «спасибо» и принял объяснение, что никто никому ничем не обязан.

– Послушай, Элис, мы ведь встречаемся сегодня, так? Давай тогда и поговорим, – предложил Эндрю.

Бабочка вылетела у меня из головы, пока я добиралась до Кенсингтона. Стоявший в конце Марлоуз-роуд Стивен Тейлор выглядел еще более взбудораженным, чем обычно.

– А хозяйка-то наша взялась за Бернса серьезно, – сообщил он, ухмыляясь во весь рот. – Между нами, денечки его сочтены.

Я задержала дыхание и посчитала до десяти. Тейлор, разумеется, без дела не сидел, копал под шефа и, конечно, каждые десять минут бегал к начальнице сваливать ей всякую грязь. Мы направились к больнице, и он все разглагольствовал, объясняя, почему должен быть на месте Бернса. Бразертон оставалось только очнуться, протереть глаза и взглянуть в лицо неприятной правде. Я старалась не слушать и мысленно готовила себя к встрече с Николь Морган. Она сама попросила об этом в надежде вспомнить что-то о преступнике и помочь следствию, но меня одолевали нехорошие предчувствия. Слишком рано. Слишком мало времени прошло после нападения. Люди не зря прячут такие воспоминания поглубже. Вытаскивать их на свет бывает опасно. Лучше подождать – в свое время они всплывут сами.

На ступеньках перед клиникой собралась пресса. Я пригнула голову, но Дин Саймонс уже засек меня.

– Элис, я тут написал кое-что для тебя! – крикнул он. – Привет Николь. – Рожа у него была красной – то ли от солнца, то ли с перепоя, – а одежда помятой, как будто ему и ночевать пришлось в машине.

Тейлор бросил на меня неприязненный взгляд:

– Один из твоих дружков по прошлому делу?

Я молча поднялась по ступенькам. Николь предстояло перенести ряд пластических операций, и она выбрала одно из лучших частных медицинских учреждений Лондона. Клиника Кромвеля больше напоминала шикарный отель, чем больницу. Пациентам здесь предлагались кинотеатр, салон красоты и бассейн. У входа в палату Морган дежурили двое в форме. Стива пропустили без вопросов, а вот меня задержали – изучали удостоверение. Может быть, охранникам дали наводку – искать убийц среди неприметных блондинок, маскирующихся под психологов.

Состояние Николь поразительно улучшилось – она уже сидела в кресле, рассылая распоряжения через смартфон. Большую часть ее лица скрывали повязки, но темные волосы были аккуратно уложены, а ногти выдавали недавний маникюр. Тейлор с готовностью отступил на задний план, предоставив мне играть первую партию. В углу устанавливал оборудование оператор.

– Вас будут снимать? – удивилась я.

– «Пятый канал» делает серию программ о моем восстановлении. Они даже самые кровавые эпизоды снимали, в операционной, – ответила пациентка.

Я только открыла рот. Меня всегда восхищали такие вот неукротимые люди, те, что не сдаются. И вместе с тем стало понятнее, почему Морган попросила о встрече. Интервью с психологом, во время которого она отважно попытается вспомнить преступника, – какой блестящий эпизод для телевидения! Если все сложится удачно, она еще может сделаться чем-то вроде национального достояния. Я заметила, что говорит она все еще негромко и с хрипотцой – видимо, гортань тоже пострадала.

– Боюсь, камеру придется выключить, – возразила я.

Морган возмущенно вскинула голову:

– Это еще почему? Телезрители не должны пропустить такое. Это же часть моей истории!

– Если вы хотите вспомнить, кто на вас напал, нам понадобится более приватная обстановка.

– Конечно, хочу. – Единственный видимый глаз женщины сердито сверкнул в мою сторону.

Оператор спорил долго и упорно, но в конце концов вышел. И поведение Морган тут же изменилось. Она померкла, как будто мощный проектор уступил место обычной электрической лампочке, но, по крайней мере, не отказалась разговаривать.

– Убийца должен быть кем-то из своих, – заявила она.

– Вы так думаете? – уточнила я.

– Конечно. – Николь кивнула, и повязка на ее горле чуть съехала. – Работа в финансовой сфере – как работа на золотом прииске. Недовольных, затаивших обиду очень много. Держу пари, поднимаясь наверх, Лео шел по головам.

У меня сложилось впечатление, что за ее желанием вспомнить преступника стоит чувство самосохранения. Должно быть, она боялась, что он может вернуться, чтобы завершить начатое. Оттаивать Морган начала лишь минут через пятнадцать.

– До нападения – что последнее вы помните? – спросила я.

– Помню, что разговаривала по телефону… с Лиамом. Он сказал, чтобы я не шла к машине в одиночку. Я оставила ее в нескольких минутах ходьбы, на Стейнинг-лейн. Было около одиннадцати.

– И что вы сказали?

– Сказала, чтобы он взял себя в руки. – Забота мужа раздражала эту женщину даже теперь. – Давайте перейдем к делу, ладно?

Я кивнула.

– Вы можете остановить меня в любой момент, но я хочу, чтобы вы постарались описать свои чувства и ощущения, когда шли к машине. Все, что видели и слышали.

Морган приняла мое указание как руководство к действию – расслабилась и закрыла глаза, будто собиралась себя загипнотизировать. Я забеспокоилась. Лишь очень немногим жертвам достает сил так быстро оправиться после столь жестокого нападения.

– Когда Лиам позвонил, какие-то люди садились в такси. Я не думала ни о какой опасности – улица была хорошо освещена и никого поблизости. Было жарко, и я несла жакет в руке. Потом полезла в сумочку за ключами… – Голос пациентки сошел на нет, как будто ей не хватило воздуху.

– Не напрягайтесь, Николь. Если хотите, давайте остановимся.

– Он схватил меня сзади, и вот тогда я увидела нож. Попыталась закричать, но не смогла издать ни звука. Он затащил меня между зданиями… – Морган сжала кулаки. – Больше я ничего не помню.

– Вы слышали его голос? Он говорил что-нибудь? Иногда пострадавшие вспоминают какие-то слова или акцент.

Женщина вдруг резко выпрямилась и задышала быстро-быстро, словно кошмар снова настиг ее.

– Все в порядке, – негромко сказала я. – Лучше подождать, пока будете готовы. Поговорим потом.

Мы со Стивеном уже поднялись, чтобы уйти, когда появился муж Николь. Лиам нес в руках что-то большое и завернутое как подарок, стараясь удержать на лице неестественно растянутую улыбку, за которой всегда прячутся люди в час беды. Улыбка эта складывается из шока и желания убедить всех, что ты владеешь ситуацией.

– От Макса и Софии, – бодро сказал он.

Корзина от босса Николь поставила точку в нашей встрече, а сама она успокоилась и даже искренне порадовалась присланным дарам – шоколаду и туалетным принадлежностям. Оператор снова включил камеру.

Лиам выпроводил нас с Тейлором, а я снова спросила себя, почему Морган выбрала именно этого человека, сложением напоминающего штангиста, с уродливым узлом вен над ключицей. Может, Николь видела в нем защитника, верного и, безусловно, преданного, но со мной бы такое не сработало. Если не принимать во внимание коротко постриженные блондинистые волосы, он был копией того громилы, что охранял Поппи Бекуит. Стив вышел в коридор, а я задержалась, чтобы поговорить с Лиамом.

– Как вы справляетесь со всем этим?

Муж Николь расправил плечи.

– Я толстокожий. – У него был резкий северный выговор.

– Правда? – Может, он просто играл в героя, но в голове у меня зазвенели тревожные колокольчики.

– Двенадцать лет в армии. Тут и сравнивать не с чем.

– Но ведь когда такое случается с любимым человеком, это воспринимается по-другому, разве нет?

– Николь – боец. Она никогда не падает духом. – Его маска крутого парня даже не дрогнула.

Я сделала себе мысленную закладку – позвонить из офиса Бернсу и попросить, если он еще не проверил Лиама Моргана, обязательно это сделать. Парень либо до сих пор в шоке, либо начисто лишен восприимчивости. Моргана, похоже, нисколько не трогало, что пройдет по меньшей мере год, прежде чем его жена сможет изобразить даже подобие улыбки.

Чудо случилось на следующий день. Члены попечительского совета развернулись на сто восемьдесят градусов и согласились финансировать мои группы по управлению гневом еще два года. Хари, когда я ворвалась в его офис, искал что-то в каталожном ящике. Вид у него был, как всегда, невозмутимый, словно последний час он только и делал, что медитировал. Я бы обняла его, но такой жест с моей стороны нарушил бы это совершенное спокойствие.

– Как тебе удалось? – набросилась я на него с расспросами. – Когда я с ними встречалась, они и тени интереса не выказали.

– Сие есть тайна. Эти парни никогда ничего не объясняют. – Его улыбка раскрылась медленно, как бутон. – Как дела? Не видел тебя всю неделю.

– Довольно неплохо, если не считать, что у меня появился нежелательный поклонник.

Хари пристально посмотрел на меня.

– Синдром Де Клерамбо?[112]

– Скорее проблема одиночества.

– Речь идет о Даррене Кэмпбелле, том самом, который тебя ударил?

– О нем.

– Ты уже звонила инспектору по надзору?

– Она со мной еще не связывалась. Я записала его к тебе на диагностический сеанс. Расскажешь, как прошло?

– Конечно. – Хари посмотрел на меня оценивающе, словно боролся с искушением предложить совет.

Остаток дня я провела в компании ревущего кондиционера, но даже ему не удалось испортить мне настроения. Звук постепенно возрос до уровня крика, и к тому времени, когда я собралась уходить, впечатление было такое, словно в соседней комнате настраивает инструменты духовая секция оркестра. Порадоваться чудесному избавлению от этой какофонии помешало лишь то, что на улице меня встретила плотная стена зноя.

В тот вечер на мне было черное платье без рукавов и мое любимое серебряное ожерелье. Автобус неторопливо тащился через Кенсингтон-Гор, компенсируя медлительность возможностью полюбоваться прекрасной архитектурой. Виллы эпохи Регентства[113] в Холланд-Парке выглядели восхитительно в теплом свете, напоминая облитые глазурью свадебные торты. Не знаю почему, но ожидание встречи с Пирнаном отзывалось приятным волнением. Может быть, все дело было в том, что он принадлежал к другому, тайному миру. Я выросла в унылом пригороде, он – в загородном поместье, где его воспитывала гувернантка. Его детство представлялось мне чем-то вроде «Вверх и вниз по лестнице»[114]. А может, все было намного проще…

Мои мысли постоянно возвращались к нему. От автобусной остановки я повернула к скверу в Ноттинг-Хилле, где под платаном стоял высокий, хорошо одетый мужчина. Он улыбался, и мне пришлось протереть глаза, чтобы понять: это – Эндрю.

– Ты изумительно выглядишь, – сказал он, когда я подошла ближе. – Я беспокоился в пятницу, мне показалось, ты не в себе.

– Немного расстроилась из-за того закрытого показа. Мне трудно представить, как можно выбросить полмиллиона ради листка бумаги. – Я огляделась. Дома сохранились прекрасно, а блестящие черные перила обозначали границы империи. – Так ты здесь живешь?

– Господи, конечно, нет! Мне понадобился бы куда более внушительный счет в банке. У Макса Кингсмита вечеринка по случаю дня рождения. Довольно скучное мероприятие. Ты не против, если мы заглянем? Всего лишь на часок?

Вот так сюрприз! От удивления я не сразу вспомнила, что Эндрю когда-то работал в банке «Энджел». Интересно, как меня встретит его бывший босс. Бернс определенно не одобрил бы этого, но, с другой стороны, мне представлялась идеальная возможность заглянуть за кулисы банковской империи.

Вечеринка была уже в полном разгаре. Дом Кингсмита занимал едва ли не целую сторону площади, и многочисленные гости прохаживались по холлу, держа в руках фужеры с пуншем. В какой-то момент я поняла, что банковский мир на самом деле очень мал. Здесь было много гостей из клуба «Альбион», включая и ту увешанную изумрудами девушку. Правда, на этот раз она поменяла их на брилиантовую подвеску, достаточно большую, чтобы выдавить слезу из глаз Элизабет Тейлор[115]. Через холл к нам направилась высокая темноволосая женщина. Вцепившийся в плечо и орущий во весь голос малыш не помешал ей тепло приветствовать нас. Окруженный поклонниками Макс Кингсмит купался в лести, как стареющая кинозвезда. Увидев меня, он напрягся и тут же перевел гримасу в улыбку. Его жена все еще стояла рядом со мной.

– Выпьете что-нибудь? – спросила она. – Меня, кстати, зовут Софи.

– С удовольствием, – улыбнулась я.

Следуя за ней через толпу, я оглянулась и увидела, что Эндрю попал в цепкие лапы краснолицего мужчины с громким и властным голосом. Кухня была бы пустой, если бы не компания завзятых выпивох, ставшая лагерем у столиков с напитками. При появлении Софи никто из них даже бровью не повел. Возможно, они и не знали, что она – жена хозяина. Эти люди пришли ради ее мужа, а все остальные были ниже их внимания. В отличие от них, Кингсмит, по крайней мере, обеспечил супругу кухней, вполне достойной считаться произведением искусства. Выглядела она так, словно ее перенесли со страницы журнала «Домашний очаг» – стеклянные рабочие поверхности, уютные диванчики… Малышка моментально стихла, оказавшись в плетеной детской кроватке. Ей было, наверное, месяцев пять или шесть.

– Слава богу! – сказала Софи, поглаживая дочь по спинке. – Молли, ты весишь целую тонну.

Пока хозяйка наливала вино, я присмотрелась к ней повнимательнее. Молодая жена Кингсмита представлялась мне хрупкой блондинкой с точеными скулами. На ней было длинное темно-синее платье, но для статусной жены она выглядела слишком крепкой и здоровой. Стрижка боб[116]. Широкоплечая – возможно, всерьез занималась плаванием. По меньшей мере лет на тридцать моложе Кингсмита. Услышав, как я познакомилась с ним, она удивилась.

– Вам сейчас, должно быть, нелегко.

Затем Софи опустилась на табурет напротив.

– Максу тяжелее. Он ведь работал с Лео с незапамятных времен.

– А вы его знали? – спросила я.

Миссис Кингсмит кивнула.

– Я знала всех в банке. Они часто встречаются – за ланчами и обедами.

Может, мне только показалось, что она поежилась. Положение накладывало на нее немало обязанностей, а тут еще малышка.

– Макс рассказывает о том, что у них там происходит? – задала я новый вопрос.

– Когда что-то не так, он отправляется играть в гольф. – Улыбка моей собеседницы на секунду померкла.

– А вы тоже играете?

– Нет, это не мое. – Софи рассмеялась. – Вообще-то я интерьер-дизайнер. По работе и с Максом познакомилась – стоило только порог переступить, он сразу за меня и взялся.

Пожалуй, на поприще дизайна ее ждал бы оглушительный успех. Вежливо выслушать клиента, постараться уловить его предпочтения и вкусы – это у нее получилось бы. Труднее было понять, почему она выбрала человека, годящегося ей в отцы. Я бы не отнесла ее к тому типу девушек, для которых самое главное в избраннике – деньги. Может быть, Софи увидела в нем что-то хорошее, то, чего не рассмотреть невооруженным глазом? Мы поболтали еще минут двадцать – оказалось, у нас много общего. Миссис Кингсмит тоже была из южного Лондона и до замужества жила неподалеку от меня. Мне даже показалось, что она с удовольствием забыла бы про гостей и проговорила бы со мной остаток вечера.

– А у вас есть дети? – спросила она.

– Пока что нет. Но когда-нибудь… может быть. – Меня так и тянуло сказать, что продолжение рода не входит в перечень моих приоритетов, учитывая наш семейный генофонд, но, посмотрев на Софи, я увидела в ее карих глазах слезы.

– Обязательно. – Голос ее дрогнул. – И не важно, если не все пойдет хорошо. Ради них только и стоит жить.

Она наклонилась, чтобы поднять дочку, но и этого мгновения хватило, чтобы увидеть их с Максом брак в истинном свете. У меня даже ладонь зачесалась – так захотелось отвесить Кингсмиту пощечину. Да только что толку? Нарциссы не меняются. Что бы ни происходило, они твердо убеждены: мир существует исключительно для того, чтобы обслуживать их нужды.

В углу, прищепленные к металлической проволоке, как вывешенные для сушки фотографии, висели несколько карт. На широком бирюзовом поле рассыпались желтоватые островки.

– Сейшелы? – спросила я.

– Мальдивы. Мы провели там медовый месяц. Это что-то невероятное – мы только и делали, что загорали да плавали с острова на остров. Неделями ни одной живой души. – Моя собеседница мечтательно улыбнулась.

– Макс ведь уже был женат? – спросила я.

– Дважды. Говорит, с третьим браком ему повезло. – Софи не отрывала глаз от карт. – Мы там часами не вылезали из воды. Я и сейчас стараюсь ходить в бассейн, когда у мамы получается присмотреть за Молли. Но, сказать по правде, с тех пор как это все началось, удается нечасто.

– По крайней мере, ваша мама рядом.

– Да, она тут, под рукой. – Хозяйка кивком указала на высокую седовласую женщину, разговаривавшую с мужчинами у столиков с напитками. – Мама сейчас с нами живет.

– Хорошо, наверное, когда есть кому помочь, – заметила я.

– Не знаю, что бы я без нее делала. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы Макс побольше времени проводил здесь. У него сумасшедшая работа. Уговариваю выйти в отставку, но это, по-моему, безнадежно.

Я нашла в сумочке визитку с моим адресом и телефоном.

– Вдруг захочется попить кофе – позвоните.

– Мы могли бы и в паб сходить. – Миссис Кингсмит так обрадовалась, как будто месяцами никуда не выходила, и, прежде чем убрать карточку, внимательно изучила ее.

Я уже собиралась отправиться на поиски Эндрю, когда к нам подошла мать Софи. Она попросила называть ее Луизой. У нее тоже были широкие плечи и крепкая фигура. Забирая внучку, она обеспокоенно посмотрела на дочь.

– Дорогая, о тебе спрашивают гости.

Нехотя расставшись с малышкой, Софи ушла, и мы с ее матерью остались вдвоем. На Луизе было зеленое льняное платье и никаких украшений, кроме золотого крестика. Стройная, подтянутая, лет шестидесяти, она производила впечатление женщины, проводящей много времени на свежем воздухе.

– Хотите взглянуть на сад? – предложила она.

– С удовольствием.

– Подержите Молли, пока я открою дверь?

Спящая малышка уютно устроилась у меня на руке. Темные реснички чуть заметно подрагивали, как будто ей что-то снилось. Пока я шла с ней через лужайку к деревянной скамейке, ее теплое дыхание касалось моего плеча.

– Я к такой суматохе не привыкла, – сказала Луиза. – Только-только уехала в Корнуолл[117], как родилась Молли.

– Должно быть, скучаете по морю.

Женщина кивнула:

– И по свежему воздуху. Но ничего не поделаешь.

– Надолго здесь? Со сроком еще не определились?

– Софи хочет, чтобы я осталась до конца года. Ей слишком часто приходится быть одной. – На лицо Луизы набежало облачко.

Меня удивило, что она так явно выказывает неприязнь к зятю в присутствии постороннего человека. Какой же сильной должна быть злость, если даже эта умудренная жизненным опытом женщина не могла ее подавить! Я не винила Луизу. Видеть каждый день, что твоя дочь несчастна, а зять занят бизнесом и совсем о ней не заботится… Мы поболтали еще немного, и моя новая знакомая рассказала, что пять лет назад купила коттедж в Сент-Айвсе[118], но муж умер еще до того, как они успели переехать. У меня сложилось впечатление, что Луиза терпеть не может Лондон, но вынуждена оставаться здесь ради дочери. Когда я отправилась наконец на поиски Эндрю, она улыбнулась мне немного неуверенно, как и дочь.

Музыка гремела вовсю, в холле уже танцевали, и «Пиммз» выплескивался из стаканов на паркетный пол. Кингсмит флиртовал с какой-то немолодой, но хорошо сохранившейся женщиной в откровенном красном платье, но, заметив меня, повернулся в мою сторону.

– Надеюсь, доктор Квентин, моя жена позаботилась о вас.

– Да. И познакомила с Молли, – ответила я.

Банкир пропустил мой комментарий мимо ушей.

– Утомительное, должно быть, занятие – работать с полицией. Совершенно пустая трата времени. Я получил лицензию, так что мы теперь можем иметь собственную службу безопасности.

Кингсмит стоял совсем рядом со мной, и мне было не по себе от такой близости. Я уже хотела сказать, что полиция работала бы эффективней, если бы он предоставил им нужную информацию, а не прятал ее, но тут он сменил тему, и мои подозрения подтвердились. Его интересовал лишь один предмет, и он уже перешел к изложению истории своей жизни: четыре года в Оксфорде, десять лет на Уолл-стрит, а потом возвращение в этот крохотный мирок, Соединенное Королевство, чтобы возглавить банк «Энджел». При всем его эгоизме в нем было что-то завораживающее. Определить цвет его глаз оказалось невозможно: каждые несколько минут он менялся с серого на зеленый, в зависимости от настроения. Занятая изучением этого феномена, я слишком поздно заметила, как к нам подошла Софи. Какое-то время она молча наблюдала за нами, и я, поймав ее взгляд, ужасно смутилась – ей, должно быть, до смерти опротивело видеть, как женщины ищут что-то в глазах ее мужа. Я поспешно отступила, и тут, к счастью, появился Эндрю в сопровождении все того же краснолицего мужчины, который все еще нашептывал что-то ему на ухо.

Мы вышли, и Пирнан шумно выдохнул.

– Извини. Но не появиться совсем было бы невежливо.

– Не самый счастливый брак, да? – заметила я.

– Неужели? – Эндрю удивленно посмотрел на меня. – Я-то надеялся, что Макс наконец угомонится.

– Сомневаюсь. Софи призвала на помощь мать.

– Пять минут в переполненной комнате – и ты уже всех проанализировала. – Мой спутник усмехнулся и бросил взгляд на часы. – Поела?

В конце концов мы забрели в «Ле Пон да ла Тур». Пирнан, устроившись поудобнее, положил ноги на перила, и я решила поговорить с ним о бабочке.

– Знаешь, не надо было делать мне такой подарок.

– Я уже сказал, она ничего мне не стоила.

– Не в этом дело.

Эндрю повернулся ко мне:

– Только не говори, что ты из тех, кто никогда ничего не принимает из опасения, что за это могут чего-то попросить или потребовать.

Я вздохнула:

– Наверное, что-то вроде того.

– Я не пытаюсь тебя подкупить, и тебе придется мне поверить. Согласна?

Глаза его полыхнули злостью, и мне вспомнился похожий эпизод в Риджентс-Парке. Когда-то давно этот человек научился прятать свой настоящий нрав, и теперь, наверное, уже мало кто знал, каков Эндрю Пирнан на самом деле. Прошло несколько минут, прежде чем он полностью овладел собой и смог спокойно рассказать об организованных им акциях по сбору средств: благотворительном ланче, обеде и аукционе обещаний. Ради чего он так старается? Чего пытается избежать? Когда я сообщила, что финансирование моих терапевтических групп продлено на два года, Пирнан удовлетворенно кивнул, но не удивился. Может, с ним такие финансовые чудеса случаются постоянно? Мы уже закончили, и он наливал мне еще вина, когда я вспомнила кое-что сказанное им в клубе «Альбион».

– Расскажи, как тебе работалось в банке «Энджел», – попросила я.

Эндрю покачал головой:

– Элис, ты – загадка.

– Я не специально.

– Знаю. Поэтому и переносить легче. – Он перевел взгляд за реку. – Ты видишь во мне только объект для изучения, верно?

– Вовсе нет. Просто интересно, какой опыт ты вынес из той работы.

– Откровенно говоря, мне там не нравилось. Но я и не разругался с ними – банк «Энджел» до сих пор мой крупнейший донор. А вот Грешэма это место устраивало во всех отношениях. Он любил все то, что можно купить за деньги, и был жаден до удовольствий. Настоящий гедонист. Макс Кингсмит считает меня другом, но у него дурная репутация. Всегда пытался сломать любого, кто становился у него на пути.

Мне бы еще о многом хотелось расспросить Эндрю, но было ясно, что сказать ему больше нечего, так что я оставила эти попытки, и к нему быстро вернулось хорошее настроение. Он рассказал пару скабрезных историй о знакомом политике и трех дамах из его предвыборного штаба. Было смешно, и я хохотала как сумасшедшая. Потом я попросила счет, оплатила свою половину и собралась уходить. К моему удивлению, Пирнан тоже поднялся, сжал пальцами мое запястье и, подавшись через стол, поцеловал меня в губы. Застигнутая врасплох, я ответила на поцелуй. И тут же уставилась на него в полнейшем изумлении.

– Извини. Ужасно грубое нарушение этикета, да? – Он виновато усмехнулся. – Поздний час и все такое…

Эндрю предложил проводить меня, но я отказалась под каким-то предлогом и поспешила проститься. В животе мутило то ли от страха, то ли от волнения. Возле пирса Черри-Гарден я остановилась. Отдышалась. Вода быстро уходила, обнажая мили берега, усеянного хозяйственными пакетами и пенопластовыми стаканчиками. Скрыть что-то в реке – пустое дело. Все, от чего город избавлялся, возвращалось со следующим отливом.

К утру мое имя попало в заголовки новостей. Я остановилась у газетного киоска на Шед-Темз и, купив «Экспресс», пролистала страницы. Журналистов по-прежнему кормила тема Николь Морган. Какой-то фотограф щелкнул ее в клинике, еще слабую, похудевшую и всю в бинтах. Заметка обо мне Дина Саймонса поместилась на двенадцатой странице. «АЛИСА В СТРАНЕ УБИЙСТВ» – это было лучшим, на что он сподобился. Сопутствующая фотография изображала меня неулыбчивой, прячущейся за стеклами очков. Свое творение Саймонс нашпиговал деталями дела Кроссбоунз с фотографиями всех жертв, дав семьям погибших повод снова пережить горечь потери. Но больше всего меня разозлила ссылка на Уилла. Последнее предложение этого опуса звучало так: «Учитывая наличие психического заболевания в семье доктора Элис Квентин, не лишним будет поставить вопрос: в состоянии ли такой психолог помочь полиции выследить Убийцу ангелов?» Дину повезло, что он не оказался рядом: мое желание вытряхнуть из писаки дух могло бы стать неодолимым.

У входа в больницу топтался молодой чернокожий мужчина. Подойдя, он представился, и я даже не подумала спросить, как он узнал меня. Сэм Адебайо выглядел слишком юным для должности заместителя управляющего ИМКА-сити, но бремя работы уже накладывало отпечаток: волосы у него на висках побелели, хотя морщины еще не тронули лица. Мы нашли местечко в саду, где и устроились в окружении запущенных и увядших клумб. Адебайо сразу перешел к делу: было видно, что он спешит облегчить душу, рассказав о своих беспокойствах по поводу Даррена.

– Поначалу он более-менее держался и неприятности обходил стороной. Потом потерял работу – и пошло-поехало. Работа была его спасательным тросом. После увольнения к нему было не подступиться. Ребята стали жаловаться, что он разговаривает по ночам, не дает спать. Может, поэтому и ушел.

– То есть сейчас он не у вас? – уточнила я.

Сэм с сожалением покачал головой.

– Но я не поэтому пришел. В телефоне у Даррена есть ваша фотография, по ней я вас и узнал. – Он заторопился и заговорил быстрее. – Парень вбил себе в голову, что его долг – защищать других. Ему нравилась девушка, работавшая у нас в приемной, но и она этого не выдержала, ушла через несколько месяцев.

Я порылась в памяти, вороша информацию из файла Даррена Кэмпбелла, но вспомнила только, что в тюрьму он попал за нападение на человека, изнасиловавшего его знакомую. Адебайо сидел с озабоченным лицом.

– Можете сказать, почему так беспокоитесь о Даррене? – спросила я его.

– Мы живем в большом городе, доктор Квентин. – Он посмотрел на меня. – Даррен – поистине заблудшая душа.

– Думаю, он еще свяжется с вами. Позвоните мне, когда увидите его в следующий раз, хорошо?

Сэм кивнул, взял мою визитку и попрощался. Уходил он медленно, устало. Либо взял на себя слишком тяжелую ношу, либо просто был старше, чем казалось.

Утро прошло в делах. Волноваться из-за Даррена не было смысла, пока Хари не закончил составлять его психологический профиль. Я позвонила в агентство недвижимости насчет продления договора по аренде кабинета, а в три часа позвонили уже мне. Одна из регистраторш сообщила, что в фойе меня ждет посетитель. Я подумала, что, может быть, Сэм Адебайо вернулся, чтобы поделиться со мной еще какими-то своими тревогами, но у дверей стоял Бернс. И лицо у него было непривычно мрачным.

– Плохие новости, да? – спросила я.

Дон кивнул.

– Помнишь нашего приятеля в Уормвуд-Скрабс? Сегодня утром нашли мертвым в камере.

Я молча смотрела на инспектора, ожидая продолжения.

– Его жена подала на развод. Тело сейчас в морге, но провести опознание она не готова.

Бернс, конечно, хотел, чтобы я поехала с ним для моральной поддержки, и мне не хватило духу отказать ему. Если никто из коллег не изъявил желания сопроводить инспектора, значит, его положение в участке еще хуже, чем мне представлялось.

– Прекрасное завершение летнего дня, – вздохнула я.

Обычно я обходила морг стороной – у меня от него мурашки по спине бегут. В постоянно закрытых ставнями окнах, оберегающих мертвых от любопытных глаз, есть что-то гнетущее, жутковатое. Иногда там лежит, дожидаясь похорон, около дюжины тел, и это не считая тех, что в холодильнике. Некоторые, если причина смерти не установлена, хранятся в глубокой заморозке годами. Должно быть, инспектор попросил, чтобы там же подержали и тело Фэрфилда, потому что оттуда было недалеко до Панкрас-уэй, где проходит вскрытие. Мои мысли снова и снова возвращались к Фэрфилду. Может быть, это из-за предательства жены он так сильно налег на наркотики. Может быть, они облегчали боль, когда он видел, как все уходит из рук.

– Ладно, поедем, – согласилась я. – Раз уж надо…

Едва мы переступили порог, как на меня дохнуло холодком. Температура резко упала до двадцати двух градусов, и руки тут же покрылись гусиной кожей. Смотритель впустил нас в первый зал и поспешно удалился. Я не стала его винить. Трудно понять, почему кто-то выбирает работу в окружении трупов. Но зато ты сам себе начальник, и никто не пожалуется, если ты весь день будешь горланить что-нибудь из «Нирваны». Я просмотрела имена в списке на стене и выдвинула металлический ящик. В лицо ударило стужей. Бернс взглянул на серый пластиковый мешок.

– Готова?

Я смотрела, как он тянет «молнию», но оказалась не готова к встрече с мертвецом. Выпученные глаза смотрели прямо на меня, белки покрылись сетью лопнувших капилляров. В тюрьме к умершему не проявили элементарного уважения, никто из надзирателей не удосужился даже закрыть ему глаза. Кожа под лампой дневного света казалась бледно-зеленой, на щеках стыли следы высохшей слюны. Когда он умирал, она вспузырилась. Я наклонилась, чтобы посмотреть получше, вдохнула резкий запах формальдегида и взглянула на Дона. Как раз вовремя. Инспектор побледнел, покачнулся и с глухим стуком рухнул на пол. Когда я подбежала к нему, он уже пытался сесть.

– Оставайся на месте.

Падая, Бернс потерял очки и теперь походил на младшего брата себя самого годичной давности, изнуренного схваткой, из последних сил пытающегося сохранить свой мир. Я хотела успокоить инспектора и почти коснулась его лица, но он уже приходил в себя и пытался сесть. Я помогла ему подняться.

– Ты когда ел что-нибудь в последний раз?

– Черт его знает, – пробормотал полицейский. – Наверное, прошлым вечером.

– Хочешь посидеть снаружи?

– Не глупи, – обидчиво проворчал Дон. – Давайте покончим с этим прямо сейчас.

Мы встали рядом, и я, наклонившись, закрыла Фэрфилду глаза. Его кожа под моей ладонью была губчатой и неестественно холодной. Ран на теле я не заметила, но руки и рот посинели, а грудь и живот покрывали царапины.

– Как, по-твоему, он умер? – спросил Бернс.

– Я – психолог, а не патологоанатом. – Я еще раз посмотрела на покойника и попыталась вспомнить, чему меня учили в медицинской школе. – Может, яд. Это объяснило бы пену на губах. Большая доза токсинов вызывает кожный зуд и может спровоцировать остановку сердца.

– Бедняга. Так умереть…

– Только не ссылайся на меня. Надо подождать вскрытия.

На улице к Дону вернулся нормальный цвет лица, а потом, съев в столовой сэндвич, он рассказал дополнительные подробности.

– Конверт пришел в Скрабс сегодня. Внутри перья и ангел, несущий покой и радость.

Инспектор протянул мне почтовую открытку в прозрачном пластиковом пакете. Еще один прекрасный портрет эпохи Ренессанса. Та же подпись, что и в случаях с Грешэмом и Уилкоксом. Архангел на открытке напоминал супергероя, высокого и мускулистого, в развевающемся голубом плаще. Снизу вверх на него с восхищением и обожанием смотрел, похоже, только что спасенный мальчик. Горло архангела пересекала вертикальная красная линия, обозначавшая путь яда ото рта к желудку. Текст, отпечатанный на обратной стороне, ставил меня в известность, что картина Пьетро Перуджино изображает архангела Рафаила с Товией[119] и написана в 1500 году.

– Послание вполне ясно, не так ли? Он не притворяется ангелом и показывает нам, как наказывает грешников. – Я вернула открытку помрачневшему Бернсу. – Тебя ведь беспокоит что-то еще, да?

Полицейский продолжал сверлить взглядом пол.

– Тейлор сказал Бразертон, что я теряю хватку.

– Можно подумать, у него бы получилось лучше. Что она говорит?

– Пока ничего. Выжидает.

Мы расстались у больничных ворот, и я проводила Дона взглядом. Чем он займется? Как проведет вечер? Трудно сказать. Может быть, сядет смотреть футбол, болеть за свою команду, но, скорее всего, будет работать и даже не поест толком.

С работы я ушла пораньше, чтобы успеть на встречу, которую устроила для меня Иветта. Дела, по крайней мере, помогли забыть на время о Лоренсе Фэрфилде, лежащем в холодильнике морга. Должно быть, он говорил правду насчет некоего секрета, раскрыть который ему не позволит Убийца ангелов. Я поспешила на север, навстречу потоку бегущих к пригородным поездам брокеров. Жара не только не спала, но даже усилилась, впитавшись за день в каждый кирпич, каждый камень мостовой.

Проходя по Лондонскому мосту, будто попадаешь в другой мир: здания все величественнее, латунные двери выглядят так, словно выкованы из золота. Я еще раз сверилась с адресом, который дала Иветта. Словно уменьшенная копия банка Ллойдз. По стенам бежали вентиляционные трубы, а стеклянная кабина лифта висела под крышей под кривым углом. Огромные экраны в фойе передавали информацию с торгов на биржах: Никкей, Доу-Джонс и Футси[120]. Расположенные в ряд циферблаты часов показывали время в Токио, Нью-Йорке и других городах. Я спросила Ванессу Харрис, и регистраторша направила меня в ее офис. Вызванный лифт прибыл со сверхзвуковой скоростью и громыхнул так, что я предпочла воспользоваться лестницей.

В офисе не было ничего, кроме рабочего стола, двух компьютеров и телефона. Судя по неуступчивому выражению лица, Ванесса Харрис была не из тех, кто снисходителен к чужой глупости. На вид около сорока, симпатичное синее платье, каштановые волосы уложены аккуратно, как на рекламе щипцов для распрямления волос. Макияж… Лола называет такой «боевой раскраской»: надежное основание, на тон темнее кожи, и глянцевая красная помада.

– Знаете, много я вам сказать не могу. После трибунала дала подписку о неразглашении. – Держалась моя собеседница скованно и, похоже, уже сожалела, что согласилась встретиться со мной.

– Все, что вы скажете, останется между нами. Обещаю.

Харрис долго смотрела на меня, явно чувствуя себя не в своей тарелке, но в конце концов потребность выговориться перевесила страх перед возможным судебным преследованием.

– Я была тогда слишком неопытной, чтобы понимать, что к чему. Как продержалась там десять лет, одному богу известно. Вся внутренняя политика строилась на публичном унижении – такой текучки нигде больше не было.

– Почему же люди все-таки оставались?

Ванесса посмотрела на меня как на несмышленыша.

– Бонусы. Просто невероятные. Но и работа сумасшедшая. Если кто-то с чем-то не справлялся – увольняли в тот же день.

– И каково там было женщинам?

Харрис закусила верхнюю губу, и на ней появилось красное пятнышко.

– Я поэтому и написала куда следует. Начальство вело себя отвратительно. Собеседования с девушками, обращавшимися по поводу стажировки, проводились за обедом. Ну и, конечно, те из кожи вон лезли, чтобы получить повышение.

Было ясно, что вдаваться в детали моя собеседница не готова, и я даже посочувствовала ей. Десять лет в банке «Энджел» – вот объяснение и строгой одежды, и «боевой раскраски», за которой она пряталась.

– Вы слышали что-нибудь о сделках с использованием инсайдерской информации или об отмывании денег? – спросила я.

Ванесса лишь плотно сжала свои глянцевые губы. Страх перед возможными последствиями нарушения судебных предписаний, должно быть, не располагал к откровенности, потому что она резко закончила разговор. Провожая меня к выходу, Харрис остановилась у стеклянной стены. Внизу я видела рабочий зал – мужскую массу, разбавленную щепоткой женщин.

– Это наш операционный зал. До закрытия Футси остается двадцать минут, и кое-кто из них в глубокой заднице.

Впечатление было такое, будто смотришь оперу с выключенным звуком. Трейдеры напоминали актеров, надевших трагические и комические маски – какие либо промежуточные варианты не предусматривались. Большинство отчаянно жестикулировали, прижимая к уху сотовые. Люди носились по залу, то и дело поглядывая в сторону электронного табло, по которому бежали красные и зеленые цифры. Я даже уловила запах пота и тестостерона, но это, наверное, было лишь игрой воображения – как-никак толщина стекла достигала двух дюймов.

– Что там происходит? – поинтересовалась я.

– Если кто-то не успел продать достаточное количество акций, он теряет часть бонуса. Если ситуация не меняется к лучшему, его увольняют. – Харрис наблюдала за всей этой суетой с таким интересом, словно там сражались гладиаторы. Лишь на мгновение оторвав взгляд от этой сцены, она посмотрела на меня и добавила: – В банке «Энджел» все то же самое, только вдвое хуже. Операционный зал – это арена боев.

Она резко отвернулась, как будто получила достаточную для одного дня порцию человеческого отчаяния. Я поблагодарила ее и попрощалась.

На обратном пути у меня разыгралось воображение. Дорожка вдоль реки казалась почти пустынной: люди, должно быть, предпочитали пережидать жару дома. Я почувствовала, что за мной следят, услышала шаги за спиной, но когда оглянулась, то увидела лишь женщину, фотографировавшую реку. Добравшись до дома, я с облегчением выдохнула, но уже готовясь лечь в постель, снова услышала шаги – на лестничной площадке. Глазок не помог, потому что свет снаружи выключили. Я представляла, что там, в темноте, затаился какой-нибудь маньяк, который только и ждет, чтобы я открыла дверь. Позвонить Эндрю? Но мне не хотелось выставлять себя невротической дурочкой, пугающейся обычных ночных звуков. Я вспомнила те, первые после возвращения из больницы недели, когда вздрагивала от каждого стука и шороха, и сказала себе, что не допущу их возвращения.

Я налила в стакан воды и заставила себя лечь в постель.

В пятницу, уже во второй половине дня, я отлучилась в столовую – захотелось выпить холодного чаю. Там, в столовой, меня и нашел Хари. Еще увидев его издалека, я поняла – хороших новостей ждать не стоит. Набор мимических выражений у моего шефа довольно ограничен. Главное, то, которым он пользуется основную часть времени – блаженная улыбка, но в час беды его сменяет маска абсолютного спокойствия. Подойдя к столику, он осторожно опустился на соседний стул.

– Только что видел Даррена Кэмпбелла. Хотел его принять, но он тут же сбежал. Есть признаки психоза.

– И какие же?

– В основном симптомы шизоидного расстройства – бредовые идеи и слуховые галлюцинации. И некоторые показатели острой паранойи.

– Замечательно, – проворчала я. – И теперь он еще таскается за мной.

Хари задумчиво посмотрел на меня.

– Ему требуется полное обследование. Постановка диагноза. Назначение лекарств. Я позвоню его инспектору.

Шеф ушел, а я долго смотрела в пустой стакан и лишь через несколько минут убедила себя подняться в кабинет и приготовиться к следующему приему. Вот тогда я и решила не бояться. Этому фокусу я научилась в больнице. Каждый раз, когда тебя накрывает волна беспокойства, приучай себя преодолевать ее. Знакомые психиатры предупреждали об опасностях подавления, но этот прием, по крайней мере, возвращал мне контроль над собой. Я не уступила страхам, и это помогло выздоровлению.

Я поймала себя на том, что думаю о Поппи Бекуит, когда на прием пожаловала сексоголичка. Ничего общего с Поппи у нее не было: средних лет, лишний вес, неухоженные волосы и нервная, прокуренная улыбка. Секс был лишь одним из ее пристрастий, наряду с виски и марихуаной, но именно он пугал ее больше всего. Он выгонял ее из дома, одну на темные улицы, увлекал в бары и заставлял спать с лучшим другом мужа. Каждый встречный мужчина был ее потенциальным трофеем, но секс не приносил удовлетворения, а лишь усиливал отвращение к самой себе. Интересно, как справляются с психологическим напряжением женщины вроде Поппи, обслуживающие пристрастия незнакомых мужчин? Неудивительно, что столь многие работники секс-индустрии оглушают себя наркотиками и алкоголем. Я бы, наверное, если бы мне приходилось каждую неделю спать с десятками клиентов, пила как проклятая. Остаток дня над головой у меня порхали падшие ангелы. По странному совпадению, квартира Поппи находилась на Рафаэль-стрит, носившей имя архангела, посланного к Лоренсу Фэрфилду в день его смерти.

В пять часов я собралась уходить. Почтовый ящик лопался от писем, так что я захватила их все и засунула в кейс. Потом я попыталась позвонить Бернсу, но телефон был занят. Пришлось отправиться в Найтсбридж без его разрешения. Инспектор, конечно, высказал бы мне все, что думает по поводу несанкционированного визита к Поппи, но звонить Тейлору я бы не стала ни при каких обстоятельствах. Еще одну дозу его вербального мачизма мне было не вынести. Я по-прежнему не сомневалась, что атаки на банк «Энджел» вызваны причинами личного свойства. Может быть, Грешэм поверял Бекуит какие-то свои секреты, и мне удастся найти правильный подход и убедить ее открыться. А может быть, убийца – один из ее клиентов.

От метро я, подумав, отказалась. Спуститься туда было все равно что прыгнуть на сковородку – устаревшая вентиляционная система лондонской подземки не в состоянии поддерживать температуру ниже точки кипения. Автобус катил мимо здания парламента. Сильных мира сего видно не было – только стайка мальчишек, перекрикивавшихся на итальянском. Через площадь Белгравии маршировали группки пожилых леди, привлеченные распродажами в «Фортнам энд Мейсон».

Я уже подходила к дому Поппи Бекуит, когда оттуда вышел мужчина. В какой-то момент его лицо показалось мне знакомым. Он придержал дверь и вежливо улыбнулся, но, лишь поднявшись до середины лестницы я поняла, в чем дело. Это был ведущий одной из тех спортивно-приключенческих программ, которые так нравились Уиллу, – смельчак, исполняющий мертвые петли на биплане и проносящийся на спорткаре через Найроби. Очевидно, список клиентов Бекуит включал в себя и телевизионных знаменитостей второго ряда. Я постояла минут десять на площадке, дав ей время передохнуть и собраться, а потом постучала. Дверь приоткрылась, и в щелку на меня уставился образцово-показательный глаз.

– Что тебе нужно? – Голос прозвучал грубее, чем прежде, как будто Поппи целый день без остановки курила крепчайшие «Голуаз»[121].

– Пять минут вашего времени, если можно.

Дверь закрылась, и я уже подумала, что меня проигнорировали, но тут звякнула цепочка, и хозяйка отступила в сторону. Квартира осталась такой же стильной, а вот сама Бекуит изменилась не в лучшую сторону. Она только что вышла из душа и предстала передо мной в джинсовых шортах, футболке с дыркой на плече и с небрежно перехваченными шнурком волосами. Без искусно наложенного многослойного макияжа Поппи выглядела бледной, как смерть. Признаков присутствия здоровяка-телохранителя не наблюдалось – его, должно быть, спустили с поводка, отправив прогуляться. Моему визиту Бекуит, мягко говоря, не обрадовалась, но меня интересовало другое: настолько ли она сердита, чтобы спланировать кампанию убийств против своих клиентов?

– Ты чего сюда заявилась? – проворчала она.

Я уже уселась на диванчик, но Поппи осталась стоять, всем своим видом выказывая неприязнь. Возможно, ей не нравилось, что я отнимаю у нее драгоценное свободное время.

– Беспокоюсь за вас, – ответила я.

– Неужто? Так беспокоишься, что спать не можешь?

Я покачала головой.

– Кто-то нацелился на банк «Энджел». Убивают его сотрудников, а вы ведь не совсем посторонняя? – Похоже, мне удалось, по крайней мере, привлечь внимание Бекуит. Она закурила, но ничего не сказала, ожидая продолжения. – Лео Грешэм был вашим клиентом, и, смею предположить, Лоренс Фэрфилд тоже?

Поппи промолчала, но тень тревоги все же мелькнула на ее лице. Фэрфилда она определенно знала. Как именно они познакомились, догадаться было нетрудно. Скорее всего, Лео и Лоренс частенько выпивали вместе после работы, и однажды Грешэм, пропустив пару стаканчиков, принялся хвастать своей лучшей подружкой. Или же об особенных достоинствах Поппи хорошо знали в клубе «Альбион». Наслушавшись хвалебных отзывов, Фэрфилд вполне мог заинтересоваться и нанести визит, за которым, вероятно, последовали и другие, пока тюрьма не положила конец этим развлечениям.

– Я никогда не обсуждаю клиентов, – бросила Бекуит.

– Никто и не просит их обсуждать. Я всего лишь предупреждаю: будьте осторожны. Может быть, стоит установить камеру над дверью.

– Ты меня предупреждаешь? – Лицо женщины полыхнуло гневом. В другой комнате зазвонил телефон, и она поднялась. – Я сейчас отвечу, а потом тебе лучше уйти.

Она вышла в зал, а я, оглядевшись, заметила на кофейном столике ежедневник и торопливо пролистала его. Каждый день был расписан, каждая страница заполнена аккуратным почерком. Из зала доносился голос хозяйки. Бекуит ворковала, как школьница, будто только и ждала именно этого звонка.

– Я тоже… конечно. С удовольствием. Тогда в семь? Там же, где всегда?

Вся ее жизнь складывалась из лжи, поездок на такси и старичков, которым она не могла отказать. Большие деньги – хороший стимул, но я все же не понимала, как ей удастся выдерживать это все. Уже сам факт того, что она могла назначать тысячефунтовые цены, говорил о степени продажности Сити. В сравнении с бонусами клиентов ее расценки были каплями в океане. Я слышала, как она закончила разговор и положила трубку, но телефон тут же зазвонил снова. Бекуит громко выругалась, а в следующую секунду переключилась на тот же приторный тон. Я заглянула в комнату – на типичный будуар девушки по вызову она походила мало. Там не было ничего блестящего, дешевого, безвкусного. Стены теплого терракотового цвета, на кровати – множество подушечек. Истинное назначение комнаты выдавали лишь японские эротические рисунки на стенах да огромное зеркало на потолке. Поппи все еще трепалась по телефону, так что я открыла дверь в следующую комнату и моргнула от удивления: односпальная кровать, застеленная пестрым покрывалом, бледной расцветки ковер на полу, распятие на пустой белой стене – и больше ничего. Я успела закрыть дверь и вовремя прошмыгнуть обратно к дивану. За время отсутствия воинственный пыл хозяйки спал, и сама она немного расслабилась.

– Послушай, извини, что накричала, – сказала она. – Обычно я незнакомых людей не впускаю.

– Понимаю. Но вы будете в большей безопасности, если расскажете полиции все, что знаете.

Что-то подсказывало мне, что знает она немало, но отношения с полицейскими успела испортить. Я понимала, каково ей теперь. У копов найдется уйма непечатных слов в отношении тружениц секса, которые к тому же занимаются наркотиками, и ей, конечно, довелось услышать их все. Суровая маска треснула, когда она заговорила снова, теперь уже тихо, почти шепотом:

– Когда я в последний раз видела Лео, он был другим. Почти не вспоминал о работе, но упомянул о какой-то проблеме в банке. Сказал, что все может полететь к чертям.

– А конкретнее?

Поппи покачала головой:

– Никаких подробностей я не знаю. Лео был напуган, но объяснять, в чем дело, не стал.

В уголках глаз Бекуит проступили морщинки, и мне даже стало жаль ее. На моей работе совершенно не важно, как быстро я старею, но Поппи, чтобы не разочаровать клиентов, уже в ближайшее время предстояло потратиться на ботокс. Мы вышли на площадку. Я повернулась, чтобы попрощаться, и увидела перед собой женщину, слишком хрупкую и изящную, чтобы причинить кому-либо серьезный физический вред. Пожалуй, моя поездка через город никаких результатов не дала.

– Берегите себя, – попросила я.

Бекуит коснулась пальцами моей руки.

– Обо мне есть кому позаботиться, ты лучше о себе подумай.

Дверь закрылась, звякнула цепочка, а мои тревоги так со мной и остались. Поппи спала с обеими жертвами, но все равно никого не боялась. Значит, она либо не сознавала, сколь близка опасность, либо понимала, что происходит. Я снова попыталась сложить из фактов внятную картину, но они не желали становиться на место. Глядя в окно, я думала о разительном контрасте между двумя спальнями Поппи. Та, что поменьше, строгая и скудно обставленная, наверное, напоминала ей реабилитационные центры, через которые она прошла – тишина и покой смиряют мятежные мысли, – а может, и далекое католическое детство. Так или иначе, монашке эта комната определенно бы подошла.

Я набрала номер Дона, но меня перевели на Тейлора.

– Бернс сказал, что достанет для меня досье на Поппи Бекуит, – начала я.

– Без проблем, – раздраженно проворчал сержант. – Нам же заняться больше нечем, подумаешь, тройное убийство!

– Оно понадобится мне в понедельник.

Стив промычал что-то невнятное и дал отбой, и я почувствовала еще более сильное расположение к Бернсу. Пока инспектор рыл землю в поисках преступника, Тейлор строил карьеру.

Придя домой, я достала из морозилки порцию курицы-карри и сунула в микроволновку. Блюдо, приготовление которого заняло ровно шесть минут, имело вкус соли, сахара и пищевых добавок на букву «Е». К счастью, мне было не до гастрономических тонкостей. Я уже устраивалась на диване, когда вспомнила про кейс, заставила себя подняться и вывернула его содержимое на пол. Основная часть писем тут же шла в мусор: приглашения на конференции, рекламные вкладыши из медицинских журналов, рассылки из фармацевтических компаний. А на последнем письме адресный ярлык был не надписан, а пропечатан, и когда я открыла конверт, на колени мне упала почтовая открытка. Несколько секунд я смотрела на нее не отрываясь. Что-то было не так. Ангел с идеальным лицом наблюдал за мной спокойно и безмятежно, не желая становиться на чью-либо сторону. Но присмотревшись повнимательнее, я поняла, отчего у него такой отрешенный взгляд. Кто-то проткнул лицо ангела иголкой, и на месте его глаз остались белые пятнышки.

– Ублюдок.

Убийца узнал, где я работаю, и прислал открытку с тем же самым леонардовским «Ангелом в зеленом», которого вложил и в карман Грешэма. Смысл послания был ясен: он знал, где именно меня найти. Накатившая паника закрутила у меня в животе водоворот, и лишь полная концентрация помогла удержать ее под контролем. Когда позвонил Эндрю, я все еще сидела на полу посреди разбросанной почты.

– Как прошел день? – поинтересовался мой новый друг.

Я не ответила, раздумывая над тем, стоит ли сказать, что меня пугают психопаты и падшие ангелы. Пожалуй, Пирнан мог усомниться в моем здравомыслии. С другого конца линии долетел вздох.

– Заступил за черту? – спросил Эндрю.

– Вовсе нет. Я уже собиралась тебе позвонить.

– Ну, слава богу! – Пирнан облегченно рассмеялся. – Думал, все, профукал свой шанс.

Мы договорились встретиться в воскресенье, поболтали с четверть часа, и сковывавшее мои плечи напряжение постепенно ослабло. Я прошла в кухню, налила большой бокал вина и, выглянув в окно, увидела микроавтобус Уилла, обшарпанный, ветхий, с кругами ржавчины на капоте. Потом я потерла глаза и посмотрела еще раз. Шторки были задернуты, но внутри кто-то был и чем-то занимался, посвечивая фонариком. Я сказала себе, что бояться нечего: ребятишки или какой-нибудь бродяга, ищущий ночлег. В любом случае звонить в полицию бесполезно – все силы брошены на патрулирование Квадратной мили, чтобы предотвратить возможный удар Убийцы ангелов. Я заперла дверь и долго сидела в гостиной с выключенным светом, борясь с паникой. Свет фар проезжающих автомобилей тянулся желтыми пятнами по стенам, и, убаюканная им, я уснула на диване, не раздеваясь.

Сквозь сон я услышала голос Бразертон, безапелляционно объяснявшей, что убийца выбирает жертв только среди людей, связанных с банком «Энджел». Я протерла глаза и огляделась, но ее не увидела. Сами собой включились радиочасы, и голос Женщины-невидимки зазвучал еще настойчивее:

– Не рискуйте понапрасну. Если вам нужно посетить Квадратную милю в позднее время, мы рекомендуем не отправляться туда в одиночку.

Так и хотелось сказать: «Уймись – город уже охватила истерия». Тон таблоидов день ото дня становился все более мрачным. Убийцу ангелов сравнивали с Джеком-потрошителем, вездесущим и неуловимым. Газеты даже печатали карты для сравнения: от Уайтчепела, где орудовал Потрошитель, до мест последних убийств было не больше мили. Репортеры вовсю эксплуатировали негативное отношение к банкам, заметно усилившееся после очередного скандала, когда еще один трейдер умыкнул с биржи миллионы. Многих журналистов, похоже, совсем не трогали сами факты убийства людей – читателю внушалось, что те получили заслуженное воздаяние. Я выключила радио после метеосводки, из которой следовало, что погода меняется и высокое давление несет циклоны, грозы и ураганы.

Выйдя из дома, я задержалась у машины Уилла и заглянула внутрь через щелку между шторами. Никого. Я отодвинула дверцу – все на месте, ничего не пропало. Уилл, должно быть, просто забыл ее запереть – замок никто не взламывал, и его спальный мешок лежал в свернутом виде на сиденье. Может, мне просто померещилось что-то от усталости?

Асфальт уже плавился под ногами. Бифитер[122] возле Тауэра встречал группу субботних посетителей. Я представила, каково ему в этой неудобной красной форме. Температура упорно шла вверх, и возле собора Святого Павла я села на лавочку передохнуть. Голуби расхаживали по площади с таким видом, словно это они здесь хозяева, а сложенный из белого камня собор купался в солнечных лучах. Прикрыв глаза козырьком ладони, я прошла взглядом по его контуру. Грандиозное сооружение казалось вечным, способным пережить любые жизненные невзгоды: землетрясения, бомбы, миллионы посетителей, оскверняющих его год за годом… Любуясь им, я подумала, что церкви – самое подходящее место, куда нужно идти, если хочешь разделить общество ангелов. У меня уже не осталось сомнений в том, что нападавших было двое. Я представила двух мужчин, сидящих вместе на одной скамье и обсуждающих картины на стенах. Второй даже загрузил изображение с витражного окна, чтобы оставить его потом рядом с Николь Морган. Наблюдая за туристами на ступеньках собора, пишущими домой открытки, я думала о том, что должна рассказать Бернсу о своем ангеле с проколотыми глазами и что как только я сделаю это, угроза сразу же станет реальной. Налетевший с реки легкий ветерок принес небольшое облегчение, и я заставила себя подняться.

Я подошла к мосту Миллениум в начале двенадцатого. Посмотрела на себя в витрине ресторане. Времени на сушку волос, конечно, не хватило, но, по крайней мере, темно-красное платье и сандалии неплохо сочетались друг с другом, а макияж остался на месте. Весь берег заняли пришедшие отдохнуть семьи, люди угощались кексами и хлебом из итальянских кафе. Моя мать сидела за столиком снаружи, пряча глаза за непроницаемо темными стеклами очков. Я наклонилась поцеловать ее в щеку, и она даже не улыбнулась.

– Почему ты не предупредила, что опаздываешь?

Я хотела сказать, что она могла бы найти себе какое-то занятие на эти несколько минут, посмотреть на людей или полистать «Таймс», но промолчала – бесполезно. У мамы мания по поводу пунктуальности. Даже когда отец колотил ее до синяков, она неизменно являлась на работу ровно без трех минут девять.

К тому моменту, когда нам принесли морковный торт, мать немного оттаяла и даже снизошла до разговора. Рассказала о поездке на Крит, достала из сумочки брошюрку.

– Это вилла, где мы останавливались.

Фотографии показывали повисшую на горном склоне отреставрированную мельницу, которая выглядела абсурдно большой для двух пенсионерок. Я посмотрела на цифры внизу страницы и даже моргнула от удивления: двухнедельный отдых моей матери обошелся в четыре тысячи долларов.

– А ты чем занимаешься? – спросила она.

Рассказать, что я помогаю полиции в расследовании убийств, о которых пишут все газеты?

– Тренируюсь, – ответила я. – Готовлюсь к апрельскому марафону.

Мать даже отложила вилку. Была она шокирована или приятно удивлена, я так и не поняла – выражение ее глаз скрывали очки.

– Думаешь, это разумно? Неудивительно, что ты выглядишь такой высохшей.

– Не беспокойся, мама, я прекрасно себя чувствую. Тебе просто так кажется.

Она отпила чаю и решительно, словно вынеся окончательное суждение, сомкнула губы. Результат получился такой, как если бы ее заставили выпить скисшего молока, и тем не менее я вдохнула поглубже и продолжила:

– Уилл уехал.

Мама сняла наконец очки и уставилась на меня своими бледно-серыми глазами.

– И кто же за ним присматривает?

– Никто. Он хочет заботиться о себе сам.

– Не говори со мной таким тоном.

– Никаким тоном я не говорю. – Мне с трудом удалось сдержаться. – Уилл ушел неделю назад. Я звоню ему каждый день, но он не отвечает.

Мать неодобрительно поцокала языком.

– Ему требуется профессиональное наблюдение.

– Ни в какое учреждение Уилл не пойдет. Об этом не может быть даже речи.

– Есть такие, что подойдут идеально. Находятся за городом – он мог бы гулять. Тебе следовало бы свозить его туда.

– Мама, ты не в том положении, чтобы указывать мне. Ты сама ни разу не предложила своему сыну пожить у тебя хотя бы неделю.

Мать снова надела очки, и солнце, отразившись от их стекол, почти ослепило меня. После довольно продолжительной паузы я повернула разговор в более безопасном направлении. Мама рассказала о том, как разочаровали ее «Успешные девушки»[123], и о том, что занятия пилатесом помогли уменьшить боль в спине. Ровно в час она поцеловала воздух у моей щеки, и мы разошлись, каждая в свою сторону. Думаю, попрощавшись, она испытала такое же облегчение, как и я.

Жара продолжала бить рекорды. Стараясь следовать совету, который сама же даю пациентам с травмирующими воспоминаниями – отводите воспоминаниям о событии лишь ограниченное время, переключайтесь на что-нибудь другое, – я добралась до Тауэрского моста. Я уделила матери всего двадцать минут своего внимания, но так и не смогла выбросить ее из головы.

У Провиденс-сквер меня поджидал неприятный сюрприз: Даррен Кэмпбелл сидел на травке напротив дома, отбросив капюшон и явно наслаждаясь послеполуденным солнышком. Мои ноги как будто вплавились в бетон. Какая наглость заявиться сюда средь бела дня и вот так вот, открыто, меня поджидать! Возмущенная, я сделала то, чего делать никак не следовало. Все учебники психологии в один голос утверждают: избегайте прямого контакта. Сталкеры так отчаянно нуждаются во внимании, что даже самый негативный разговор рассматривают как приглашение. Но в тот момент меня будто переклинило. Я так разозлилась, что, позабыв предупреждение Хари, направилась прямиком к незваному гостю. Увидев меня, он поднялся.

– Тебе нельзя здесь быть, Даррен. – Я старалась говорить как можно спокойнее. – Ты ведь и сам это знаешь, да?

Парень нахмурился и решительно покачал головой:

– Я не могу оставить вас одну. Всякое может случиться.

Больше всего меня нервировал его взгляд. Я уже видела такой – неподвижный, маниакальный – у своих прежних пациентов, но не была тогда объектом их внимания. Сейчас Даррен мог выполнить любое мое задание. Прикажи я ему спрыгнуть с «Осколка», он подчинился бы без раздумий и даже не попытался бы найти парашют. При этом его бесконтрольные эмоции могли в любой момент вылиться в насилие.

– Послушай, тебе нужно прийти в понедельник в клинику на прием к доктору Чадхе. В девять часов, – велела я. – А сейчас уходи, или мне придется вызвать полицию.

Я стояла перед ним подбоченившись, будто какая-нибудь торговка рыбой, и на лице Кэмпбелла отражалась смесь гнева и изумления, как если бы я кричала на него на непонятном ему языке.

Шок настиг меня уже в квартире. Выглянув из окна спальни, я увидела, что Даррен все еще стоит на месте. Он, скорее всего, лишь сейчас в полной мере осознал, что случилось, потому что лицо его перекосилось от бешенства. До меня наконец дошло, что вступать в спор с человеком, проведшим год в тюрьме, было не самой лучшей идеей. И все же, не знаю почему, я чувствовала не столько страх, сколько жалость. Даррен напоминал мне брата, только ему, в отличие от Уилла, было негде спрятаться при обострении симптомов. Я налила стакан сока, а когда снова посмотрела в окно, Кэмпбелл уже исчез.

Решение пойти в тот день в церковь не имело никакого отношения к религии и было продиктовано моей одержимостью ангелами. Обычно я стараюсь обходить церкви стороной, помня, как меня одевали в застегнутое на все пуговицы накрахмаленное платье и заставляли сидеть неподвижно под рев органа. Воскресенья всегда были моим самым нелюбимым днем недели. На протяжении службы отец сидел опустив голову и закрыв лицо руками, изо всех сил стараясь изобразить раскаяние. Но потом снова напивался и цеплялся к матери.

До встречи с Лолой на Трафальгарской площади оставалось двадцать минут, поэтому я вошла в церковь Святого Мартина. Пахло там так же, как и в те времена, когда меня в детстве тащили туда силком, – пыльными книгами, благочестием и свечным воском. Но здесь хотя бы хватало солнечного света. Вливаясь в помещение с противоположных концов нефа, он распадался на световые сегменты. Одно из окон заполнили ангелами в ярких одеждах. Их компания напоминала небесный джаз-бэнд с трубами и барабанами. Я смотрела на них снизу вверх, когда в мои мысли вторгся незнакомый голос.

– Впечатляют, не правда ли? – обратился ко мне седоволосый мужчина с приятным лицом и потрепанным пасторским воротником.

«Уж не отлавливает ли он здесь заблудшие души?» – подумала я.

– Вас привлекает мозаика? – спросил священник.

– Вообще-то, нет. Меня интересуют ангелы.

– В каком смысле?

– Мне нужно понять, что они означают.

– Думаю, они всего лишь вестники, посланцы Бога, действующие по его распоряжению. – Мой собеседник улыбнулся.

– А ангелы смерти?

Священник заморгал.

– Если хотите узнать что-то о них, почитайте Книгу Исхода. Это они наказали египтян за грехи их. Сначала обратили Нил в реку крови, потом наслали мор и погрузили страну во тьму.

– Какой ужас!

Улыбка пастора как-то незаметно исчезла.

– Думаю, настоящие ангелы смерти – это медсестры «Макмиллан»[124]. Но идея ангела-хранителя, сопровождающего нас на протяжении всей жизни, в радости и горе, мне нравится.

Он проводил меня до деревянной двери и на выходе сунул мне в руку листок с расписанием утренних и вечерних служб, а прощаясь, посмотрел в глаза, словно проверяя состояние моей души.

Лолу я заметила метров за сто, только подходя к площади, – ее алое платье на пару с волосами притягивало взгляд. Увидев, что я выхожу из церкви, она немало удивилась:

– Прозрела?

Я покачала головой:

– Нет. Погрязаю во грехе. А ты почему сияешь?

– Получила работу, Эл. Это невероятно! Меня попросили вести детскую драматическую студию в Риверсайде. Три дня в неделю.

Я сразу же вспомнила Эндрю – уж не он ли использовал свое влияние в театре? – но тут же отмела эту мысль. Лола вполне заслужила эту работу своими личными качествами. Я поздравила подругу, а она, отчаянно жестикулируя, уже расписывала прелести регулярной зарплаты. Пришлось схватить ее за руку и потащить за собой по ступенькам Национальной галереи. Я решила отыскать доктора Гиллика в его подземном логове.

– Давай начнем со Средних веков, – предложила я.

– Что ищем?

– Ангелов. Увидишь что-то с крыльями или нимбом – крикни.

Я попыталась представить убийцу, регулярно приходящего сюда за материалом для открыток. Картины менялись по мере того, как мы шли через столетия. Ранние ангелы напоминали детские рисунки – незамысловатые мазки на дереве, строгие голубые одеяния, золотистые пятна нимбов. К пятнадцатому веку они приобрели более внятные андрогинные формы и светящуюся кожу и изображались парящими над землей. Что меня озадачило, так это их пустые, невыразительные лица. Может быть, художники хотели подчеркнуть, что ангелы – всего лишь эмиссары, посланные на землю для выполнения задания, но представить более красивых посредников было непросто. Прошло шестьсот лет, а их волосы сохранили блеск, и крылья лоснились здоровьем.

Через полчаса Лола потребовала пойти в кафе. Пока мы стояли в очереди, она без конца болтала, но мои мысли постоянно возвращались к картинам.

– Кто убивает людей, а потом оставляет возле тел картинки с ангелами? – Я уставилась в темные глубины кофе со льдом.

– Господи, в каком мрачном мире ты живешь!

– Как думаешь, он любит ангелов или ненавидит? Может, он уродует их, потому что они его пугают?

– Эл, ты меня беспокоишь. Правда.

Разумеется, Лола не упустила возможности поделиться со мной новыми деталями своей личной жизни. Жизнь с греческим богом была блаженством, почти столь же мифическим, как события на картинах, которыми она восхищалась.

– Бедняга наверняка совсем вымотался, – заметила я.

Как обычно, Лола бросилась в очередное приключение сломя голову, будто прыгнула в море со скалы. Внезапно она остановилась и посмотрела на меня своими зелеными, пронзительными, как лазер, глазами. Она прекрасно читала мой язык тела, что бывало порой весьма некстати.

– Как у тебя с Эндрю? – спросила она.

– Все в порядке, спасибо.

Лола закатила глаза.

– Ты такая закрытая! Надо было принести открывашку.

– Не о чем рассказывать. Если уж так хочешь знать, завтра у нас свидание.

– И?.. – Лола продолжала буравить меня взглядом.

– И я трушу. Бедняга не знает, во что вляпался.

Подруга схватила меня за руку.

– Все будет хорошо, Эл, вот увидишь. Он же с ума по тебе сходит. Ты хорошо его знаешь?

– Вообще-то не очень. – Я нервно усмехнулась. – Любит китайскую еду. Живет в Сити. Занимается благотворительностью.

– Эндрю учредил «Благотворительную ассоциацию». Он – потрясающий парень. И до сих пор не сказал тебе об этом? Невероятно.

К счастью, через минуту Лола перескочила на другую тему – замечательный талант! – и на одном дыхании выложила свое мнение о финалистах «Икс-Фактора» и результатах прослушивания на эпизодическую роль в «Жителях Ист-Энда»[125].

– Треклятая «Би-би-си»! Я так и не получила до сих пор ответа. Уверена, они засунули меня куда подальше, в какую-нибудь папку с надписью «НЕ ПРИНИМАТЬ».

Через час мы расстались. Я собралась позагорать, а Лола отправлялась искать квартиру вместе с Нилом. Мы остановились посреди Трафальгарской площади. Она обняла меня и, глядя на прохаживающихся у нас под ногами голубей, широко, по-кошачьи ухмыльнулась.

– И это их нам полагается любить? Они же только и знают, что жрать.

Лола умчалась, оставляя алый след в толпе, и следующие несколько часов я провела в совершенной идиллии. Полежала на травке в Саутварк-Парке, а потом пошла домой, повторяя себе, что не стану обращать внимания на нежеланных поклонников. Уставшая и расслабленная, я уснула на диване с включенным радио. Но около полуночи меня что-то разбудило. Сначала я подумала, что погода наконец переменилась и за окном гремит гром, но потом поняла – кто-то колотит в дверь, да так сильно, что она вот-вот слетит с петель. Сердце глухо застучало, болезненно ударяясь о ребра. Но когда я подошла к двери, на площадке никого уже не было. Я приникла к глазку и увидела соседку. Вид у нее был свирепый, что и неудивительно – от такого грохота мог проснуться весь квартал. Я прислонилась к двери и попыталась успокоиться. Похоже, Даррену не понравилось, что его отшили. Я сняла трубку и уже начала набирать 999[126], но в последний момент передумала. Если кто-то постучал в мою дверь, это еще не значит, что нужно вызывать полицию. Пока они приедут, Даррен уже будет где-нибудь в пригороде. Спать я не могла и поэтому включила телевизор. Шел какой-то триллер, и у героя оставалось восемь минут, чтобы спасти мир, хотя при неудаче он мог начинать опять и опять. Какой уж тут покой! Я понимала, что смотреть не стоит, но в фильме было что-то завораживающее. Герой ничего не мог поделать. Раз за разом он садился в поезд, обреченный взорваться[127].

Отдохнуть в воскресенье не получилось. Я дважды звонила брату, но Уилл не ответил, а при мысли о свидании с Эндрю сердце у меня начинало трепыхаться, как после трех двойных эспрессо. Я пробежала – причем в полную силу – до Лаймхауза и обратно, – но и это не помогло. К полудню я извела себя до предела. Подарок Пирнана все еще лежал там же, на столике в прихожей, и я повесила его на крючок в спальне Уилла. Цветовое пятно на блеклой стене сразу бросалось в глаза, и комната уже не выглядела такой пустой. От брата остался только запах табака да легкий трепет беспокойства.

На Лестер-сквер я пришла на несколько минут раньше, но зато успела понаблюдать за выстроившимися к кинотеатрам очередями. Вечер в темноте предлагал приятную передышку от бесконечного солнца и зноя и возможность последить за разворачивающимися на экране чужими судьбами. Однако увидев Пирнана на другом конце улицы, я поняла, что он, по крайней мере, отсиживаться под крышей не собирается. Заметив меня, он радостно помахал рукой и прибавил шагу, а когда наклонился к моей щеке, я уловила аромат сандалового лосьона, запомнившийся мне еще с того вечера в клубе «Альбион».

– Куда пойдем? – спросила я.

Эндрю улыбнулся:

– Не забывай, сегодня главная ты.

– Хорошо бы перекусить, но у меня плохая память на названия ресторанов.

– Есть на примете хорошее местечко. На такси – минут десять.

Мне всегда нравились черные лондонские такси-кебы. После переезда из пригорода они казались такими невозможно гламурными, и каждый раз, садясь в такое, я чувствовала себя Одри Хепберн. По улицам Ковент-Гардена прогуливались десятки парочек. Юные девушки в легких цветастых платьях жались к своим бойфрендам, а те обнимали их за талию. Все время, пока мы ехали в Сити, Эндрю не сводил с меня глаз. Машина остановилась на улице Королевы Виктории, неподалеку от того места, где нашли тело Джейми Уилкокса. Получилось, что такси доставило нас в самое сердце владений Убийцы ангелов.

– Необычное место для ресторана, – сказала я, оглядываясь.

Мой спутник улыбнулся:

– Я постоянно здесь бываю, моя квартира совсем близко, за углом.

Мы направились к внушительному зданию с блестящей серебристой дверью. Лифт здесь был со стеклянной дверцей, через которую видно, как мелькают этажи. Я в таких стараюсь не ездить.

Эндрю, должно быть, понял что-то по выражению моего лица, потому что обнял меня за плечи. Кабина ракетой взмыла вверх. По крайней мере, место назначения оправдало волнения. Мы вышли на самом верху и оказались в настоящем саду с фонтанами и травянистыми лужайками. С края террасы город напоминал образцовую деревню – тонкая бурая ленточка Темзы вилась между яркими вехами достопримечательностей. В ожерелье дорог запутались Монумент[128] и Мэншн-Хаус[129].

– Даже не знаю… – протянула я. – Здесь слишком дорого, а я всегда плачу за себя.

– Угостишь меня в следующий раз, – беззаботно пожал плечами Пирнан.

Свободных столиков почти не осталось. Посетители прятались от вечернего солнца под белыми тентами. Сумочки, свисавшие, словно подвески, со спинок стульев, демонстрировали вкус и состоятельность их владелиц: «Прада» и «Гуччи» всех цветов радуги. Публика не спеша поглощала закуски, разложенные на тарелках наподобие драгоценных камней. В ожидании напитков Эндрю сел рядом со мной на диванчик. Оделся он на этот раз менее строго, чем обычно: серая рубашка поверх белой футболки и черные льняные брюки. Проступившая тенью щетина смягчила очертания его лица.

– Ты меня рассматриваешь, – заметил он.

– Проверяю, насколько ты презентабелен. Увижу, что недотягиваешь, придется пойти домой.

– Ну и как?

– Думаю, сойдешь.

Следующие полчаса, пока мы ждали столик, Эндрю подтрунивал надо мной и при этом упомянул, что, когда Лола давала ему мой номер, он вытянул из нее кое-какую информацию.

– Лола сказала, что ты была самой смышленой девочкой в школе и что я должен позвонить, потому что ты уже сто лет как не ходила на свидание.

– Врешь. Она бы никогда так не сказала.

Пирнан рассмеялся.

– Ладно. Последнее я от себя добавил.

Метрдотель проводил нас к столику в конце террасы. Город зажигал огни, и серебристые цепочки обозначили контуры реки.

Эндрю спросил меня про работу и внимательно слушал, пока я рассказывала, что получила открытку с ангелом.

– Ужасно. Я и не думал, что ты так тесно сотрудничаешь с полицией, – заметил Пирнан.

– В последнее время мне и самой неспокойно. А теперь расскажи про свою работу – хочу отвлечься, – попросила я его.

Он сообщил, что организовал деловой ланч с исполнительным директором «Маркс энд Спенсер». Если все пойдет по плану, компания пожертвует благотворительной организации «Спасем детей» несколько миллионов. А еще он выкроил время, чтобы съездить к сестре в Ричмонд – посмотреть, как она в новой квартире.

– Люди там замечательные. Кто-то помог покрасить комнату, а теперь ее учат готовить.

Я покачала головой:

– Мой брат умеет готовить, а вот все прочие общественные навыки растерял.

Наблюдая за мной, Эндрю сам как будто забыл о еде. Может быть, ему тоже было не по себе, потому что он еще до первого блюда заказал вторую бутылку вина.

– Можно личный вопрос? – спросила я.

– Если надо…

– Почему ты переключился с банковского бизнеса на благотворительность?

Пирнан ненадолго задумался и ответил уже без улыбки:

– Там все впустую. Деньги уходят в песок, и никому нет никакого дела, сколько и почему. Меня это задевало. Даже сон начал терять.

– С моей подругой Иветтой то же самое происходит. Банкиры ей совсем не нравятся.

– А кому они нравятся? – Мой собеседник снова посмотрел на меня. – Теперь моя очередь задать личный вопрос.

– У меня с этим плохо.

– Расскажи о твоем последнем романе.

Я чуть не поперхнулась.

– Шутишь?

Эндрю хитро усмехнулся:

– Если хорошо попросишь, я поведаю тебе свою романтическую историю. Но только в обмен на твою.

– Ладно, ты первый.

– Боюсь, ничего особенного ты не услышишь: несколько безнадежных увлечений в школе, одна чудесная девушка в двадцать с небольшим. Следующий десяток лет можно пропустить – слишком много работал. И вот мне уже сорок один, остается только сожалеть о растраченной попусту юности.

– А что случилось с той чудесной девушкой?

– Не хитри, Элис. Сейчас твоя очередь.

Я отпила вина.

– Один психотерапевт, инструктор танго и доктор, за которого мне бы и стоило держаться. О последнем не хочу даже вспоминать. Не заслужил.

Эндрю засмеялся:

– И это все, что ты готова признать?

Я занялась салатом.

– Мало выпила.

– Но танго ты, по крайней мере, освоила?

У Пирнана хорошо это получалось: рассмешить, а потом, когда меньше всего ожидаешь, подбросить серьезный вопрос. К концу десерта он узнал намного больше, чем мне хотелось бы рассказать. А потом он взял бутылку, и мы прошли через террасу к двум шезлонгам с видом на восток. Небо потемнело, и нам открылась широкая панорама, от Кэнери-Уорф до верфей Тилбери.

– Где ты живешь? – спросила я.

– Неподалеку отсюда. Если хочешь, покажу сегодня.

Я покачала головой:

– Нет.

Эндрю усмехнулся.

– Оно, наверное, и к лучшему. Я там недавно, несколько месяцев, и этой квартире определенно недостает любви и заботы.

– Продолжай. Где это?

– Зачем рассказывать, если ты все равно не пойдешь?

– Удиви меня своим крутым адресом.

Лицо Пирнана, когда я повернулась, оказалось совсем близко, и я увидела, что в его глазах смешались разные цвета: янтарный, золотистый, карий… Я наклонилась и поцеловала его, а когда отстранилась, испытала странное чувство: удовольствие и в то же время дискомфорт.

– Элис, ты меня убиваешь, – упрекнул меня Эндрю.

– Извини.

– Бывает и хуже.

Мы сидели и разговаривали до закрытия ресторана, а потом спустились по лестнице. На улице никого не было, и мой спутник снова меня поцеловал.

– От тебя помощи не дождешься. – Он обнял меня за талию. – Отправляйся-ка домой, пока я не изнасиловал тебя в переулке.

Соблазн пойти с ним был велик, но я понимала – пока еще рано. Эндрю уже уходил, а я сидела в такси, и мне хотелось опустить стекло и окликнуть его, предупредить, что надо быть осторожнее, что здесь орудует убийца. Но машина уже тронулась, и голова у меня кружилась так, что я даже не соображала, в каком направлении мы едем.

Дин Саймонс выглядел так, словно провел весь уик-энд на посту напротив полицейского участка. Его тронутые сединой волосы растрепались сильнее обычного, а глаза покраснели, то ли от недосыпания, то ли от пьянства. Наверное, его можно было бы обвинить во вторжении в частную жизнь, но, с другой стороны, он всего лишь неверно меня процитировал, так что я просто прошла мимо и поднялась по ступенькам. Один из фотографов метнулся ко мне и на мгновение ослепил фотовспышкой. Все это медийное безумие лишь добавляло убийце уверенности в собственной значимости и могуществе. Пока газеты кричали о нем с первых страниц, весь город был в его власти – наверняка он так и считал.

Когда я вошла, Лоррейн Бразертон уже сидела во главе стола, готовясь начать брифинг. Разведя седые кудри, она коротко кивнула мне, и я физически ощутила исходящие от нее волны напряжения. На столе перед ней лежала картинка с изображением каменного здания с ярко-голубыми ставнями.

– Это в Арденнах, – сообщила она. – Делать там нечего, только купаться в речке да вкусно есть.

Сложившийся у меня образ Бразертон распался. Может быть, она изменилась, когда пересекла Ла-Манш с чемоданом, набитым пестрыми летними платьями? Но ее защитная маска вернулась на место, как только в комнате собралась вся следственная группа. Не успела я и глазом моргнуть, как передо мной уже сидела прежняя суперинтендант Бразертон, холодная, бесчувственная и отстраненная, и атмосфера в комнате напоминала ту, что была при нашей последней встрече: воздух будто пропитался разочарованием, недовольством и адреналином. Пока Пит Хэнкок докладывал об обстоятельствах смерти Лоренса Фэрфилда, улыбался один только Тейлор. У всех служащих и заключенных крыла В взяли образец ДНК и сняли отпечатки пальцев. Одного надзирателя задержали за распространение наркотиков. Пока он отказывался говорить, где купил яд, убивший Фэрфилда. Пузырек с таблетками не вызывал ни малейших подозрений. Возможно, глотая смертельную дозу крысиного яда, Лоренс думал, что принимает ксанакс, который поможет ему уснуть.

Потрудился и Бернс. В опровержение обвинений Стива Тейлора он предоставил обобщенный рапорт по делам, открытым после смерти Грешэма, приложив к нему резюме со списком вещественных доказательств, собранных по убийству Уилкокса, нападению на Морган и отравлению Фэрфилда. Судя по краткому, односложному стилю изложения, инспектор больше всего опасался допустить какой-нибудь ляп, однако Бразертон одобрительно кивнула. От поздравлений она воздержалась, но было заметно, что труд Дона произвел на нее впечатление. Примазаться к успеху попытался и Стив. Сверкая лысой головой, он доложил о работе оперативного штаба, ведущейся под его блистательным руководством.

Мой доклад по профилю преступника слушали внимательно, хотя, возможно, все просто слишком устали, чтобы спорить. По крайней мере, меня никто не прерывал. Я объяснила, что характерные особенности всех трех убийств указывают на психопата категории А, действия которого против банка «Энджел» объясняются личными или религиозными мотивами. Следуя моему совету, Бернс приказал своим людям просмотреть медицинскую документацию по всем пациентам с психическими расстройствами и склонностью к насилию, но дело шло медленно. Подозреваемых пока что не появилось. Я по-прежнему придерживалась той точки зрения, что нападение на Николь Морган совершил кто-то из ее знакомых, бывший коллега или помешанный поклонник, поскольку и почерк, и подпись радикально отличались от трех нападений со смертельным исходом. Когда я повторила предположение о подражателе, Тейлор пробормотал что-то невнятное. Он явно остался при своем мнении и не сомневался, что во всех случаях действовал один и тот же человек.

В заключение я достала из кейса открытку с ангелом и передала эксперту-криминалисту.

– Пришла на мой рабочий адрес в пятницу.

– Ха! – Бернс удивленно посмотрел на меня и положил на стол еще одну открытку. В какой-то другой день и при других обстоятельствах я бы обратила внимание на красоту образа. Это был архангел работы Берна-Джонса[130] с белой лилией в руках. Я вспомнила, что мы говорили о нем с доктором Гилликом.

– Вы у него в почете, – сообщила я Дону. – Из всех архангелов он самый могущественный. Это Гавриил, передающий Марии весть о непорочном зачатии.

– Так это честь? – Инспектор вскинул брови.

– Мы получаем дюжины звонков от разного рода чудаков, – озабоченно заметила Бразертон. – Возможно, это дело рук какого-то психа, которому просто нечем больше заняться. Тем не менее нам всем нужно быть начеку.

Закончив «летучку», она попросила Бернса и Тейлора остаться.

– Короткое напоминание, джентльмены. Я внимательно наблюдаю за работой каждого из вас и по завершении расследования приму в отношении вас соответствующие решения. Так что держите себя в рамках, а документацию в порядке. И чтобы больше никаких стычек.

Меня так и подмывало посоветовать ей изменить стиль руководства. Угрозы, может быть, и помогали выпустить пар, но они только усиливали соперничество между Доном и его заместителем, тогда как интересы дела требовали от них совместной слаженной работы. Перед тем как удалиться, Стив все же ухитрился послать в сторону начальницы льстивую улыбку.

Мой рассказ о визите к Поппи Бекуит никакого впечатления на Бернса не произвел. Он лишь напомнил в весьма недвусмысленных выражениях, что, прежде чем действовать в одиночку, я должна испросить у него разрешения.

– Думаю, Дон, ей нужна защита, – объяснила я ему. – Она в опасной зоне, ведь так?

Но инспектор решительно покачал головой:

– Поппи не работала на банк. Посторонние ему не интересны. К тому же у нее свой телохранитель – есть кому позаботиться.

Дон неохотно передал мне папку с материалами по Бекуит. Папка оказалась внушительной – я с трудом засунула ее в кейс. Похоже, проблемы у Поппи начались с самого рождения.

Мой контролер, Сандра, приехала из Модсли в десять часов. За последние пять лет у нас выработалась определенная модель проведения контрольных сессий. Сандра была одной из немногих, на чей объективный профессиональный совет я всегда могла положиться. А еще я привыкла к ее неизменно доброжелательной улыбке. С коротко постриженными седыми волосами, она вполне могла сойти за двойника Джуди Денч[131].

– Элис, у тебя усталый вид, – заметила она. – Столько пациентов, да еще работа с полицией… Как ты со всем этим справляешься?

Я не могла признаться, что это страх и эйфория долго не давали мне уснуть после свидания с Эндрю.

– Как жонглер, подкинувший слишком много тарелок, – сказала я.

– А что будет, если одна из них упадет?

Я представила себя посередине комнаты, кругом осколки битой посуды… Представила, вздохнула и… не ответила.

– Послушай, Элис. Я видела, как люди сгорают на работе дотла. Хорошего в этом мало. Будешь делать все за всех – и на тебя свалят еще больше. – Сандра коснулась моего запястья. Прикосновение было легким, но твердым, как будто она проверяла мой пульс. – Как у тебя дома?

– Лучше, спасибо. – Я подумала, но так и не сказала, что обживаюсь в пространстве, оставленном Уиллом, привыкаю к звучащим в нем отголоскам.

– Ты уже слышала, что я ухожу в отставку. Наконец-то меня отпускают.

Вот так новость! Ошарашенная, я поздравила Сандру, а она уже рассказывала о запланированном индонезийском круизе. Представить на ее месте кого-то другого было просто невозможно.

Остаток дня прошел в мареве жары и разговоров. Пациенты приходили один за другим, вываливали свои проблемы и уходили, так что к вечеру я чувствовала себя кем-то вроде мусорщика, собирающего мешки, набитые скорбями и несчастьями. Потребовалось некоторое сознательное усилие, чтобы оставить это все в кабинете и не тащить с собой на пробежку. На этот раз я поставила целью не расстояние, а скорость. Если люди бегают марафон в тропиках, то и я смогу промчаться несколько миль на пределе в сорокаградусную жару. К Черри-Гарден все мышцы молили о передышке, и лицо горело от солнца. Я вытянула руки над головой и сделала несколько глубоких вдохов, утешая себя тем, что занимаюсь марафоном, а не спринтом. Тренировки на сто метров наверняка бы меня прикончили. Остановившись у поручня, я смотрела на какого-то парня с удочкой в конце пирса. Вода прибывала, и леска мелко подрагивала. Трудно представить, что в такой мутной реке может водиться что-то съедобное. Уж если так приспичило, ступай на Солсбери и, как все нормальные люди, покупай рыбу там.

Я так спешила встать под душ, что, роясь в сумочке и открывая дверь, даже не заметила ничего необычного и обернулась, только когда услышала шаги. Чуть в стороне, в тени, кто-то стоял. Я щелкнула выключателем на площадке, и ко мне шагнул… Эндрю. Судя по потемневшим впадинкам под скулами, ночью ему тоже не спалось. А еще его явно что-то беспокоило. Я улыбнулась и открыла дверь.

– Входи и посиди, пока я быстренько приму душ.

Пирнан остался в гостиной с моими книгами. Я уже вытерлась насухо и надевала голубое платье, когда вдруг вспомнила, что не давала ему своего адреса.

Он сидел на диване с путеводителем по Непалу.

– У тебя здесь пятьдесят один путеводитель, – сообщил он мне.

– Несбыточные мечты – все равно никогда никуда не поеду. – Я протянула ему стакан апельсинового сока. – Откуда у тебя мой адрес?

– А ты попробуй отгадать. Кто из твоих друзей не умеет хранить секреты?

Я закатила глаза. Лола выдала бы всю информацию, даже если бы ее попросил сам Аттила, вождь гуннов.

Эндрю выжидающе посмотрел на меня.

– Тут вот какое дело. У моей сестры завтра день рождения.

– И ты убываешь в Париж.

– Лишь на несколько дней. Я надеялся, что ты тоже сможешь поехать.

Пришлось объяснять, что у меня работа, которую никак нельзя отложить. Если бы Бразертон узнала, что я тайком сбежала в Париж, она бы тут же от меня избавилась и даже глазом не моргнула. Мой гость совсем приуныл, а когда наши взгляды встретились, я поняла, что уже не могу видеть его таким, какой он есть на самом деле, а вижу одну только эту открытую и обаятельную улыбку. Чтобы не дотронуться до него, пришлось сделать над собой немалое волевое усилие.

– Расскажи о своем последнем парне, – негромко сказал он.

Паника перехватила мне грудь металлическим ободом.

– А зачем тебе это?

– Ты должна вытравить его из себя. Давай-ка, расскажи с начала до конца. – Эндрю положил руку мне на плечо.

Я рассказала. Все, что смогла. И надо отдать Пирнану должное, он не вздрогнул даже тогда, когда я говорила обо всех погибших женщинах. Жестокость никак его не тронула. Он слушал внимательно, не перебивая, как будто не услышал ничего особенного. И когда я закончила, Эндрю не отвел глаза, а лишь протянул руку и убрал у меня со лба упавшую прядку. Этот вот жест, такой нежный, что я едва почувствовала прикосновение пальцев, и сломал меня окончательно. Позабыв о своем твердом намерении не спешить, я наклонилась и поцеловала его по-настоящему. Но тут в прихожей зазвонил телефон, и Пирнан нервно рассмеялся.

Это был Бернс, и говорил он так быстро, как будто только что проглотил порцию гелия:

– Элис, мы его взяли. Он здесь, на станции.

– Как раз вовремя, – отозвалась я. – Надо же так подгадать!

– Даже не верится, правда? – Из трубки долетали громкие голоса, как будто инспектор стоял посреди ликующей толпы футбольных фанатов. – Сейчас говорить не могу. Жми сюда. И побыстрее.

Услышав, что убийца наконец-то арестован, Эндрю лишь недоверчиво покачал головой. Я попросила подбросить меня до станции, и он неловко, оступившись, как слепой, поднялся.

– И вот так всю жизнь, – проворчал Пирнан, когда мы вышли из квартиры. – Поманят и сбегают.

– Не мой вариант. Я бы предпочла выключить телефон и оставить тебя здесь.

На часах, когда мы сели в машину Эндрю, было уже за полночь. Второпях, думая о другом, я даже не заметила, что это за машина. В любом случае это было что-то шикарное. Внутри пахло новенькой кожей и сосновым освежителем, который предпочитают на всех станциях обслуживания. По дороге Пирнан рассказал о своей предстоящей поездке в Париж. Ехать они собрались первым утренним «Евростаром»[132], и Элеонора уже была вне себя от восторга. Если все пройдет хорошо, то до конца года он предполагает свозить ее куда-нибудь еще, подальше.

– И когда вы планируете вернуться? – спросила я.

– В среду вечером, – ответил мой друг, притормаживая возле участка. – Тогда и увидимся, да?

– Ну, если тебе сильно повезет. – Я торопливо чмокнула его в щеку и побежала по ступенькам.

В этот раз репортеров видно не было. В штабе все кипело. Какая-то девушка в форме проскочила мимо меня, держа над головой, как факел олимпийского огня, стаканчик с кофе. На лицах столпившихся тут и там полицейских читались облегчение и усталость. Бернс, должно быть, подзарядился адреналином, потому что выглядел свеженьким, как огурчик, хотя и провел в участке шестнадцать часов. Он сразу же повел меня к комнате для допросов, но как только назвал имя задержанного, я остановилась как вкопанная посреди коридора.

– Лиам Морган? Арестован за убийства?

– Пока еще нет, но он уже потребовал адвоката, – ответил Дон.

Я непонимающе уставилась на инспектора. Перед глазами у меня стояла запомнившаяся картина: Морган приносит жене чай, бережно ставит перед ней чашку и при этом твердо контролирует каждое свое движение.

– У вас достаточно улик, чтобы доказать, что это он напал на Николь, а потом, через полчаса, уже был у нее в больнице? – уточнила я.

– Пока что нет. Поэтому тебя и вызвали. – Бернс натянуто улыбнулся. – Он и рта еще не открыл, и мне нужно, чтобы ты дала всему этому психологическую оценку.

По крайней мере, мне предложили знакомую работу. За последние годы таких случаев были десятки – как в участках, так и в тюрьмах. Иногда мои отчеты использовались в суде или рассматривались тюремным начальством при решении вопроса о переводе заключенных. Нередко подозреваемые, за которыми я наблюдала, отказывались от дачи показаний, привычно повторяя популярное «без комментариев». Но психология выдает многое. Психическое состояние и умонастроение нетрудно оценить через язык тела и зрительный контакт. Я достала бланк психологической оценки и устроилась в наблюдательной комнате. Интересно, что ведение допроса поручили Тейлору – Бернс, должно быть, посчитал, что ему будет полезнее присмотреться к Моргану со стороны, чем самому задавать вопросы.

Из всех имеющихся в участке комнат для допросов Стив выбрал худшую, напоминающую тюремную камеру где-нибудь в Гондурасе – без окон, с единственной лампой дневного света, подгоняющей температуру к точке кипения. Я бы, наверное, не удивилась, даже услышав там крики жертв, подвергаемых пытке водой, но тут в комнату ввели Лиама Моргана. На нем была плотно сидящая рубашка, и я снова отметила для себя его мощное телосложение, классический перевернутый треугольник с широкими плечами и узкой талией. Со стороны он производил впечатление человека, потратившего годы на развитие отдельных групп мышц. Взгляд его казался безжизненным и тусклым, а когда он опустился на пластиковый стул, я заметила очертания военных татуировок. Впервые мне пришло в голову, что этот человек – тренированный убийца и что во время службы за морями он видел сотни смертей. Рядом с ним сидел адвокат, немолодой мужчина с кейсом на колене.

Тейлор щелкнул кнопкой цифрового рекордера и назвал дату и время допроса. Держался он так же напряженно, как и подозреваемый, и думал, конечно, только о том, чтобы доложить Бразертон об успехе.

– Итак, Лиам. – Сержант картинно вздохнул.

Морган не ответил. Казалось, он старательно изучает поверхность стола, несшую на себе очевидные следы небрежения: кружки от сотен кофейных чашек, выжженные пятна, оставшиеся с тех времен, когда подозреваемым еще разрешалось курить…

– Ваша домработница говорит, что в то время, когда Николь подверглась нападению, вы занимались в спортзале в саду. Но это вы ей так сказали, а сами ведь могли пойти не в спортзал, а куда-то еще. Так? Машину никто бы не услышал. – Стивен говорил холодно, строго, с напором. – У нас есть основания полагать, что это вы напали на свою жену. Может быть, у вас есть что возразить?

На лице Моргана, словно высеченном из гранита, не дрогнул ни один мускул. Он все так же пристально смотрел на стол, словно вознамерился прожечь пластик одной лишь силой взгляда. Через пару минут солиситор с нескрываемым возмущением повернулся к Тейлору.

– У моего клиента шок, вызванный необоснованным арестом. Насколько я понимаю, у вас нет оснований для дальнейшего задержания.

Словно не замечая адвоката, детектив гнул свою линию и лишь повысил голос, звучавший теперь с гнусавой ноткой обиженного школьника.

– Ваша домработница серьезно обеспокоена, Лиам. Говорит, вы странно себя ведете, разговариваете с собой, раскисаете в присутствии детей. И ваш горный велосипед пропал. Совпадение, не правда ли? Человек, напавший на Николь, передвигался на велосипеде.

У Моргана задергались плечи.

– А если вы смогли порезать на ленточки лицо жены, то могли убить и всех остальных, – продолжал Стив.

– Вы не имеете права разговаривать с моим клиентом таким образом, – вмешался солиситор. – Это травля.

– Десять наших парней обыскивают сейчас ваш дом. Проверят каждый нож и каждую вилку. – Тейлор усмехнулся. Его бритый череп блестел от пота. – Вам лучше признаться сейчас. Присяжным нравятся трогательные истории, а вы сможете сказать, что пережили посттравматический стресс.

Лиам начал терять самообладание. Я видела, как он постукивает под столом ногами, изо всех сил стараясь не заговорить.

– Мне ваших детишек жаль. – Стивен подался к нему через стол. – Трудновато будет объяснить, а?

Лицо Моргана побагровело. Наверное, он уже представлял, как применил бы полученные в армии боевые навыки. Солиситор был мрачнее тучи и грозил, что подаст на Тейлора жалобу.

Мы с Бернсом перешли в его кабинет, и я положила на стол бланк. Показатели подозреваемого зашкаливали, однозначно указывая на возбуждение, стресс и уклонение, но до признания пока не дотягивали.

– Язык тела говорит, что это он напал на нее, но еще не в полной мере осознал содеянное. Когда это случится, Лиам автоматически попадет в категорию с повышенным риском самоубийства. Думаю, к другим он никакого отношения не имеет. Нападение спровоцировал какой-то кризис, и теперь Лиам сам не верит в то, что сделал.

Дон покачал головой:

– Нам нужно проверить его и на все остальные преступления. Кому сейчас плохо, так это Николь. У нее завтра очередная операция, и журналисты вьются вокруг Кромвеля, как мухи.

Мы вернулись в оперативный штаб, где уже праздновал победу Тейлор. Флиртуя с одной из телефонисток, он так увлекся ее декольте, что даже позабыл одарить Бернса привычным презрительным взглядом. Я подумала, что сержант, должно быть, на полном серьезе считает себя дамским угодником – отсюда и галстук со скользящим узлом, и лосьон после бритья, и модные брюки. Инструменты повышения мужского обаяния.

– Что вы знаете об армейском послужном списке Моргана? – спросила я.

– Десять лет в Королевском Йоркширском полку. Герой войны, имеет награды. Получил медаль за то, что вынес товарища через минное поле в Афганистане. Вышел в отставку шесть лет назад. – Дон помассировал затылок. – Лиам не отходил от Николь. Как приехал после нападения, так все время был с ней.

– Вполне обычное поведение, – заметила я. – В прошлом году один бывший рядовой в Бирмингеме выстрелил жене в спину, а потом отвез ее в ближайшую больницу. Был безутешен.

– Но это не объясняет, почему он убил трех других.

– Не объясняет, потому что он и не убивал. Уверена, это дело домашнее.

Бернс ничем не выдал своих эмоций. И пусть Тейлор считал, что охота закончена, инспектор, похоже, к определенному мнению еще не пришел.

Пока полицейская машина везла меня домой, мои мысли снова и снова возвращались к Лиаму Моргану. С одной стороны, мне хотелось бы поверить, что я ошиблась и расследование успешно завершено. Но, с другой стороны, Лиам ни по каким параметрам не подходил под уже имеющийся профиль. Убийца, в чем я не сомневалась, был выпускником университета, знал и любил культуру и интересовался религией. И с чего бы Моргану убивать столько народу? Может, банкиры, друзья жены, насмехались над ним на банкетах? Или униженное, рабское положение при Николь всколыхнуло ярость, излившуюся во все уголки ее эксклюзивного мирка? Я стояла у окна, глядя на темные, притихшие дома. Что-то в этой версии было не так. Мужья нападают на жен по самым разным причинам: ложь, неверность, несбывшиеся мечты… Но зачем убивать трех ее коллег? Что бы Морган ни сделал, завидовать ему я бы не стала. За ночь Тейлор придумает что-нибудь новенькое, чтобы расколоть его эго, а потом притащит Лиама в комнату для допросов и будет бить, бить по этому эго, пока не пойдут трещины.

Следующее утро началось с самого нездорового в мире завтрака: яичницы с беконом и колбасой и, для успокоения совести, банана. Кассирша с улыбкой протянула мне бесплатный номер «Сан», но заголовок на первой странице тут же испортил аппетит. «УБИЙЦА АНГЕЛОВ – ЦАРСТВО ТЕРРОРА!» Я бросила газету на стол. Интересно, как провел эту ночь Лиам Морган? Тейлор, наверное, снова светит прожектором ему в глаза. Полиция придерживала информацию о его аресте, чтобы не возбуждать ажиотаж вокруг Николь. Одетые для африканской жары бизнесмены спешили по дорожке вдоль реки. А Эндрю с сестрой были уже на полпути к Парижу. Швырнуть бы кейс в воду да прыгнуть на следующий поезд…

Лежавшую передо мной пухлую папку покрывали жирные пятна – следы пальцев тех полицейских, что лапали ее год за годом. Открыв ее, я даже моргнула от удивления. Отец Поппи Бекуит был виконтом и жил в шикарном особняке в Котсуолде. После развода родителей ее сослали в интернат, откуда исключили из-за некоего происшествия с участием химической горелки, в результате которого пострадал научный корпус. Поппи было тогда шестнадцать. В двадцать с небольшим – «колеса», алкоголь, попрошайничество в общественных туалетах и десятимесячный срок в женской тюрьме Холлоуэй. Как ей удалось выбиться наверх, обзавестись квартирой в Найтсбридже и клиентами-миллионерами? Перед глазами у меня всплыло ее идеальное лицо. Мысль о том, что убийца каким-то образом связан с ней, упрямо застряла в голове, хотя Бернс со мной не соглашался. Убийца мог быть одним из клиентов Поппи, как Грешэм и Фэрфилд, и не пожелал делить ее с ними. Выяснив, что большинство «гостей» работают в банке «Энджел», он сделал его своей мишенью. Я закрыла глаза и попыталась представить преступника. Он внимателен к деталям. Ему, должно быть, доставило удовольствие дразнить полицию открыткой, посланной человеку, которого он уже отравил. Знает ли Макс Кингсмит о смерти своего бывшего сотрудника? Защитить Лоренса Фэрфилда не смогли даже крепкие стены Уормвуд-Скрабс. Но жаль мне было только Софи – это на нее в конце концов изливался гнев Макса.

Подходя к больнице, я увидела Даррена Кэмпбелла. Щурясь на солнце, он сидел на перилах. С минуту я наблюдала за ним из-за угла здания, решая, что делать. Всем своим видом и выражением лица Даррен напоминал одного из тех мальчишек, что всегда стоят у школьных ворот, томимые любовной горячкой, но старающиеся это скрыть, жаждущие хотя бы мельком узреть избранницу. С тяжелым сердцем я набрала номер бригады психиатрической службы. Они, конечно, постарались сделать все по-тихому, но операция все равно напоминала сцену из «Пролетая над гнездом кукушки». Доктор в белом халате из отделения неотложной помощи, медсестра и три санитара. Судя по всему, сдаваться спокойно Даррен не пожелал. Когда его схватили за руки и повели к машине, мне хотелось закрыть глаза и отвернуться – я знала, что будет дальше. Даррена поместят в палату для буйных, так называемую безопасную комнату, где его ничто не будет отвлекать. С утра, если он проявит готовность к сотрудничеству, ему начнут давать лекарства. Будут держать на успокоительных, пока состояние не стабилизируется. Я опустила глаза – пальцы так сжались в кулаки, что ногти врезались в ладони. Для Кэмпбелла пребывание в клинике – благо, шанс на верный диагноз, но я все равно чувствовала себя виноватой. Мне вспомнилось утро, когда забирали Уилла. Я поехала с ним в «Скорой», но он все время кричал, и это напрягало санитаров. Пришлось выйти. Я ступила на землю и только тогда облегченно выдохнула.

Навестить Даррена в перерыве на ланч не получилось – появился новый пациент, юная девушка, изрезавшая себя бритвой. Ситуация требовала неотложного вмешательства, и следующий час я провела у ее постели. Остаток дня заняли звонки, встречи и почта. Я не успевала даже просматривать прибывавшие от Эндрю сообщения, а тут еще кондиционер завывал и стонал, словно смертельно раненный.

В шесть часов за мной заехала молодая женщина из полицейского участка. Я села впереди и следующие полчаса слушала историю о том, как ее бойфренд пытается сдать экзамены на топографа. К концу поездки мы уже перешли на ты, а в затылке у меня глухо пульсировала тупая боль. Бернс стоял, прислонившись к перилам, у дома Кингсмита. Я так и не поняла, зачем ему понадобилась моя помощь. Возможно, он просто устал от своего заместителя, с которым цапался на каждом шагу, и хотел поговорить с кем-то другим.

– Как мистер Морган? – спросила я.

– Все так же. Молчит. Похоже, ты была права. У него алиби по всем случаям, за исключением нападения на Николь. – Инспектор посмотрел на дом Макса. – Подумал, тебе будет интересно полюбоваться на дворец великого человека.

Он сильно удивился, когда я сказала, что уже бывала здесь.

– Какой толстокожий! Надо же, закатывать вечеринку, когда такое происходит…

Стоявшие у передней двери двое мужчин в темных костюмах больше походили на наемных убийц, чем на частных охранников. Инспектор неодобрительно поцокал языком, когда один из них включил рацию. Наконец дверь открылась. На пороге стояла Луиза – седые волосы собраны в неряшливый пучок, золотой крестик лишь выглядывает из-под воротничка блузки. Увидев меня, она приветливо улыбнулась.

– Элис, как приятно вас видеть! Спасибо, что пришли.

– Все в порядке, миссис Эмерсон? – спросил Бернс. – Мне передали ваше сообщение.

Она провела нас в комнату, которую я еще не видела и которая напоминала капсулу времени из пятидесятых. В углу стояло удобное кресло, рядом корзинка с клубками пряжи и вязальными спицами. Ни компьютера, ни даже телевизора. Луиза предложила нам сесть на узкий старомодный диван.

– Мило у вас здесь и уютно, – прокомментировал Дон.

– Так и должно быть, когда ребенок в доме. А вещи эти из моего дома в Корнуолле. – Мать Софи поерзала в кресле. – Дело в том, инспектор, что мне нужно поговорить с вами. Я очень беспокоюсь.

– Из-за вашего зятя?

– Господи, нет конечно! Макс вполне в состоянии о себе позаботиться. – По лицу Эмерсон пробежала тень неприязни к Кингсмиту. – Его ничем не проймешь.

– Вы, похоже, не во всем сходитесь? – спросил, понизив голос, Бернс.

Щеки у Луизы вспыхнули.

– Он обращается с моей дочерью как с рабыней. После рождения Молли совершенно ее не замечает. Нет, я беспокоюсь из-за Софи. Да, она без конца обо всех заботится, но ей страшно. Я слышу, как она расхаживает ночью по дому.

– Где ваша дочь сегодня? – поинтересовался Дон.

– Я отправила их с Молли в парк – прогулки ей на пользу. Постоянно убеждаю ее, что надо чаще встречаться с друзьями, потому что Макс совершенно ее не замечает, но она почти не выходит. Только спортзал, наверное, и посещает.

Бернс все никак не мог устроиться на жестком канапе.

– Вы не могли бы уточнить, что особенно вас тревожит? – попросил он.

– Вчера ей пришло письмо. – Луиза опустила глаза. – Я всегда вскрываю конверты со счетами, занимаюсь этим делом с тех пор, как появилась Молли. Сегодня утром по ошибке открыла частное письмо. Это такой ужас… Я не хотела, чтобы Софи его увидела.

Она взяла один из своих журналов, раскрыла и, взяв самый обычный почтовый конверт из коричневой бумаги, быстро, словно боялась заразиться, передала его Бернсу. Штемпель был точно такой же, как и на том письме, что получила я. Инспектор вынул из кармана тонкие перчатки, и у меня перехватило дух. Я так хорошо познакомилась с ангелом в зеленом, что уже с закрытыми глазами видела каштановые пряди, обрамляющие тонкие черты, и виолу в руках. На этот раз на лице ангела было красное пятно – то ли чернила, то ли кровь. Я взглянула на Луизу – ее лицо застыло в напряженной гримасе. Понять ее беспокойство было нетрудно. Пожертвовав ради дочери тихой жизнью пенсионерки, она никак не ожидала столкнуться с такой ситуацией.

– Я могу его взять? – спросил Дон. – И очень важно, чтобы ваша дочь какое-то время не оставалась одна.

– Понимаю. – Миссис Эмерсон кивнула с таким решительным видом, словно намеревалась на ближайшее обозримое время посадить Софи под замок.

Бернс постарался ободрить ее, но полностью развеять ее страхи не смог. Луиза провожала нас с тревогой в глазах. Я написала номер своего мобильного на обратной стороне визитки.

– У Софи есть мой номер, но, пожалуйста, напомните, что она может звонить мне в любое время, – попросила я пожилую женщину.

Луиза благодарно улыбнулась. Мы уезжали, а она стояла у двери, между двумя молчаливыми охранниками, приподняв в нерешительности руку. Больше всего ей, наверное, хотелось бы собрать чемодан и сбежать в Корнуолл.

По пути Бернс рассказал, как идет следствие и что сделано со времени нашего последнего разговора. Полиция опросила всех служащих банка и сотни его клиентов, а сам Дон связался с АБОП и Бюро по борьбе с мошенничеством в особо крупных размерах. Они закинули широкую сеть и теперь изучают отношения «Энджел» с конкурирующими банками, разговаривают с инвесторами. Я слушала инспектора и думала о том, как же сильно он изменился. Прежний Бернс был просто неспособен на столь системный подход к делу. О нашем визите в дом Кингсмита он заговорил, когда мы уже вернулись на Кингс-Кросс.

– Эти парни, которые охраняют вход, – бывшие спецназовцы. Неудивительно, что старушке страшно. Должно быть, ожидает, что вот-вот начнется осада. – Дон не спешил вылезать из машины. – А с Морганом у нас никаких перспектив нет. Так и молчит.

– Молчит, потому что не может принять то, что сам же и сделал, – объяснила я. – В данный момент он самый одинокий во всем мире человек. Лучше всего подойдет непрямой подход. Попробуй, если есть время, наладить отношения, поговори о его родных местах, о службе в армии, о детях…

Бернс неохотно кивнул. Похоже, он дошел до той точки, когда старомодные методы выглядели предпочтительнее, и уже был готов пустить в ход шантаж, сыворотку правды или электрошокер, чтобы не мытьем, так катаньем добиться от Моргана признания. Мы вошли в дежурную часть, и в лицо мне ударил несвежий запах кофе, безнадеги и въевшегося в одежду дыма. Лиам Морган был единственным подозреваемым, и, судя по лицам, все уже выдохлись. Тейлор деловито сновал между столами, стараясь, чтобы Бразертон отметила его усилия по поддержанию боевого духа.

Дон нашел свободный компьютер и ушел, предоставив меня самой себе. Я ввела пароль и вошла в систему ХОЛМС. Вокруг сновали люди, и все пребывало в каком-то хаотичном движении. По меньшей мере с десяток телефонисток отвечали на звонки обеспокоенных граждан, уверенных, что они точно знают, кто такой Убийца ангелов. Вид у них был изможденный, что и неудивительно: слушать часами невероятные фантазии – дело утомительное. С противоположной стены за всей этой суетой наблюдали фотографии жертв.

Я едва приступила к работе, как звякнул телефон. Еще одно сообщение от Эндрю. На этот раз с целой серией утренних фотографий: сестра на фоне Нотр-Дама, они вдвоем на пароходике на Сене и, наконец, он один у кафе под ярким солнцем. Я улыбалась во весь рот, когда в руке завибрировал телефон и на дисплее появилось имя моего брата.

– Привет, солнце, – сказала я, выйдя в коридор.

Брат не ответил. Я не услышала даже дыхания и испугалась: а вдруг он в беде и не может сказать, что случилось? Только не паниковать. Скорее всего, он просто нажал по ошибке не ту кнопку.

– Уилл, это ты? – переспросила я.

Из трубки доносились только попискивания и шорох статических разрядов, такой далекий, словно он шел с другой планеты. Я опустила телефон в карман и вернулась к компьютеру. Пока Уилл вне досягаемости, смысла беспокоиться никакого. Я перевела дух и занялась просмотром развернутых на экране файлов.

За Даррена я переживала с того момента, когда, на моих глазах, его внесли, взяв за руки и ноги, в психиатрическое отделение. За ночь он, должно быть, успокоился и оказался в обычной палате, по соседству с палатой для буйных. Медбрат, с которым я разговорилась, выглядел не лучшим образом – лицо его покрылось болезненной сыпью.

– Пришлось вколоть мегадозу рисперидона[133], – признался он.

– И это результат?

– А что еще нам оставалось? Парень бился о стены. Завотделением хочет сам осмотреть его позже.

Вот уж работа, не позавидуешь! Присматривать за пациентами с острым психическим расстройством – дело беспокойное. Удивительно, как персонал сам не попадает в смирительную рубашку. Я заглянула через окошечко в палату моего бывшего подопечного. Даррен лежал на кровати, тупо глядя в экран телевизора и явно с трудом удерживая веки. Рисперидон никогда мне не нравился. На какое-то время он подавляет симптомы паранойи, но они возвращаются сразу же после приема лекарства. Есть и серьезные побочные эффекты: сбивчивая речь, мигрени, почечная недостаточность. Я посмотрела на часы и решила вернуться, когда заведующий отделением будет делать обход.

После полудня не все пошло по плану. Я хотела поработать с докладом для конференции Британского психологического общества, но начала выдыхаться уже к двум. Кондиционер заходился таким чахоточным кашлем, что ему впору было назначать курс пенициллина. Я взяла трубку и набрала номер Бернса.

– Есть подвижки?

– Морган вроде бы созрел, – отозвался инспектор. – Можешь подъехать?

– Уже лечу.

Первым, кого я увидела в участке, был Тейлор. Едва ли не впервые за последнее время на его физиономии отсутствовала самодовольная ухмылка – возможно, ему не нравилось, что на этот раз сработал другой подход. Морган начал говорить сразу же, как только его перестали запугивать, но при этом говорил медленно, монотонно, как человек, изо всех сил старающийся оставаться спокойным. Бернса хватило ненадолго.

– Не хочу выступать в суде и доказывать, что его принудили к признанию силой, – заявил он. – Мне нужен полный профиль, Элис.

Инспектор даже не подождал моего согласия, но я уже знала – мой отчет должен быть точен на все сто. Если дело дойдет до суда и Морган заявит о частичной ответственности, мне самой придется подписываться под каждым предложением. И если его признают виновным, таблоиды забьются в истерике.

Что Лиам готов расколоться, было ясно сразу же, едва его ввели в комнату для допросов. Он был бледнее обычного, а сопровождавший его адвокат выглядел объявившим голодовку.

Морган начал сразу же, едва палец Бернса коснулся клавиши рекордера. Голос прозвучал поначалу не громче сухого шепота, как будто ослабел за долгое молчание.

– Она встречалась с кем-то… прямо у меня под носом. А когда я узнал, рассмеялась мне в лицо.

– Встречалась с кем? – сочувственно спросил Дон.

– Да черт его знает… В любом случае отрицать она не стала. Сказала, что я нарушаю ее стиль. – Лиам презрительно скривил губы.

– Невероятно. И как вы это приняли?

– Нервы, наверное, сдали. – Морган непроизвольно передернул плечами.

– То, что вы сейчас рассказываете, это в вашу пользу. – Бернс понизил голос и слегка подался вперед, как будто они были давними приятелями и делились мужскими секретами в пабе. – И все указывает на то, что у вас были причины. Вы просто расскажите спокойно и не торопясь. Шаг за шагом.

– Прочитал в газете насчет тех карточек, что он оставляет. Оно в голове и застряло. – Голос у Моргана сбился. Все слова, которые он проглотил за прошедшие дни, стояли теперь у него в горле.

– Поэтому вы и решили обставить дело так, чтобы все думали, будто сработал Убийца ангелов?

Лиам не ответил – он разглядывал свои руки.

– Все в порядке, не торопитесь, – успокоил его Бернс. – Можете сказать, где вы оставили свой байк?

Морган прокашлялся.

– В Клеркенвелле.

– Готовы объяснить, что случилось?

Арестованный виновато кивнул.

– Она сопротивлялась. Я только хотел припугнуть.

– Это вы на нее напали, Лиам? Да или нет? Мне нужно, чтобы вы сказали это под запись.

Долгая пауза…

– Я только хотел преподать ей урок, вот и все.

– Преподать урок? – В голосе Бернса зазвучали вдруг стальные нотки. – А получилось немного больше, да? Вы ее искромсали. Она едва не лишилась глаза.

Я заметила, как просветлело лицо Моргана, словно висевшая над ним туча вдруг ушла. Уничтожить красоту жены – он был согласен на эту цену. По сравнению с полученным удовольствием десятилетний срок казался чем-то незначительным. Когда я снова посмотрела на него, он изо всех сил старался изобразить раскаяние.

– Вы поехали за ней на машине, так? – продолжал Дон, успевший за время паузы взять себя в руки.

Лиам рассказал, как скачал с какого-то сайта изображение ангела, как положил велосипед в багажник машины, припаркованной в Клеркенвелле, и как поехал в Квадратную милю. Велосипед он спрятал потом на чьем-то заднем дворе и домой, в Мейфэр, вернулся в состоянии шока. А позже, когда ему позвонили, сел в машину и сразу поспешил в больницу.

– Не мог поверить, что это я сделал, – признался он.

– Конечно. – Бернс вскинул брови. – Такой вот несчастный случай.

– Я никогда никого и пальцем не тронул.

– Но вы же знаете, кто нападал на других?

Следующие полчаса Морган всячески отвергал свою ответственность, утверждая, что его спровоцировало поведение жены, а кто такой Убийца ангелов, он и понятия не имеет. Дальше все вопросы натыкались на молчание. Мы уже собрались уходить, когда он заговорил снова:

– Когда я смогу увидеть детей?

Брошенный Бернсом суровый взгляд явно давал понять, что о своих родительских правах Лиаму придется временно забыть. Пусть и добившись результата, инспектор вышел в коридор бледный от напряжения. Я последовала за ним.

– Одно вычеркиваем, три остается, – хмуро сказал он. – Бразертон говорит, что если мы не дадим результат в ближайшее время, Скотланд-Ярд заменит нас обоих.

Я хотела сказать что-нибудь, успокоить его, но когда открыла рот, Дон уже уходил торопливо, словно вся его жизнь зависела от того, успеет ли он вовремя достичь следующего пункта назначения.

Жара на улице не спала. Автобус высадил меня у Батлерс-Уорф, и я, найдя свободный стул в теньке, заказала лайм-соду. Неподалеку покачивался экскурсионный пароходик, а убийца по-прежнему разгуливал на свободе. Я думала о Лиаме Моргане и о других мужчинах, уродующих и калечащих своих жен. Однажды мне пришлось давать психологическую оценку парню, плеснувшему кислотой в глаза своей подружке. Он ссылался на временное помешательство, но я в жизни не встречала человека более рационального. Так вот, то же выражение напускного раскаяния я увидела теперь и на лице Моргана.

Вымокнуть в ванне и поваляться у телевизора – никаких других желаний у меня не было. Если повезет, какой-нибудь канал покажет что-нибудь старенькое, черно-белое, вроде «Высшего общества» или «Римских каникул». Но не успела я залезть в ванну, как позвонили в дверь. Я с проклятиями выбралась из воды. На площадке с уже готовой улыбкой и двумя бутылками белого стояла Лола.

– Сюрприз! – завопила она, прорываясь в кухню.

В течение получаса неожиданная гостья посвятила меня в последние усилия своего греческого бога договориться о записи и поведала о неудачной попытке Крейга найти любовь на сайте знакомств. Потом она вытянула из меня все подробности нашего с Эндрю свидания в «Серебряном петухе». Пока подруга болтала, я лежала на полу в гостиной, чувствуя, как вытекает накопившееся за день напряжение, и даже бровью не повела, когда зазвонил сотовый.

– Возьму сама. – Лола исчезла и мгновенно вернулась, едва сдерживая возбуждение. – Эндрю, – шепнула она.

– Как оно там? – спросила я, взяв трубку.

– Здесь сплошное вымогательство, – пожаловался мой друг. – Угадай, сколько стоит кофе на Елисейских полях?

– Давай, срази меня.

– Десять евро. Но, по крайней мере, день рождения удался на славу. Хорошо бы тебе как-нибудь познакомиться с Элеонорой. – В трубке раздался громкий гул, как будто Эндрю стоял поблизости от шоссе.

– Ты где? – спросила я.

– Вышел выпить. Послушай, Элис, можно заглянуть к тебе попозже?

– У меня здесь Лола. Давай завтра, часов в семь, ладно?

Пирнан застонал:

– Так долго…

– А вдруг я плюну на все и примчусь с едой на вынос?

– Твоими бы устами. – Мимо Эндрю промчалась еще одна машина, и я услышала девичий голос, зовущий его по имени. – Не могу ждать, хочу тебя увидеть.

Он дал отбой еще до того, как я успела попрощаться, и мне стало немного обидно. Я хотела сидеть с ним в пабе и слушать его истории. Я, а не какая-то загадочная женщина с громким и резким смехом. Лола одарила меня улыбкой Чеширского кота и начала новый монолог. Пока она детально излагала свои планы на счастливое будущее, я мечтала о завтрашнем вечере, и впервые за много дней мои ребра совсем не болели.

Лола забыла уйти домой. Когда я выключила кофеварку, она уже лежала в комнате Уилла, элегантно растянувшись поперек кровати. Я вернулась к себе и перебрала свой гардероб. Ничего даже отдаленно соблазнительного для свидания с Эндрю не нашлось. Придется ему мириться с сарафаном и моим обычным черным хлопковым бельем. Впрочем, прождав так долго, он, может быть, и не станет жаловаться. Лола поняла мое настроение с первого взгляда и с улыбкой во весь рот полезла в чашку с мюсли. По крайней мере, мои метания обеспечили ее утренним развлечением.

Небо, когда я вышла, было привычно голубым, но погода, похоже, начала меняться. Теплый и сырой, воздух дрожал, как дымовая завеса. Мысли мои снова и снова обращались к Эндрю. Я представляла, как просыпаюсь в его объятиях, и, странное дело, такая перспектива не доставляла ни малейшего дискомфорта. У больничных ворот меня встретил Хари – в прекрасно пошитом костюме и со своей вечной улыбкой на губах.

– У тебя счастливый вид, – заметил он. – Солнышко выглянуло?

– Должно быть.

– Есть время навестить нашего мистера Кэмпбелла? Хочу посмотреть, как он.

– Не слишком ли рано?

– Мне нужно посмотреть, какой будет его реакция на тебя. – Хари остановил на мне оценивающий взгляд. – Не беспокойся. Ты будешь там не одна.

Я без особого желания последовала за ним через двор. В соседней палате для буйных какой-то уже немолодой мужчина бился головой о стену с трехсекундным интервалом. С лица его не сходило выражение сурового удовлетворения, как будто каждый удар поправлял его мысли с эффективностью много большей, чем любое лекарство. Два санитара тщетно убеждали его вернуться на каталку.

При виде меня Даррен блаженно заулыбался. Он сидел на кровати, крепко, словно держал что-то ценное, сцепив руки. Присутствие Хари никак его вниманием не зафиксировалось.

– Я знал, что вы придете, – прошептал он.

– Как чувствуете себя, молодой человек? – спросил мой начальник.

– Теперь все обретает смысл. – Кэмпбелл неотрывно смотрел на меня. – Я скоро смогу выйти отсюда?

– Придется немного задержаться, – сказала я. – Прежде всего, тебе нужно пройти обследование. Что ты помнишь из последних нескольких недель?

– Все. – Бывший подопечный смотрел мне в глаза.

– Ты ходил за мной. Помнишь это?

– Это для вашей же пользы. – Язык парня слегка заплетался из-за риспиридона, но тон оставался решительным.

– Ты так думаешь, да?

– Когда-нибудь и вы поймете. – Даррен медленно моргнул и постучал указательным пальцем по виску. – Я – ясновидящий. И моя мама такой же была. Кто-то должен о вас позаботиться.

Когда мы вышли из палаты, Хари уже не улыбался.

– Хорошего мало, – вздохнула я.

– Не сказал бы. – Шеф задумчиво погладил бородку. – Сегодня Даррен спокойнее.

– Острая фаза шизофрении, так ведь?

– Пока что-то говорить слишком рано. Позже я сам проведу тест беглости речевых ответов и стресс-тест. – Хари взглянул на меня. – Расслабься, Элис. В ближайшие двадцать восемь дней он отсюда не выйдет.

Из отделения мы сразу отправились на разбор клинических случаев. Пока старший врач и Хари обсуждали курс лечения Даррена, я старалась вспомнить статистику: из параноидных шизофреников действия насильственного характера совершают только три процента. У меня были десятки пациентов, и большинству удавалось и работать, и сохранять отношения, как и всем прочим. Но в моей памяти остался и случай с пациентом из Модсли, где я проходила стажировку. Он отказывался принимать лекарства, и его состояние ухудшилось до такой степени, что ему начало казаться, что правительственные агенты замышляют его убийство. В конце концов он заколол девушку в метро, решив, что она посылает телепатические сигналы с приказом убить его.

Я примкнула к обсуждению стратегии. Заведующий отделением планировал оставить Даррена в больнице, пока его состояние не стабилизируется, а мании не удастся взять под контроль. При таком раскладе на улице он мог оказаться не раньше чем через месяц.

Времени не хватало не только на то, чтобы думать об Эндрю, но и на чтение сообщений. Звук я выключила, но телефон постоянно, на протяжении дня, вибрировал в кармане. Твердо решив не брать работу домой, я выписала три новых направления и в перерывах между приемами закончила бумажную работу. Телефон на рабочем столе зазвонил в шесть, когда я уже выключала компьютер. Как ни удивительно, из трубки донесся спокойный и деловитый голос Лоррейн Бразертон:

– Доктор Квентин? Вы ведь знаете, где Ломбард-стрит? Буду признательна, если сможете уделить час вашего времени.

Я раздраженно положила трубку, начиная уже жалеть, что позволила Бернсу втянуть меня во все это. Скорее всего, случилось что-то совершенно заурядное. После ареста Лиама Моргана расследование практически топталось на месте, и из-за вызова я могла опоздать на свидание с Эндрю.

Сбросив ему сообщение, я направилась к пожарной лестнице. У него было несколько встреч практически без перерыва, но у меня еще оставалась надежда, что он перед уходом проверит голосовую почту.

Ломбард-стрит находилась в десяти минутах езды на такси, сразу за Лондонским мостом. Я посмотрела на элегантное здание в георгианском стиле. Поначалу, только что построенное, оно принадлежало, должно быть, какому-то зажиточному купцу или торговцу, но уже давно разделилось на офисы, и у входа помещался целый ряд логотипов разных компаний. Арендные цены здесь наверняка зашкаливали, потому что квартал располагался в самом центре Сити, неподалеку от банка «Энджел». Зачем Бразертон понадобилось вызывать меня в офис ради какого-то брокера, можно было только гадать, но, по крайней мере, подъем по лестнице вознаграждался прекрасным видом. С высоты птичьего полета я смотрела на Квадратную милю. Банк Англии купался в лучах позднего, предвечернего солнца, уверенный в своей неприступности и неуязвимости.

На площадке перед последним этажом работали несколько экспертов-криминалистов в белых комбинезонах. Наткнувшись на ограждение, я обратилась за помощью к проходившей с пластиковым ящичком девушке-криминалисту. Она взглянула на мое удостоверение и провела меня в широкий холл, выкрашенный в угольно-серый цвет и украшенный огромными монохромными фотографиями Лондона. Помещение походило, пожалуй, не на офис, а на частную квартиру, причем квартиру холостяка, потому что ничего мягкого и уютного здесь не было – ни подушечки, ни комнатного растения. Из глубины доносились громкие голоса, но я никого еще не видела.

– Эй? – Мой голос отскочил от темных стен.

За закрытой дверью что-то бубнил Бернс. Прежде чем пропустить меня за ограждение, Питер Хэнкок вписал мое имя в свой рабочий блокнот. Как всегда немногословный, он вручил мне защитный костюм и бахилы. Догадаться, о чем он думает, не составляло труда: уж лучше бы все эти психологи сидели себе по кабинетам, а не топтались на месте преступления, путая улики. Его сросшиеся черные брови висели в полудюйме над глазами.

– Волосы не прикрыли! – рявкнул он недовольно.

Я убрала растрепавшиеся прядки под шапочку и, толкнув дверь, оказалась в прекрасно оснащенной ванной, места в которой хватило бы на регбийную команду. Передо мной столпились несколько человек. Блестящие черные плитки поднимались от пола до потолка, на полочках лежали полотенца… Но все остальное в нормальную картину не вписывалось. Эксперт-криминалист искал отпечатки на посыпанном порошком зеркале, а пол был залит водой. Бернс – в белом защитном костюме, с мокрым от пота лбом – встретил меня лихорадочной улыбкой.

– Ты не поверишь. Хочешь взглянуть? Готова?

– А что еще остается? – Я прошла к инспектору по залитым водой плиткам.

Ванна наполнилась до краев, и вода цвета розового джина[134] переливалась через бортик. Я потерла глаза. Потом еще раз, сильнее. Картинка не менялась. Человек в ванне смотрел на меня пустыми глазами. Я узнала его через слой воды, но этого все равно не могло быть. Из порезов на его запястьях сочились струйки крови, и волосы колыхались на поверхности, как нити водорослей.

Я видела – это Эндрю, но мой мозг не воспринимал саму подобную мысль, отталкивал ее, и факт парил где-то в воздухе, выжидая удобный момент, чтобы ударить, оглушить, как только я закрою глаза.

– Ты как? – Голос Бернса донесся из какого-то далекого далека.

Я не помнила, каким образом – должно быть, меня вывел инспектор – оказалась в большой гостиной, где эксперт-криминалист фотографировал все, что попадалось на глаза. Время переключилось в замедленный режим. Неподалеку, прижав к уху мобильный, стояла Бразертон. Ее седые волосы свисали крысиными хвостиками. Поворачиваясь к Стиву Тейлору, она делала это так медленно, словно раздвигала воду в бассейне.

Я потерла лоб, пытаясь отодвинуть мысли на свои места. Вчера Эндрю был жив и здоров и спрашивал, можно ли ему прийти. Я знала, что скоро проснусь и кошмар кончится, а потом начнется новый день и все пойдет своим чередом.

– Это же тот парень, с которым ты разговаривала тогда, на вечеринке у банкиров? – спросил Бернс.

Я покачала головой:

– Мы встречались.

– Давно?

– Несколько недель.

Лицо Дона побледнело у меня на глазах.

– Что ты имеешь в виду?

Комната плыла, и мебель парила над полом.

Слушавший наш разговор Тейлор довольно ухмылялся, упиваясь коктейлем самомнения и торжества.

– Мы нашли это в кабинете, – хвастливо объявил он, указывая на выложенные рядком пакеты с вещдоками.

В одном лежали белые перья, в другом – почтовые открытки. Ангел на верхней устремил взгляд в потолок. Невидимый канат стянул мне грудь, выдавливая воздух из легких.

– Это не его, – сказала я. – Он бы не сделал ничего дурного.

Стив пропустил мои слова мимо ушей.

– Даже не верится, у него тут весь набор. Жаль, камера над входной дверью не работает, а то у нас уже были бы снимки всех его приятелей.

Тейлор умчался, и я заставила себя подняться. Бернс не сводил с меня глаз, словно опасаясь, что я могу в любой момент свалиться. Надо вернуться в ванную, убедиться, что о нем позаботились. Может быть, Эндрю все еще лежит там, под водой, в футболке и трусах. Больше всего мне хотелось крикнуть им всем: «Уходите! Убирайтесь отсюда! Дайте мне проститься с ним!» Вместо этого я прошла по комнатам. Квартира выглядела какой-то нереальной и больше напоминала съемочную площадку или даже мавзолей – настолько все было аккуратно и чисто. Я вспомнила, Эндрю говорил, что лишь недавно сюда переехал. Из-за занятости он проводил здесь совсем мало времени. Ни газет, ни книжек – вообще почти никаких личных вещей.

Я вошла в спальню. Простыни на кровати были отброшены, точно Эндрю только что вскочил и ушел сделать кофе. Я положила руку на ключицу, удерживая поднявшуюся волну тошноты. Если бы он пришел вчера ко мне, то, возможно, был бы жив сегодня. До меня лишь теперь дошел смысл сказанного Тейлором. А что, если все это время я ошибалась в Пирнане? Одинокая, доверчивая, не замечающая ничего вокруг – идеальная цель. Но что я могла пропустить? Ничего такого ведь и не было! Вспышки его злости длились недолго. Я потерла глаза. Напомнила себе, каким он был мягким, сколько времени жертвовал на помощь другим людям. Главное – не начать сомневаться. Если я подведу его сейчас, то уже не смогу жить в мире с собой.

Я перешла в другую комнату. Предыдущий владелец квартиры был, наверное, большим фанатом Джеймса Бонда, а вот вкуса ему определенно недоставало. В одной из свободных спален целую стену занимало монохромное изображение Мэрилин Монро, а за другой дверью обнаружились полностью оборудованный спортзал и сауна. В целом квартира напоминала отель, переустроенный в стиле хай-тек, но утративший при этом свою индивидуальность. Единственным местом, где Эндрю оставил свой след, был кабинет. На полках стояли книги по истории и биографии: «Сталинград»[135] и «Последнее путешествие Шеклтона»[136]. Может быть, он так же жаждал приключений, как я жаждала путешествий? Криминалисты собрали содержимое ящиков стола. Выписки по кредитным картам и письма лежали аккуратными стопками на лотке вместе с органайзером в пакете для вещдоков. Я оглянулась, но эксперты уже переместились в другую комнату, и я быстро перелистала страницы записной книжки. Дата моего рождения на календаре была обведена кружком с приписанным рядом именем. Сердце дрогнуло. Не зная, на что я надеюсь и что ищу, я просмотрела органайзер до конца и, наткнувшись на адрес родителей Эндрю, смотрела на него до тех пор, пока он не отложился у меня в памяти.

Тейлор поджидал меня в кухне.

– Насколько хорошо ты его знала?

– Встречались несколько раз, вот и все, – ответила я.

– Он говорил, что работал в банке «Энджел»?

– Конечно, но это было давно. Никто не станет ждать годами, чтобы свести с кем-то счеты.

– Ты что, так и не поняла? – Стив посмотрел на меня с откровенным презрением. – Пирнан работал с Морганом. Может, он и не убил Уилкокса, потому что вы с Бернсом видели его в клубе «Альбион», но он точно знал и Грешэма, и Фэрфилда. Может, они его и уволили. – Сержант заговорил быстрее, загораясь от собственных слов: – Пирнан узнал, что Морган попался. Понял, что к нему вот-вот придут, струсил и покончил с собой.

Я посмотрела полицейскому в глаза:

– Эндрю никогда бы не покончил с собой и никого бы не убил. Этого не может быть.

– Все доказательства налицо. И знаешь что? В шкафчике в ванной нашли пинту рогипнола. – Стивен говорил таким презрительно-равнодушным тоном, что я едва сдержалась, чтобы не дать ему пощечину.

– Подставили.

– Кто? Соседи говорят, что его здесь почти не видели. И не приходил к нему никто, кроме какого-то парня, заглядывавшего пару раз в неделю. Может, он охранял наличку. В конце концов, его папочка и мамочка владеют половиной Беркшира.

Сил на споры у меня уже не оставалось. Тейлор ушел прежде, чем я смогла крикнуть, что он не прав. Появился Бернс, и я устало опустилась на стул у окна.

– Идем, – тихо сказал инспектор. – Отвезу тебя домой.

– Позже. Мне нужно увидеть его. – Не чувствуя под собой ног, я направилась к ванной, но вход туда охранял Стив.

– Не упадешь? – ухмыльнулся он.

Но я уже увидела Эндрю. Его вынули из ванны, и он лежал на полу, лицом ко мне, в позе человека, который отдыхает и вот-вот очнется. Я попыталась пройти мимо Тейлора, но тут пол накренился и устремился мне навстречу.

Я пришла в себя в машине Бернса. Мы ехали по набережной, и на мне все еще был синий стерильный костюм. Пытаясь освободиться от него, я дергала и дергала «молнию», а перед глазами мелькали картинки уже виденного: падающий под поезд Грешэм, брошенное у мусорного контейнера тело Джейми Уилкокса… Но теперь все было иначе, потому что случившееся имело непосредственное отношение ко мне самой. Я смеялась над шутками Эндрю. Я бегала с ним в Риджентс-Парке. Я помнила, как он поцеловал меня в первый раз посреди переполненного ресторана.

– Ему это понравится… – вырвалось у меня.

– Что? – Дон бросил на меня быстрый взгляд.

За окном пробегала Аппер-Темз-стрит.

– Убийца провел вас, – сказала я. – Заставил поверить, что вы нашли кого надо, а сам остался на свободе.

Бернс не ответил. Может быть, он соглашался со смехотворной теорией Тейлора, по которой Морган и Эндрю действовали сообща. Мы уже вернулись на Провиденс-сквер, когда Дон наконец повернулся ко мне. Прочесть выражение его лица было, как всегда, нелегко, но то, что я увидела в его глазах, подозрительно напоминало жалость. Он положил руку мне на плечо, но ни сочувствия, ни ободрения в этом жесте не было, и я, чтобы не сорваться и не ткнуть его кулаком, выскочила из машины. Шок настиг меня уже в квартире. Меня трясло. Я не знала, что делать – ну не плакать же? – и не находила себе места. Небо за окном висело блеклым, неестественно белым покрывалом. Глаза будто высушило, так что даже моргать было больно. Я набрала номер Лолы, но трубку никто не снял.

На мобильный пришло новое сообщение. Мама описывала свою виллу, которая оказалась еще шикарнее, чем выглядела в проспекте, – она прекрасно там отдыхала.

Сон не шел. Стоило закрыть глаза, как я оказывалась в воде, на мелководье, и плыла, не смея посмотреть вниз, потому что дно было завалено трупами, чьи волосы колыхались и шевелились, словно щупальца анемонов. Зазвенел будильник. Шок еще напоминал о себе пустотой под грудиной, и я даже подумала было позвонить на работу и сказаться больной, но потом поняла, что остаться дома, наедине с собой, не смогу.

На лестничной площадке я столкнулась с рассыльным. Букет, который он нес, был таким огромным, что бедняга даже пошатнулся, водружая цветы на кухонный стол. Букеты от флористов никогда мне особо не нравились. Видеть, как на твоих глазах медленно умирают десятки прекрасных цветов, – в этом есть что-то неприятное. Карточки я не нашла, но на ярлыке стояло отпечатанное крупным жирным шрифтом имя, и мое сердце оборвалось. Наверное, он оформил заказ сразу же по возвращении из Парижа. Первым моим порывом было вынести цветы на площадку, чтобы и не видеть их больше, но я заперла дверь и отправилась на работу. Думалось плохо. Шагая по Таннер-стрит, я старалась привести мысли в порядок. Пусть Тейлор убежден, что за всеми нападениями стоял Эндрю, покончивший потом с собой, но ведь в его ежедневнике полно записей о встречах и мероприятиях… Я все еще слышала его голос, снова и снова повторявший, что ему не терпится меня увидеть. Жилые дома таращились уродливыми окнами, и все, что попадало на глаза, выглядело не так, как всегда. «Найди десять отличий», – говорила мне улица.

Приступив к работе, я тут же поняла, что толку от меня мало. Я перестала слушать. Обычно мне удается отключать все, что отвлекает, и полностью сосредоточиваться на каждом пациенте – выслушивать его, отмечая симптомы, скрывающиеся в паузах между словами. Но сегодня мимо пролетали целые предложения. Я кивала и задавала вопросы, но автоматически, ничего не регистрируя.

Я пошла к Хари и все ему рассказала. Он выслушал меня сочувственно и предложил пожить какое-то время у них с Теджо. Я поблагодарила, но отказалась, объяснив, что мне нужно какое-то время побыть одной.

– Сообщу отделу кадров, что ты в отпуске по личным обстоятельствам, – решил начальник. – Позвони завтра. Надеюсь услышать, что у тебя все нормально.

Потом Хари заглянул ко мне, постоял, наблюдая, как я собираюсь, и даже, наверное, хотел предложить проводить до выхода. Что ж, его можно понять. У него свои обязанности, а я была не в состоянии поставить диагноз.

На Панкрас-уэй собрались журналисты. Новость о смерти Эндрю, понятно, уже распространилась, и они жаждали информации о еще одной жертве Убийцы ангелов, готовые, если придется, толкаться и идти по головам ради единственного снимка. Я надела очки и подняла воротник, а в идеале швырнула бы в репортеров дымовую гранату, чтобы посмотреть, как они разбегутся. Дин Саймонс сразу же устремился ко мне.

– Как дела, Элис? – Со лба его капал пот. – Есть успехи?

– Оставь меня в покое! – огрызнулась я.

– Что, снова стресс? – осклабился журналист. – Не пора ли завязывать, а? Пусть возьмется кто-нибудь более умелый.

Я пробилась сквозь толпу и взбежала по ступенькам, но, едва войдя в дежурную часть, поняла, что попала из огня в полымя. Язвительная усмешка Тейлора была еще неприятнее ухмылок Саймонса.

– Привезли Стивена Рейнера, – сообщил сержант. – Сейчас будем допрашивать. Камеры наблюдения засекли его у дома Пирнана в тот вечер. Похоже, напарником Пирнана был все-таки он, а не Морган. Хотя на главную роль не годится – думаю, мягковат.

Пока мы шли по коридору, Тейлор продолжал сочиться ядом.

– Ты же превратилась в посмешище, неужели не понимаешь? – прошипел он, оглядываясь, чтобы убедиться, что его никто не слышит. – Трепалась, несла свою психическую белиберду, а тут выясняется, что сама-то трахалась с главным подозреваемым.

Я бы с превеликим удовольствием огрела его монтировкой, окажись она под рукой, но перейти от мыслей к делу мне помешал Бернс. Он пристально посмотрел на меня, словно оценивая, в каком я состоянии.

Я в ответ уставилась на него.

– Ты же понимаешь, что Эндрю не покончил с собой? Человек, задумавший самоубийство, не строит планов на будущее. А у него в ежедневнике все расписано до конца года.

Инспектор покачал головой:

– Пройди в комнату наблюдения. Если в состоянии, напиши отчет. Поговорим потом.

Ответить я не успела – Дон закрыл дверь.

Стоя перед окном с односторонним стеклом, я наблюдала за тем, как Бернс и Тейлор готовятся к допросу. Расстояние между их стульями было не меньше двух метров, так что никакого мира пока не наступило. Следующей в комнату вошла адвокат Рейнера, приятная женщина азиатской внешности. Судя по выражению лица, она явно была шокирована, а причина этого обнаружилась, когда появился Рейнер. Подбородок его распух так, что он едва мог говорить, а шею покрывали синяки. Похоже, в арсенале методов Стива было и избиение подозреваемых у них дома. Я бы ушла, но напомнила себе, что помогу Эндрю только в том случае, если останусь профессионалом и сохраню хладнокровие.

– Мы уже подали жалобу, – заявила адвокат.

Тейлор сложил руки на груди.

– Вы сопротивлялись аресту, Стивен. Вас с трудом удержали двое полицейских.

– У меня другое мнение, – возразила женщина.

Рейнер говорил медленно, с частыми остановками. Казалось, ему было тяжело даже дышать.

– Вы не даете мне покоя с того самого дня, как умер Лео. Меня это начало доставать… поэтому я и пошел к Эндрю. Хотел поговорить с другом. Но его дома не было. По крайней мере, трубку никто не снял.

– Решали, кого следующим столкнуть под поезд, а? – нахмурился Тейлор. – Мы же знаем, что вы склонны к насилию.

Рейнер посмотрел на него. Сидел он прямо, положив руки на колени, чтобы не выдать себя каким-нибудь жестом.

– Я просто хотел сделать хоть что-то нормальное, вот и все.

– Скажите, Стивен, вас впустил Пирнан? – После агрессивного завывания сержанта глубокий голос Бернса прозвучал особенно спокойно.

– Я позвонил, но мне никто не ответил.

– Чепуха! – фыркнул Тейлор. – На записи с уличной камеры наблюдения вы зафиксированы дважды: в двадцать два ноль пять и в двадцать два тридцать один. Вполне достаточно времени, чтобы шлепнуть его в ванне и подбросить перья и открытки. Там везде ваши отпечатки, даже на чайнике. Сделали дело, а потом еще и чайком побаловались?

– Притормози, Стив. – Дон наклонился и посмотрел коллеге в глаза. В этот момент инспектор напоминал человека, выведшего на прогулку бойцовую собаку и теперь изо всех сил старающегося удерживать ее под контролем.

– Я ждал его на площадке. – Рейнер посмотрел на инспектора, лишь едва повернув голову. – Я знаю Эндрю с тех пор, как он работал в банке, мы регулярно встречались, выпивали в баре…

Я сидела с ручкой над блокнотом. Объяснение представлялось мне вполне логичным. Скорее всего, Пирнан, зная, каково Рейнеру в банке, относился к нему с сочувствием и даже с благодарностью за компанию и за возможность разделить с кем-то одинокий вечер дома.

– Тебя это заводит, да, Стивен? – Тейлор подался через стол. – Ты же ловишь кайф, убивая этих могущественных, самодовольных богачей! Поэтому и фотографируешь? Ты ведь щелкаешь их потом, да?

Бернс бросил на сержанта предостерегающий взгляд и, наклонившись, неслышно шепнул что-то.

Когда Рейнер снова заговорил, голос его дрожал сильнее прежнего, и паузы между словами следовали одна за другой:

– Я же вам говорил. Мне нечего скрывать. Я ходил навестить друга, вот и все. Не знаю, почему его убили. Это так страшно… Сначала Лео, теперь Эндрю…

Плакал Рейнер или нет, сказать трудно: плечи его вздымались, но ни малейшего звука он не издавал. Вернувшись ко мне, Дон впервые со времени смерти Пирнана застал меня спокойной.

– Это не он, Дон, – сказала я. – Но насчет чего-то он явно лжет. Все признаки налицо.

Инспектор сел напротив, с очевидной настороженностью принимая очередную странную теорию.

– Об этом говорит язык его тела, – добавила я.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда человек лжет, он перестает жестикулировать, зажимается. Все его внимание сосредоточено на том, чтобы выстроить и поддерживать ложь. Часто бывает так, что он не реагирует даже на прямые обвинения. Разве ты не видел, как он напряжен? И еще одно. Рисунок стресса в речи рассихронизирован – долгие паузы, затем вспышки болтливости. Явно избыточный визуальный контакт – он пытался убедить вас, что говорит правду.

– Ты сама не понимаешь, что говоришь. – Бернс сцепил руки за затылком, как будто ему требовалось поддерживать голову.

– Это не может быть он. Эндрю выходил выпить с кем-то, и его не было дома, когда пришел Рейнер. Но он что-то знает, пытается это скрыть и не выдерживает напряжения.

– В квартире повсюду отпечатки Рейнера. Мы просмотрели записи с наружных камер наблюдения, и он – единственный, кого удалось опознать.

Я покачала головой:

– Просмотри записи еще раз. Уверена, он действительно бывал здесь каждую неделю.

– Это должен быть он. Мы опросили всех служащих банка за последние пять лет – и ничего. Ни малейшей зацепки.

– Присмотрись к тем, кто ближе к дому. Что у него с родственниками и знакомыми?

– Говорю тебе, там ничего нет! – раздраженно бросил Бернс.

– Извини, Дон, но, думаю, вы не за того взялись.

Инспектор посмотрел на меня в упор.

– Послушай, Элис. Я приму к сведению все, что ты тут сказала, но, полагаю, тебе надо поехать сейчас домой и немного отдохнуть.

Я скрипнула зубами. Бернс просто перестал меня слушать, что было ему не свойственно. Если ты мелкая щуплая блондинка, будь готова, что к тебе относятся как к ребенку. И все равно, когда такое случается, бывает неприятно. Особенно если я права. Я сунула в сумку бланк и торопливо, пока не сказала чего-то такого, о чем могла бы потом пожалеть, вышла из комнаты.

От цветов я избавилась в субботу – а до этого старалась не заходить в кухню без особой необходимости, хотя запах гардений был настолько сильным, что мне было трудно дышать. Оставляя цветы в мусорном ящике, я ощутила укол вины, хотя и понимала, что так нужно. Хочешь идти дальше – не зацикливайся. Я надеялась, что мое оцепенение продлится до задержания преступника, но занять себя хоть чем-то оказалось нелегко. Я дважды прочитала последнюю распечатку ХОЛМС, выискивая возможные зацепки, но так ничего и не раскопала. Поиски можно было бы сравнить с попыткой сложить дом из кирпичей разного размера, но и не думать обо всем этом не получалось. О том, чтобы смотреть телевизор, не было и речи – стоило только сесть, как мысли устремлялись на Ломбард-стрит.

У меня был лишь один способ сохранить спокойствие. Вообще-то, я терпеть не могу стричься, но иногда сама удручающая скука этой процедуры действует расслабляющим образом. Стилист в салоне на Элизабет-уэй из вежливости промолчала, увидев мои секущиеся концы. Под безжалостным светом лампы вид у меня был измученный и нездоровый. Другие посетительницы вовсю обсуждали детали своей любовной жизни и финалисток танцевального конкурса. Из салона я вышла с сияющими дорогими волосами и вакуумом в том месте, где обычно кружили мысли.

У витрины газетного киоска в глаза бросился заголовок – «БАНК «ЭНДЖЕЛ» ПРЕКРАЩАЕТ БИРЖЕВЫЕ ОПЕРАЦИИ». Я тут же купила «Индепендент». Интересно, что почувствовал убийца, узнав о падении банковской империи? Статья оказалась малоинформативной: из нее следовало лишь, что Совет по ценным бумагам и фьючерсам отозвал у банка лицензию и что соответствующие органы занялись расследованием «серьезных нарушений». Разумеется, репутация банка серьезно пострадает, а сам он, возможно, и не откроется больше. Почему-то вспомнился Хенрик Фрайберг. Долгие годы ему приходилось терпеть самоуверенность и зазнайство босса, и теперь он, по крайней мере, вздохнет свободно. По дороге домой я подумывала зайти в кофейню, но перспектива попасть в веселую компанию заставила меня отказаться от этой мысли.

В прихожей я в какой-то момент поймала в зеркале свое отражение – волосы плавно скользили по плечам, в кои-то веки я выглядела презентабельно. За спиной стоял, одобрительно улыбаясь, Эндрю. Я резко повернулась, и он исчез. На какое-то время я просто застыла с взметнувшейся к губам рукой.

К вечеру я выскоблила пол в ванной, протерла книжные полки и уничтожила, наверное, всех обитавших в квартире микробов. Телефонный звонок застиг меня сидящей на полу в полном изнеможении. Женщина на другом конце линии несла какой-то бред. Мозг мой работал так медленно, что я не сразу узнала задыхавшуюся от волнения Лолу.

– Получила роль! Я ее получила! – радовалась она. – Целых три эпизода «Жителей Ист-Энда»!

Я пробормотала какие-то поздравления, но, должно быть, недостаточно убедительно.

– Что случилось, милая? – заволновалась моя подруга.

– К тебе можно приехать, Ло?

– Ну конечно! Буду ждать.

Лолу не проведешь. По крайней мере, мне это никогда не удавалось – она замечает даже малейшую фальшивую нотку в моем голосе. Обычно подруга бросается мне навстречу и обнимает, но на этот раз она просто стояла на пороге своей студии на Боро-роуд, беспомощно опустив руки. Я прошла за ней в крохотную комнатушку и упала на диван. А потом сказала, что случилось, и у нее глаза полезли на лоб. Пока я излагала подробности, Лола держала меня за руку и выискивала на моем лице признаки опасности.

– Невероятно… – прошептала она. – И что за больной ублюдок мог такое сделать?

Пока подруга готовила чай, я оглядела студию. Двенадцать квадратных футов, с круглосуточным заведением внизу. Каждую ночь Лола засыпала под ругань пьянчужек из-за дорогущего пива. Единственный плюс заключался в низкой цене – квартиру подруге сдал знакомый актер, получивший работу в Нью-Йорке. Пораженные плесенью стены прятались за постерами «Уэст-Энд шоу». Звездный состав «Матильды» лучезарно улыбался со стены над дымоходом, и, глядя на них, хотелось верить, что жизнь – одно долгое чудо. Лола провела рукой перед моим лицом, будто проверяла зрение.

– Ты ведь сейчас не здесь? – спросила она.

– То есть?

– Ты в пузыре. Держу пари, даже не плакала.

Я покачала головой. Может быть, именно эта моя неспособность расслабиться, дать волю чувствам и расстроила Лолу, но стоит ей начать, и остановить ее уже невозможно. Плакать она может бесконечно и по любому поводу, и мне не оставалось ничего другого, как только обнять ее за плечи и ждать. Через какое-то время она немного успокоилась, но глаза ее потемнели по меньшей мере на два тона, а ослепительная улыбка погасла.

– Это ты должна плакать, а не я, – пробормотала она.

– Приходится держаться. Я должна выяснить, кто это сделал.

– Я тебе помогу, Эл. Только скажи, что нужно.

Лола всячески убеждала меня остаться, но я не могла больше ни говорить об Эндрю, ни нести ее боль вдобавок к своей. Я ушла от нее, когда уже стемнело, но не стала брать такси на Боро-роуд, чтобы не будить щемящие душу воспоминания о нашей с Пирнаном последней поездке. В пабах под Тауэр-Бридж завсегдатаи делали последние заказы. Я постояла у перил, наблюдая за отправляющимся в Гринвич круизным пароходиком с веселыми пенсионерами, визжащими под «Би-Джиз». Нервный фальцет «Лихорадки субботнего вечера» долетал до берега с опозданием на пару тактов.

К тому моменту как я поравнялась с Музеем дизайна, решение созрело окончательно. Может быть, помог свежий воздух. Я поняла, что слезы подождут, пока убийца не будет найден. Утром надо еще раз пройтись по всем материалам, проверить, не упущено ли что. У Китайской пристани еще слонялись какие-то люди, но шум толпы стих, когда я свернула на променад. Дорожка вдруг опустела. Я спешила, думая только о том, как бы добраться поскорее домой и зарыться под одеяло. Не глядя по сторонам и ничего не замечая, по привычке свернула к автостоянке – так было короче. Я не слышала чужих шагов, не слышала вообще никаких звуков, но перед глазами вдруг все померкло. Руки беспомощно хватали воздух, но впереди не было ничего, кроме бесконечной тьмы.

Кто-то натянул мне на голову пакет, и каждая попытка вдохнуть заканчивалась тем, что я давилась пластиком. Шок парализовал меня на несколько секунд, но я знала, что должна бороться, иначе закончу как Джейми Уилкокс – еще одним трупом для Бернса.

Он тащил меня по тротуару, и мои каблуки скребли асфальт. Я врезала ему локтями по ребрам и, должно быть, застала его этим врасплох, потому что он разжал руку. Дышать стало легче. Изловчившись, я со всей силы пнула его ногой. Каблук угодил ему в голень, и он взвыл от боли. Крикнуть я не успела – убийца снова затянул пакет.

Где-то близко, в нескольких метрах, скрипнула дверь. Меня толкнули вперед, на землю… Кто-то протопал мимо… Шаги удалялись к реке…

Я сорвала пакет и немного поморгала… В оранжевом свете уличного фонаря вырисовался старик. Он смотрел на меня сверху вниз через толстые бифокальные стекла белесыми из-за катаракты глазами. Воздух вырывался у меня из легких резкими хрипами. Несколько секунд я оставалась совершенно спокойной. Схватка не на жизнь, а на смерть – лучшее средство от плача по себе несчастной.

– Ты как, милая? В порядке? – спросил незнакомец. – Не иначе как поскользнулась на этой чертовой ступеньке. Я им давно говорю, чтобы поставили здесь фонарь.

– Вы кого-нибудь видели? Кого-то, кто убегал?

– Дорогуша, я только покурить вышел, – смутился старик. – Ничего не видел.

Я хотела сказать, что его никотиновая зависимость, возможно, спасла мне жизнь, но он уже поспешил в дом. Я села. Мне повезло – упала не на тротуар, а на траву. Значит, и следов стычки не будет, кроме разве что синяка. Пакет из прочного черного пластика, который напавший натянул мне на голову, ничего особенного собой не представлял, но задушить вполне мог бы. Точно такой же убийца использовал при нападении на Джейми Уилкокса на Гаттер-лейн. Но зачем нападать на меня? Его цель – люди, работавшие в банке «Энджел». Что-то тут было не так.

Адреналиновый шок нагрянул раньше, чем я успела подняться. Меня трясло. Тыча в кнопки дрожащими пальцами, я набрала номер Бернса. Судя по шуму на заднем плане, он был в каком-то пабе.

– Оставайся на месте, Элис. Я сейчас. – Он произнес это так, словно сам только что пережил нападение.

В спальне я осмотрела себя перед зеркалом. Порванная юбка и пятно от травы на топе. Зато лицо производило куда более сильное впечатление – из зеркала на меня смотрели пустые, ввалившиеся глаза. Прибывший вскоре Бернс выглядел непривычно щеголевато: темные волосы аккуратно – в кои-то веки – причесаны, рубашка отглажена. Даже сбросив лишний вес, он все равно напоминал регбиста – плотный, крепкий, надежный. И плечи… на таких можно рыдать часами.

– Ну и видок у тебя! – охнул он.

Я рухнула на кухонный стул.

– Привет, Дон.

Порывшись в шкафчиках, инспектор отыскал бутылку бренди и щедро плеснул в стакан.

– Выпей. Помогает. – Он прошел за мной в гостиную и внимательно, не сводя с меня глаз, выслушал весь рассказ. Когда я протянула оторванный кусок пакета, Бернс осторожно взял его и осмотрел, держа в вытянутой руке, словно надеясь, что тот исчезнет.

– Отдам завтра в лабораторию. Тейлор точно не обрадуется: вся его теория насчет того, что Стивен Рейнер – тот, кого мы искали, летит к чертям. Кстати, Рейнер все еще за решеткой.

Мой шок как будто передался и Дону. Он так сжал кулаки, словно пытался раздавить бразильский орех голыми пальцами. Еще несколько минут назад инспектор праздновал успех, уверенный, что арестовал того, кого следует, и что второй убийца обезврежен.

– Элис, тебе нужна полицейская защита, – заявил он.

– Спасибо, обойдусь. – Тех ночей, что я провела в душном номере отеля при расследовании дела Кроссбоунз, мне хватило на всю жизнь.

– Почему он просто не перебросил тебя через плечо? – пробормотал Бернс.

– Он довольно сильный. Если бы не тот старичок, я бы и пикнуть не успела. – Я снова посмотрела на инспектора и лишь теперь заметила, что он еще и гладко выбрит. – Кстати, а где ты сегодня был?

– Встречался с коллегой. Кое-кто пригласил меня на обед.

Дон заметно смутился, и я ощутила укол вины. Скорее всего, у него было свидание, первое после развода.

– В любом случае оставаться одной тебе нельзя. – Он снова переключился в рабочий режим. – Я лягу на диване.

– Не смеши меня. Дверь крепкая, замок надежный. Обойдусь без телохранителя.

– Я останусь. – Бернс решительно, словно готовясь к схватке, подвигал плечами, и я поняла – спорить бесполезно. Переубедить его мог разве что бульдозер, и мне ничего не оставалось, как приготовить вторую постель.

В ту ночь нам обоим не спалось, и я слышала, как скрипит кровать в комнате Уилла. Почему убийца выбрал меня своей очередной целью? До сих пор его жертвами становились мужчины, работавшие в банке «Энджел». Может быть, причина в моих отношениях с Эндрю? Или он переключился на следственную группу?

Я задремала лишь ближе к рассвету, а когда открыла глаза, Бернс стоял в дверях с чашкой чая. Оставив чашку на прикроватном столике, он поспешно удалился. Самочувствие мое оставляло желать лучшего. Особенно болели плечевые мышцы. Я, должно быть, потянула их, когда отбивалась от нападавшего. Душ прогнал остатки сна, и я натянула шорты и футболку.

– Никаких пробежек, – предупредил Дон. – Боже мой, да на тебя же напали!

Я обернулась от двери:

– Ну, стану я прятаться, как пугливый заяц, а что толку?

– Господи! Тебя убеждать – все равно что с Дартом Вейдером[137] договариваться. – Инспектор вскинул руки, будто защищаясь от летящих снарядов.

Не обращая на меня внимания, он сварил кофе, сделал тост и поджарил яичницу. И это человек, несколько лет питавшийся фастфудом, проглатывавший гигантские «макзавтраки» в машине.

– Чем займешься сегодня? – спросил он меня. – Я веду своих мальчишек в Гайд-парк; если хочешь, присоединяйся.

– Спасибо, я, наверное, просто отдохну. – Сообщать Дону о запланированном визите мне не хотелось.

– Вот и правильно. – Полицейский посмотрел на пустую тарелку. – Но вечером одна не оставайся. Завтра утром выставлю наблюдение.

Бернс ушел так быстро, что я не успела даже поблагодарить его. Перед тем как выйти на пробежку, я проверила мобильный. Сообщение от Хари пришло около десяти вечера. Его обычно мягкий, навевающий сон голос в этот раз звучал обеспокоенно. «Позвони, как получишь. Есть новости, но, боюсь, не самые хорошие, – сказал он и вздохнул. – Даррен исчез».

Небо уже расстилалось во все стороны чистой, светлой простыней. Я пересекла мост. Любителей воскресных прогулок становилось все меньше, и к пирсу Шедуэлл их не осталось совсем, а горизонт заполнили башни Кэнери-Уорф. Здания слегка подрагивали в знойном мареве, словно оторвались от земли, и поступавшие в кровь эндорфины действовали не хуже любых анестетиков. Может быть, убийца и не имел никакого отношения к вчерашнему нападению. Может, это Даррен, сбежав из палаты, пробрался к моему дому, разъяренный отсутствием интереса с моей стороны. Но почему он воспользовался пластиковым пакетом, как и Убийца ангелов? И потом, Даррен скорее ударился бы в свои фантазии, чем напал на меня. Я помнила выражение ужаса на его лице там, в больнице. Как будто у него на глазах какой-то незнакомец сбил с ног женщину. У станции Уоппинг я перешла на трусцу, хватая ртом перегретый воздух.

После душа я ввела в навигатор почтовый код из органайзера Эндрю и отдалась на волю джи-пи-эс. Особняк в Ричмонде, к которому привел меня прибор, оказался настолько огромен, что я еще раз проверила код – уж не ошиблась ли? Но нет, адрес был правильный. Я припарковалась. Огляделась. На Питершэм-Медоус мирно пощипывали травку коровы. Река неторопливо несла свои воды на восток, к Вестминстеру. Эндрю как-то упоминал, что его родители продали фамильный дом. Окон было столько, что и не сосчитать, а к двери вели внушительные ступени. Я даже струхнула, когда увидела идущего в мою сторону старика. По спине пробежал холодок – сходство было пугающим, как будто Эндрю, оживший, но постаревший лет на тридцать, седой, шел мне навстречу.

– Кого-то ищете? – спросил старик.

– Я – друг вашего сына, – ответила я.

Мужчина моргнул и протянул руку:

– Входите. Жена будет рада.

Проходя через холл, я взглянула на портреты. Смотревшие с холстов лица, обрамленные широкими белыми воротниками по моде восемнадцатого века, сохраняли фамильные черты и, судя по их выражению, вовсе не радовались чужакам, вторгавшимся на их территорию. Пирнан-старший остановился у деревянных дверей и, повернувшись ко мне, прошептал:

– Мириам примет вас, но, боюсь, она немного не в себе.

Сидевшая в кресле у окна женщина казалась слишком молодой, чтобы быть матерью Эндрю. Она рассматривала лежавший на коленях фотоальбом, но когда подняла голову, я увидела детское, почти свободное от морщин лицо. Но еще больше поражало застывшее на нем выражение гнева и неприятия. Похоже, полиция рассказала им что-то ужасное. Закрыв альбом, женщина выжидающе посмотрела на меня. Я выразила свое сочувствие по поводу смерти Эндрю.

– К нам никто не приходит, – пробормотала хозяйка дома. Как и у сына, глаза у нее были бледно-карими, а взгляд – пытливым.

– Я хотела бы спросить вас кое о чем, – снова заговорила я. – Может быть, вы знаете, с кем был Эндрю в тот вечер, перед смертью.

– Поздно задавать вопросы, – бросила Мириам и тут же, смягчившись, продолжала: – Извините. Просто все эти разговоры теперь бессмысленны. Мы до сих пор ничего не сказали его сестре. – Губы ее непроизвольно дрогнули. – Эндрю так много работал, что не замечал, сколь многое упускает.

– Он больше заботился о других, чем о себе?

Миссис Пирнан вцепилась в меня взглядом:

– Вы – его подруга?

– Мы только начали встречаться.

– Психолог. Конечно, он рассказывал о вас. – Лицо женщины на мгновение прояснилось. – Хотите посмотреть фотографии?

Я полистала страницы альбома. Эндрю на футболе. Эндрю в школьной пьесе. Эндрю с сестрой в домике на дереве. На всех снимках он был одним и тем же – долговязый, озорной, прячущий лукавую улыбку за тонкими пальцами. Появившийся у дверей Пирнан-старший как будто не замечал состояния жены. Я поблагодарила его за гостеприимство, и, провожая меня, он замедлил шаг:

– Я не знаю, что ей сказать. Это все какое-то безумие.

Не придумав подходящего ответа, я коснулась рукой его локтя.

– Мне нужно понять, как Эндрю связан с банком «Энджел».

Хозяин дома как будто разволновался.

– Банк был самым большим его благотворителем. Несколько месяцев назад Эндрю пришел ко мне и сказал, что ему противно вести с ними дела. Сказал, что хочет выйти из игры.

– И что вы ответили?

– Посоветовал не делать глупостей. Благотворительности нужно помогать. – Голос старшего Пирнана дрогнул. – Теперь жалею. Пусть бы занимался тем, к чему лежит душа. Может, был бы сейчас жив.

– Уверена, это не ваша вина.

В старческих глазах блеснули слезы.

– Вы ведь еще приедете к нам?

– Конечно, приеду.

Я уже уезжала, а отец Эндрю все еще стоял на верхней ступеньке. Оставалось лишь надеяться, что Бернс и Тейлор не станут разглашать всю информацию о смерти младшего Пирнана. Семья не выдержит, узнав, что их сына подозревают в причастности к убийствам.

В центре Ричмонда я припарковалась на боковой улочке. Этот пригород казался каким-то параллельным миром, где не случается ничего плохого. Мужчины в белом играли в крикет на лужайке, местные жители грелись на солнышке возле пабов… Но идиллическая картина не развеяла моих тревог. Почему Эндрю, несомненно привлекавший внимание многих девушек, так никого и не выбрал? Мимо, ведя за собой целый выводок белокурых детишек, прошла какая-то женщина. Эта чудная семейка могла бы послужить иллюстрацией для «Кантри лайф». Знай местные, что я сижу здесь, размышляя об убийствах и прочих мрачных вещах, они погнали бы меня из своего райского уголка.

Уйдя из больницы Гая, Иветта сделала хорошую карьеру. Ее новая квартира находилась на пятом этаже шикарного дома неподалеку от Батлерс-Уорф, и от ее порога мне были видны и теснящиеся яхты в доках Сент-Кэтрин, и склады в Уоппинге и Шедуэлле. Сама Иветта выглядела, как всегда, восхитительно в своем ярко-красном платье, вызывая в памяти примадонн старой школы, Ширли Бэсси и Дайану Росс[138]. Она обняла меня так крепко, что ребра напомнили о себе подзабытой болью, а потом провела в гостиную, где мы и расположились в обращенных к реке креслах. Я надеялась, что она не станет расспрашивать об Эндрю, но ходить вокруг да около было совсем не в стиле Иветты.

– Расскажи о нем, – попросила она.

Я вздохнула.

– Не могу. Пока не могу.

– Бедняжка. – Подруга посмотрела на меня сочувственно и с тревогой. – Все-таки думаешь, это имеет отношение к банку «Энджел»?

Я кивнула.

– Кто-то просто одержим идеей мести.

– Ванесса чем-то помогла?

– По ее словам, этот банк – настоящий ад.

– Слышала, как у них проходит отбор кандидатов. – Иветта скорчила гримасу. – В один год у них все интерны были девушки. Всё как в Голливуде в добрые старые дни: хороша в постели – работа твоя.

– Отдает средневековьем. – А ведь Ванесса Харрис действительно намекала, что женщин там эксплуатируют. Для женщин и мужчин-геев банк «Энджел» определенно был не самым приятным местом. И пожалуй, единственным, кто получал от этого удовольствие, был «настоящий» белый мужчина, который всем там распоряжался.

Иветта изо всех сил старалась меня отвлечь. Приготовила обед, отпускала шуточки по адресу банкиров. Послушать ее, так выходило, что Квадратная миля – прибежище моральных банкротов.

– Ты не самая рьяная их защитница, выходит? – усмехнулась я.

– Скажем так, немногие из них ходят в церковь. Системы наших взглядов точек пересечения не имют.

Я натянуто улыбнулась:

– Хорошо, что ты такая морально стойкая, а то ведь какой-нибудь управляющий хедж-фондом давно бы тебя соблазнил.

К десяти мой запал иссяк, и Иветта отвела меня в гостевую комнату. Открыв дверь, она немного смутилась – повсюду здесь были разбросаны свидетельства ее амбивалентных, в духе «любовь-ненависть», отношений с деньгами: шикарные платья ярких расцветок на спинках стульев, туфли «Джимми Чу» и «Маноло Бланик» на толстом ковре… Нам потребовалось некоторое время, чтобы расчистить пространство, и мне удалось забраться в постель. Утром я проснулась в твердой уверенности, что Эндрю жив, но потом увидела возле кровати сложенные штабелем шляпные коробки, и реальность нахлынула на меня в своем реальном обличье. Я сразу же поднялась и написала Иветте записку.

Первым делом я наведалась в больницу, узнать, есть ли новости о Даррене. Дежурная, заметно смущаясь, провела меня к пустой палате.

– Мы проверяли его каждые пятнадцать минут, но он взломал оконный замок.

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, сколь легким был путь на свободу. Кэмпбелл всего лишь спрыгнул на травку с высоты десять футов и выбежал через ворота на Ньюкомен-стрит.

– Будем надеяться, что его скоро поймают. – Врач посмотрела на меня. – Он был очень взбудоражен и все говорил о какой-то специальной миссии, о ножах и ружьях.

Бодрости визит не добавил, и мне пришлось напомнить себе о том, что Даррен – всего лишь неуравновешенный молодой человек с психическими расстройствами. Опасаться, что он вернется с «АК-47» за спиной, не приходилось.

Температура еще держалась на тропическом уровне, когда мне на мобильный позвонил Стив Тейлор.

– Вы нужны в участке, быстро, – сказал он, и я даже не успела спросить зачем – сержант уже дал отбой.

В такси я говорила себе, что дело закрыто, что убийца пойман и посажен за решетку. Но Тейлор, встретивший меня в приемной, вел себя еще гаже, чем обычно. На его лице, пока мы шли к Лоррейн Бразертон, висела омерзительная улыбочка, маска, которую можно стянуть в любую минуту.

– Босс на совещании, Бернс на посылках. – Стив плюхнулся в кресло Бразертон с таким видом, словно это был его законный трон.

– Зачем звонили? – спросила я.

Тейлор посмотрел на меня из-под полуопущенных век.

– Даю шанс объясниться.

– Извините?

– Если станет известно, чем ты занималась, тебя просто выгонят. Ты снимала парней на обедах, посещение которых оплачивали мы.

– У вас неверная информация. Номер моего телефона Эндрю дала наша общая знакомая.

– Пирнан потратил на тебя целое состояние, ведь так? Держу пари, ты получила все, что хотела.

– Вы о чем?

Сержант помахал какой-то бумажкой.

– Выписка с банковского счета. Для начала он дал сто тысяч вашей больнице, потом потратил двенадцать тысяч в галерее Брутона. Одни цветы, которые он тебе послал, обошлись в двести фунтов.

Я не спорила – пыталась понять. Судя по всему, Эндрю обеспечил дальнейшее финансирование моих групп, настояв при этом на том, чтобы пожертвование прошло как анонимное. И насчет бабочки он солгал, сказав, что получил ее бесплатно, чтобы не смущать меня. Происходящее казалось чем-то нереальным. Тейлор, должно быть, потратил несколько дней на подготовку этого хода. Хода, после которого Бернс остался бы без единственного союзника.

– Ловко ты обставила беднягу Дона, да? – с притворным сожалением продолжал Стивен. – Он пробил дыру в нашем бюджете, а ты всего лишь охотилась за богатеньким бойфрендом. В твоих интересах рассказать, что именно случилось.

В конце концов я – только чтобы поскорее от него отделаться – назвала даты наших с Эндрю встреч: в студии Лолы, на пробежке в Риджентс-Парке, на частном показе, на обеде в «Кантине» и в «Серебряном петухе». Умолчала только о последней, когда Эндрю пришел ко мне ночью, – не хотела дарить сержанту праздник. Тейлор с важным видом записал все в протоколе и с задумчивым выражением лица прошелся по списку.

– Столько раз встречались, а ты так ничего и не заподозрила. А ведь считаешься большим специалистом по поведению, да?

– Я вам уже сказала, Эндрю к этому не причастен.

– Значит, тот факт, что нападения прекратились, а в его квартире воз и маленькая тележка улик, – это только совпадение? Кстати, Бернс рассказал тут о твоем маленьком приключении. Что ж, вам некого винить, кроме себя самой. Кто гуляет по ночам в одиночку, рано или поздно нарвется на грабителя.

Я пропустила этот выпад мимо ушей.

– Нападения продолжатся. Банк развалился, но его это не устроит. Он ненавидит не сам бизнес, а людей.

Тейлор откинулся на спинку кресла и с видом хозяина положил руки на подлокотники.

– Еще одно. Для протокола. – Он смерил меня оценивающим взглядом, снизу вверх. – Ваши с Пирнаном отношения носили сексуальный характер?

Я поднялась так резко, что стул отскочил от стены.

– Для таких, как вы, есть терапевтические группы.

– Бразертон не обрадуется, когда услышит все это. – Стив торжествующе ухмыльнулся. – Прыгай, пока не толкнули.

Выходя, я от души хлопнула дверью. Хотелось что-нибудь расколотить. Нетрудно понять, почему дети швыряют кирпичи в витрины – чтобы услышать, как все разбивается вдребезги, увидеть осыпающуюся на тротуар стену осколков. Пойти домой и успокоиться. Было еще тепло, и я даже немного вспотела, пока дошла до набережной Виктории. Рекламный указатель приглашал туристов посетить корабль ВМС Великобритании «Президент», но сам фрегат гостеприимным не выглядел. Многолетнее пребывание на открытом воздухе наложило свой отпечаток, и корпус своим тускло-серым цветом напоминал кожу кита. Дойдя до Брокен-Уорф, я увидела, что район изменился до неузнаваемости. Вдоль реки вытянулись бары, а прогуливавшиеся под солнышком мужчины носили шикарные костюмы, свидетельствовавшие о процветании бизнеса. Стоя в очереди за прохладительными напитками, я решила позвонить Бернсу, но не успела набрать номер – телефон зазвонил раньше. На дисплее появилось имя брата.

– Привет. Что случилось? – спросила я.

Уилл ответил не сразу, а когда он заговорил, звучало это так, словно слова были бусинками, которые он нанизывал на нитку.

– Здесь изумительно. Ты не беспокойся обо мне.

– Рада слышать. – В животе у меня уже закручивался тугой узел боли. Судя по голосу, брату было не легче. Похоже, я утратила способность защищать людей, даже себя.

– Посмотри на облака, Эл. И будь осторожна… В небе творится что-то странное…

Я хотела поговорить еще, но голос Уилла оборвался, а потом оборвалась и связь. Я забрала свой охлажденный чай и почему-то вдруг почувствовала, что должна последовать совету брата. Прошла взглядом по горизонту, повернулась – нигде ни облачка. Только белый след за пролетающим самолетом резал небо ровно пополам.

Воздух больше не двигался. Он повис над рекой, и даже баржи, словно впав в летаргический сон, медленно дрейфовали во время приливов и отливов. Примерно в том же положении оказалась и полиция: с каждым новым течением она меняла направление, но вперед не продвигалась. Я сидела на скамейке, стараясь представить, что случится, если убийцу не поймают: люди будут погибать, Тейлор – каркать, указывая на провалы босса, а Бернс потеряет работу. Я снова листала страницы своего отчета, испещренного примечаниями и подчеркиваниями. И все без толку. Убийца хладнокровно и четко планировал нападения, тщательно заметал следы, и при этом в его действиях не просматривалось сексуального мотива. Его целью были все сотрудники банка «Энджел», бывшие и нынешние. Похоже, каждый, кто подписал личный трудовой договор с этим банком, значился в его списке.

Я смотрела на свои записи, и мои мысли бежали быстрее и быстрее. Два пункта представлялись мне несомненными: Стивен Рейнер скрывал что-то на допросе, и Поппи Бекуит имела к происходящему какое-то отношение. Грешэм и Фэрфилд были ее клиентами, и ключики к убийствам следовало искать в их откровениях.

Время близилось к семи. Человек благоразумный отправился бы домой, но там, в квартире, еще слишком громко звучало эхо. Решение пришло само собой. Я поднялась и поспешила к идущему на север автобусу, на котором и доехала до Рафаэль-стрит. Звонить было бесполезно – охранник Поппи, этот ротвейлер в человеческом обличье, пришел бы в ярость, если бы я побеспокоила ее еще раз. Я села на низенькую каменную ограду напротив таунхауса Бекуит, рассчитывая, что ветви лайма скроют меня, если хозяйка выглянет в окно.

Наблюдая за парадом мужчин, приходящих и покидающих квартиру Поппи, даже самый закоренелый романтик проникся бы цинизмом. В восемь по ступенькам поднялся изнуренный трудами бизнесмен. Выглядел этот бедолага так, словно день-деньской сводил в Казначействе какие-то важные балансы. Через полчаса он вышел совсем другим человеком: без галстука, с глуповато-счастливой улыбкой на все лицо. Следующим клиентом был смутно знакомый мне музыкант. Прежде чем войти, он осмотрелся исподтишка, а на обратном пути бросил на окно Поппи томный взгляд, закурил и фланирующей походкой зашагал прочь.

К половине десятого я уже раскаивалась в своей глупости и собиралась уходить, но тут к дому подъехал синий «БМВ». Я склонилась над телефоном, притворившись, что просматриваю сообщения, а когда подняла голову, чуть не ахнула от удивления. Из машины вылез Хенрик Фрайберг, одетый в тот же несуразный костюм, который носил в банке. Выглядело это странно, потому что банк аудиторы закрыли. Не успела я решить, что делать, как Фрайберг исчез за дверью. Вырвавшаяся из открытого окна красная штора затрепетала, как флаг победы.

Попытка дозвониться до Бернса не удалась, его номер был занят. Но уйти я снова не успела – Фрайберг вышел из дома. В его походке появилась легкость, он шел пружинистым шагом, точно получил инъекцию храбрости и уверенности. Я быстро пересекла улицу и стала ждать его возле «БМВ». Увидев меня, банкир вспыхнул от злости и смущения и тут же, стыдливо опустив голову, попытался нырнуть в машину. Услышав, как щелкнули замки, я ловко запрыгнула на пассажирское сиденье. Онемев от шока, Хенрик съежился за рулем.

– Мистер Фрайберг, давайте поедем в какое-нибудь тихое место. Пожалуйста, – попросила я.

Он в точности следовал всем моим указаниям, и за время поездки мне стало понятно, как ему удалось так долго продержаться на посту заместителя Кингсмита. Фрайберг был типичным бета-самцом, готовым подчиняться любой более сильной личности. Наверняка и Поппи держала его под своим шестидюймовым каблуком. В салоне пахло дорогим мылом. Должно быть, выбрав обслуживание по высшей категории, он потом принял душ, чтобы явиться домой чистеньким и свежим.

Мы заехали в какой-то тупик неподалеку от Найтсбридж-роуд, но Хенрик остался за рулем, уныло глядя строго вперед, как будто машина еще продолжала движение.

– Как вы меня выследили? – пробурчал он.

– Давно навещаете Поппи?

Взгляд Фрайберга отскочил от моего лица, как теннисный мяч от стены.

– Я встречался с партнером по бизнесу, и вас это совершенно не касается. – Он уже запинался, а на его верхней губе собирались капельки пота.

– Послушайте, я не собираюсь ставить вас в неловкое положение. Но вам может угрожать опасность. Некоторые из жертв были клиентами Поппи. Вы ведь знаете, да?

Банкир явно терял самообладание. Он открыл и закрыл рот, не произнеся ни звука, как механическая игрушка. Его седые волосы рассыпались и упали на лоб. Я испугалась – не болен ли он? – и, наклонившись, попыталась заглянуть ему в глаза.

– Я хочу… стараюсь не видеться с ней, но не получается. Пожалуйста, не говорите моей жене. Я все сделаю… – захныкал Фрайберг. Перспектива разоблачения, похоже, пугала его даже больше потенциальной опасности.

– Это не мое дело. Разумеется, я ничего ей не скажу.

Однако мои заверения не произвели должного впечатления на Хенрика. Он по-прежнему смотрел вперед, держась за руль, как будто это был его единственный шанс сохранить рассудок. Я подождала несколько минут и вышла из машины, предоставив ему возможность самому справиться с приступом паники. Вся эта стычка с ним не принесла ровным счетом никакого результата. Мне лишь удалось узнать, что услугами Поппи пользовался еще один служащий банка «Энджел». С таким же успехом я могла бы и дальше сидеть на стенке и считать звезды.

Шел уже двенадцатый час, когда я наконец взяла курс домой. Над крышами Найтсбриджа висел полумесяц, болезненно-бледный на фоне ясного неба. Автобус тащился невероятно долго, так что времени все обдумать было в избытке. Я уже жалела, что сунулась к Фрайбергу. К напряжению, связанному с необходимостью скрывать визиты к Поппи, добавились проблемы с банком, по которому, как тараканы, ползали теперь аудиторы. Все это подталкивало его к краю. Автобус остановился как вкопанный у станции «Виктория», возле группки туристов, дожидавшихся поезда. На их лицах уже застыло то отстраненно-выжидательное выражение, которое свойственно людям в начале долгого путешествия. Мои мысли понесло к последней поездке Эндрю в Париж, но я вовремя загнала их поглубже.

На Провиденс-сквер путь мне преградила пожарная машина. Скорее всего, кто-то слишком разгулялся, и разведенный для потехи костер вышел из-под контроля. Отблески уже отражались на белых ликах зданий. Неподалеку толпились зеваки из числа местных жителей. Свернув за угол, я сразу поняла, в чем дело. Горел микроавтобус Уилла. Зрелище напоминало внушительный фейерверк, пламя выстреливало из окон и устремлялось в ночное небо. Я попыталась пробиться сквозь толпу, но оцепление из трех пожарных никого не пропускало. Огонь набирал силу, и они, должно быть, опасались, что он перекинется на другие машины. Я невольно зажмурилась, вспоминая, сколько лет Уилл прожил в машине, упорно отказываясь войти в дом, а когда открыла глаза, увидела на другой стороне площади Даррена. Он сидел на белом скутере и уехал раньше, чем я успела что-то сделать.

В конце концов мне удалось найти полицейского и объяснить, что микроавтобус принадлежал моему брату. Записывая показания в блокнот, он неодобрительно покачал головой.

– Это все детишки. Выставляются друг перед другом, а потом устраивают такое вот на спор.

– Я знаю, кто это устроил.

Я назвала Даррена Кэмпбелла и объяснила, что он сбежал из больницы. Явно заинтригованный, полицейский все записал. Похоже, реальная ситуация оказалась даже более интересной, чем сцены из «Жителей Ист-Энда». Я посмотрела на микроавтобус. Струя воды била в переднее окно. Что-то приглушенно грохнуло, и крышка капота отлетела в сторону. Я прошла по разлившейся маслянистой воде и устало поднялась по лестнице, уже не думая о возможной опасности. Даррен наверняка успел умчаться далеко-далеко. Вот только зачем ему вообще понадобилось поджигать автомобиль? Может, он увидел мое имя на табличке у парковочной стоянки? Странно, но я нисколько не расстроилась из-за сгоревшей машины. И даже тот факт, что парень, мысли которого кружатся вокруг ножей и ружей, разгуливает на свободе и, может быть, выбрал меня своей целью, не казался мне особенно важным. Значение имело только одно: поиски убийцы Эндрю. Эмоции притупились, предохранительный механизм отключился, и я понимала: это проблема. Мне следовало испытывать страх, но предупреждающие знаки больше меня не останавливали.

На следующее утро еще до завтрака я позвонила Бернсу и оставила короткое сообщение о посещении Фрайбергом Поппи, а потом вышла на улицу посмотреть, что осталось от микроавтобуса. Утреннее небо было уже не голубым, а серым, но духота ощущалась еще сильнее. Авто при свете дня выглядело даже хуже, чем ночью. Все, что от него осталось, – это обгоревший остов. Подушки сидений представляли собой комки обугленной кожи, все окна были разбиты. Щебеночно-битумное покрытие поплыло от высокой температуры под колесами, и оси вплавились в площадку.

Не успела я вернуться, как позвонил Хари. Привычное хладнокровие наконец изменило ему, а услышав о том, что пожар, возможно, устроил Даррен, он вообще пришел в ужас.

– Почему ты мне не позвонила? Ты могла бы остаться у нас.

– Может, это и не так. Может, я слишком остро на все реагирую. В любом случае не думаю, что он по-настоящему опасен, – возразила я.

– А что, по-твоему, означает «по-настоящему»? Даррен уже напал на тебя один раз, больше рисковать нельзя.

Я постаралась занять день делами. Среди писем, поступивших на мою рабочую почту, обнаружилось приглашение от клиники при медицинском колледже в Сиэтле. Мне предлагалось прилететь и заняться обучением их интернов. В иной, идеальной ситуации я бы без раздумий запрыгнула в самолет. Гуляла бы у Пьюджент-Саунд, слушала вечерами музыку на Джексон-стрит и делала вид, что ничего не случилось. Я еще обдумывала план бегства, когда снова зазвонил мобильный. После короткой неуверенной паузы в трубке прозвучал негромкий голос:

– Это Софи.

Я не сразу поняла, что разговариваю с женой Макса Кингсмита.

– Рада слышать.

Миссис Кингсмит спросила, не могли бы мы встретиться, попить кофе. Ее голос показался мне немного напряженным.

– Могу прийти к вам, – предложила я.

– Вообще-то, я здесь уже на стену лезу. Лучше бы сходить куда-то.

Встретиться договорились в Ковент-Гардене. Я снова уловила дрожь в голосе Софи. Уровень ее беспокойства явно зашкаливал. Учитывая, сколько коллег ее мужа погибли, она, наверное, видела потенциального убийцу в каждом встречном.

Сгустившиеся к вечеру тучи стремительно неслись по потемневшему небу. Люди раскрывали зонтики. Я едва успела вскочить в автобус у Тауэрского моста, как в стекло ударили первые капли. У входа в танцевальную студию на Флорал-стрит, возле Ковент-Гардена, собралась кучка женщин в трико. Я бы с удовольствием к ним присоединилась: час ударной аэробики – идеальный способ избавиться от стресса.

Софи встретила меня уже знакомой застенчивой улыбкой, и я снова подумала, что она плохо соответствует общепринятому представлению о супруге миллионера. Привлекательная, но при ее атлетическом сложении больше подходящая на роль спортсменки, чем статусной жены. Жену банкира в ней выдавали только бриллиянтовые сережки, которые можно было бы, наверное, обменять на «Альфа Ромео». Мы погуляли несколько минут, прежде чем я заметила мужчину в темном костюме, следующего за нами по Беттертон-стрит.

– Твой? – незаметно кивнула я в ту сторону.

– Еще хуже лабрадора. – Миссис Кингсмит смущенно кивнула. – Даже до туалета меня сопровождает.

Мы устроились в кафе «Поэтри», а телохранитель остался снаружи. Каждый раз, когда я оглядывалась, он был там, за дверью. Впрочем, выглядело выбранное нами заведение совершенно безобидным. Основную часть публики составляли молодые люди с пижонскими прическами, строчившие стихи в блокнотах под одобрительными взглядами развешанного на стенах Руперта Брука[139].

– Полиция рассказала нам об Энди Пирнане. – Голос Софи снова дрогнул. – Я знала его не очень хорошо, но всегда им восхищалась. Совестливый человек.

Я хотела признаться, что встречалась с ним, но это помешало бы разговору. Моя собеседница выглядела не очень здоровой, а бессонница оставила на ее коже восковой оттенок.

– Как ты со всем этим справляешься? – спросила я ее.

– Не очень хорошо. – Софи неловко улыбнулась. – На всех срываюсь. Хлопнет дверь – у меня сердечный приступ.

– Знаешь, расследование все же продвигается.

– Правда? – обрадовалась миссис Кингсмит. – Кого-нибудь арестовали?

– Пока еще нет, но у них есть серьезные версии.

– Вот только Николь эти версии уже не помогут. Я слышала, что сделал Лиам. Невероятно, он же был от нее без ума! – Софи нахмурилась и сразу же как будто постарела на несколько лет.

– А как твой муж?

– Как всегда. Если он и боится чего-то, я узнаю об этом последней. Когда Макс сказал, что банк закрывается, я обрадовалась, думала, что уж теперь-то он будет чаще бывать дома, но он все дни проводит с адвокатами. Они намерены подать апелляцию.

– Макс вообще говорит, как он себя чувствует?

– Старается избегать этого. Сказать по правде, я всегда хотела только одного: проводить с ним больше времени. Но он живет в каком-то своем мире. Даже к Молли не заглядывает. Иногда мне хочется отделать его так, чтобы живого места не осталось. – Кингсмит коротко рассмеялась и тут же накрыла ладонью рот. – Извините, вырвалось.

– Я бы забеспокоилась, если бы вы оставались спокойной. Но вы хотя бы с мамой поговорить можете.

– Она удивительная.

– Как у нее с Максом?

– Мама говорит, что я должна уйти от него. – Софи судорожно вздохнула. – Считает, что я заслуживаю лучшего. Она, конечно, не права. Макс ведь не всегда был таким. Просто сейчас он под таким давлением… – Она помолчала и посмотрела на меня. – А как ты? Ты ведь живешь с кем-то?

Я покачала головой:

– Слишком много работы.

– И расслабиться некогда. – Супруга банкира сочувственно улыбнулась. – У меня то же самое. Даже поплавать не могу. Друзья, с которыми я ходила в бассейн, все из банка, и полиция предупредила, что нам лучше не выходить.

Мы проговорили, наверное, еще час. О чем бы ни заходила речь, Софи неизменно возвращалась к мужу. Рассказала, как они познакомились. Поначалу она ему отказала – уж слишком велика разница в возрасте, – но Макс не сдавался, забрасывал ее письмами, звонил. И в конце концов она уступила. Кингсмит упомянула о каких-то конфликтах с мужем, но развивать эту тему не решилась и замолчала. Меня так и подмывало рассказать о существовавшей в банке практике отбора девушек-служащих, но я все же удержалась от соблазна. Мы уже расставались, когда она, искоса взглянув на меня, сказала:

– Иногда я думаю, что если бы любила его меньше, было бы легче.

– Понимаю. В такой ситуации чувствуешь себя беззащитным.

– Я не за себя боюсь – за Молли. – Глаза моей собеседницы округлились от страха.

– Все будет хорошо. За вами есть кому присмотреть. – Я кивнула в сторону расположившегося у окна телохранителя.

Мы вышли, и Софи порывисто обняла меня. Охранник подавил зевок. Бедняга, наверное, мечтал об опасности, о чем-то таком, что развеяло бы скуку. Они с миссис Кингсмит направились к метро – каждый сам по себе, как рассорившаяся пара.

Я не спеша прошла через Сохо. Этот район всегда был моим любимым – окруженный торговыми улочками, он решительно сохранял свою порочную репутацию. Возле стриптиз-клубов, книжных магазинов для взрослых и массажных салонов слонялись немолодые мужчины. Крошечные китайские ресторанчики едва справлялись с наплывом клиентов. Я уже и не помнила, когда в последний раз ела по-настоящему, но не поддалась даже запаху пекинской утки. Смотреть на парочки за романтическим обедом – это было бы слишком.

В восемь я поймала такси и поехала домой. В кармане жужжал телефон, но в тот момент мне не было дела ни до мамы с ее распрекрасной виллой, ни до Бернса, которому вдруг приспичило поговорить. Моей бесшабашности хватило до Провиденс-сквер. Поднявшись по лестнице, я наконец почувствовала, что могу расслабиться, и тут же услышала какой-то звук в гостиной. Мои ноги вросли в пол, хотя я и понимала, что надо бежать. Кто-то пришел сюда раньше и теперь стоял всего лишь в нескольких метрах от меня, по другую сторону двери.

– Ты что делаешь, Эл? – Лола проковыляла в прихожую, протирая заспанные глаза.

Я уже занесла над головой бутылку с вином, готовясь обрушить ее на голову непрошеного гостя.

– Приняла тебя за грабителя. Ты зачем свет выключила?

– Прилегла на диване и уснула. Ты же не ответила на мой звонок, вот я и забеспокоилась.

Мне не хватило духу объяснить, что сочувствием делу не поможешь – когда обо мне начинают заботиться, я расклеиваюсь. Вместо этого я прошла в кухню приготовить чаю, но руки у меня дрожали, и молоко растеклось по столу.

– Тут твой друг приходил, – сообщила Лола. – Долго не задержался. Сказал, что еще вернется.

– Ты о ком?

– О Даррене. – Подруга размешивала сахар в чашке. – По-моему, у него что-то важное. Может, тебе стоит ему позвонить.

Я схватила ее за руку:

– Послушай меня, Ло. Это он меня преследует. Он опасен. Не разговаривай с ним больше.

– Так это он – преследователь? – изумилась моя гостья. Представления о человеческой натуре у нее весьма своеобразные. Заключенный из камеры смертников мог бы запросто убедить ее, что он чист, как свежий снег. – Послушай, Эл… – Она внимательно на меня посмотрела. – Тебе не следует оставаться одной.

– А как же Нил?

– Не помрет. – Лола лукаво улыбнулась. – И пусть не расслабляется.

Я обняла ее, и мы отправились на поиски чистого постельного белья. В холле отчаянно мигал автоответчик. Пришлось прослушать. Первое сообщение было от Тейлора, извещавшего о том, что он доложил Бразертон о моем непрофессиональном поведении. Сержант говорил важным тоном, с театральными паузами между предложениями, как будто попыхивал при этом кубинской сигарой. Контракт со мной будет со дня на день аннулирован. Следующее сообщение – тридцать секунд молчания и тихого дыхания. Потом щелчок. Отбой. Последнее же сообщение, с густым, как шотландский туман, акцентом пришло от Бернса. Я стерла все и нырнула в постель.

На следующее утро Дон Бернс ожидал меня в «Браунз». Я хотела спросить, знает ли он, что его заместитель копает под меня и добивается моего увольнения, но время для таких новостей было, похоже, не совсем подходящее.

– Стивен Рейнер раскрыл нам свой маленький секрет, – сообщил инспектор. – Когда ты написала про Фрайберга, я спросил, что ему известно о Поппи. Тут все и открылось. Как начал, так уже и остановиться не мог.

– И что он рассказал? – заинтересовалась я.

– Рейнер подслушал на работе, как кто-то говорил, что Поппи – любимица всей верхушки. Достать ее адрес оказалось нетрудно. Два-три вечера в неделю он ходил на Рафаэль-стрит и фотографировал. Думал использовать снимки для шантажа, если его попытаются уволить. А потом допустил ошибку. Рассказал обо всем другу на вечеринке, а через несколько дней обнаружил, что камеру украли. Там было с полдюжины служащих банка, включая всех жертв.

– И ты думаешь, что убийца использует снимки как своего рода руководство. Все, кто бывал у Поппи, теперь в его списке.

Телефон зазвонил раньше, чем Бернс успел ответить. Некоторое время инспектор слушал голос из трубки, и я видела, как он меняется в лице. Выслушав, он убрал телефон в карман.

– Хенрик Фрайберг пропал.

Мы сели в его машину. Дон хмурился, и я знала, о чем он думает. Фрайберг был одним из постоянных клиентов Поппи, и, конечно, Рейнеру не составило труда щелкнуть его у входа в дом.

По дороге я размышляла о Стивене Рейнере. Он верил, что его единственный союзник – босс. Может быть, даже надеялся, что когда Грешэм уйдет в отставку, он автоматически займет его место. Когда мы разговаривали, Стивен показался мне таким слабым… Если убийца пользовался сделанными им фотографиями, чувство вины могло подтолкнуть его к краю.

Тем временем мы уже подъезжали к Уэст-Энду. Я посмотрела в окно. В Мейфэре миллионеров живет больше, чем в любом другом районе города, но пешеходы здесь изо всех сил старались не показаться богатыми. Вид у большинства был неряшливым и богемным, как у художников или вышедших на покой актеров.

Бернс свернул на узкую улочку. Хотя отсюда и открывался вид на Гайд-Парк, дом Фрайбергов казался слишком обветшалым, чтобы принадлежать банкиру. Посреди лужайки – детская площадка. Семья будто представляла свой дом как рай для детей. Встретившая нас женщина с глубоко посаженными темными глазами, наверное, была когда-то красивой. За пятьдесят, слегка располневшая в талии, с крашеными каштановыми волосами. Она пригласила нас в гостиную, где у окна стояла молодая женщина с напряженно-озабоченным лицом.

– Моя дочь, Рина, – представила ее миссис Фрайберг.

Я села на потертый диванчик и, оглядевшись, быстро поняла, в чем причина семейных проблем. С каминной полки на меня взирала целая орда внуков – фотографий было столько, что и не сосчитать. В центре красовался портрет Хенрика Фрайберга в роли патриархального главы рода. Интересно, как его жена отреагировала бы на известие о том, что ее супруг каждую неделю тратит небольшое состояние на секс?

– Миссис Фрайберг, вы можете рассказать, что случилось? – спросил Бернс.

– Называйте меня Соней, пожалуйста. – Мелькнувшая улыбка лишь высветила на лице хозяйки дома признаки усталости, стресса и тревоги. – Хенрику позвонили около трех. Он ответил, а потом поднялся и ушел. Я подумала, что звонил кто-то из детей, но у них все в порядке.

Рина взяла мать за руку, словно опасаясь, что ее может унести стихия. Я попыталась представить Фрайберга в одном из стоящих в комнате безвкусных кресел. В банке он предпочитал держаться скромно и незаметно. Будучи правой рукой Кинсмита, этот человек, несомненно, нес тяжкое бремя, однако поддерживал образ доброжелательного учителя истории. Теперь я понимала, почему он так боялся разоблачения, – оно угрожало всей его семье.

– Хенрик не просто ушел. Мы женаты тридцать лет. – В голосе Сони прорезались протестующие нотки, как если бы она выговаривала мужу за некую провинность. – Он уже несколько месяцев в ужасном состоянии, иногда за целый день слова не скажет. Я постоянно посылаю его к врачу.

Глаза ее вдруг заблестели от слез, будто кто-то в другой комнате повернул соответствующий вентиль.

– Успокойся, мама. Ничего не случилось, с ним все будет хорошо. – Рина обняла мать за плечи, и рыдания ненадолго стихли.

– Обещаю, мы сделаем все, чтобы найти вашего мужа. – Бернс поднялся.

Мы вернулись к машине по заросшей травой дорожке, и инспектор, не глядя на меня, распахнул левую дверцу. На полицейской волне передавали какое-то сообщение. Из-за помех я ничего толком не разобрала, но Дон внимательно его выслушал, а потом выключил радио и негромко выругался.

– Что такое? – спросила я.

– Машина Фрайберга в Пасифик-Уорф.

– Так ведь новость хорошая? Или нет?

– Бог его знает. – Инспектор пожал плечами. – Сказали, что она сгорела.

Мы пересекли город по диагонали, с севера на восток, начиная с Мейфэра и заканчивая Бермондси, при плотном движении потратив на дорогу целый час. Экстравагантные виллы сменились серыми муниципальными домами. Я хорошо знала Пасифик-Уорф, потому что пробегала здесь по пути к Ротерхиту. Чем дальше на восток, тем менее презентабельно выглядели кварталы: Пасифик-Уорф мало что выиграл от строительного бума. Застройщики развернули масштабную деятельность, рассчитывая, что хороший вид обеспечит высокие цены, но у них кончились деньги. Теперь над тротуарами высились бетонные остовы с обнаженными, открытыми для стихий металлическими ребрами. В серой со стальным отливом воде отражались сгущающиеся в небе тучи.

– Мы не первые, – заметил Бернс.

Прибывшие к месту происшествия две патрульные машины, фургон службы криминалистической экспертизы и пожарный автомобиль уже стояли перед недостроенной многоэтажкой. Работы закончились на стадии первого этажа. Оставленные бетонные секции и стальные балки наводили на мысль, что строители в какой-то момент просто бросили инструменты и ушли. Дон коротко переговорил с одним из пожарных, после чего мы прошли через внешнее оцепление к подземной автостоянке. Планы у девелоперов были, по всей видимости, грандиозные – здесь могли бы поместиться сотни машин, – но сейчас стоянка пустовала. В воздухе ощущался запах жженой резины. Мы шли по бетонному полу, и наши шаги отдавались гулким эхом.

– Элис, подожди здесь. – Инспектор натянул синий защитный костюм под хмурым взглядом распоряжавшегося на месте происшествия Пита Хэнкока, и они вместе исчезли за ограждающими экранами. Через некоторое время Бернс вышел, и я сразу поняла – дело плохо. Больше всего меня насторожила его мертвенная бледность. Похоже, только гордость и помешала ему расстаться с завтраком у ближайшей колонны.

– Он там, – пробормотал Дон, глядя на меня очумелыми глазами. – На твоем месте я бы не смотрел. Убережешь себя от ночных кошмаров.

Я сделала глубокий вдох и прошла мимо него. Надевать защитный костюм, грубая, сухая ткань которого царапает кожу, – занятие не из приятных, и мне эта процедура уже изрядно надоела. Зрелище за экраном было еще хуже сгоревшей машины Уилла. Под потолком висел слой черного дыма, запах становился сильнее с каждым шагом, и в нем ощущался какой-то тошнотворный привкус, как будто кто-то включил духовку – да и позабыл про свое воскресное жаркое. Во рту у меня появился солоноватый химический осадок. В нескольких метрах от меня стояла сгоревшая, но еще тлеющая машина. Сказать наверняка, что это «БМВ» Фрайберга, я бы не смогла – огонь полностью уничтожил краску, корпус обгорел до металла, стекла окон и покрышки расплавились. Можно было только гадать, сколько галлонов воды вылили пожарные, чтобы сбить пламя. На бетонном полу остались лужицы, и в одной из них плавала пригоршня белых перьев.

– Где тело? – спросила я.

– Там. – Бернс скрипнул зубами. – Его не трогали.

Я наклонилась, заглянула в машину и тут же, зажмурившись, выпрямилась. Дон тем временем уже занялся делом и рассматривал валявшиеся на земле осколки стекла. Прошло какое-то время, прежде чем я собралась с духом и заставила себя повторить попытку. Тело в машине мало напоминало человеческое – скорее оно могло быть скульптурой из угля или черного металла. Огонь забрал у него все: одежду, кожу, даже мышечные ткани. Должно быть, это произошло быстро, потому что Фрайберг даже не попытался выбраться, и его руки, так напоминающие птичьи лапки, вплавились в рулевое колесо. Прижав ко рту платок, я медленно обошла машину. Пустые глазницы смотрели на меня осуждающе. Точно в такой же позе Хенрик сидел в Найтсбридже. Но больше его самого мне было жаль его жену. Раньше или позже ей скажут, что тело мужа обгорело до неузнаваемости и опознать его можно только по зубной карте.

– Хватит! – выдохнула я. Даже не знаю, что меня так разозлило. То ли прорвавшаяся болью скорбь по Эндрю, то ли осознание того факта, что убийца оборвал еще одну жизнь. Так или иначе, когда мы вышли на свежий воздух, ноги у меня еще дрожали, но слабости не было – только решимость сделать все, чтобы такое не повторилось.

– Оставил нам еще одно послание. – Бернс протянул мне завернутую в прозрачный пластик почтовую открытку.

Из всех ангелов этот был самым милым. Сияющие голубые глаза херувима, фарфоровая кожа, улыбающийся рот… Такой же невинный, как легион внуков сгоревшего Фрайберга. Я повернула открытку обратной стороной. Работа Сассоферрато[140], портрет ангела, охраняющего Богоматерь с ребенком. Оригинал представлен в Национальной галерее. Мне хотелось порвать эту репродукцию на кусочки. А может быть, открытки и не имеют никакого значения? Может быть, это всего лишь дразнилки, напоминающие о том, какие из нас никчемные ангелы-хранители?

– Я возвращаюсь в участок, – сказал Бернс, когда мы подошли к машине. – Подброшу тебя до дома. А то Тейлор, если увидит, сразу помчится с кляузой к боссу.

Я покачала головой:

– Официально меня никто не отстранял. По крайней мере, Бразертон не выгоняла.

Дон протер очки.

– Что-то я не понимаю. Зачем ему это? Он уже пытался подставить Пирнана. Пора бы успокоиться.

– Это как дурная привычка. Он и хочет остановиться, но не может. Слишком сильное побуждение, маниакальное.

В оперативном штабе нас поджидал целый строй призраков. Кто-то увеличил лики ангелов с каждого места преступления и развесил фотографии на стене. Эффект получился жутковатый. Ясные нечеловеческие глаза смотрели на всех нас с сожалением, как на недостойных. Бразертон видно не было. Может быть, она, следуя своей политике, становилась невидимкой в напряженный час и материализовывалась, когда ситуация успокаивалась.

Пока Бернс бегал от стола к столу, раздавая указания и отвечая на вопросы, у меня зазвонил мобильный. Голос на другом конце линии отдавал сильным западноафриканским акцентом. Я узнала Сэма Адебайо из ИМКА и вспомнила, что просила его позвонить, если ему попадется на глаза Даррен.

– Он провел у нас прошлую ночь, – сообщил Сэм. – Ушел рано утром.

– Вы с ним поговорили? – спросила я.

– Немного. Его не поймешь. Был злой, не мог усидеть на месте.

Я дала Адебайо номер службы неотложной психологической помощи, а потом, сама не знаю почему, спросила, где Кэмпбелл работал до последнего увольнения. Сэм ответил не сразу. Я услышала шуршание бумаг и поняла, что он листает личное дело моего бывшего пациента.

– Бюро по трудоустройству отправило Даррена в банк «Энджел», но шесть недель назад его уволили за опоздание.

Я поблагодарила Адебайо, но осмыслила полученную информацию не сразу. Кэмпбелл работал уборщиком, он вставал на рассвете и отправлялся драить мраморные ступеньки банка…

Я оглянулась – все вокруг уже пришло в движение, завертелось. Как странно – чтобы взбодрить команду, понадобилась еще одна смерть. Лицо Бернса, когда он вернулся к моему столу, излучало какую-то маниакальную энергию.

– Временных рабочих всех допросили? – спросила я.

– Всех, кроме, может быть, одного-двух, у кого не было постоянного места жительства, – ответил Дон. – А что?

– Одного из моих пациентов, работавшего там уборщиком, уволили шесть недель назад.

Инспектор посерьезнел, услышав, что Даррен провел год за решеткой, что у него диагностирована шизофрения и что он был в группе по управлению гневом.

– Давай-ка кое-что проясним. – Бернс хмуро посмотрел на меня. – Парня выгнали из банка, у него нервный срыв, и он начинает толковать про ножи и ружья. Потом поджигает машину твоего брата, а ты про него даже не упомянула?

Я покачала головой:

– Не увлекайся, Дон. Это не он. Он слишком болен, чтобы спланировать такое.

– Но проверить все-таки нужно.

Я попробовала было спорить, но инспектор уже стучал по клавишам с пугающей скоростью.

– Невероятно. – Он приник к экрану. – В банке даже не зарегистрирован.

– А что тут удивляться? Агентства отправляют в Сити по нескольку сотен человек каждый день.

– Но не все они нападают на людей и получают за это срок, – возразил Бернс и, повернувшись к женщине за столом напротив, попросил ее связаться с курирующим Даррена инспектором надзорной службы и послать за ним патрульную машину, если беглец вернется в ИМКА-сити. Когда я снова подняла голову, у двери стоял Стив Тейлор со своей гнусной ухмылочкой. К счастью, Дон отвернулся, чтобы взять ключи, и мне удалось ускользнуть, так и не став свидетельницей очередной разборки.

Увы, удача была недолгой.

Скутер Даррена стоял на желтой линии напротив участка, а сам он смотрел прямо на меня. Что-то в моем лице, должно быть, зацепило его тревожные звоночки, потому что он сразу же уехал. Я успела прочитать регистрационный номер, и Бернс тут же продиктовал эти цифры в телефон, но я знала – рассчитывать на что-то не приходится. Кто сможет отыскать одну заблудшую душу в восьмимиллионном городе? Подозреваемым Кэмпбелл не был, а инспектор просто хватался за соломинку. Мне уже начало казаться, что Убийцей ангелов может быть чуть ли не каждый в столице.

Машины шли по Бейкер-стрит сплошным, бесконечным потоком, так что зевать не приходилось, но я уже догадалась, куда мы едем. Ничего нового наш визит не принесет, все пойдет по привычной колее, Поппи в ожидании очередного клиента продемонстрирует еще один роскошный наряд… Однако Рафаэль-стрит выглядела пустынной. Мы просидели пятнадцать минут, пока Бернс раздавал по телефону указания, и за это время ни один клиент к дому не подошел.

Наблюдая за входом, я пыталась понять, почему Бекуит не бросает работу. Ей не составило бы труда убедить кого-то из своих бойфрендов заплатить за еще один курс реабилитации. Может быть, ее страшила перспектива снова стать дочерью виконта, обреченной на деревенскую жизнь и брак с каким-нибудь высокородным ничтожеством?

Дон постучал. Никто не ответил. Инспектор наклонился и заглянул в щелку почтового ящика.

– Что-то не так. Здесь кто-то побывал.

Отодвинув меня в сторонку, Бернс навалился на дверь. Дерево треснуло – редкое препятствие способно остановить лобовую атаку человека таких габаритов. Осторожно потерев плечо, полицейский переступил через порог. Прихожая была разгромлена: шкаф опрокинут, ключи, письма, фотографии разбросаны по полу.

Настораживала странная тишина. Будь Поппи дома, нас уже встретила бы разъяренная фурия. В гостиной следов разгрома было несравнимо меньше – только перекошенные картины да осколки стекла на полу. Все вроде бы на месте, ничего не пропало. Кухню не тронули вообще. Недавно кто-то готовил кофе – на кофеварке еще светился красный огонек.

Я вернулась в гостиную ровно в тот момент, когда Бернс открывал дверь в спальню, и увидела, как он отпрянул и, выругавшись, сунул руку в карман, за телефоном.

– Не входи! – рявкнул инспектор.

Я слышала, как он просит прислать бригаду криминалистов, восьмерых полицейских в форме и патологоанатома. Что это значит, было понятно и без ясновидящего – хозяйка дома мертва, – и все же увиденное потрясло меня. Поппи раскинулась на кровати в своем любимом розовом платье. Только оно уже не было розовым. Платье будто «сварили»[141] для получения эффектных красных разводов разной степени насыщенности. Многочисленные колотые раны проступали под тонкой разорванной тканью. Но куда больше пострадало лицо убитой, обезображенное до неузнаваемости. На месте носа зияла кровавая дыра, остальные черты лица слились в синевато-багровом месиве. Ничего не осталось и от глаз – только бурые комки на подушке. Но весь этот ужас совершенно не тронул херувима, мягко улыбавшегося мне с прислоненной к изголовью и окруженной белыми перьями открытки.

Меня обожгло гневом. Это я… я не сумела убедить Поппи быть осторожнее. И я должна была настоять перед Бернсом, чтобы ее взяли под защиту. Снова вспомнился наш последний разговор с жертвой, прикосновение ее сухих, шершавых пальцев к моему запястью, когда мы прощались. Никого еще не убивали так жестоко, как Поппи Бекуит.

На кофейном столике лежал ее ежедневник.

– Там ведь есть и его имя, да? – вырвалось у меня.

Дон натянул перчатки и пролистал страницы.

– На сегодня никто не записан. Выходит, взяла выходной.

Криминалисты уже прибыли, с головы до ног в белом, и теперь натягивали через дверь оградительную ленту. Я заглянула во вторую спальню и заметила кое-что новенькое. Вроде бы вполне невинная комната с непритязательной мебелью и распятием на стене, но к изголовью пристегнута пара наручников. Бедная Поппи! Сколько раз ей приходилось притворяться юной школьницей для очередного престарелого насильника.

– Вам здесь делать нечего. – Один из криминалистов вымел меня из прихожей как источник загрязнения.

Тучи кружились в небе подобно полотенцам в сушильном барабане. Я прислонилась к машине. Может, позвонить в Сиэтл, сказать, что передумала? Может, я позабуду там все свои печали и стану каждый день ходить после работы в бассейн? Мечты рассеял вернувшийся Бернс. Двигался он как-то странно, дергано, словно все его нервные окончания присоединили к национальной энергосети, и прижимал к груди ежедневник Поппи. Сев за руль, инспектор снова пролистал страницы, теперь уже от конца к началу.

– Так я и знал, – проворчал он.

– Что?

– Кингсмит приходил к ней в прошлом месяце.

– Его нужно предупредить.

– Не могу. Он винит нас во всех бедах. Попробуем к нему подойти – подаст в суд за некомпетентность.

– Можно? – спросила я.

Бернс пробормотал что-то неразборчивое и нахмурился, что у него означало категорический отказ. Я не стала спорить и отвернулась к окну.

– Таблоиды заплатили бы за нее целое состояние, – сказал он, еще больше распаляя мое любопытство.

Наверняка там значились десятки имен знаменитостей – актеров, футболистов, бизнесменов… Может быть, дорогу к двери Поппи нашли даже члены кабинета министров. Неудивительно, что Дон так напрягся. Впервые в жизни он стал хранителем государственных тайн.

– Тупик, да? – вздохнул он. – Кингсмит в списке убийцы, но к себе нас не подпустит.

Я выдержала его взгляд.

– Нам не о нем надо беспокоиться. Если нападут на Кингсмита, опасность нависнет и над его семьей.

Бернс не удостоил меня ответом, но с места сорвался так, что покрышки взвизгнули.

– Высажу тебя на стоянке такси, а потом вернусь туда, – сказал Бернс. Машина резко дернулась вперед. Сгорбившись над рулем, инспектор уже не притормаживал на повороте.

– Я поеду с тобой, – возразила я.

Такое решение я приняла, думая о Софи. Она наверняка уже знала о смерти Фрайберга, и уже одно наше присутствие могло ее поддержать. По пути Бернс купил два больших стакана кофе. На часах было начало восьмого, и до дома Кингсмитов оставалось полмили.

– Тут кофеина столько, что можно убить лошадь, – сказала я.

– Зато уж точно не уснем. – Судя по тому, как решительно инспектор выдвинул подбородок, он приготовился ждать до наступления следующего тысячелетия.

Два охранника, по-прежнему стоявших по обе стороны от двери, напоминали актеров, занятых в пробе для очередного фильма «бондианы». Не считая этих парней, дом ничем не отличался от соседних – богатый и слишком большой, как перекормленный бизнесмен. До меня лишь теперь дошло, что Лола, твердо решившая присматривать за мной, все еще ждет в моей квартире. Я вышла из машины и набрала номер на мобильнике. Тучи сгустились, заляпав небо угольными мазками.

– Ты видела Даррена? – спросила я, когда моя подруга ответила.

– Еще нет, – разочарованно ответила Лола.

– Это хорошая новость. Если появится, позвони в полицию. Пообещай, что не станешь с ним разговаривать.

Я дала ей номер оперативного штаба, хотя и сомневалась, что она его записала. Зная Лолу, скорее верилось в то, что она выскочит и сама прислужит Кэмпбеллу.

Бернс прихлебывал кофе такими глотками, будто потреблял панацею от всех хворей. Увлекшись, он не замечал ничего вокруг, и я, воспользовавшись моментом, присмотрелась к его новому образу. Ему не хватало какого-то дюйма, чтобы стать по-настоящему симпатичным. Сбросить еще пару стоунов – и трансформацию можно считать законченной: из заношенного надувного костюма толстяка выступит статный худощавый мужчина. Оливер Харди обратится в Стэна Лорела[142]. Хотя я все еще ждала, что прежний Бернс вернется и затопчет нового Бернса.

Инспектор вдруг напрягся и подался вперед:

– Вот она.

Софи Кингсмит стояла в дверном проеме и мило болтала о чем-то с охранниками, одновременно угощая их чаем и очаровывая своей беспокойной улыбкой. Дон смотрел на нее с нескрываемым восхищением.

– И как только этот говнюк заполучил такую девушку? – проворчал он.

– Загадка. Должно быть, ей недостает самоуважения.

Охранники вернули чашки, Софи вернулась в дом, и в окнах первого этажа загорелся свет. «Интересно, – подумала я, – чем занимается Макс с тех пор, как закрылся банк? Не имея возможности ни работать, ни играть в гольф, он, должно быть, сам не свой…»

Чтобы занять себя хоть чем-то, я перебрала компакт-диски в багажной сетке: Кертис Мейфилд, Рай Кудер, Эл Грин, Эми Уайнхаус…[143] Еще несколько – весьма сомнительный, на мой вкус, выбор вроде «Проклеймерс»[144] и Адам Ант[145] – прятались под сиденьем, но момент для критики был неподходящий. Когда я снова подняла голову, свет горел уже во всех окнах. Возможно, это было частью выработанной семьей стратегии. Если убийца притаился где-то неподалеку, то освещенный дом должен предстать крепостью, в которой никто не спит. Бернс, похоже, точно вознамерился бодрствовать всю ночь.

– Разговаривай со мной, чтобы я не уснула, – попросила я.

– О чем?

– О чем угодно. Расскажи хотя бы, почему ты переехал из Эдинбурга сюда.

Дон раздраженно пожал плечами, и я подумала, что ему, наверное, так же неприятно говорить о прошлом, как и мне.

– Я вырос в Мидлотиане[146]. В моем поселке нет ничего, кроме шахтерских домишек, кладбища и супермаркета «Спар». Под завязку паб заполнялся только по понедельникам, когда выдавали пособие по безработице, в остальные дни там не было ни души.

– И ты сбежал?

– Можно и так сказать. – Инспектор не сводил глаз с дома. – Получил стипендию от Эдинбургского колледжа искусств, но через год меня оттуда выгнали за плохое поведение. Вот тогда-то я и рванул сюда, поджав хвост. Отец бы просто из дома меня выгнал.

Вот так сюрприз! В мое представление о Бернсе никак не вписывалось ни буйное прошлое, ни талант к живописи.

– А почему ты пошел в полицию?

– Вариантов было немного. Армия, флот, полиция. А предложить-то мне было особенно и нечего.

– Но потом-то оставаться было необязательно?

Дон посмотрел на меня искоса.

– Это что? Сеанс вечернего психоанализа с доктором Элис Квентин?

– Просто стараюсь не уснуть.

– Тогда ладно. Открою мой маленький грязный секрет. Сначала я думал, что возненавижу эту работу, а оказалось, что она подходит мне на все сто. Кто-то же должен бросать этих извергов за решетку. А пошел бы в колледж искусств – чем бы сейчас занимался? Учил бы детишек рисованию в какой-нибудь дерьмовой школе в Мидлотиане?

– И какая у тебя в жизни цель? Заветное желание?

– Бог ты мой! Вот же привязалась… – Полицейский на секунду задумался. – Хочу, чтобы у моих мальчишек был выбор пошире. А так… да пусть хоть шезлонги на пляже двигают! Я на них давить не стану. – Он помолчал, потрясенный собственной откровенностью. – Ну а ты? Какая у тебя самая большая мечта?

– Хочу научиться дайвингу. Желательно на Большом Барьерном рифе.

Бернс закатил глаза:

– Сходи посмотри «Открытое море» [147]. Расхочешь.

Он нервно забарабанил пальцами по рулю, и я поняла, что разговор окончен. Я хотела сказать, что убийца вряд ли станет приближаться к дому с охранниками на каждом входе. Эти «агенты 007», должно быть, вооружены до зубов. Его просто изрешетят пулями.

Дверь вдруг распахнулась, и на тротуар хлынул свет. Макс Кингсмит в бешенстве вылетел из дома, и Бернс, обреченно вздохнув, вышел из машины.

– Убирайтесь, инспектор, пока я не позвонил в Скотланд-Ярд! – рявкнул банкир. – Вы палец о палец не стукнули, чтобы защитить нас, а теперь не даете моим парням выполнять их работу!

Выпалив это и не дожидаясь ответа, он взлетел обратно по ступенькам.

– Мило, – пробормотал Дон.

С одной стороны, угроза Кингсмита привела меня в бешенство, а с другой – была нам на руку. За последние два часа ничего не случилось; Бернс таращил глаза, будто у него начались галлюцинации. Вероятно, он делал так, потому что боялся уснуть. Свет по-прежнему горел во всех окнах, а охранников сменили их клоны в точно таких же костюмах. Радио молчало.

Домой мы ехали медленно. Мой спутник повернулся ко мне, но в машине было темно, и разобрать выражение его лица я не смогла.

– Ты им увлеклась? – спросил он. – Пирнаном?

Я молча кивнула, а когда посмотрела на инспектора снова, он выглядел совсем разбитым. Возвращение домой было равносильно признанию поражения. Может быть, он уже жалел, что не стал художником.

Бернс настоял на том, чтобы сопроводить меня до дверей, и, пока мы поднимались, отчаянно зевал на каждой лестничной площадке. Потом я смотрела из окна, как он возвращается к машине, едва волоча ноги, своей чудной, чуть вразвалку, походкой. Вернется домой, вырубится, и никакой будильник его уже не разбудит. В затылке у меня глухо заколотилась боль. Осторожно, на цыпочках, чтобы не потревожить Лолу, я пробралась в ванную за таблеткой обезболивающего. Засыпала долго. Снова и снова я отгоняла лезущие в голову картины тех ужасов, пройти через которые пришлось Поппи. Оставалось лишь надеяться, что убийца проявил хоть каплю милосердия и, как в случае с Джейми Уилкоксом, дал ей снотворное. Но такой вариант представлялся маловероятным. Каждое последующее убийство отличалось от предыдущего более высоким уровнем жестокости. Похоже, он уже не контролировал себя в такие моменты.

Так я, должно быть, уснула, потому что около трех проснулась от резкого звука. На прикроватном столике вовсю мигал телефон, но понять, кто звонит, спросонья получилось не сразу. Сначала мне показалось, что это мама рвется с Крита, чтобы поведать мне о каком-то неизвестном преступлении. Потом до меня дошло, что голос – что-то среднее между шепотом и криком – принадлежит Софи Кингсмит.

– Помоги… пожалуйста…

Из трубки доносилось ее неровное дыхание и еще чей-то голос на заднем плане. Она говорила так быстро, что слова наскакивали одно на другое. Я слушала ее уже сидя.

– Успокойся, Софи. Помедленнее. Я плохо понимаю.

– Он в доме, – прошептала миссис Кингсмит. – Мы не можем выйти.

И снова какой-то шум. Как будто чей-то плач. Но чей, мужчины или женщины? Определить было невозможно. Я уже открыла рот, но тут что-то грохнуло, словно разбившаяся о стену тарелка, и связь прервалась.

Подгоняемая паникой, я торопливо натянула джинсы. Нечего было слушать Кингсмита, пусть бы себе грозился, а мы бы подождали до утра! Я сунула в карман телефон и ключи от машины, выскочила на лестничную площадку и сбежала вниз. Предсказание Уилла начало наконец сбываться. С неба падали первые тяжелые капли. Мне бы порадоваться запаху бьющего в иссохшую землю дождя, но я его даже не заметила. Вода бежала по моему лицу струями, как будто я только что вылезла из бассейна.

Добежав до машины, я набрала номер Бернса, но трубку никто не снял. К счастью, большого движения ночью не было – лишь редкие такси развозили по домам припозднившихся гуляк. К Тауэрскому мосту «дворники» уже трудились на пределе, но все равно не справлялись с потоками воды на ветровом стекле. Я мчалась на запад, не думая о дорожных камерах. Внизу, растянувшись через реку, мигали причальные огни. Я попыталась привести в норму дыхание, успокаивая себя тем, что полиция уже на месте, что семья Софи будет спасена, а Бернс получит свой миг славы.

Я ошиблась, в чем убедилась уже в Мейфэре. Ни патрульных машин. Ни охранников в черном у дверей. Дождь заливал лобовое стекло, будто кто-то опрокидывал на машину ведра воды. Дом то расползался, размытый струями, то снова обретал ясные очертания. Софи с матерью, скорее всего, закрылись в гостиной.

Но потом я вспомнила, как быстр убийца, и поняла, что опоздала. В груди у меня похолодело. Все кончено. Белые перья уже разбросаны, еще один ангел устремил в потолок невидящий взгляд, а ублюдок уже далеко-далеко и поздравляет себя с очередной, отлично сделанной работой.

Первым моим побуждением было взбежать по ступенькам и заглянуть в щель почтового ящика, но я представила гнев Бернса и еще раз набрала его номер. Снова ничего. Я оставила сообщение и подождала, надеясь, что он перезвонит. Город молчал. Только дождь стучал по крыше машины да где-то вдалеке промчался мотоциклист. Я вспомнила, как Дон едва тащился по лестнице. Вернувшись домой, инспектор наверняка уснул мертвецким сном, и никакой рингтон к нему уже не пробьется. А значит, решение, не надеясь на чью-то помощь, придется принимать мне.

В голове у меня прокручивались самые худшие сценарии. Софи лежит, раненная, в особняке, с Молли на руках. Или, может, он убил всех. Я моргнула, стирая страшную картину. Завершив дело, убийца, вероятно, скрылся в одном из закоулков. Если не считать мигающего в одном окне света, дом не подавал признаков жизни. Кем же надо быть, чтобы убить целую семью?! И как он пробрался в дом? Может быть, его пропустил кто-то из охранников Кингсмита? Я снова вынула телефон и набрала 999. Принявшая звонок женщина сначала не поверила мне, сочтя меня фантазеркой. Потом я выбралась из машины и сразу же промокла. Любой, кто смотрел из окна, наверняка заметил бы проскользнувшую по ступенькам серую мышку.

Дверь была открыта, и из дома не доносилось ни звука. Преступник сделал дело и убрался, как бывало и во всех предыдущих случаях. Я перевела дух и напомнила себе, что паниковать уже поздно и что мне остается только проверить, не выжил ли кто. Вкус во рту был такой, словно меня заставили проглотить пригоршню соли. Я переступила порог…

И первым, кого увидела, был охранник в черном, сидевший у батареи отопления. Я опустилась на колени и прижала два пальца к артерии на его шее: кожа была еще теплой, но пульс уже не прощупывался. С рубашки капала кровь, но поиск ран отнял бы время, а мне нужно было сосредоточиться на помощи живым. Оружия в кобуре под пиджаком не обнаружилось. Картина произошедшего начала понемногу складываться. Одолеть четырех вооруженных телохранителей – такое не по силам никому. Значит, убийца скрывался в доме и выжидал подходящий для атаки момент.

Я знала, что должна выйти и подождать снаружи, чтобы не оставлять следов на месте преступления, но застыла на месте, услышав мужской голос.

Низкий, гортанный, он шел из другого конца холла, где на деревянном полу лежал еще один охранник – руки связаны за спиной, во рту кляп, на лбу широкий порез. Рана была ужасной, отвратительно красной, напитанной кровью, но по крайней мере он оказался жив. Несчастный часто моргал, стараясь не потерять сознание.

– Все в порядке, – тихо сказала я. – Вы в безопасности.

Звук моего голоса поверг его в панику, и он задергал плечами. Я попыталась освободить ему руки. Их связали бечевкой, и я еще возилась с узлами, когда что-то громыхнуло. Что это выстрел, я поняла, лишь когда пуля врезалась в стену прямо передо мной. Второй выстрел грянул через секунду, и охранник завалился вперед. Кровь хлынула на пол. Я рванула вверх по лестнице. Сердце стучало в ребра. Телефон выпал из заднего кармана и запрыгал вниз по деревянным ступенькам. Я добежала до первой площадки, когда погас свет. Должно быть, убийца нашел распределительную коробку. Меня обступила тьма. В отчаянии я замахала руками, ища хоть какую-то опору. Потом глаза немного адаптировались, и в темноте проступила полоска света. Я захлопнула дверь и попыталась найти защелку. Ничего. Сама дверь оказалась довольно хлипкой, так что рассчитывать на нее не приходилось. Убийца легко выбил бы ее плечом. Пошарив вокруг, я нащупала стул и вставила его под дверную ручку. В моем распоряжении оставались считаные секунды, чтобы придумать план. Шаги остановились. Возможно, он споткнулся в темноте или стоял за дверью.

Я слышала только свое дыхание – частое, хриплое – и шум дождя за окном. Не знаю почему, но я была уверена, что живых в доме не осталось. Может быть, он застрелил их – Луизу, Софи и малышку – на глазах у Кингсмита. Я прижалась спиной к стене. Самое главное – держаться подальше от двери, чтобы не попасть под пулю, если убийца начнет стрелять.

В окно, рассеяв на секунду тьму, заглянула луна. Мне удалось заметить узкую односпальную кровать, шкаф и комод. Похоже, моим убежищем стала одна из гостевых спален Кингсмитов. Я попыталась открыть подъемное окно, но оно было заперто, а выбивать стекло не хотелось, чтобы не выдать себя. Да и спрятаться в саду негде. Клаустрофобия уже сжимала объятья. Не хватало кислорода, кружилась голова. И тут… снова шаги. Он ходил по площадке, неторопливо, расчетливо, как будто и не спешил никуда. Под дверью появился свет – убийца, должно быть, включил фонарик. Я задержала, насколько могла, дыхание и вскоре почувствовала, что как будто начинаю тонуть. Скрипнули деревянные половицы. Он искал меня в соседней комнате, заглядывал под кровати и столы.

Я молила небо, чтобы тучи разошлись, но пока могла полагаться только на осязание. Придвинувшись к шкафу, я приоткрыла дверцу и вдохнула аромат лаванды. Бедная Софи! Она так старалась добавить комнате уюта, раскладывала по ящикам пакетики с лавандой, но это ее не спасло. В голове немного прояснилось. Если убийца нашел распределительную коробку, значит, он хорошо знает дом и может без труда ориентироваться в темноте. Еще одна деталь к картине. А потом…

Что, если человек, обыскивающий комнату за комнатой, – это сам Кингсмит? Тогда понятно, почему он нас отослал. Его нарциссизм в какой-то момент перешел в психоз. Он разрушал свою империю, потому что рушились его мечты. Созданный им мир распался, подточенный гнилью. Эндрю однажды рассказывал, как Кингсмит уничтожал врагов. Устраняя приближенных, он сам чувствовал себя непобедимым. Подобно египетскому фараону, он даровал и жизнь, и смерть.

Я пошарила по полке, надеясь найти ножницы или вазу, чтобы треснуть ему по голове, но там не было ничего, кроме стопки аккуратно сложенных полотенец. А потом я вдруг услышала то, отчего у меня перехватило дыхание. Звук был таким слабым, что поначалу я списала его на воображение, но он повторился. Высокий, пронзительный. Ошибки быть не могло. Скрываться стало невозможно, потому что наверху плакал ребенок. Оставить Молли одну я не могла.

Поняв, что муж тронулся умом, Софи, вероятно, спрятала Молли в безопасное место, молясь, чтобы та не запищала. Но я была не единственной, кто слышал плач девочки. Шаги громыхали быстрее, он уже поднимался по лестнице. Горло мне будто сжали тиски – Кингсмит переключился с меня на поиски ребенка. Первым моим позывом было распахнуть дверь и бежать наверх – искать девочку, но я остановила себя. У меня не было под рукой ничего подходящего, даже бутылки, чтобы треснуть преступника по голове. Он расхаживал взад и вперед где-то наверху, неумолимый безумец. Если высунусь сейчас, проиграю в этой его игре в кошки-мышки. Я снова порылась в шкафу, и мои пальцы нащупали небольшой металлический цилиндр. Было слишком темно, чтобы разобрать, лак ли это для волос или же дезодорант, да это и не имело значения. По крайней мере, теперь у меня было хотя бы чем брызнуть ему в глаза.

Я прильнула ухом к толстой деревянной двери. Сначала снаружи не доносилось ни звука, а затем я услышала, как он сбежал вниз по лестнице. Тонкий луч света мелькнул под дверью, но тут же исчез. Я спросила себя, почему он так спешит, и паника скрутила мне живот. Быть может, Молли уже мертва и он бегает по дому с ее телом на руках. Глаза начинали привыкать к темноте, и я смогла различить завитушки цветов на обоях. Я изо всех сил старалась поймать следующий звук. Долго ждать не пришлось. Молли жалостливо плакала, словно понимая, в какой она опасности. Я рванула на себя дверь и начала подниматься по темной лестнице, плохо осознавая, что намереваюсь делать. Дважды я споткнулась о ступеньки, но продолжала пробираться вперед. Вопли девочки становились все громче и указывали направление все вернее.

Софи выбрала для нее хорошее укрытие. Молли лежала в переносной кроватке под слуховым окошком, через которое в комнату поступал лунный свет. В замке оказался ключ, и дышать вдруг стало легче. Такую прочную дверь не выбить просто так. Плач малышки перешел в приглушенное хныканье – возможно, она поняла, что уже не одна. Когда я подошла к кроватке, девочка крепко вцепилась в мой палец.

Внезапно снова вспыхнул свет. В первый момент он был таким ярким, что меня на мгновение ослепило, но когда зрение восстановилось, я увидела, что стою посреди забитой всяким барахлом комнаты и Молли смотрит на меня, часто моргая. Вся стена была заставлена картонными коробками и ящиками, а рядом свалена в кучу старая мебель. Я все еще отчаянно пыталась найти хоть какое-то оружие, но когда открыла первую коробку, мои пальцы провалились во что-то мягкое. Оттянув назад крышку, я заглянула внутрь. Коробка была наполнена длинными белыми перьями, защекотавшими ладонь. От изумления я пару секунд не могла даже пошевелиться. Откинув картонную крышку следующей коробки, я увидела ангела, спокойно и снисходительно смотревшего мне в глаза. В ящик впихнули дюжину ангелов, словно соперничавших теперь за свободное место. Мои мысли замедлили ход. Кингсмит был столь самонадеян, что даже не попытался спрятать свои принадлежности.

Я услышала его шаги, а затем увидела, как поворачивается ручка двери, и мое сердце заколотилось еще сильнее. Он знал, что я здесь, вместе с Молли. Все, что ему оставалось, так это разрядить пистолет в замок. Но по какой-то причине он удалился, и знакомый запах ударил мне в горло, столь сильный, что меня едва не вырвало: затхлый запах керосина. Так вот зачем он ходил из комнаты в комнату. Огонь все истребит, как сделал это, когда Макс убил Фрайберга. Огонь поглотит тела его родных и все то, что он оставлял на месте преступления. К тому времени, как прибудут аварийные службы, дом будет напоминать преисподнюю, а он уйдет невредимым, заявив, что и сам стал жертвой. Он сможет выстроить для себя новый мир. Я сделала глубокий вдох. Нужно действовать, иначе я закончу как Хенрик Фрайберг – стану головешкой, которую никто не сможет опознать.

Бежать вниз – не выход. Кингсмит пристрелит меня, как только увидит. Окно бряцнуло, но открываться отказалось. Я выглянула в него, но прыжок на плоскую крышу внизу был сродни самоубийству – пролететь пришлось бы футов двадцать. Но и других вариантов не осталось. Придется прыгать с Молли на руках, пока Макс поливает керосином комнаты. Я подняла над головой стул и с силой бросила его в стекло, разбив его на зазубренные кусочки. Оставалась крошечная возможность, что я приземлюсь, ничего себе не повредив. Девочка, похоже, наплакалась до изнеможения и уснула, потому что когда я подхватила переносную кроватку, она не издала ни звука. В кроватке лежали одеяло и подушка, и я завернула ее в них. Молли прижималась к моей груди мягким, теплым комочком, пока я тыльной стороной руки очищала подоконник от кусочков стекла. Запах керосина усилился, и я знала, что прыжок – мой единственный шанс. Вскоре дом будет объят пламенем, и тогда нас ничто уже не спасет. Даже если полицейские выбьют входную дверь, Кингсмит тотчас же откроет по ним огонь. Я пыталась вспомнить, что именно говорил один хирург о тех, кто выживает после падения. По его словам, самое лучшее в таких случаях – расслабиться. Если тело напряжено, от удара сломаешь больше костей. Держа Молли на изгибе руки, я встала на подоконник и посмотрела вниз. И тут услышала голос. Он был полон страха, но я сразу же его узнала.

– Пожалуйста, помоги мне!

Голос Софи прозвучал где-то рядом. Слова напоминали скорее задыхающиеся, едва слышные рыдания. Должно быть, она пряталась в одной из комнат этого этажа и теперь смогла выползти в коридор. Одному богу было известно, что этот ублюдок сделал с ней. Я спрыгнула с подоконника на пол и опустила девочку в кроватку.

– Софи, ты в порядке?

Ответа не последовало, но я знала, что должна помочь. Если повезет, я смогу затащить ее в эту заставленную коробками комнату. Тогда, по крайней мере, мы будем вместе. Огни вспыхнули и вновь погасли, и на этот раз воцарилась кромешная тьма. Луна зашла за тучу. Я ощупала стену. Где-то вдали прокатился тихий рокот грома, и до меня снова донеслись бессвязные стоны Софи. Я представила, как она лежит там, раненная, и открыла дверь.

Меня тотчас же ослепил мощный поток света, и я вскинула руки, чтобы прикрыть глаза. Софи сидела на полу, прислонившись к стене и зажав в руке фонарик. Я шагнула в ее направлении.

– Стой где стоишь. – Приказ прозвучал четко и резко, будто кубики льда запрыгали в стакане.

– Он тебя не тронул? – спросила я.

Я боялась, что Кингсмит только того и ждет, чтобы выскочить из темноты. Свет вновь ослепил меня, когда я попыталась взглянуть на его жену. Дышала она быстро и мелко, и я поняла, что женщина на грани истерики. Видя, как твой муж носится по всему дому с пистолетом, любая утратила бы душевное равновесие.

– Ну же, Софи, ты должна встать. – Я сделала еще один шаг в ее сторону. – Нам нужно отсюда выбираться.

– Не прикасайся ко мне! – отрезала она.

Прищурившись, я посмотрела на свет. Очертания миссис Кингсмит приняли более определенные формы. Рядом с ней стояла канистра с керосином, а в правой руке она держала пистолет. Паника тут же схлынула – наверное, я поняла, что только спокойствие поможет мне остаться в живых.

– Хорошо. Я больше не двигаюсь.

– Я вызвала тебя сюда, чтобы ты меня выслушала. – Голос Софи был едва слышен.

– И вот я здесь. Можешь все мне рассказать.

– Никто меня не слушал – за исключением тебя. Но ты оказалась такой же плохой, как и другие. Флиртовала с ним на вечеринке.

Беспокойная улыбка жены банкира сменилась презрительной усмешкой, и я спросила себя, как могла совершить такую серьезную ошибку. Она хотела перед кем-то исповедоваться, прежде чем дом превратится в ночное огнище. Мысли наслаивались одна на другую, пытаясь выстроиться в логический ряд, но трудно достичь логики, когда в грудь тебе направлен пистолет.

– Они называли себя ангелами, но они все ее трахали, все до единого, – снова заговорила Кингсмит. – Вся эта шайка. Лео и тот новый парень…

– Джейми Уилкокс, – подсказала я.

– Да какая разница, как его звали? Это был клуб. Макс и Хенрик являлись его учредителями.

– Я знаю, Софи. Видела, что ты сделала с Поппи.

Луч фонарика соскользнул с моего лица, и я увидела, в каком она состоянии – всеми брошенная тряпичная кукла, плечи опущены, пистолет в руке трясется.

– Они считали себя Божьим даром. – Голос ее сорвался на рыдания. – Но они все были развратными, все до единого, и Макс бессовестно лгал…

– Мне жаль, – пробормотала я.

– Это фотографии Стивена помогли мне решиться. Они выходили оттуда с идиотскими ухмылками на лицах, но она и сама столь же глупа. Я сказала ей, что доставляю подарок, что он слишком большой и что его могут поднять наверх только двое. Эта жадная сучка поверила мне. – Софи холодно рассмеялась. – Знаешь, ведь и Эндрю встречался с ней несколько месяцев. Он тоже был частью всего этого.

Я уставилась на нее, изо всех сил удерживаясь, чтобы не спросить, не посещал ли Эндрю Поппи у нее дома. Но потом я заставила себя вернуться в настоящее, и когда снова взглянула на Софи, то увидела, что ее одежда насквозь мокрая. Она пропитала керосином не только ковер. Когда вспыхнет спичка, поджигательница загорится в первую очередь. Поджоги машин Уилла и Фрайберга были генеральными репетициями главного события.

– Все кончено, Софи. Ангелов больше нет, – сказала я. – Положи пистолет и пойдем со мной.

На улице выли полицейские сирены, но рассчитывать на помощь копов мне уже не приходилось.

– Ты что угодно скажешь, лишь бы выйти отсюда живой, не так ли? – Короткие волосы Кингсмит стояли дыбом, глаза у нее горели. – Но не выйдешь. Ни одна из нас не выйдет.

– Мы можем уйти прямо сейчас. Скажешь полиции, что пожелаешь, мешать тебе я не буду.

– Заткнись, сука! – огрызнулась Софи. – Не надо меня наставлять.

Гнев придал ей новых сил. Она вскочила и теперь возвышалась надо мной, направив пистолет прямо мне в лицо, и я поняла, что терять мне нечего. Я могла сказать лишь то, что думала.

– Тебе ведь это понравилось, верно? Убийства были единственным, что ты могла контролировать, пока твой муж ходил налево, трахая все, что движется. Знаешь, сколько девушек переспали с ним в офисе просто ради того, чтобы получить работу?

– Заткнись!

Дуло пистолета было меньше чем в метре от меня. Если бы Кингсмит спустила курок, то оставила бы двухдюймовую дырку между моими бровями. И тут все завертелось. Молли заплакала, и выражение лица Софи изменилось. На долю секунды она вновь превратилась в заботливую мать, желающую успокоить ребенка. И в то же мгновение я потянулась к пистолету, но кто-то сбил меня с ног. Я услышала выстрел и последовавший за ним мужской стон. Когда мимо пролетал фонарик, мне удалось его поймать. На полу лежал человек, и миссис Кингсмит надвигалась на меня, но теперь я уже знала, что нужно делать, и со всей силы врезала фонариком ей по лицу. Что-то хрустнуло. Видимо, я сломала ей скулу или челюсть, но мне было плевать – я уже искала пистолет. А когда мне наконец удалось подобрать его, выглядела Софи жалко. Из глаз ее бежали слезы, щека сильно распухла. Она вертела в руках спичечный коробок, но я выбила его ловким ударом.

– Не вздумай рыпаться! – рявкнула я.

На другой стороне лестничной площадки лежал Даррен Кэмпбелл. Это он вытолкнул меня с линии огня, когда пистолет выстрелил, и теперь глядел в потолок, тихонько постанывая. Я не подошла к нему, потому что боялась даже на секунду отвести от Софи взгляд. Полицейские машины добирались, казалось, вечность: с улицы доносился вой сирен. Кто-то окликнул меня по имени, но я не отозвалась – я едва замечала людей в форме, забиравших Кингсмит. Опустившись на колени перед Дарреном, я увидела через порванную ткань его футболки, прямо в центре груди, входное отверстие. Пуля, вероятно, попала в позвоночник. Грудная клетка парня поднималась и опускалась слишком быстро.

Когда я присела, его глаза уже начинали меркнуть. Руки были ледяными, словно он долгие часы пролежал на мерзлой земле. Прочитать выражение лица Даррена было невозможно, но мне показалось, что он улыбается.

– Я все-таки тебе пригодился, да? – произнес он свистящим шепотом.

Я попыталась ответить, но слова не шли, поэтому я наклонилась и поцеловала его в лоб. Он был так молод! Одному лишь богу известно, почему он так меня напугал. Годы словно слетели с него, и он выглядел лет на двенадцать – беззаботный школьник, вот-вот готовый забыться сном.

– Держись, Даррен. Ты не должен терять сознания, поговори со мной, – попросила я.

Парень крепко вцепился в мою руку, а затем попытался приподняться. Прежде, когда я проходила медицинскую практику, я видела, как умирали люди, но на этот раз все было по-другому. Его история стерлась с лица – все эти грязные хостелы, в которых он жил, преступники, издевавшиеся над ним в тюрьме, холодные парковые скамейки, на которых ему приходилось спать… Все эти тяготы исчезали одна за другой, и к тому моменту, когда его глаза закрылись, он вновь был невинен.

Я не помню, как долго стояла перед ним на коленях, держа его за руку, но в конце концов санитар помог мне подняться. Обернувшись, я заметила Бернса: тот стоял, прислонившись к стене, и смотрел на меня. Его губы были плотно сомкнуты, словно он изо всех сил старался не заплакать.

– Почему ты не подождала, Элис? Тебе еще повезло, что осталась в живых.

– Диссоциация [148], – отозвалась я.

Инспектор нахмурился:

– Вот только без этих длинных слов!

– Что-то похожее испытываешь, когда порежешься. Сначала все немеет, и только потом пробивает боль.

Бернс продолжал смотреть на меня так, будто я говорила на латыни. Когда я показала ему открытки с ангелами, он заглянул в коробку с недоверием, словно ждал, что они вот-вот улетят прочь. Я заметила светлый парик, свисавший с крюка на стене, и лишь после этого до меня дошло, что Софи готовила к смерти не только себя, но и дочь.

– Где Молли? – спросила я.

– Все хорошо, – ответил Дон. – За ней присмотрят, не беспокойся.

Казалось, прошли часы, прежде чем я смогла уйти, и ноги меня уже почти не слушались. Когда мы выходили, мне пришлось опереться на руку инспектора. Чувствуя дурноту, я едва обратила внимание на то, что идет дождь. Усаживаясь на водительское сиденье – по ветровому стеклу бежали потоки воды, – Бернс наградил меня озабоченным взглядом. Он даже спросил о чем-то, когда мы отъехали, но я не ответила. Все, что я видела, – это припаркованный на углу скутер Даррена, на руле которого, медленно наполняясь дождем, висел мотоциклетный шлем.

Трудно сказать, потому ли я дрожала, что моя одежда промокла, или же из-за того, что наконец начал сказываться шок, но подъем по ступенькам полицейского участка дался мне нелегко. Толпа фотографов уже неслась в моем направлении во главе с Дином Саймонсом.

– Ты опять со своими штучками, а, Элис? – Его голос, огрубевший от галлонов дешевой выпивки, прозвучал слишком громко.

Бернс прокладывал путь сквозь толпу, а я смотрела себе под ноги, игнорируя обращенные ко мне голоса и вспышки фотоаппаратов. Как только мы оказались внутри, я повернулась к Дону:

– Ты не мог бы за что-нибудь арестовать этого пьяницу?

– Домогательство или вторжение в частную жизнь? – спросил инспектор.

– Подойдет и то, и другое.

– Погляжу, что можно сделать.

Мы вошли в оперативный штаб. Стив Тейлор старательно прятал глаза. Его уныние было вызвано, наверное, уязвленной гордостью – на этот раз у него не имелось ни малейших оснований заявлять о своей победе. Если Бразертон ничего не забыла, первым уйти придется ему. Бернс с важным видом прошел мимо него и провел меня в свой кабинет. Там он сделал мне кофе, а затем протянул пакетик печенья для перекусов.

– Угощайся. Буду через десять минут.

Я сунула в рот печенье, а потом взялась за чашку с кофе, и зубы застучали по фарфору. Я пыталась понять, почему все еще не плачу. Боль укоренилась где-то в уголке живота, но при таком темпе она не уйдет оттуда уже никогда. Хари сказал бы, что это алекситимия – неспособность называть переживаемые эмоции – или клиническая депрессия, популярная в нашей стране причина бессонницы и пищевых проблем. Когда Бернс наконец вернулся, я безучастно разглядывала стену, но съела половину имевшегося в пакетике печенья.

– Она уже говорит, – сообщил инспектор. – Доктор пытается наложить ей шину на лицо, но она трещит без остановки.

– А как ее мать? – спросила я.

Дон кивнул.

– Мать она заперла в одной из комнат нижнего этажа. Подсыпала ей и охранникам снотворного. Парни из «Скорой» думали, что у старушки случится сердечный приступ, когда та пришла в себя. Ей пока не говорили, что Софи сотворила, ждут, когда она чуть окрепнет.

– А Кингсмит?

– Жена приберегала его на конец. Может, до последнего надеялась, что он изменится. Но он даже не извинился за то, что ходил к Поппи, и она его застрелила.

Я поежилась.

– Где она достала рогипнол?

– Это ведь нетрудно, не так ли? Вероятно, купила через интернет меньше чем за сотню фунтов.

Я потерла глаза.

– Стало быть, она убила их всех за то, что они спали с Поппи? Но зачем к Поппи ходил Джейми Уилкокс? Это не имеет смысла.

– Давление со стороны компании. Могу поспорить, эти шишки пригласили его выпить, а там, ты и сама знаешь, сбросились, чтобы послать его к их любимой девочке.

– Своего рода церемония посвящения.

Бернс приподнял брови.

– Да, это тебе не голову цыпленку откусить.

В глазах у меня уже все расплывалось. Я вспомнила запись с видеокамеры, на которой широкоплечий молодой человек с капюшоном на голове толкал под поезд Грешэма. Софи, должно быть, купила где-то спортивный костюм и без малейших угрызений совести претворила свой план в жизнь. И когда она перевоплощалась в длинноволосую блондинку, то тоже становилась совершенно другим человеком. Женщиной, которая легко может снять мужчину в переполненном баре или убедить тюремного охранника пронести в Уормвуд-Скрабс наркотики.

Я долго пыталась понять, как Софи завладела камерой Рейнера, но потом вспомнила, как она жаловалась, что вынуждена бывать на всех корпоративах. Будучи женой босса, она, наверное, знала всех управленцев и слышала нескромные разговоры за обедами, на которых шампанское текло рекой. Позаимствовать у мужа мастер-ключ, подходящий к кабинету Рейнера, судя по всему, труда не составляло.

– А ты знала, что она и с Пирнаном тоже? – спросил Бернс.

Мой мозг уже перегрузился. Я закрыла глаза, но картинки никуда не ушли. Скорее всего, Софи усыпила его, а затем перетащила тело в ванну, порезав на всякий случай запястья.

– Так это она на меня напала? – спросила я.

Инспектор кивнул:

– В любимицах у нее ты не ходила. Но сегодня ты с ней поквиталась.

– Адвокат заявит, что это был послеродовой психоз.

Дон с сомнением покачал головой:

– Она планировала это еще до своей беременности. Мы только что получили ее медицинскую карту. Еще подростком у нее случился кратковременный психоз, и она пыталась наложить на себя руки. Но я не думаю, что это и есть истинная причина. Такая вот вышла история любви – она прознала про похождения мужа и всех приговорила.

– Но к чему было возиться со всеми этими открытками с изображениями ангелов и перьями?

Бернс озадаченно пожал плечами:

– Ее отец был викарием. Может, не могла вынести этот грех.

Я вспомнила тайный крестик, который носила ее мать. Трудно понять, как религиозное воспитание могло вылиться в столько смертей.

– Она сказала и кое-что еще, – добавил Дон. – Планировала заняться Николь за то, что та положила глаз на Макса.

Осознать эту мысль у меня получилось не сразу. Впрочем, ничего удивительного в том, что Николь Морган наметила в качестве будущего мужа мультимиллионера, пусть они оба и состояли в браке, не было. Но какая ирония – покромсав жену, Лиам спас ей жизнь! Доберись Софи до Николь первой, она бы не просто изуродовала ей лицо, но, вероятно, перерезала бы и горло.

Вид у Бернса был жизнерадостный – едва ли не впервые за последние недели. К нему вернулась прежняя уверенность. Появись здесь сейчас Тейлор, он бы выбросил его в окно.

– Дай мне еще минутку, и я отвезу тебя домой, – сказал инспектор.

Его представление о минуте могло растянуться до часа в зависимости от отвлекающих факторов. Пытаясь устроиться поудобнее на пластиковом стуле, я заметила на его столе ежедневник Поппи Бекуит. Попробовала сдержаться, но эту битву выиграть было невозможно. Страницы обещали завораживающее чтение. Услугами Поппи пользовались мужчины самого разного положения: ведущий телешоу, мой любимый эстрадный комик, даже теннисист мирового уровня. На второй странице я увидела имя Эндрю и поняла, что Бернс, как обычно, пытался меня защитить, хотя это и выглядело чертовски очевидным. Видеть фамилию моего друга небрежно выведенной закругленным почерком Поппи было все еще больно. В ее графике – вплоть до последних недель – Пирнан значился наравне с прочими. Я уставилась в окно, стараясь не осуждать его. Эндрю так себя загнал, что времени для личной жизни ему просто не хватало. На его месте я, быть может, поступала бы так же. Я прекрасно знала, что такое работать до одури, а затем идти домой, где тебя ждет пустая кровать.

Небо за окном уже начинало светлеть, и я, взглянув на часы, увидела, что уже почти семь. Город завтракал и принимал душ, готовясь к очередному рабочему дню. Я уже собиралась уйти, когда наконец вернулся Бернс. Руки у меня все еще дрожали, но я решительно настроилась дойти до машины самостоятельно, без посторонней помощи. Пол едва не ушел у меня из-под ног, когда я встала, и инспектору пришлось меня поддержать. Он стоял напротив окна, заслоняя широкими плечами почти весь свет. В глазах его читались самые разные эмоции: удивление, жалость, может, даже легкий намек на восхищение… Я спросила себя, не вознамерился ли он сообщить новую порцию дурных новостей, потому что никогда не видела его таким серьезным.

– Можно я теперь поеду домой, Дон? – попросила я.

– Нет, пока еще нельзя. – Он даже не улыбнулся.

Я немало изумилась, когда инспектор обнял меня, хотя мне и следовало бы помнить, что утешение – его специализация. Моя щека покоилась на его плече – я как будто обнимала великана. Ни один из нас не отстранился, пока кто-то не прошел мимо, стуча каблуками по линолеуму за дверью. Когда я отпрянула от Дона, он все еще смотрел на меня с непонятным выражением лица. Переведя взгляд вниз, я заметила темное, размером с кулак, уже начавшее темнеть коричневое пятно на рукаве футболки. Моя одежда была покрыта засохшими пятнами крови. Неудивительно, что Бернсу стало меня жаль. Я и выглядела, пожалуй, как архетипическая жалкая блондинка – бледная, дрожащая как лист, онемевшая от шока.

Я прошла по участку, провожаемая косыми взглядами – одежда в пятнах крови, волосы растрепанные… Дверь в кабинет Лоррейн Бразертон была приоткрыта, и я даже увидела ее мельком – в этот день суперинтендант выбрала темно-серое, в тон застилавшим небо тучам, платье. Занятая просмотром содержимого картотечного ящика, она не заметила меня и не втащила к себе, чтобы прочитать лекцию о необходимости соблюдения протокола безопасности. Ожидая, когда шум наконец стихнет, Бразертон уже готовилась снова отступить в тень, раствориться в безвестности. Может быть, она даже заказала уже билет на паром до Сен-Мало.

Журналисты – вот радость! – как будто и не заметили меня. Все с увлечением фотографировали сопротивляющегося аресту Дина Саймонса. Двое полицейских тащили репортера вверх по ступенькам, а он орал что-то насчет несправедливости. Я обошла толпу сторонкой и села в машину. В этот утренний час пик все как-то неестественно притихло и успокоилось. Такой же покой нисходил, должно быть, и на жертв Софи в последние мгновения перед смертью, когда они отдавались навеянной рогипнолом безмятежности. Но положив руки на руль, я почувствовала: что-то изменилось. Пришла уверенность. Уличный шум теперь не раздражал, а успокаивал, и даже езда, эта механическая рутина, воспринималась легко, как бег. Мне оставалось только переключать передачи да следовать голосу инстинкта самосохранения. Я подумала, что, может быть, даже доеду до дома, не сбив никого по пути.

Сначала я ехала куда глаза глядят, без какой-либо цели, только бы подальше от всего, что я видела. Я не была готова вернуться домой, хотя и мечтала о душе. И только доехав до Риджентс-Парк, я поняла, где хочу побыть. Дождь падал сплошными завесами, на дорожках не было ни души. Даже самые стойкие марафонцы предпочли остаться под крышей.

Дорога в Сити заняла полчаса. Я припарковалась на Ломбард-стрит, взяла с заднего сиденья плащ, накинула его и застегнула на все пуговицы, чтобы скрыть грязную одежду. Сил тащиться по лестнице у меня уже не осталось, что создавало проблему. В кабину со стеклянным полом я ступила под ободряющим взглядом консьержа. Первые мгновения были самыми страшными – слышать, как щелкнула, закрывшись, дверь, сознавать, что бежать уже поздно… Но терапевты правы – уклонение не вариант. Замелькали цифры. Я постаралась не задерживать дыхание.

Квартиру Эндрю охранял, по счастью, только один полицейский, по виду новичок.

– Меня прислал детектив-инспектор Бернс, – сказала я. – Мне нужно войти. Откройте, пожалуйста.

– У вас есть удостоверение? – спросил охранник.

Я помахала карточкой Государственной службы здравоохранения, и паренек вежливо кивнул. Думаю, такой же эффект на него произвел бы и билет прошедшей накануне лотереи.

В квартире ничего не изменилось – со стены все так же смотрели огромные черно-белые фотографии. Эти теснившиеся на стене снимки напоминали выстроившихся в шеренгу школьников, изо всех сил старающихся казаться выше. Вероятно, их сделал Стивен Рейнер: в них присутствовала та же, что и на пейзажах в его квартире, четкая, ясная красота. Каково ему будет узнать, что другие его фото, портреты его коллег по банку, обрекли их на смерть?

Порывшись в кухонных шкафчиках, я нашла запас выпивки и налила стаканчик ирландского виски. Алкоголь обжег горло. Я подошла к панорамному окну. Дождь заливал улицы, но Лондон жил обычной жизнью, и обитатели Сити, укрывшись зонтиками, спешили от одной сделки к другой. «Энджел» тоже стоял на своем месте, хотя банк и закрыли, а его директора лежали в морге. Здесь, на Квадратной миле, это никого не трогало. Пройдет время, другой банк займет его место, и колесо снова завертится, направляемое другим финансовым гуру.

Не знаю, сколько я там стояла, но помню, что вернулась за добавкой. Грудь стянуло. Я думала, все мои профессиональные усилия по преодолению психологических трудностей навеки иссушили меня. Обычно я стараюсь избегать признания боли: зарываюсь в работу, бегаю или иду куда-нибудь с Лолой. Но сегодня от нее было не уйти.

Я закрыла глаза, но Эндрю не появлялся. Попрощаться с призраком не получалось – он давно уже ушел. Осталась только дорогая мебель, приключенческие книги на полках и стерильный запах одиночества. Зато виски не подвело и уже начало действовать. Дома меня ждал неизбежный смерч сочувствия от Лолы и бабочка Уорхола в плену деревянной рамки. Я присела на край стула и надавала себе опрометчивых обещаний. Избегать выпивки до завтрака. Меньше работать. Перестать беспокоиться за брата. Я покажу достойное время на марафоне, и уже никто и никогда не назовет меня неженкой. За окном, на фоне темного неба, выделялся каменной бледностью купол собора Святого Павла. Таким же бледным было сегодня лицо Бернса. Я проглотила последние капли и усилием воли заставила себя подняться.

Дождь ослабел, но все еще шел. Моя одежда уже промокла, так что торопиться к машине не было необходимости. Я постояла на тротуаре, подставив лицо упругим каплям, и какой-то проезжавший на скутере парень даже притормозил, чтобы рассмотреть меня получше. Удивительно, как действуют порой какие-то мелочи. У этого парня был скутер «Ламбретта», как и у Даррена, только более новой модели, и я вдруг снова оказалась там, я стояла перед Кэмпбеллом на коленях и всматривалась в его меркнущие глаза. Слезы дались легко, тем более что погода обеспечила им отличную маскировку. Люди в проносящихся автомобилях ни о чем и не догадывались. Они лишь видели худенькую блондинку в белом плаще и с мокрым лицом, празднующую конец великой засухи.

Ни в биографии, ни в карьере Абрамовича не было ничего примечательного. Во всяком случае, Тесс не усматривала в них ничего необычного, а эта газетная заметка выглядела более чем банально. Все характерные особенности стиля криминальных новостей были налицо: неизвестно откуда почерпнутые сведения, домыслы о способе убийства, стандартные обороты, поражающие воображение обывателя подробности, но охранник — вот, кто действительно что-то может знать.

— И все же я знаю больше, — громко сказала она.

Вечером 31 августа Тесс Монаган отправилась в небольшой магазинчик, чтобы купить ежедневник в черно-белом мраморном переплете. Так она обычно поступала каждый раз перед наступлением осени с тех пор, как ей исполнилось шесть лет. И теперь в двадцать девять все еще не видела никаких причин изменять этой привычке. Домашний компьютер никак не повлиял на ее пристрастие письменно фиксировать все то, что она находила важным и существенным для себя. Как не повлияло и то, что всякий раз ей приходилось ездить за очередной книжкой в другой район, поскольку от магазина ее детства уже давно остались одни воспоминания. Даже то, что она больше не была студенткой, и у нее не было работы, не могло заставить ее нарушить этот ритуал. Тесс принадлежала к тому типу людей, которые верят в целительное воздействие ритуала. Именно поэтому она снова купила ежедневник за один доллар шестьдесят девять центов, возвратилась домой и, раскрыв его на первой странице, записала:

Планы на осень:

1. Накопить 120 фунтов.

2. Пробежать милю за 7 минут.

3. Прочитать «Дон Кихота».

4. Найти работу и т. д.

Она сидела за столом и смотрела на свои записи. Первые две цели казались ей вполне осуществимыми, хотя и требовали немалых усилий: благодаря жесткой экономии она смогла бы собрать сто фунтов, а после долгих тренировок пробежать за полчаса четыре мили. Что касается «Дон Кихота», то она уже не в первый раз собиралась взяться за него, но всякий раз откладывала чтение. Теперь как раз пришло время осуществить и этот замысел.

Самой сложной была последняя задача. Поскольку тут перед ней вставала дилемма, которую она не способна была разрешить в течение вот уже двух лет, с тех пор, как ей пришлось оставить работу в балтиморской «Звезде» и перейти в редакцию газеты «Маяк». Но, к сожалению, там ей так и не удалось получить место постоянного сотрудника.

Тесс захлопнула ежедневник и поставила его на книжную полку, где уже стояло двадцать два. Она не привыкла оставлять первую страницу пустой, и как только этот раздражитель был устранен, она тут же легла в постель и крепко заснула. Накануне первого дня осени ей необходимо было избавиться от чувства угнетенности и безнадежности, мучавшего ее весь август.

Будильник разбудил ее в четверть шестого утра. Она быстро оделась и вышла во двор, где стояла ее машина. Похоже, осень в этом году обещала наступить рано, утро встретило ее пронзительным свистом холодного ветра. Воздух был густой и влажный, и нельзя было сказать, что в первые минуты Тесс ощутила особый душевный подъем, сделав глубокий вдох. Но, несмотря ни на что, ее старая верная «тойота», которая служила ей уже одиннадцать лет, завелась почти мгновенно. «Слава богу», — довольно буркнула она и, выехав со двора, покатила по пустынным центральным улицам.

Лодочная станция на берегу была погружена во тьму. Оно и понятно: сотрудники лодочной станции, получавшие слишком низкую зарплату, не считали нужным подниматься ни свет ни заря, чтобы явиться в Шерри Хилл. Рядом с пристанью тянулись длинные ряды плодовых деревьев, уже успевших потерять часть своей пожелтевшей листвы. С холмов, которые поднимались чуть выше городских улиц, можно было полюбоваться видом Балтимора, но как ни странно, людям и в голову не приходило посещать эти места ради того, чтобы взглянуть на родной город.

В сущности, Тесс не слишком расстраивало отсутствие служащих станции. В их помощи она не нуждалась, поскольку у нее, как у большинства азартных любителей гребли, был свой ключ от лодочной станции. Ключ она прятала в помещении женской раздевалки в персональном ящике. Быстро достав его, она поднялась по лестнице наверх и забрала оттуда свои весла. Ей хотелось любыми способами избежать встречи со студентами, которые вот-вот должны были появиться на пристани. Как заметил один ее приятель, не было ничего утомительнее, чем их радостные вопли, шум и болтовня о том, как они сдали тот или иной экзамен и сколько литров спиртного выпили после сессии. Но и среди своих коллег по Балтиморскому клубу гребли она чувствовала себя также неуютно, хотя это уже были люди серьезные и деловые, врачи, ученые, директора фирм и сотрудники банков, а не желторотые юнцы из университета.

— Осторожно, не задень сеть, девочка, — крикнул ей охотник за крабами, и его низкий голос громко прозвучал в тишине утра.

— Я ее вижу, — отозвалась Тесс, проходя по берегу мимо разбросанных на земле рыболовных перчаток, цыплячьих шеек и корзинок для пойманной добычи. Ловцы крабов были постоянным объектом преследований служащих городских санэпидемслужб и предпочитали выходить на промысел ранним утром. Но Тесс не было до этого никакого дела. Она не ела ни местную рыбу, ни вообще морепродукты.

В городе хватало хороших закусочных и кафе, где можно было позавтракать. Солнце еще только медленно поднималось над высокой оградой Фрэнсис Скотт Ки Бридж, когда Тесс оттолкнула лодку от берега и стала грести в сторону Форт Макгенри. Почти рефлекторно, она замурлыкала себе под нос песню, которая начиналась словами «О видишь ли ты?» Затем вдруг замолчала на минуту, подумав о том, что плывет как раз к тому самому месту, где родился этот гимн, она продолжила: «А в небе алеют ракеты, и воздух рвется от бомб…»

И все же Тесс так и не удалось попробовать оладьи с черникой. Когда они наконец добрались до небольшого кафе на Феллз Пойнт, там оставались только кольца с творогом, горячие тосты и свежевыжатый апельсиновый сок Обычно уже в течение двух лет она брала одно кольцо с творогом, другое без, так что в этот раз ей еще, можно сказать, повезло.

В своих мечтах она всегда представляла себя прогуливающейся утром на террасе роскошного отеля, где обязательно должен был быть бар, отделанный красным деревом. Все мужчины там одеты в элегантные костюмы, а на головах у женщин — летние шляпки. Медленно проходя мимо них, она неторопливо подходит к стойке, заказывает бокал мартини… без оливок…

Рок бегло прочитал меню и заказал мясо с острым соусом, тосты, оладьи, апельсиновый сок, фруктовый десерт и мюсли со сливками.

— Ни масла, ни сахара не кладите, — сказал он официантке.

— Это все?

— Ты будешь рисовые хлопья или кукурузу?

Тесс покачала головой, и официантка гордо удалилась. Рок был убежденным сторонником идеи, что специально сбалансированная диета помогает лучше росту мышц, но всякий раз ему приходилось пересматривать набор заказываемых блюд. Одно время он употреблял в пищу исключительно мясо, но ел он его в огромных количествах, да еще с пищевыми добавками, способствовавшими увеличению веса. Но надо было отдать ему должное, он никогда не объедался ради удовольствия и не всегда воздерживался от алкоголя. Единственным его пороком был кофе, который он потреблял в качестве тонизирующего напитка. Все полки у него на кухне были заставлены полными или уже опустошенными кофейными банками и упаковками. Ни телевизор, ни музыкальный центр, ни микроволновку он так и не удосужился купить себе, но зато на самом видном месте и всегда под рукой стояла у него французская кофеварка эспрессо. В шкафах были сложены различные сорта кофе в зернах, и кажется, только он один еще до сих пор не понимал, почему он страдает бессонницей.

Завтрак подали довольно быстро. Тесс никогда не начинала свой день с мясных блюд. Она вообще заказывала мясо только в том случае, когда чувствовала себя слишком голодной, но, по представлениям Рока, мясо — строительный материал для его организма, который постоянно нуждался в восполнении энергии. Он ел с такой скоростью, что когда она только-только приступила ко второму кольцу, он уже перешел от мюсли к последнему блюду — оладьям.

— Вот, возьми, — сказал он, смяв в руках салфетку, и бросив Тесс конверт, который она ловко поймала, полагая, что это был чек. Но она ошиблась. Внутри конверта лежала только небольшая фотография Авы и клочок бумаги с телефонными номерами, адресами, указанием времени, когда Ава начинала и заканчивала свою работу, и где были записаны те места, которые она чаще всего посещала — спортзал в Федерал Хилл, бар рядом с офисом и итальянский ресторан, пользовавшийся далеко не самой лучшей репутацией в городе из-за слишком плохо приготовленных блюд иностранной кухни.

— Забавно, — заметила Тесс, изучив записи.

— Что?

— Ты уже выполнил часть моей работы. А как насчет непредвиденных расходов?

— Не стесняйся включать их в счет, если это будет необходимо, — ответил Рок.

— Ну, хорошо, все-таки мне бы не хотелось, чтобы ты думал, что я берусь за это только ради заработка. Если так, то мне, откровенно говоря, проще заниматься пиаром.

Что-то мешало Тесс спокойно приняться за выполнение этого заказа. И дело было даже не в щекотливой подоплеке ситуации и не в дружеских отношениях с Роком. Он выслушал ее очень серьезно, без улыбки, но возражений не принял.

Выйдя из кафе, они распрощались. Тесс, жизнь которой сложилась так, что ей приходилось работать со своими многочисленными родственниками, по сути своей, всегда чувствовала себя абсолютно одинокой.

А что касается Рока, то у него возникли свои проблемы. Делиться ими с Тесс он то ли стеснялся, то ли не считал нужным. Быстро перейдя улицу, он направился вверх по Бродвей-стрит в сторону медицинской школы, где никто не знал его под именем Рока, ибо там он снова становился Дэррилом Пакстоном.

Тесс тоже перешла улицу и отправилась в прямо противоположный конец проспекта, свернув затем на Шекспир-стрит. Проходя мимо какого-то дома, она осторожно заглянула в раскрытое окно. Было около восьми утра, и незнакомые люди, нормальные люди, как она думала о них, только-только встав с постели, собирались завтракать, принимали ванну или просматривали свежий номер «Маяка». Наверное, она и сама мечтала оказаться на их месте. Она бы хотела жить ничем не примечательной, но столь уютной и тихой жизнью, какой жила большая часть населения Балтимора. Муж, ребенок, гостиная и столовая. На деле же все выходило иначе. Иногда родственники, или друзья, или ее последний приятель и готовы были предоставить ей место рядом с собой за обеденным столом, но любая их попытка как-то «одомашнить» ее только усиливала у Тесс ощущение бездомности и отчуждения. Если она оставалась ночевать у тети, то чувствовала себя страшно неуютно, когда ей приходилось сидеть утром за столом в халате и есть яичницу или те же оладьи.

Шекспир-стрит плавно перешла в Бонд-стрит, на которой и жила Тесс. Она остановилась и уныло посмотрела на здание, которое она называла своим домом, — неуклюжее, длинное, построенное из темно-красного кирпича с пожелтевшей лепниной. Вход в книжный магазин тети находился рядом. Стекла в окне тускло поблескивали в утреннем свете, и сквозь них были видны книги, расставленные на полках. Зеленые, желтые, красные переплеты, они наводили Тесс на мысли о коробке с драгоценностями. Над дверью красовалась такая яркая надпись, что буквы ее казались объемными, почти трехмерными, «Книги для женщин и детей». А чуть ниже тянулась другая, кривая и корявая — «Специализированный книжный магазин».

Пожалуй, еще никто никогда не видел магазина, где продавались бы книги исключительно для женщин и детей. Но тетушка Кэтрин, или Китти Монаган, думала иначе. Умников, которые критиковали эту надпись, она на дух не выносила. В течение двадцати лет она работала в школьной библиотеке. На пенсию ей пришлось уйти довольно рано: одна из родительниц написала жалобу, что в библиотеке выдают детям безбожные сказки, которые способствуют укреплению веры в Сатану и распространению оккультизма.

Такова была официальная и краткая версия ее увольнения. Другая же, более длинная, носила, так сказать, «растительный» или даже «овощной» характер. Китти накричала на какую-то мамашу, которая не вовремя прицепилась к ней, возмущаясь по поводу «Джека и Бобового стебля». Эта женщина уверяла, что детская сказка способна подвигнуть ребенка на антисоциальные поступки и является апологией воровства и разбоя. Китти пропустила этот выпад мимо ушей, а администрация поспешила ее уволить. Видимо, власти наотрез отказались признать, что родители тоже не всегда правы. Разумеется, тетушка подала судебный иск, требуя компенсации за такую несправедливость. Впоследствии к делу добавился еще ряд ранее неизвестных фактов. Выяснилось, что разгневанная дама пригласила Китти к себе на работу в теплицу, где упаковывали свежие овощи на продажу, и там обрушила на ее голову кочан капусты и целый мешок свеклы в отместку за то, что библиотекарша не соглашалась с ее мнением о вредоносности детских сказок. В качестве орудия защиты тетушка выбрала брюкву и очень успешно попала ею в цель, после чего и разразился крупный школьный скандал.

— Это была вынужденная мера, самозащита и ничего больше, — часто повторяла она, вспоминая свое прошлое.

К счастью, в суде этот аргумент был воспринят благосклонно. Балтиморское управление по среднему образованию вынуждено было выплатить Китти компенсацию, на которую та и приобрела у родителей Тесс небольшую аптеку, когда семья их уже находилась на грани банкротства.

Тетка перестроила купленное помещение, превратив одну часть в магазин, а другую — в собственную квартиру. Со временем и верхний этаж стал ее собственностью. Не обладая особым дизайнерским талантом и будучи достаточно ленивой, Китти многое оставила на своем прежнем месте, например, до сих пор в магазине стоял автомат с газировкой, который приносил магазину неплохой доход, частенько превышавший прибыль от продажи книг. Кстати, лучше всего продавалась детская литература. На последнем месте по спросу оказывалась женская литература — феминистические брошюрки, эротические романы и прочий вздор. Но среди всего этого хлама порою попадались произведения и авторы совершено «нетематические» — Апдайк или Филипп Рот.

В целом магазинчик, по мнению Тесс, был очень уютным местом: у камина стояли удобные потертые кресла, а потолок был украшен какой-то забавной росписью. Люди заглядывали туда, чтобы узнать новости, полистать книги и, в конце концов, что-нибудь обязательно покупали, чтобы не уходить с пустыми руками. Прибыль от такого предприятия, конечно же, была незначительной, но Китти все же была ею довольна. Вдохновленная своими успехами, она постоянно мечтала о расширении своего бизнеса, собираясь, например, вместо автомата с газировкой, поставить кофеварку эспрессо или даже устраивать торжественные чаепития. Или, что еще лучше, — купить оставшуюся часть здания и сдавать жилье внаем, на условиях полупансиона. Иногда ей даже приходила в голову идея открыть еще один книжный магазин, для мужчин. Иными словами, она все еще пребывала в состоянии заблуждения, окрыленная своими надеждами, и Тесс не удивлялась тому, что теткины деньги таяли так же быстро, как и прибывали.

— «Смерть белым» — как тебе это нравится, Тесс? — спросила Китти у племянницы, как только та появилась на пороге. Китти сидела на автомате с газировкой в шелковом кимоно и с чашкой кофе в руках. — Отличная идея, здесь можно продать все что угодно, все и даже никому не нужную классику. А в чем хитрость? Очень просто: люди приходят сюда, думая, что это специализированный магазин, а это самый что ни на есть обычный книжный, и, к чести сказать, наш магазин — один-единственный на два квартала. Так что пойдет даже Норманн Майлер.

— Мне он нравится, — сказала Тесс. — Кстати, я тут недавно видела группу черных, которые как всегда орали о дискриминации цветного населения. И вот что забавно, Комитет матерей помощи жертвам насилия выступил против этой акции, назвав ее подстрекательством к насилию и беспорядкам.

— Матерей? Да быть не может такого комитета даже в таком городе, как Балтимор!

— Ты что, газет не читаешь? Они постоянно устраивают пикеты во многих местах в Таунсоне, как раз около крупных магазинов, они часами расхаживают туда и обратно по улице, перекрывают движение, а потом идут в сторону Нордсторма.

Китти от души рассмеялась в ответ. Большинство Монаганов были людьми суровыми и мрачными, такова уж была их порода, и даже Тесс ощущала на себе влияние этой семейной черты характера. Но Китти была счастливым исключением. По представлениям Тесс, ее тетка была действительно счастливым человеком, способным радоваться и получать удовольствие от жизни, не в пример всем прочим ее родственникам.

Она умела наслаждаться самим процессом существования, своими ощущениями, новыми знакомствами, покупкой новых вещей, даже солнечным светом и запахами весны, и просто хорошей погодой. Она была старше Тесс на двенадцать лет, невысокая, с огненно-рыжими волосами и зелеными глазами, передававшимися в ее роду по наследству уже в течение трех поколений. Ее красота, красота немолодой, но все еще очень привлекательной женщины, служила объектом поклонения одного из местных полицейских, который однажды был завлечен в ее магазинчик и с тех пор часто бывал там — ради удовольствия пообщаться с хозяйкой. Звали его Тадеуш Фреденберг, и ему было двадцать четыре года. Своим внешним видом он напоминал огромного сторожевого пса, но только был чуточку глупее любой собаки. Тесс любила шутить, что он ездил на мопеде только потому, что никак не мог сдать на водительские права.

Однако в то утро Тадеуша в гостях не оказалось. Тесс уселась рядом с газировочным автоматом и принялась рассказывать Китти о том, какое странное предложение она получила сегодня утром от Рока.

— Только подумай, любопытное дельце…

Тесс была уверена, что новость произведет впечатление на Китти. Но та скептически заметила:

— Это попахивает вмешательством в частную жизнь. Тебя не пугает этическая сторона этого заказа?

— Нет, этика меня не касается. Лето было длинное, а мне теперь позарез нужны деньги.

— Полагаю, — продолжила Китти, внимательно посмотрев на нее, — тут есть одна проблема. Если тебе не нравится эта женщина, ты не сможешь быть объективной. Если ты что-то воспринимаешь предвзято, то всегда рискуешь сделать неправильные выводы, ты заведомо настроена против нее, возможно, даже сама того не осознавая.

— О чем ты?

— О чем? Ну, например, когда ты увидишь, как кто-нибудь из знакомых при встрече целует ее, то решишь, что это ее любовник. А может, это всего лишь ее родственник или близкий друг?

— Не думаю, что можно спутать брата с любовником.

— Это все от того, что я давно уже не слышала, чтобы кто-нибудь поднимался к тебе на третий этаж, Тесс, — Китти улыбнулась и поправила кимоно на плечах.

— Брось выпендриваться. Ты всегда так говоришь, когда твой коп забывает навестить тебя под вечер. Знаешь ли, некоторые люди спят одни и ничуть от этого не страдают.

— Может, Джонатан еще вернется к тебе. Ведь вы не так уж давно расстались?

— Чтобы он ни сделал — получит от ворот поворот. Я никогда не прощу ему Лент.

— Ну, ведь Йому Кайппур ты ему простила. Ты никогда не отличалась последовательностью, Тесс, даже в детстве.

Китти соскочила с автомата и нырнула в свои апартаменты, куда вела дверь из магазинчика, оставив Тесс, погруженную в размышления о Джонатане Россе. Тетка всячески заботилась о том, чтобы не помешать ее воспоминаниям, надеясь, что в конце концов они подтолкнут Тесс к более конструктивному решению, чем то, которое она приняла полгода назад из-за Йомы Кайппур. А Тесс казалось, что у Джонатана было достаточно шансов искупить свою вину, но ни одним из них он не пожелал воспользоваться.

Размышления ее были прерваны, когда в магазине появился Кроу, работавший продавцом у Китти.

— Надо же, сегодня всего на два часа раньше, — заметила Тесс, кивнув ему в знак приветствия. Кроу был влюблен в Китти и часто приходил на работу в семь часов утра, а уходил поздно вечером: засиживался за компьютером, пытаясь усовершенствовать систему учета товара.

— Да я просто подумал, что могу и тут позавтракать, — он достал из сумки пончики и бутылку с апельсиновым соком. На плече у него болталась старая гитара. — Здесь по утрам такое чудесное освещение. Оно, оно… меня вдохновляет.

Тесс даже стало неловко из-за того, что она иногда позволяла себе подшучивать над его чувством к Китти. Эти студенты Мэрилендского института искусств так обидчивы. Может быть, именно поэтому он никогда не решался взглянуть ей в лицо своими большими карими глазами, полными скрытой страсти, обращенной к ее тетке.

Кроу подошел прямо к автомату с газировкой, словно какая-то магнетическая сила тянула его к тому месту, где несколько минут назад сидела Китти. Забыв о своем завтраке, он взял гитару и стал наигрывать на ней какую-то мелодию. Тесс не сомневалась поначалу, что это была известная, только слегка измененная композиция, но потом ей пришла в голову догадка, что это могла быть и его собственная импровизация.

— Я пишу песню, — сообщил он ей.

— Боюсь, вы рискуете оказаться неоригинальным. Я уже где-то ее слышала, такой милый, печальный, жалостливый ритм…

— Вовсе не обязательно, — он побренчал еще немного и начал подпевать себе, голос у него был высокий, но приятный, даже чарующий. — Когда я впервые увидел Китти, / Я стал чувствовать себя подобно Уолтеру Митти. / И с тех пор я думаю лишь о том, / Чтоб с нею вместе покинуть этот мрачный город / Навсегда, навсегда, навсегда, / И я почти готов сделать это…

— М-да, хотя Монаган трудно угодить и подобрать подходящую рифму для ее имени, но, будь я на ее месте, меня бы ваша песня впечатлила.

— Я попробую написать что-нибудь и для вас, — сказал Кроу, улыбнувшись, — имя Тесс рифмуется со многими словами.

— Не так уж их много, — возразила Тесс.

После этого Тесс оставила Кроу мечтать дальше, а сама поднялась к себе на второй этаж. Ее комнаты были небольшими, с низкими потолками. И когда она поднималась к себе, то ей казалось, что она спускается куда-то вниз, в подвал, хотя сами комнаты находились наверху. Когда Китти приобрела в собственность третий этаж здания, она решила, что непременно будет сдавать помещение в аренду, но ее первым и единственным арендатором оказалась Тесс, и поэтому Китти великодушно назначила ей плату только в полцены от запланированной ею официальной стоимости.

Комната была поделена на три помещения книжными полками. В жилой части находились небольшой письменный стол, кресло и маленький журнальный столик, за которым Тесс обычно обедала. На кухне стояли двухконфорочная газовая плита и холодильник. Дальше была расположена относительно просторная спальня с широкой кроватью, комодом и бюро.

Но была у этого непритязательного жилища одна черта, придававшая ему особую прелесть в глазах Тесс, — в той части, которая считалась спальней, была дверь на балкон, а оттуда вела лестница прямо на крышу. По утрам Тесс часто поднималась наверх и любовалась видом спящего города. Именно так она и поступила в то утро, собираясь хорошенько обдумать все сложности своей новой работы.

Ей больше нравилось смотреть на восток, туда, где сквозь туман светились красные огни предприятий.

Тесс без особой симпатии относилась к тем районам Балтимора, которые посещались туристами и считались достопримечательностью Мэриленда: для нее они — всего лишь несколько улиц со знаменитыми ночными стрип-клубами, куда вход был свободный, но где цены за бокал виски превышали все разумные пределы. В своих кошмарных снах она иногда видела себя танцовщицей, облаченной в идиотский дутый костюм и приветствующей посетителей: «Как поживаешь, милый, как делишки…»

Тесс снова достала из кармана адреса, которыми ее снабдил Рок. Она почти ничего не знала о жизни Авы. Вроде бы та жила в роскошном здании в одном из прибрежных районов, поблизости от гавани и работала в крупной фирме «О’Нил, О’Коннор, О’Нейлл». От дома до работы пешком она могла дойти меньше чем за четверть часа. Странно, что Ава вообще куда-то ходила пешком.

Фотография была небольшой, в овальной рамке, такие обычно люди держат на своем рабочем столе. Наверняка раньше она стояла на столе или на тумбочке в спальне Рока. На ней Ава была запечатлена вместе с Роком во время весенней регаты. На нем были черные обтягивающие шорты и белая футболка, а на его подруге — короткая спортивная маечка. Тесс, глядя на нее, подумала, что сама она не выглядела бы так эффектно даже в вечернем платье. Правой рукой Ава обнимала Рока за талию, но глаза у нее при этом были очень холодные. Черные волосы обрамляли лицо с идеально правильными чертами. Она была слишком хороша собой. Именно это и наводило на самые мрачные мысли.

Тесс могла себе представить, что за характер, как правило, бывает у очень красивых женщин, уж ей-то приходилось немало сталкиваться с ними в своей жизни: ее тетя, например, школьная подруга Уитни, да и ее собственная мать. Одни из них снисходительно позволяли ей греться в лучах того поклонения, которым их окружали мужчины, другие — сторонились ее, находя ее неуклюжей и толстой дурнушкой. Без сомнения, Ава относилась к последним.

К двадцати девяти Тесс смирилась со своей внешностью, с лицом и фигурой. Она не была красивой, но все же нельзя было сказать, что она непривлекательна. Свои длинные темные волосы она заплетала в косу, не пользовалась косметикой, носила только удобную спортивную одежду. Единственное, чем она теперь была довольна, — это цвет, преобладавший в ее гардеробе: все вещи были преимущественно черного цвета, старые и поношенные, а это, безусловно, поможет ей не привлекать к себе лишнего внимания, оставаться незаметной.

Ава жила в «Эдеме» — в огромном доме, облицованном розовым мрамором, неподалеку от Акватории. При всей роскоши этого здания, нельзя было назвать его красивым: оно имело форму пирамиды, асимметричной, нарушающей все представления о гармонии, похожей на нечто среднее между культовыми постройками Сан-Диего и Малибу. В дорогих районах на побережье все дома отличались друг от друга. «Эдем» же выделялся среди них подобно безобразной громаде, которая вызывала у Тесс какой-то беспричинный, инстинктивный ужас.

Она вышла на остановке на Пратт-стрит, чтобы проследить за тем, как Ава выезжает из гаража на своей «мазда миата». Согласно времени, указанному Роком, она обычно отправлялась на работу в четверть восьмого утра. Ровно в двадцать минут восьмого Ава вышла из дома и пешком направилась по улице. Для Тесс это было сюрпризом, и ей пришлось вернуться к своей машине, припаркованной на стоянке Президент-стрит, и достать из багажника свой складной велосипед.

К счастью, Ава шла очень медленно, прогулочным шагом идя по Пратт-стрит. Обычно на этой улице было полно народу, но пока еще время было ранее, и дорога оставалась свободной. Тесс старалась ехать очень медленно, чтобы не обогнать Аву, которая, казалось, вообще никуда не спешила. Тесс было довольно легко следить за ней, следуя за ее длинными черными волосами, мелькавшими среди набережных построек и лодочных навесов.

Ава не принадлежала к тому типу женщин, которые ходят только в кроссовках и носят под спортивными брюками белые носки. Она ходила в замшевых туфлях на высоком каблуке, с ремешками, застегнутыми вокруг щиколотки, что позволяло ей выглядеть почти на голову выше своего настоящего роста. Миновав причал, где слева покачивалось грузное мрачное судно «Созвездие», Тесс проследовала за ней дальше, но, случайно нажав на велосипедный звонок, едва не выдала свое присутствие. К счастью, Ава велосипедистами не интересовалась, заглядываясь исключительно на дорогие автомобили и хорошо одетых мужчин. Несколько раз она повернулась так, что Тесс почти был виден ее совершенный профиль, половина женщин в Балтиморе не прочь была бы обрести такой же профиль с помощью скальпеля пластического хирурга.

Как ни странно, красота Авы, в представлении Тесс, всегда находилась в некотором противоречии с ее родом деятельности. Она никак не соответствовала расхожему представлению о женщине, выбравшей своей специальностью юриспруденцию. Свои черные вьющиеся волосы она носила распущенными, юбка серебристо-серого костюма была слишком узкой и короткой для стиля бизнес-леди, не говоря уже о ее блузках — с глубокими до неприличия вырезами. Даже обувь, которую она выбирала, мало подходила для серьезного занятия адвокатской практикой и годилась больше для вечеринок в ночных барах и стрип-клубах. Сумочку Ава всегда покупала из такой кожи, которая Тесс казалась мягче, чем те подушки, на которых ей приходилось спать в доме тетки, а размером она была такова, что вряд ли в ней могло поместиться что-то, кроме пудреницы и губной помады.

Тесс не хотелось признаваться себе, что она завидовала этой женщине. Конечно же, занимая должность помощника по юридическим вопросам в компании «О’Нил, О’Коннор, О’Нейлл», Ава вынуждена была заниматься довольно нудной бумажной работой, но кто же стал бы жаловаться на это, получая восемьдесят тысяч долларов в год? «За такие деньги не грех и поскучать», — подумала Тесс, когда Ава наконец исчезла в дверях зеркального небоскреба. Что-то загадочное и жуткое было в этом здании, отражавшем солнечные лучи: проходя в него, человек словно растворялся в неведомом мире. Тесс задержалась на несколько секунд, затем повернула назад и, проехав по аллее, остановилась у дверей магазина, где продавался кофе. С этого места ей отлично был виден вход в здание компании. Но ведь Ава может выйти с противоположной стороны и сесть в чью-нибудь машину, и тогда Тесс, конечно же, потеряет ее из виду и упустит возможность собрать важную информацию.

Как же помешать этому? У Тесс еще никогда не было опыта слежки за кем-либо. Хотя она и работала репортером, но такого рода задания ей не поручали. Ей приходилось лишь брать интервью у нескольких знаменитостей, за которыми, впрочем, не нужно было ходить по пятам, а достаточно было поймать их на каком-нибудь банкете или презентации. Писала она и о более «доступных» людях — участниках религиозных организаций, студенческих обществах и прочих активистах общественных движений.

Обойдя здание, она увидела с противоположной стороны его небольшую скамейку, стоявшую в тени деревьев, почти неприметную и расположенную близко от перекрестка Пратт и Говард-стрит. Бездомная женщина, примостившаяся на скамейке, окинула ее подозрительным взглядом.

— Знаешь, как иногда сильны бывают воспоминания? — вдруг спросила она Тесс, прошамкав беззубым ртом.

— Да, — отозвалась та, раскрыв книжку, которую никогда раньше не вытаскивала из багажника велосипеда.

Женщина придвинулась к ней поближе. Время было уже восемь, и хотя воздух все еще был влажным, жара уже начинала набирать силу. Тесс с тоской подумала, что ей придется париться тут весь день. На женщине был надет серый кардиган поверх обычного домашнего халата, толстые шерстяные носки и рваные грубые ботинки. От нее тошнотворно пахло приторной смесью табака и алкоголя. Но, принюхавшись, Тесс распознала и еще какой-то необычный запах, тонкий, едва уловимый, напоминавший ей туалетную воду, которой когда-то пользовалась ее бабушка.

— Я вас напугала? — спросила женщина.

— Нет, вовсе нет.

— Тогда можно я тут еще немного посижу?

Тесс порылась в кармане и, достав доллар, протянула его незнакомке. Что-то пробудило в ней давно забытую сентиментальность, возможно, воспоминания детства или ей стало просто жалко эту всеми покинутую старуху. Однако в ее голове промелькнуло, что при необходимости эта бездомная не откажется промолчать или, напротив, подтвердить ее слова.

Женщина поспешно схватила деньги и сунула их в карман халата, что-то довольно напевая себе под нос. Тесс раскрыла книгу и уткнулась в нее, чтобы избежать дальнейших приставаний. Но песенку, которую бормотала старуха, она сразу же узнала. Это была «The Johnny Mercer Songbook» Эллы Фицджеральд.

Так они и сидели на скамейке в течение четырех часов, не говоря друг другу ни слова. Элла Фицджеральд сменилась Джеромом Керном «All the Things You are», «I’ll Be Hard to Handle»… «Подходящие темы для Авы…» — подумала Тесс. Но вскоре репертуар певицы иссяк, а Тесс еще предстояло просидеть с ней рядом довольно долго.

Время близилось к полудню, книга была прочитана. Тесс уже собралась было начать читать сначала, как, буквально в самом начале первого, появилась Ава. Она быстро направилась куда-то с сумкой в руке, по всей видимости, сильно чем-то озабоченная. «Вся ее профессиональная уверенность зиждется на том, что она правильно подбирает себе дневные и вечерние духи, — подумала Тесс. — Может, Китти права, когда говорит, что я завидую ей, потому что ее костюм стоит больше, чем я зарабатываю за полмесяца». Трудно было сказать, так ли оно было. Тесс считала себя хорошо одетой, если на ногах у нее была удобная обувь, а заправленная рубашка не выбивалась из джинсов.

Сегодня же она предпочла бы вообще не привлекать внимания своим внешним видом. Джинсы, белая футболка и бейсболка. Можно было не опасаться, что Ава помнит ее в лицо. Но, на всякий случай, Тесс все же спрятала косу под черный короткий парик, который она взяла у Китти. В этом парике тетка исполняла на хеллоуин роль Клеопатры. Где-то в глубине души Тесс предпочла бы не столь броский вороненый оттенок, а уж, скорее, нечто похожее на тускло-пепельные волосы Кроу, но слишком долго готовиться к этому маскараду у нее просто не было времени.

К ее удивлению, Ава направлялась в восточную часть города и вскоре свернула на Сэйн-Поул, в сторону здания суда. Ава вспорхнула наверх и оказалась под портиком галереи, точно такой, какая отличает все здания правосудия в Америке. Ава посмотрела на свое отражение в стеклянной двери и с беззаботным видом отошла к колонне. Похоже, что она ждала кого-то.

Тесс даже на расстоянии чувствовала сильный сладкий запах ее духов. Смешавшись с толпой, Тесс остановилась поодаль от Авы, стараясь держаться в тени. Но и тут Ава, к счастью, ни на кого не обращала внимания, рассматривала витрины соседних магазинов и издалека любовалась своим отражением. Только изредка она поглядывала на свои часы. Затем, постояв еще немного, Ава направилась к дверям небольшого ювелирного магазина «Амариллис». Сквозь стекла Тесс видела, как Ава попросила продавца показать ей экстравагантное серебряное колье с витрины, наверное, на любой другой женщине оно выглядело бы нелепо, но на длинной стройной шее Авы оно смотрелось как нельзя более уместно. Однако, померив его, она разочарованно отдала его обратно, словно всем своим видом давая понять: «Эта вещь недостаточно хороша для меня…»

Выйдя из ювелирного, она направилась по магазинам дальше, везде что-нибудь требуя показать и возвращая обратно с презрительным недовольством. Тесс следила снаружи за тем, как Ава примеряла пиджаки, сумки, шарфы и шляпы, однако так ни на чем и не остановилась. Казалось, чем дороже была вещь, тем меньше она ее устраивала.

На Виктория-стрит Тесс осмелилась даже войти вслед за ней в магазин и спрятаться за одним из стеклянных шкафов-витрин. Ава прикоснулась пальцами к дорогому белью с такой подозрительностью, как будто, оно было не из шелка, а из полиэстера, но затем снова провела по ним рукой — и вдруг, схватив две пары красных трусиков, сунула их в свою сумку.

Тесс застыла в шоке. Нет, этого не могло быть, ей, наверное, показалось. Слова тетки о том, что она будет относиться к Аве предвзято, вновь всплыли в ее памяти. Конечно же, этого не могло быть: белье просто упало на пол или же Ава собиралась заплатить за него после, а убрала его в сумку, чтобы не держать в руках.

Не могла же она быть воровкой!

Однако Ава подошла уже к другим вешалкам, где точно таким же образом стащила лифчик и положила его к себе в сумку. По подсчетам Тесс, она набрала две-три пары трусов и три пары зеленых лифчиков. Продавщица-консультант подошла к ней, когда она разглядывала шелковую комбинацию, но Ава любезно отказалась от ее помощи и, повесив комбинацию обратно, вышла из магазина. Никто даже не остановил ее.

«Ава — мелкая воровка! — подумала Тесс. — А ведь я могла бы заложить ее прямо сейчас. Ава — клептоманка. Клептомания — это болезнь. Возможно, она не совсем психически здорова, и именно этим объясняется ее странное поведение в отношениях с Роком».

Но была ли это действительно болезнь? Ведь Ава могла просто развлекаться таким образом во время обеденного перерыва. Во всяком случае, пока что это не стоило сообщать Року. Такая новость могла бы повергнуть его в отчаяние. Но была и другая причина — инстинктивно Тесс понимала, что странное поведение Авы является лишь частью таинственной истории. Что-то более серьезное стояло за всем этим, и ей, вероятно, потребуется немало времени, чтобы выяснить все остальные детали и разгадать эту загадку.

Совершенно растерявшись, Тесс не заметила, как Ава куда-то исчезла. Ей удалось разглядеть ее уже внизу, когда она спускалась на эскалаторе. Тесс попыталась пробраться вниз, но эскалатор был забит туристами, не дававшими ей протиснуться дальше. Когда она оказалась на первом этаже, Авы там уже не было. Тесс предположила, что Ава вполне могла выйти с другой стороны, но там не видно было ни ее черных волос, ни серого костюма. Другими словами, Ава пропала.

Скорее всего, она возвратилась назад в офис, чтобы снова погрузиться в бумаги и договора, связанные с делом о жертвах «асбеста», которым она теперь вынуждена была заниматься. Или задержалась в одном из открытых летних кафе. Но, куда бы ни обращался взгляд Тесс, повсюду были только шумные группки туристов или студентов, и старики, дремавшие в тени на лавочках.

— Вы думаете, он умер? — спросила какая-то женщина, ни к кому конкретно не обращаясь.

Тесс чувствовала, как жарко было голове под париком. Вот-вот пот потечет по лбу. Не вытерпев, она сняла его с себя, и трое туристов из Скандинавии, по ошибке приняв ее за уличную актрису, кинули ей доллар.

— Вы что, подумали, что я участвую в представлении? — спросила их Тесс.

Но студенты, не поняв ни слова, зааплодировали и стали кричать на своем родном языке что-то, видимо, означавшее «Еще, еще…»

Тесс махнула париком, который держала в руках, и посмотрела на доллар, валявшийся на тротуаре. Трое совершенно восторженных белокурых гостей пялились на нее в ожидании, но она подняла доллар и отдала его старушке, сидевшей неподалеку. Вообще-то ей было немного жаль денег, на которые она могла бы купить пакетик картошки фри, но сознание своей неудачи делало все эти мелкие неприятности незначительными. Нахлобучив парик на голову, она послала воздушный поцелуй туристам и направилась к столику летнего кафе.

Все прочие дела могли подождать — пришло время подкрепиться.

В течение восемнадцати лет дядя Тесс, Дональд, мечтал стать членом правительства, постоянно переходя с одной бесполезной работы на другую и возглавляя всякие сообщества и организации, пытавшиеся выступать за снижение налогов, пока, в конце концов, он не оказался сотрудником небольшого офиса в Департаменте по лицензированию и уставной документации. Должность его именовалась теперь «Директор отдела афер и мошенничества». Тесс же была его неофициальным заместителем.

— Знаешь, у твоей должности такое название, что волей-неволей можно подумать, что ты сам и есть главный аферист и мошенник, — как-то заметила Тесс, подумав при этом, что ко всему прочему из окон его офиса открывается унылый вид на пустырь Сэйн-Поул.

— Может, оно и так, — согласился дядя, — но меня это совсем не пугает. Главное, чтобы была работа.

Невысокий полный и темноволосый Дональд Уэйнстейн все еще сохранял некоторую моложавую привлекательность. Но, к сожалению, с годами он все больше становился похож на обрюзгшего бюрократа с восторженно сияющими глазами. К своей племяннице он относился по-дружески и охотно предоставил ей возможность поработать в своем учреждении. Тесс сидела за столом напротив него на коричневом пластиковом стуле и записывала все сообщения, которые приходили по факсу и по телефону, сортируя их для дальнейшей работы.

— Весьма впечатляюще, — пробормотала она. — Я так понимаю, что в Департаменте здоровья и умственной гигиены наконец починили протечку крана и теперь их счета за воду хоть немного уменьшились. Департамент трудоустройства и занятости нашел более дешевую забегаловку для своих еженедельных сборищ. А из Департамента защиты окружающей среды навалили столько информации, что на полмесяца хватит.

Тесс включила компьютер, собираясь занести все эти новости в базу данных. Департамент здоровья и умственной гигиены сократил расходы воды в соответствии с требованиями охраны окружающей среды. Затем она немного подумала и добавила: Департамент трудоустройства и занятости заключил более выгодный контракт с одной из фирм общественного питания в целях экономии. Она распечатала две копии, одну положила на стол Дональду, другую убрала в папку. Получала она за свою работу около ста долларов, после всех вычетов ей оставалось пятьдесят, то есть около десяти долларов в неделю. Это была неплохая прибавка к ее бюджету, если учесть, что работать ей приходилось не так уж много.

— Ты обедала?

— Да, тут поблизости на набережной.

— По-моему, этого мало. Можно было бы сходить к Тио.

— Я туда давно уже не хожу. — Это было не совсем правдой. Тесс перестала ходить туда после того, как рассталась с Джонатаном Россом, который так предательски перешел в другую редакцию, когда она потеряла работу.

— Но там можно выпить хорошего вина. И у них отменный десерт, я всегда заказываю несколько видов пирожных или ореховый торт. Что бы там ни болтали, это лучший ресторан в Балтиморе.

— Он еще и самый дорогой. У тебя что, много денег на счету или ты выиграл на пари?

— Хоть один-то раз я за тебя могу заплатить?

— А это разве не афера и мошенничество?

Дональд рассмеялся:

— Если бы я мошенничал, Тесс, то платил бы тебе зарплату в полном объеме. И ты бы получала шестьсот долларов за ту же работу, за какую сейчас получаешь сто. А я бы сколотил себе капиталец, чтобы открыть собственное предприятие.

— Ничего, дядя, меня это вполне устраивает. Я с пользой для себя провожу время. Например, осваиваю жаргон этих бесчисленных департаментов и организаций. Вот я теперь знаю, что вместо «получить деньги» всегда следует употреблять «иметь доход». Или «заключить выгодный контракт с одной из фирм общественного питания» это всего лишь означает, что теперь они будут есть более дешевые пончики.

Она чмокнула его в щеку, и он расплылся от удовольствия, как старая кокетка на званом обеде. От него пахло гелем для укладки волос и мятными конфетами. Дональд, единокровный брат ее матери, был старше Джудит Уэйнстейн, но на двенадцать лет моложе Микки, самого старшего. По приблизительным подсчетам Тесс, Дональду было около шестидесяти.

Она проводила его глазами до двери. Выглядел он очень внушительно, с большим портфелем, всегда деловой и уверенный в себе. Не будь его прежний начальник замешан в мошенничествах с почтовой связью, Дональд, может быть, смог бы пробиться в правительственные круги вместо того, чтобы убивать время в этом нелепом офисном кресле.

— А как пари? Успешно? — спросила Тесс.

— Весь год. Но эта неделя неудачная. Не нравятся мне эти калифорнийские лошадки. Не знаешь, чего от них ожидать.

— Ты не потеряешь деньги на этой игре?

— Я все вложил в рынок, вот эта ставка покрупнее будет. Главное, если захочешь, я тебе подыщу работу на тридцать тысяч долларов в год с хорошей медицинской страховкой.

Тесс обвела глазами пустую комнату, посмотрела в окно и снова уставилась на свой стол. Но все же сдержалась и, послав дяде воздушный поцелуй, ожесточенно застучала по клавиатуре.

Спустя семь часов ее работа в офисе дяди была окончена, и Тесс поспешила занять свой пункт наблюдения неподалеку от «Эдема». Но на сей раз она сидела в своей «тойоте», чтобы не привлечь случайно внимания Авы. Она точно знала, что Ава уже была в гараже, поскольку сама видела, как она вошла туда. Рок позвонил Тесс несколькими минутами раньше и предупредил ее, что Ава отказалась с ним ужинать. «Она сказала, что останется дома вечером», — сообщил он, но ничего не сказал о том, чтобы она продолжала следить за его подругой. В некотором смысле Тесс делала это на свой страх и риск. В конце концов, он платил ей за то, чтобы она избавила его от подозрений.

Через двадцать минут Ава выехала из гаража на своей серебряной «миате». Тесс проехала за ней не больше мили через центр города до Федерал Хилл и остановилась у спортивного магазина. В его здании, где недавно случился пожар, три молодые женщины погибли.

— Зачем врать, что занята на работе, — рассуждала сама с собой Тесс, — если просто хочешь пойти в спортзал?

Тогда там была целая толпа журналистов и репортеров из «Маяка», любыми средствами пытавшихся прорваться через цепь полиции и сфотографировать место происшествия и погибших. Кто-то говорил ей, что жертвами оказались совсем молодые незамужние девушки, у магазина и принадлежавшего ему спортивного зала были крупные неприятности, они едва не лишились лицензии.

Даже когда у Тесс была постоянная работа, она не могла позволить себе посещать дорогой спортзал, но способ, как попасть туда, она знала.

— Я хотела бы поговорить с кем-нибудь по поводу аренды помещения для нашей организации, — сказала она одиноко сидевшей за столом у входа блондинке.

Та прижалась грудью к столу и вздохнула. Из клуба и со стороны залов доносились голоса и шум тренажеров. «Отлично, сейчас она обязательно пригласит кого-нибудь». Так оно и случилось.

Дэйл (она прочла имя на его бейджике) поспешил ей навстречу. Невысокий и накачанный, он носил открытый облегающий костюм, выставлявший напоказ его широкую гладковыбритую грудь. Волосы у него были собраны на затылке в хвостик.

— Я — Дэйл, добро пожаловать в фитнес-клуб, — сказал он ей, крепко пожимая ее руку. — Какая программа вас интересует — платиновая или золотая?

— Скорее циркониевая.

Он в недоумении уставился на нее.

— Это шутка, — пояснила Тесс. — Для наших сотрудников мы выбираем самое лучшее. Но сначала я бы хотела побольше узнать о вас и осмотреть сами залы, а уж после можно будет говорить об аренде.

— Конечно. — Он предложил ей руку, выгнув ее дугой, словно это был автомобильный руль.

— Нет, спасибо, пожалуй, я сама все посмотрю, если вы не возражаете. Мне нужно еще заглянуть в раздевалки. Полагаю, вы мне это разрешите?

Дэйл, немного уязвленный ее отказом, все же любезно улыбнулся:

— Без проблем! Но я обязан занести ваши данные в журнал. Нам нужны только ваше имя и телефон.

Тесс подошла к столу, который он указал ей. Никакого журнала там не было, лежали только чистые листы бумаги, на которых стояли графы «Имя» и «Телефон». Она прекрасно понимала причины любезного обращения со стороны Дэйла: уже три месяца из-за вышеупомянутого инцидента их спортзал не пользовался спросом.

«Тесс Дербервилль» аккуратно записала она на листе бумаги и рядом приписала телефон местной метеослужбы. Придется Томасу Гарди и метеорологам записаться в число членов фитнес-клуба.

Получив возможность свободно ходить по всем помещениям, Тесс направилась прямо в зал, чтобы под предлогом осмотра тренажеров узнать, что там делает Ава. Нельзя сказать, что она испытывала экстатическое восхищение при виде шикарного немецкого оборудования. Безусловно, зал был хорошо оснащен и доступен только тем, кто способен был платить членские взносы в размере двух тысяч долларов в год.

Пушистые белые полотенца, модные покрытия для беговых тренажеров, подвесные мониторы, специальная акустика, смягчающая звук, любые индивидуальные программы с телеведущими или под руководством специального тренера. Для таких любителей спорта, как Тесс, это место являлось настоящим искушением, она так увлеклась разглядыванием тренажеров, что чуть не позабыла об Аве.

Вспомнив об основной цели своего посещения, она направилась в огромный зал аэробики, с зеркальными стенами. Ава была среди занимающихся и упражнялась с таким рвением, словно готовилась к соревнованиям. Без своей обычной сексуально-вызывающей одежды, она не выглядела такой хрупкой, как на улице. В белых шортах и майке она казалась даже более привлекательной. Ноги у нее были длинные и очень красивые, как у танцовщицы, и все мышцы накачаны так, чтобы это не вредило гармоничной красоте женского тела. По-прежнему выделялась только большая для такой тоненькой и стройной фигуры грудь, но это, скорее, придавало ей еще больше очарования. По окончании наиболее интенсивной группы упражнений Ава выбежала из зала, чтобы вытереть вспотевшее лицо полотенцем, а затем вернулась обратно. Было заметно, что она успела не только умыться, но и подкраситься и причесаться. Тесс снова подумала, что она специально носит такой открытый костюм на эти занятия, чтобы всем было видно, какая у нее гладкая и ухоженная кожа.

После окончания класса аэробики Ава отправилась в раздевалку и остановилась около фонтанчика с журчавшей водой. Хотя она и припала губами к струе, Тесс показалось, что она не сделала ни одного глотка, но при этом исподволь следила за всем, что происходило вокруг. Как только Уэспи, светловолосый мужчина с ракеткой в руках, подошел к ней, она моментально выпрямилась и поприветствовала его нежным звонким голоском:

— Какая встреча! Я и не ожидала увидеть здесь тебя.

Чтобы скрыть свое внимание к этой паре, Тесс тут же повернулась к плакату, красовавшемуся на стене раздевалки. На нем была изображена сердечно-сосудистая система человека и даны рекомендации по всем упражнениям, нормализующим ее работу. К сожалению, Тесс могла слышать только обрывки их разговора. Впрочем, в том, что Ава была знакома с этим человеком, не было ничего странного. К мужчинам в возрасте Ава, по наблюдению Тесс, обычно не проявляла интереса.

— … прихожу сюда и за сообщениями, — продолжал мужчина.

Тесс насторожилась, чтобы разобрать, что произнесла в ответ Ава, как раз когда за стеной в зале с грохотом уронили гантели.

— А вы не хотите прямо сейчас назвать нам имена всех, кто вступит в клуб, — раздался у нее за плечом голос Дэйла.

— Имена?

— Ну да, чтобы мы имели их в виду.

— О да, конечно, мне только нужно сходить за своей записной книжкой, она осталась в машине.

Дэйл ответил ей лучезарной улыбкой. Возвращаясь к машине, она с любопытством подумала, ко всем ли своим клиенткам этот тип клеится так навязчиво или только к тем, кто не выше его ростом.

Усевшись в машину, она стала ждать, когда Ава появится в дверях клуба. Судя по всему, она не спешила расстаться со своим знакомым теннисистом. И все же она смотрела него как-то странно, кокетливо и в то же время совершенно равнодушно. Она вспомнила, как Ава коснулась легким движением его плеча, точно так же, как она делала это, воруя белье в магазине — быстро и осторожно.

Вскоре Ава выбежала из клуба и направилась к своей машине. Она почти мгновенно покинула стоянку, и Тесс чуть не потеряла ее в потоке машин на Федерал Хилл. Она догнала ее уже на светофоре и ехала следом почти до самого «Эдема». «Тойота», припаркованная где угодно, обычно не привлекает к себе никакого внимания. К тому же Тесс не сомневалась, что уж что-что, а марку ее машины Ава точно не смогла бы вспомнить.

Вероятно, вернувшись домой, Ава отключила телефон. Иначе чем еще можно было объяснить то, что она не отвечала на звонки. Тесс звонила через каждые десять минут из автоматов, пока шла по улице к итальянскому кафе, где собиралась поужинать. Никаких признаков жизни. Представить себе, что Ава просто не слышала звонков, было невозможно, а если учесть ее вспыльчивый характер, то она бы давно уже не выдержала и схватила бы трубку. Значит, и Рок, если звонил ей, не смог добиться ответа.

Тесс ела свою пиццу и обдумывала все, что ей удалось узнать за день. Ава не так проста, как кажется. Она чем-то занимается и помимо работы. Судя по всему, у нее грудные имплантаты. И она вовсе не слабая, а хорошо натренированная. Все это, конечно, очень любопытно, но пока что ничего не проясняет. Подсчитав время своей работы — с половины восьмого до половины первого и два вечерних часа — Тесс с удовольствием отметила, что получит двести десять долларов. А проработав так неделю, она получит не меньше тысячи. Но, с другой стороны, ей было как-то неловко принимать столь немалые деньги от Рока, которому они доставались большим трудом.

Тесс повезло и удалось очень успешно поработать в первый день. Однако затем ей пришлось познакомиться со всеми трудностями своей новой профессии, и вот тогда она начала понимать, почему частным детективам по найму так хорошо платят. На второй день слежки, в пятницу, перед уикендом, Тесс сидела у здания компании до двух часов дня. Ава появилась, когда приехал Рок, чтобы забрать ее с собой и отвезти на восточное побережье, где они собирались провести выходные. Тесс проследила за тем, как Рок отнес сумки Авы в машину.

Их было две, как она отметила про себя. Рок вдруг повернулся и обхватил Аву за талию, словно боялся, что она упорхнет от него в небо. Тесс чуть не рассмеялась, глядя на его встревоженное выражение лица. Но Ава в эту минуту и правда выскользнула из его объятий с таким видом, словно она чем-то была сильно раздражена. Затем они сели в «хонду», которую Рок всячески берег и на которой ездил очень редко, и машина уехала.

«И зачем эти двое обручились? — в недоумении спросила себя Тесс, проводив взглядом автомобиль. — Ведь у них нет ничего общего». Рок всегда заботился только о своих запасах кофе. «Надо покупать только крупные зерна, понимаешь? Как и рис: чем крупнее, тем лучше», — говорил он когда-то Тесс. Что же связывало его с Авой, не интересовавшейся ни его работой, ни увлечениями? Она даже ни разу не полюбопытствовала, чем он занимается в лаборатории, зачем возится с микроскопами.

Она была красивой, волевой, обеспеченной женщиной, да еще к тому и моложе его. Ему вообще не следовало предлагать ей выйти за него замуж. По сути, ее согласие оказалось просто счастливой случайностью, неожиданным везением.

Тесс провела уикенд в книжном магазине, помогая Китти кое-что изменить в обстановке и навести порядок. Время пролетело незаметно, и пора было снова отправляться к «Эдему». Затем наступила среда, потом четверг, день тянулся за днем, но ничего не происходило. Ава ходила пешком до работы, обедала в кафе, возвращалась назад в офис и потом отправлялась домой. В среду она встретилась с Роком, и они вместе ужинали, так что Тесс решила, что на этот раз она может устроить себе вечером выходной. Позже, разговаривая с ним по телефону, она узнала от него, что Ава по-прежнему была раздражительна и не хотела ни о чем говорить, и даже ушла очень быстро, сославшись на большое количество дел и головную боль. Тесс слышала в его голосе настоящее беспокойство. Ей так и хотелось рассказать ему о воровстве в магазине, но она все-таки удержалась, сочтя, что еще слишком рано раскрывать все карты.

В пятницу утром она, как обычно, сидела на скамейке у здания компании и наблюдала, как полиция периодически отлавливала нищих. Бомжей в Балтиморе хватало. Тесс вспомнился случай, который очень напугал ее в детстве, когда за ней на какой-то трехколесной тележке погнался уличный попрошайка-калека. Кажется, теперь этим несчастным власти объявили войну. В городе решили навести порядок, улицы регулярно патрулировались. Нищие называли своих врагов «красноголовыми» из-за головного убора, который был частью их формы. Очевидно, городское управление питало надежду в кратчайшие сроки вообще избавить город от столь «позорного явления». А возможно, они собирали всех бездомных, чтобы составить из них футбольную команду и назвать ее, например, «Балтиморские бродяги». Нет, лучше «Полые люди» в честь Т.С. Элиота, умершего в Балтиморе, или «Вороны» в честь Эдгара По.

Большинство нищих все же вело себя мирно. В том числе и соседка Тесс по лавочке, которой она каждый день давала доллар. Она никогда не вступала в споры с полицией, а завидев «красноголовых», тут же исчезала.

— Я знаю, что нужно делать, чтобы они меня не арестовали, — как-то сообщила она Тесс. — Я устроюсь на работу в Макдоналдс.

Тесс посмотрела ей вслед и подумала: «Наверное, она считает, что я с ними заодно, тоже безработная…»

В нескольких метрах от нее джентльмен в ярко-голубом костюме подбирал с асфальта свой скудный урожай. Высокий и тощий, он пошатывался, повторяя время от времени: «Я хочу уехать на восточное побережье, но у моего автомобиля сел аккумулятор, поэтому мне нужно четыре доллара на билет на автобус…»

Тесс узнала его. Она и раньше не раз видела его там, это был любимец местной публики. Кое-кто из соперников пытался его вытеснить отсюда, но он всегда упрямо отстаивал свое право на это место. Не слушал он и полицию, которая пыталась прогнать его то уговорами, то силой. Она так была поглощена всей этой возней, что опять чуть не упустила из виду Аву, которая направилась в сторону галереи с сумочкой в руке. Но вместо ее красных, зеленых и серых деловых костюмов, на ней было темно-синее платье и необычного вида накидка с длинными рукавами. Необычной она показалась Тесс именно из-за своей невзрачности, консервативности, совсем не свойственных стилю Авы. Однако в этом одеянии Ава выглядела как всегда сексуально привлекательной. «Наверное, Китти назвала бы это уловкой, благодаря которой женщина хочет казаться неприступной, но при этом не перестает соблазнять», — подумала Тесс.

В галерее Ава начала свой промысел с того, что снова полюбовалась все тем же серебряным ожерельем в ювелирном, примерила кашемировый свитер в бутике Энн Тейлор, довольно улыбнулась, окинув взглядом вещи, которые она не собиралась покупать, но которые вполне были доступны ей по цене. Вероятно, ей доставлял удовольствием сам процесс созерцания и примерки, она с наслаждением прикасалась к тканям и гладкой коже сумок Тесс просто сгорала от нетерпения, желая узнать, что же она задумала украсть на сей раз. Но, пройдя весь магазин, Ава направилась в отдел телефонной связи и, как и в прошлый раз, приобрела телефонную карту.

Тесс уже больше недели шпионила за Авой. Она наизусть знала все ее маршруты и места, которые та посещала, и благодаря своей невзрачной темной одежде всегда оставалась незамеченной. По поводу волос она уже не беспокоилась, но на всякий случай надевала темные очки. По ее наблюдениям, Ава вообще никогда особенно не присматривалась к прохожим на улице.

Однако сегодня она явно куда-то спешила, даже неслась сломя голову. И Тесс, чтобы не потерять ее из виду, вынуждена была следовать за ней на очень близком расстоянии. Она боялась подойти слишком близко: Ава, постоянно оглядывавшаяся на свое отражение в стеклах витрин, могла бы обратить внимание на неотступно следовавшего за ней человека. Пока она бежала за Авой, не глядя на встречных прохожих, она не заметила, как столкнулась нос к носу с невысоким мужчиной, преградившим ей дорогу. В раздражении она чуть было не оттолкнула его, но, глянув ему в лицо, совершенно смешалась: где-то она его уже видела. Но где? В колледже? На фотографии в газете? В каких-то новостях?

При его невысоком росте у него была большая, даже огромная голова и тонкая шея. Голова была такая большая, а шея настолько тонкая, что он напоминал игрушечных собачек, качающих головами, которых обычно возят в машине. Тесс улыбнулась и произнесла:

— Добрый день. — Она надеялась, что он поздоровается в ответ и назовет свое имя. Однако мужчина посмотрел на нее таким взглядом, что ей сразу же стало ясно: он видел ее впервые в жизни.

Они никогда не встречались. Уже пройдя довольно далеко по улице, Тесс вдруг поняла, с кем она только что столкнулась. Это был один из самых известных и скандальных людей в Балтиморе — Майкл Абрамович. В течение пятнадцати лет это лицо мелькало на экране телевизора и на страницах газет. Это он давно уже раздражал многих в городе — с самого начала своей адвокатской карьеры. Успешный защитник убийц и насильников, он умел очень ловко подтасовать факты, чтобы помочь уйти от наказания даже тем, чья вина была очевидна. Абрамовичу нравилось выигрывать дела такого рода. Многие даже полагали, что, хотя он не был человеком слишком уж состоятельным, Абрамович брался за эту работу не столько ради гонораров, сколько ради громкой славы.

Когда он уволился несколько лет назад, он был одним из самых популярных лиц в городе, которым восхищались все пьяные водители, попавшие в аварии и виновные в смерти пешеходов, и все прочие представители преступного мира или те, кто имел случай опуститься до преступления. После своего увольнения он превратился в успешного бизнесмена, который давал интервью, сидя у горящего камина, и заявлял: «Две неправды никогда не приведут к справедливости. Вот почему можно совершить ошибку и быть оправданным».

После того как Абрамович стал преуспевающим бизнесменом, распространились слухи, что он даже стал примерным семьянином и обзавелся далматинцем, с которым выходил на прогулку. Когда же в одной из газетных статей его наконец разоблачили, сообщив, что у него никогда не было ни жены, ни детей, он выступил по телевидению, играя на банджо на фоне хора девочек, распевавших «Заступник праведный…»: «Все звезды небесные / Содрогаются, когда входишь ты, / Заступник праведный. / Тот кто верно служит Тебе, / Кто он? / Святой Михаэль, заступник праведный».

Его обрюзгшее лицо и грубый балтиморский акцент придавали всему этому представлению оттенок комической торжественности. А репутация коммерсанта придала если не респектабельности, то, по крайней мере, сделала его менее одиозным в глазах публики.

Однако в то время как все прочие в большинстве своем способны были только играть на бирже и преуспевать на спекуляциях, Абрамович занялся серьезной деятельностью в «О’Нил, О’Коннор, О’Нейлл», компании, которая славилась в Балтиморе своей стабильностью и была весьма влиятельной. С тех пор Абрамович говорил репортерам исключительно одну и ту же фразу:

— Сейчас я хочу только одного — чтобы меня оставили в покое.

Возможно, он говорил правду. Когда Тесс обратилась к нему на улице, он явно был недоволен и поспешил удалиться. Она же пожала плечами и направилась в вестибюль гостиницы, продолжая высматривать Аву.

Но, к сожалению, все оказалось тщетно. Тесс начинала думать, что единственной причиной ее странностей было какое-то психическое отклонение. Тесс ненадолго задержалась внутри, чтобы выяснить, не проводится ли здесь какая-нибудь конференция, на которой Ава могла бы присутствовать. Авы нигде не было видно.

Тесс позвонила из приемной и попросила соединить ее с номером Авы Хилл, чтобы проверить, не ушла ли она куда-нибудь. Но, как выяснилось, никто не зарегистрировался под этим именем. Она вышла из кабинки и снова совершенно неожиданно столкнулась с Майклом Абрамовичем.

И вновь Тесс с улыбкой в замешательстве остановилась перед ним, словно они были старыми друзьями. Что-то жуткое было в этом столкновении с человеком, которого она привыкла видеть только на экране телевизора. Но на этот раз Абрамович окинул ее долгим внимательным взглядом. Тесс даже испугалась, как бы он не подумал, что она нарочно все время попадается ему на дороге. Однако он ничего не сказал и направился к лифту. Абрамович был до смешного мал ростом, с огромной головой, которая, как ожидала Тесс, непременно оглянется назад еще раз. Эта голова оказалась бы неуместной даже на атлетических плечах Рока и выглядела бы так, словно в голове у него произошла серия маленьких взрывов. Абрамович — босс Авы. Ава вошла в отель, там же оказался и Абрамович. Почему бы не предположить, что они связаны друг с другом, что у них назначена встреча?

— Но он же просто отвратителен… — произнесла Тесс так громко вслух, что молодая женщина с ребенком, сидевшая с ней рядом на диване, посмотрела на нее в изумлении. Ребенок, одетый в кружевное платьице и чепчик, разинув рот, смотрел на нее во все глаза. Скорее, это был мальчик, а не девочка. Тесс сделалось смешно, и она отвернулась, чтобы больше не привлекать к себе внимания. Наконец она успокоилась и пошла обратно к телефонным кабинкам.

Невозможно понять, что все-таки происходит. Ава и Абрамович. Разумеется, самый логичный вывод из всего этого — Ава и Абрамович связаны друг с другом каким-то делом, быть может, они скрывают его ото всех, но зачем для этого отправляться в отель? Они могли вместе договориться встретить здесь какого-нибудь клиента, вполне вероятно, встреча имеет прямое отношение к делу о жертвах «асбеста», и они не хотели афишировать ее в офисе.

Вынув из кармана листок, который неделю назад дал ей Рок, Тесс набрала номер офисного телефона Авы. Трубку подняла женщина, которая говорила с безукоризненным английским произношением. Тесс задумалась на секунду и затем сказала:

— Мисс Хилл, пожалуйста.

— К сожалению, ее сейчас нет. Вы можете оставить для нее сообщение.

Тесс промямлила в трубку что-то невразумительное, а затем спохватилась:

— О! Нет-нет, ничего не надо… Я просто хотела узнать… Вы не могли бы сказать, где она сейчас? Дело в том, что мне с ней нужно срочно поговорить… Я ее старая школьная подруга, мы договорились вместе пообедать, но самое ужасное, я забыла, где мы с ней встречаемся… Может быть, заглянете в ее ежедневник, там наверняка что-нибудь записано…

Секретарша недовольно вздохнула, но затем все же сказала:

— Подождите. — Спустя минуту она вернулась и снова взяла трубку. — Вы уверены, что вы встречаетесь с ней сегодня? У нее сегодня деловые поездки с утра до вечера.

— Ой, возможно, что-то напутала. А на завтра у нее ничего не записано? Нет ли там хоть пары слов, ну вроде «обед с Бекки»…

— Нет, ни слова. Я могу записать ваш телефон. Она вам перезвонит.

— Что? Что-что? Вас совсем плохо слышно, наверное, связь прервалась. — Тесс повесила трубку, поискала мелочь для телефона и затем вновь подняла трубку, чтобы набрать местный номер.

— Администрация.

— День добрый, я из кухни… — Тесс изменила свой голос так, чтобы администратор не смог разобрать, кто звонит. — Скажите мне скорее, какой номер у господина Абрамовича на этой неделе? У нас в книге все очень непонятно записано. А я не могу ждать. Вы же знаете, что будет, если завтрак чуть-чуть остынет… Он всегда грозится судебным разбирательством…

— Он в номере четыреста десять. Поторопитесь, завтрак должен быть доставлен не позже половины одиннадцатого. Нам лучше не конфликтовать с ним.

«У тебя еще слишком мало фактов, — сказала Тесс сама себе. — Ты не имеешь права вот так просто взять и разрушить жизнь своего друга, основываясь только на своих догадках. Он мог остановиться и в одноместном номере». Но тут же услышала:

— Немедленно подавайте завтрак Они уже оба в номере.

В тот вечер Тесс побила все свои беговые рекорды.

Она пробежала через всю Бостон-стрит до Кантона, мимо множества дорогих особняков, через примыкавшую к ним береговую акваторию. Еще никогда она не чувствовала в себе такой заряд бодрости, словно несший ее на своих крыльях сквозь ряды гигантских высотных зданий и убогих малоэтажных домишек, без всякой цели и смысла. С каким-то дьявольским удовольствием она думала при этом, что если случится землетрясение, то в один прекрасный день все эти богачи увидят, что их роскошные апартаменты теперь находятся ничуть не выше, чем дома других людей, на которых они привыкли смотреть сверху вниз.

Тесс разогналась еще больше. Хотя солнце уже клонилось к закату, жара все еще не спадала. Пот так и лил с нее градом. Она надеялась, что, прибавив скорость и целиком сосредоточившись на своем теле, она сможет избавиться ото всех тех отвратительных переживаний, которые терзали ее в последнее время из-за истории Рока и Авы. Почему-то абсолютно все, что она принимала в качестве обычной пищи или в качестве информации, в течение прошедшей недели вызывало у нее теперь чувство гадливости, словно пицца и хот-доги, которые она ела, были такими же мерзкими и так же загрязняли ее жизнь, как и темные дела тех, за кем ей приходилось вести слежку. Ей даже не хотелось вспоминать ни Аву, торопливо засовывающую белье в сумку, ни огромную уродливую голову Абрамовича, покачивающуюся на тонкой шее, как надувной гелиевый шар, ни все эти разговоры в холле отеля «Ренессанс».

Теперь она испытывала к Аве уже не просто неприязнь, а стойкое отвращение. Однако, как ни странно, это ее только радовало. Китти предостерегала ее от предвзятых суждений, но какая предвзятость могла быть в такой ситуации? Пусть даже она с самого начала относилась к Аве без особой симпатии и подозревала, что та изменяет Року. В определенном смысле ей даже доставляло удовольствие следить за Авой, получая все больше подтверждений своим подозрениям. Она постоянно думала о том, на что потратит деньги, которые ей заплатит Рок за работу. Но она никогда не представляла себе, как будет рассказывать ему все то, что ей удалось выяснить.

Тесс было страшно даже представить себе его лицо во время этого разговора.

Разве она сможет сделать это? Нет, ни за какие деньги в мире. Она чувствовала, что не может и не хочет брать у него деньги. Но и скрывать правду от него она уже не имела права. Ведь это было бы самым бесчестным поступком, какой только можно совершить по отношению к другу, обратившемуся к тебе за помощью.

Выход был только один — заставить Аву саму рассказать ему обо всем.

Вернувшись домой и приняв душ, Тесс села звонить Аве. Но через секунду, не дождавшись гудка, положила трубку. Она все еще колебалась, не уверенная в правильности принятого решения. Но затем снова принялась звонить, все еще надеясь, что Авы не окажется дома. Но трубку сняли.

— Я слушаю, — произнесла Ава чистым, девичьим голоском.

— Это Дениз из Нордсторма. Я давно хотела с вами поговорить. Дело в том, что у нас идет распродажа коллекции Донна Каран, и мы информируем об этом всех наших постоянных покупателей. Вас интересует наше предложение? Мы объявляем семидесятипятипроцентную скидку на костюмы…

Ава не дала ей договорить:

— Да, меня это интересует. У вас много вещей четвертого размера?

Начало плана Тесс было реализовано с ошеломляющим успехом, но теперь она решила, что пора выложить Аве всю правду.

— Я не продавщица из Нордсторма. Я частный детектив, который следил за вами. И думаю, вам было бы интересно встретиться со мной и кое о чем побеседовать.

Ава повесила трубку.

Тесс подождала минуту и перезвонила снова, теперь она не сомневалась, что Ава просто не брала трубку, она сидела рядом с автоответчиком и слушала.

— У меня есть полезная информация для вас, мисс Хилл, — сказала Тесс, стараясь, чтобы голос ее звучал совершенно бесстрастно. — Информация, касающаяся вас лично… Всего, чем вы занимались сегодня после полудня. Если вы не встретитесь со мной, то эта информация станет известна моему клиенту.

Тесс подождала еще немного, но Ава не ответила. Автоответчик отключился.

Внезапно Тесс вдруг почувствовала к ней глубокую жалость. Что-то в ее собственных действиях показалось ей слишком жестоким. Она преследовала эту женщину так, как будто она была ее личным врагом… Теперь же она вдруг представила себя на ее месте… Вряд ли кому-то может понравиться такое обращение. Узнать, что за тобой тайно следили, не слишком приятно, а уж если при этом тебе еще и угрожают, то немудрено, что первой реакцией человека будет желание спрятаться и не давать никакого ответа. Вполне возможно, что жизнь Авы, которую она знала лишь поверхностно, была не такой уж легкой и безоблачной, и что-то серьезное вынуждало ее вести себя подобным образом.

Тесс звонила и звонила до тех пор, пока Ава не взяла трубку.

— В воскресенье, — сказала она, — в восемь вечера. Раньше я не могу.

— Отлично. Ждите меня в «Пойнте».

— В «Пойнте»?

— Это бар, очень известный, неподалеку от Фрэнклин-роуд.

— Я найду. Постараюсь узнать вас. Я никогда не видела женщин-ищеек. — И она снова повесила трубку.

«Пусть чувствует себя победительницей. Пока… — сказала себе Тесс. — Следующий раунд — мой». Она села за компьютер и стала писать короткие диалоги. Тесс и Рок. Тесс и Ава.

Это хоть немного помогло ей успокоиться.

На следующее утро Тесс проснулась очень рано. Заняться ей теперь все равно было нечем, и она снова отправилась на побережье, надеясь там встретиться с Роком, но его там не оказалась. Поначалу она принялась грести с удвоенной силой — то ли стремясь наверстать упущенное за последнее время, то ли пытаясь заглушить тревогу, но затем немного успокоилась. «Если он захочет поговорить со мной, — решила она, — он сам ко мне обратится. Может быть, мы еще встретимся». Рок всегда выбирал для себя самый трудный и длинный маршрут, как правило, он плыл в сторону моста, потом разворачивался и возвращался обратно. Тесс, наоборот, любила короткие дистанции, по нескольку раз проплывая их туда и обратно. В то утро на реке были лодки с четырьмя и восьмью гребцами, все одиночки словно сквозь землю провалились.

Погода была великолепная. Солнце ярко светило, поблескивая на поверхности воды. Небо над головой, казалось, особенно высоким чистым и ясным. Настоящее индейское лето, последняя уловка осени, которая пыталась казаться летом, перед тем как обнажится ее истинное лицо — пасмурное, дождливое и безрадостное. Тесс была в таком хорошем настроении, что чувствовала себя способной до обеда пересечь хоть всю Атлантику и доплыть до Англии. Она вволю насладилась греблей.

Переодевшись, она еще немного побыла на станции, надеясь, что Рок все же появится, но так и не дождалась его. Решив, что она не будет завтракать в кафе, сразу направилась к своей тетке. Китти встретила ее весьма радушно, а это означало, что в эту ночь она осталась довольна своим другом-полицейским. Тесс принялась за работу с азартом; ей нравилось разбирать и расставлять новые книги, не говоря уже о газетах и журналах, напоминавших ей о том, что некогда и она сама была неплохим репортером. Она внимательно просматривала все новостные заметки, в том числе и крупных столичных изданий — «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс». Последним она взяла в руки «Маяк». Тесс хорошо помнила, что была половина девятого, когда она, глянув на страницу, увидела там заголовок «Беспрецедентное преступление — убит знаменитый адвокат».

Ширли Темпл. Тесс смотрела прямо перед собой невидящими глазами, пытаясь припомнить свое далекое детство, детское лицо с ямочками на щеках, едва сохранившиеся в памяти смутные черты… Давно же это было. В четырнадцать лет Ширли случайно разбила любимую вазу матери, и ее осколками порезался какой-то соседский ребенок, но никто так и не узнал, что виновата была она. Через два года правда вышла наружу, и Тесс до сих пор было смешно, когда она представляла себе испуганное лицо Ширли, которая никогда не была примерной девочкой, но зато всегда умела избегать наказания…

Тесс снова взяла в руки газету. Но ничего интересного, кроме трех фотографий и кратких биографических сведений о Майкле Абрамовиче, там не было. Ничего нового, ничего того, что Тесс не было бы известно. Даже этот кондовый, навязший в зубах стиль газетных заметок был ей слишком знаком и привычен. Это был стиль Джонатана Росса, ее бывшего коллеги из репортерского созвездия Балтимора. Теперь он весьма успешно сотрудничал с «Маяком». Она еще раз посмотрела на заметку и подумала об охраннике. Все характерные особенности стиля криминальных новостей были налицо: неизвестно откуда почерпнутые сведения, домыслы о способе убийства, стандартные обороты, поражающие воображение обывателя подробности. Но он — единственный, кто действительно что-то может знать…

— И все же я знаю больше, — громко произнесла она.

Разве мог знать Джонатан все, что было известно ей: женщина, которая была замешана в этой истории, встреча в отеле «Ренессанс», подозрения Рока. Только Тесс была способна распутать этот клубок противоречий и загадок. Резко отбросив газету, она окликнула Китти, но голос ее прозвучал так тревожно, что тетка, прибежав немедленно, воззрилась на нее в недоумении:

— Тесс?

На Китти было надето длинное платье, напоминавшее наряды дам эпохи Эдварда, а в волосах красовалась белая атласная лента. На Уимблдонском турнире двадцатых она бы произвела фурор, возможно, и в Балтиморе семидесятых она выглядела бы прилично, но сейчас на нее бы стали оглядываться, чтобы посмеяться, если бы она решилась выйти в таком наряде на улицу.

Тесс протянула ей газету.

— Ты еще не забыла, что я подрабатывала частным детективом? Так вот, я преуспела… Я застукала подружку Рока с ее боссом. А теперь босс мертв, и Рока обвиняют в убийстве.

Китти развернула газету и пробежала глазами статью.

— Ты что, рассказала ему о том, что узнала?

— Нет, я заставила Аву рассказать ему обо всем вчера вечером. Она уверяла меня, что это было сексуальное домогательство. Абрамович заставлял ее спать с ним, угрожая ей увольнением. Она чуть не врезалась в столб на своей машине, поскольку разговаривала за рулем по телефону — с Роком, я полагаю.

Китти еще раз глянула на заметку.

— Тебе нужно уехать, — твердо заявила она. — Купи себе какой-нибудь тур и исчезни, только не говори мне, куда едешь. Ты знаешь, что у меня за отношения с Тадеушем. Так что я предпочту ничего не знать, чтобы не выдать тебя ненароком, если тебя станут разыскивать.

— Напротив, я сама должна с ними поговорить.

— Может быть, — согласилась Китти. — Но лучше не делать этого сейчас, иначе бог знает что может случиться. Все подумают, что ты тоже замешана в этом деле. Возьми столько денег, сколько тебе нужно. Считай, что я даю тебе в долг. Сними номер где-нибудь в неприметном мотеле или поезжай к друзьям и позвони мне оттуда. Когда все уляжется, ты вернешься обратно. Я не думаю, что это затянется надолго.

Тесс поднялась по лестнице в свою комнату и принялась собирать вещи. У родителей ее подруги Уитни был небольшой домик на берегу неподалеку от Оксфорда, они, вероятно, согласятся сдать ей комнату за умеренную плату. С Уитни они были знакомы еще со времен учебы в колледже. Семья Уитни была достаточно обеспеченной, но на их дружеские отношения с Тесс это никак не влияло. Ее подруга теперь работала в «Маяке». Только одна проблема беспокоила Тесс: если бы Уитни узнала, что Тесс была причастна к этому скандальному делу с Абрамовичем, она бы попыталась выудить из нее всю известную ей информацию. Таковы уж законы, по которым жили и общались профессиональные журналисты. Но у Тесс не было ни малейшего желания делиться какими-либо сведениями со своей подругой.

Внезапно, когда Тесс заворачивала в ванной шампунь и зубную щетку, зазвонил телефон. Трубку брать она не стала, но прослушала сообщение на автоответчике. Это был Тинер Грей, друг и адвокат Рока, который часто тренировался вместе с ним, голос у него был громовой и звучал так, что стекла задрожали в окне.

— Тесс, это Тинер, перезвони мне на работу при первой же возможности. Это очень важно, — добавил он после паузы, словно в ответ на ее мысли. — Это касается одного парня, которого мы оба знаем. — Внезапно его голос понизился чуть ли не до шепота: — Он сам просил меня позвонить тебе, Тесс. Он полагает, что ты могла бы ему помочь. Хотя насколько я знаю, ты и так сделала для него все, что могла. — И затем он добавил уже обычным тоном, которым отдавал команды на воде: — Позвони в офис, телефон ты знаешь.

Тесс опустилась на пол, выронив из рук пару полотенец. Рок нуждается в ее помощи, как же теперь она сможет уехать? Но откуда он знал, что она может ему помочь? И почему решил обратиться именно к ней? Ему лучше было бы обратиться к детективу-профессионалу или к хорошему адвокату, ведь не ей же теперь предстоит защищать его во время следствия и выступать в суде.

Охранник Джой Думбартон жил в той части Балтимора, которую не особенно жаловали респектабельные граждане из-за соседства с криминальной зоной. Кривые ряды домов тянулись вдоль улиц до самого Джонс Фолл. Это был своего рода белый балтиморский анклав, окруженный со всех сторон черными районами.

Джой вышел навстречу Тесс. Дом у него был небольшой и довольно обшарпанный. На окнах висели потертые красные занавески, а у двери стоял велосипед. Но хозяин, казалось, даже обрадовался гостье. Проводив ее в комнату, он предложил ей пиво и устроил целую экскурсию по своему жилищу. Тесс пришлось побывать во всех помещениях — от первого до третьего этажа.

— Дело в том, что дом старый, — пояснял он ей, поднимаясь по лестнице, — мы планировали многое тут переделать.

Надо полагать, что дальше планов дело так и не пошло. Стены на первом этаже все облупились и потрескались, штукатурка свисала с потолка клочьями, а пол почернел от нестирающегося слоя грязи. В ванной и на кухне не было дверей, а проемы были закрыты занавесками.

В спальне Джой уселся на матрас, слишком широкий, свисавший по обе стороны узкой кровати. Комната напоминала склад старой мебели: кресла, диваны, столы, беспорядочно расставленные повсюду, заполонили все свободное пространство. Постояв немного, Тесс осторожно опустилась на край стула, который был завален бельем.

— Присаживайтесь, — любезно предложил ей Джой, похлопав по пыльному матрасу. Тесс покосилась на кровать и покачала головой. Хозяин был бледным, худым мужчиной с желтыми волосами и серыми глазами. Она невольно сравнивала его внешность с красотой стареющего Тинера, который сохранил свою привлекательность, несмотря на свою хромоту и преклонный возраст. Тесс расправила складки на юбке своего нового костюма и решила поскорей перейти к делу.

— Я уже рассказала вам вчера по телефону, — начала она, — почему мне было необходимо с вами встретиться. Мне нужно задать вам несколько вопросов, касающихся убийства Майкла Абрамовича. Я веду журналистское расследование и хотела бы кое-что уточнить у вас.

— Знаете, я слышал, что это какое-то особенное убийство, — сказал Джой. — Его даже называют как-то специально… Убийство при отягчающих обстоятельствах, что ли… Я уже встречал это где-то в газетах.

Ну надо же, до чего образованный ей попался охранник! Он еще поучает ее, какие термины ей следует использовать!..

— Вы интересовались криминалистикой? — спросила она его.

— Нет, но совсем недавно я смотрел фильм, и там был очень похожий случай. Знаете, я даже убедился, что на самом деле, когда приезжает полиция, все бывает точно так, как показывают в кино. Место преступления снимают на камеру.

— Правда? — Тесс никогда не приходилось видеть, как работает полиция. Она посмотрела на свои туфли, стараясь при этом сохранить серьезное выражение лица. — Так вы присутствовали при осмотре места преступления, не правда ли? И какие вопросы вам задавали? Не требовали от вас назвать кого-нибудь, кого вы подозревали?

— Да! Это было, — согласился Джой, с какой-то детской непосредственностью. Ему, вероятно, льстила сама мысль о том, что в этом деле ему была отведена такая важная роль, подумала Тесс. — И я мог бы его назвать, — он гордо поднял голову и посмотрел на Тесс, словно она сама сидела перед ним с камерой в руке. — Я мог бы назвать его имя, и я никогда не забуду эту ночь. Я слушал передачу с футбольного матча, когда в десять часов — я это точно запомнил, потому что всегда отмечаю время, — появился белый мужчина лет тридцати, среднего роста, он выглядел очень обеспокоенным и каким-то помятым…

— Помятым?

— Ну да, вроде как расстроенным чем-то. Как мне потом сказали, его звали Дэррил Пакстон, он был другом Авы Хилл. Ее я тоже знал, она часто оставалась допоздна, когда работала в здании, где я служу. Она очень красивая. Я его пропустил к ней. Он так и сказал мне, что идет к мисс Хилл. А в четверть одиннадцатого он вышел. Я заметил это, потому что должен записывать, кто когда выходит. Я даже хотел спросить его, что случилось, так странно он выглядел, но потом подумал, что, наверное, он поссорился со своей подругой. Вот как это было.

— Отлично, — отозвалась Тесс, любезно улыбнувшись. — Я бы хотела уточнить еще кое-что.

— С удовольствием.

— Вы говорите, что отмечали время. У вас были наручные часы? Или часы висели на стене?

— У меня четыре пары наручных часов, и все показывают свое время: на востоке, на западе, в центре и на юге.

— На востоке, то есть на Японских островах?

— Нет, мисс, таких у меня нет, зачем мне знать, который час в Токио? Только здешнее.

Тесс удивленно подняла брови.

— Так вы же сказали, что на ваших часах было десять, когда появился Дэррил Пакстон. А когда он выходил, не могли ли вы что-нибудь перепутать? Может быть, вы посмотрели не на те часы?

— О-о-ох, нет, я очень внимателен. Я серьезно отношусь к своей работе, не то что те парни, которые идут в охрану только потому, что не смогли найти другую работу. Я горжусь своей работой. — Тесс понимающе кивнула. — Это ведь серьезная компания, самая крупная в городе. И работать там — большая честь. Мы никому спуску не даем.

Тесс была крайне удивлена патриотизмом Джоя, но виду не подала.

— Итак, вы уверены, что правильно заметили время. А что было после того, как мистер Пакстон покинул здание? Кто-то еще приходил?

— Я больше никого не записывал.

— Значит, никто не приходил?

— Я никого не записывал, — повторил он, и Тесс почувствовала, что ее вопрос поставил его в тупик. Она пристально следила за его лицом, пытаясь понять, о чем он думает в эту минуту.

— Может быть, заходил кто-то из сотрудников? Кто-нибудь мог проскочить мимо вас незамеченным?

— Нет, у сотрудников есть ключи от черного хода, они сразу идут к лифту. Я никогда их не вижу. Но больше там никого…

— Записано не было. Это я уже поняла. Хорошо, Джой. Я уверена, что все было так, как вы говорите. Но мне необходимо точно узнать, не мог ли все же кто-нибудь пройти мимо вас, когда вы слушали матч, это очень важно. Это как раз и мог быть тот, кто убил Майкла Абрамовича.

Джой в отчаянии схватился руками за голову:

— Я хорошо делаю свою работу.

— Я ничуть в этом не сомневаюсь, но ведь могло случиться что-то, чего вы не заметили не по своей вине, — успокоила она его, — например, вы могли что-то искать в столе, или… кто-то мог находиться на улице, вы этого не помните?

— Я же говорю. Никого. Все, кто проходил, были записаны.

Тесс протянула ему одну из визиток, которые специально для нее заказал Тинер, где были указаны ее имя, номер мобильного телефона и телефон книжного магазина. Выглядела она очень презентабельно и солидно, что помогало Тесс чувствовать себя более уверенно.

— А какой из них домашний? — с любопытством спросил Джой. Тесс даже похолодела от ужаса, еще не хватало, чтобы ее стал донимать звонками какой-то охранник.

— Они оба рабочие. Звоните, если что-нибудь вспомните. — Она встала и вышла из комнаты, так и оставив хозяина сидеть на постели, со свисавшим до пола матрасом. Может быть, он все-таки припомнит какую-нибудь интересную деталь, ведь не совсем же он безнадежен.

Дом Джоя находился на расстоянии восьми миль от дома уборщика Фрэнка Майлза, который и обнаружил тело Абрамовича. Но район этот был еще более неблагополучным, чем первый: одной стороной он граничил с белой частью Балтимора, по другую сторону жили в основном чернокожие. Однако Тесс чувствовала себя там довольно комфортно. Она выросла поблизости от этих мест, и знала Эдмондсон-авеню наизусть. Никакого страха эти улицы ей не внушали.

Дом Майлза, свежевыкрашенный, с аккуратным железным навесом, выглядел куда более привлекательно, чем сарай Джоя. Перед входом была небольшая зеленая лужайка с белыми и розовыми цветами, приятно радовавшими глаз в середине сентября. Посреди лужайки на пьедестале стоял небольшой хрустальный шар, напомнивший Тесс детскую сказку «Волшебник страны Оз».

Как только она позвонила, дверь тут же распахнулась, словно хозяин ожидал ее приезда с нетерпением. Она шагнула в прихожую, и массивная деревянная дверь захлопнулась у нее за спиной.

— Дверь у нас не совсем удачная, — сказал ей Майлз, — слишком тяжелая. Хотите грибной жульен или стаканчик лимонада?

Осмотревшись вокруг, она поняла, что на этот раз попала в совсем иной мир, нежели тот, в котором обитал Джой, и что здесь можно не бояться испачкаться или зацепиться рукавом за какой-нибудь торчащий гвоздь. У этого дома явно был заботливый хозяин. Однако пыль кое-где тоже лежала слоями, например экран старого телевизора при неярком дневном свете казался бархатным. На стенах висело много фотографий в рамках. На одной из них был изображен сам мистер Майлз и женщина в свадебном наряде. «Он вдовец, — предположила Тесс, — очень набожный и замкнутый».

— Я люблю готовить, — признался он Тесс, поставив на стол поднос с бокалами лимонада и газировки. Тесс с детства обожала лимонад и теперь поняла, что давно уже мучилась от жажды. Не менее соблазнительно смотрелись и маленькие пирожные на тарелке.

— У меня редко бывают гости, — продолжал Майлз, — так что мне всегда приятно угостить кого-нибудь.

— А как же эти фотографии? Разве у вас нет внуков, которые приходят навестить вас?

— Нет, внуков у меня нет, — он глубоко вздохнул, — и детей нет. А это фотографии детей из школы, где я работал. Есть у меня племянница, но она, к сожалению, не совсем здорова. Но она любит приходить ко мне в гости.

— Наверное, это немного грустно, — заметила Тесс, не зная, как еще иначе выразить ему свое сочувствие и как приступить к своим расспросам, чтобы это не показалось слишком бестактным. Размышляя над этой непростой задачей, она потихоньку выпила лимонад и съела пару пирожных.

— Но вы, наверное, интересуетесь подробностями того вечера, — сказал он, как будто прочитав ее мысли, — я имею в виду убийство Абрамовича.

— Да, я знаю, что вы разговаривали с полицией, но я хотела бы тоже задать вам пару вопросов. Полицию ведь вызвали без двадцати пяти одиннадцать. Это сделал охранник. Вы сообщили ему, что нашли тело?

— Да, примерно так все и было. Я задержался рядом с убитым всего на полминуты, подошел пощупать пульс и тогда понял, что он мертв.

— А вы всегда убирали кабинет мистера Абрамовича? Вы его хорошо знали?

— Да, всегда, но он иногда оставался до позднего вечера, смотрел телевизор или работал и очень не любил, когда его беспокоили в это время. Он даже просил меня оставить мусор до следующего дня.

— А почему же вы пришли туда в тот вечер?

— Дверь была открыта, и я увидел на полу его ноги. Мне показалось, что с ним что-то случилось.

— А сколько времени тогда было?

— Я не смотрел на часы. — Он мельком глянул на руку Тесс. — Вы сказали, что охранник позвонил в полицию около десяти вечера. Я думаю, что я нашел тело за десять минут до этого. Я оставался в его кабинете, пока они не приехали.

— Они приехали без четверти одиннадцать. Так мне сообщили в полиции.

Майлз пожал плечами:

— Наверное, так оно и было. Честно говоря, не очень-то это было приятно сторожить труп.

— А сколько в общей сложности вы пробыли на восемнадцатом этаже? Вы никого не видели там?

— Я начинаю убираться с верхних этажей, а затем спускаюсь вниз. Когда я обнаружил тело, я пошел вниз, возможно, что я пришел назад минут в двадцать одиннадцатого. Но точно не помню. И больше там никого не было, да и кто там мог оказаться.

«Проклятие, никаких зацепок, — подумала Тесс, — нельзя же предположить, что кто-то влез в окно на восемнадцатом этаже, чтобы убить Абрамовича, когда Рок ушел. Если Майлз ничего не путал, выходит, что убийце понадобилось всего десять минут, чтобы войти, совершить преступление и выйти».

— Почему вы так уверены, что там никого не было? — спросила Тесс. — Откуда вы знаете, когда вы вернулись, если вы не носите часы, как вы говорите?

— Там никого не было, — повторил Майлз и улыбнулся.

Тесс немного смутила эта улыбка, но лишь на секунду, в следующее мгновение она поняла, почему этот человек с таким равнодушием рассказывает о том, чему он стал невольным свидетелем. Каждый день в городе кого-то убивали, кто-то становился жертвой наркодилеров, кто-то погибал от рук грабителей, преступления уже не удивляли и не внушали ужаса, они были чем-то вроде обыденных каждодневных событий, которые большинство людей просто перестало замечать. И уж тем более никого не удивляло, что не так уж много преступников удавалось поймать.

— Знаете, что было забавно во всем этом, — вдруг обратился к ней Майлз, — первой мой мыслью, когда я догадался, что случилось, была мысль о том, что мне теперь трудно будет отчистить ковер от крови. Это звучит просто чудовищно, но в ту минуту это действительно волновало меня больше всего. Вы, вероятно, считаете меня дурным человеком?

Похоже, его и правда беспокоило, что подумает о нем Тесс. Но она в эту минуту размышляла над тем, что и репортеры мало чем отличаются от уборщиков в своем отношении к чужой трагедии. Так, например, после пожара в спортклубе мало кого из них интересовало хоть что-то, кроме удачных фотографий с места происшествия. Ей и самой несколько раз приходилось делать работу, во время которой она была слепа и глуха абсолютно ко всему, что не касалось выполнения порученного ей задания. Иногда ей приходилось писать статьи-некрологи, и тогда она заботилась лишь о том, чтобы грамотно и занимательно преподнести всю информацию. Но рассказывать об этом Майлзу она бы не стала.

— И вы пощупали и обнаружили, что он мертв? На шее или на запястье?

— На запястье. Его шея была… не совсем подходящей. Я попытался растормошить его, но все было бесполезно. Мне кажется, этот парень его сильно ненавидел, потому что досталось ему от него здорово.

Тесс не могла сдержаться, чтобы не возразить на этот скоропалительный вывод:

— Мы не уверены, что его убил тот, кого в этом обвиняют. Конечно, у него была причина ненавидеть, но я не верю, что Рок, то есть мистер Пакстон, мог убить Абрамовича.

Майлз улыбнулся:

— Это правильно, мисс Монаган, виновность человека нужно еще доказать, но все-таки я ему не завидую. В новостях я слышал, что этот человек не мог простить Абрамовичу, что он домогался его подруги. Тогда нет ничего удивительного в том, что он был в ярости. И если это правда, то Абрамович поступил весьма дурно.

Прекрасно. Телевидение уже раструбило о том, что Ава была жертвой сексуального домогательства. Полиции надлежало бы блюсти тайну следствия или, по крайней мере, не давать никакой лишней информации до тех пор, пока вина подозреваемого не будет доказана. Тесс отлично знала, как сильно обычно преувеличивают все факты в прессе. Она не удивится, если вскоре в газетах появятся статьи, где будет рассказываться, что Ава ест на завтрак или какие книжки нравились ей в детстве.

Пирожные были съедены, лимонад выпит, да и сам мистер Майлз, похоже, уже с удовольствием был готов завершить беседу. Тесс простилась с ним и поехала домой, погруженная в свои размышления о том, как порой умны бывают люди, которых обычно считают недалекими. Кроме того, ее радовало, что она уже заработала двести долларов.

Поднявшись к себе на второй этаж, Тесс решила еще раз проанализировать все, что она узнала за день, и записала все основные события. Затем пошла в душ и с наслаждением встала под струю горячей воды. Она была не одна, впервые за несколько месяцев с нею был тот, кому она когда-то дала ключ от своей комнаты. Он не появлялся слишком долго, и его звали Джонатан Росс.

Некогда Джонатан Росс казался Тесс неотразимо привлекательным, но слишком уж экстравагантным. Впрочем, вскоре после знакомства с ним, она начала пристально следить за всеми его публикациями и очень быстро досконально изучила все его статьи и освоилась с его журналистским стилем. Среди журналистов было немало молодых людей со странными вкусами и пристрастиями. Некоторые из них строили из себя крутых детективов, носили кожаные куртки, длинные волосы и по бриллиантовой серьге в ухе. Другие обильно сдабривали свои статьи сленгом и показывали, что принадлежат к неформальным молодежным объединениям. Третьи старались сойти за респектабельных и преуспевающих представителей прессы, они ходили в деловых костюмах с галстуками. Одни казались героями, другие — шутами. В Джонатане Россе всего вышеперечисленного было намешано понемногу, возможно, поэтому он и был так популярен и нравился почти всем. Тесс познакомилась с ним, когда пришла на работу в «Звезду».

Они проработали вместе около четырех лет, и все это время им всегда было что обсудить друг с другом. Их споры на профессиональные темы часто затягивались далеко за полночь, но для Тесс их общение всегда было интересным и увлекательным. Затем дружба их незаметно переросла в более близкие отношения, между ними завязался роман, на всем протяжении которого Тесс беспрестанно терзала ревность. Не ревновать она не могла, при появлении на горизонте любой новой женщины она вставала щитом между нею и Россом, но при этом все время пыталась сделать вид, что ей нет до этого никакого дела. А между тем другие подруги у него были — и их было немало. Но всякий раз она успокаивала себя одной и той же фразой: «Все равно я для него на первом месте».

Лежа на ее постели, Джонатан, как обычно, спросил ее:

— Это тело все еще принадлежит мне?

Тесс ответила на это точно так же, как всегда отвечала ему:

— Помоги мне раздеться и сам убедишься.

«Это тело». Ее тело — у нее всегда была какая-то болезненная стыдливость, вероятно, ставшая следствием слишком строгого воспитания. Ее мать, как только Тесс исполнилось пятнадцать, начала очень уж непреклонно блюсти ее нравственную и физическую чистоту. А юной девушке хотелось совсем иного, ей хотелось походить на своих подруг и тоже завести любовника, так что со временем вся ее нерастраченная потребность в любви сосредоточилась целиком на одном объекте, на том, кого она сама выбрала и к кому была очень привязана.

— Чем сейчас занимаешься? — спросила Тесс, после того как взяла пиво из холодильника и нырнула в постель. — Я уже давно не видела твоего имени в газетах.

Надо заметить, что подпись Джонатана она всегда искала очень внимательно и знала, что вряд ли могла бы пропустить хоть одну его работу.

Джонатан не спешил заговорить с ней о своей недавней заметке об убийстве Абрамовича. Притворно или искренне, но он, как правило, с пренебрежением относился ко всем своим статьям за исключением тех, которые сам считал безупречными. О прочих заказах он рассказывать не любил.

— Я работал над серией статьей о приговоренных к смерти. Знаешь, это связано с тем, что периодически поднимается вопрос об отмене высшей меры наказания. Я встречался с некоторыми из этих парней. И я узнал от них самих, что самое страшное — вовсе не сам приговор, а тягостное ожидание, когда он будет вынесен и приведен в исполнение.

— Некоторым из них удается получить положительный ответ на прошение о помиловании.

— Это не меняет сути дела, — возразил Джонатан, — ведь я писал о том, что всякий закон имеет свою обратную сторону…

— Темную сторону? И ты уже закончил эту работу? Твоя история наверняка уже готова. — Тесс отхлебнула пиво прямо из горлышка. — Помнится мне, в былые времена неоднократно велась эта полемика на страницах балтиморских изданий, о которых теперь уже никто и не вспоминает. — Она имела в виду газеты, которые были закрыты. Тесс иронично посмотрела на своего друга. — Заменить или нет смертную казнь на пожизненное заключение, и к чему это может привести… Тогда их ожидание смерти станет еще более тягостным — и даже бесконечным. Ты не высказывал еще такую мысль?

— Дрянь, — отозвался Джонатан, но видно было, что говорит он несерьезно, так как давно привык к тому, что Тесс насмехается над его статьями, — хотя ты натолкнула меня на мысль, как иначе следует освещать этот вопрос…

В эту минуту зазвонил мобильный телефон.

— Нет-нет, — ответил Джонатан, — я очень занят. Да, работаю над материалом прямо сейчас. — Он с улыбкой подмигнул Тесс и нажал на кнопку.

Тесс почувствовала себя особенно счастливой в это мгновение: какая бы незначительная жертва это ни была, но она была ради нее.

Уже в конце ночи, перебирая пальцами длинные волосы Тесс, Росс вдруг задумчиво спросил ее:

— А ты случайно не знакома с этим парнем, Дэррилом Пакстоном? По-моему, ты вместе с ним занималась греблей?

Тесс встряхнула волосами и отодвинулась от него на край постели, стараясь получше разглядеть его лицо:

— Ты все еще интересуешься этим делом?

— Нет, это так, простое любопытство…

Голос его прозвучал необычно холодно. На мгновение Тесс вдруг испугалась, уж не пришел ли он к ней в эту ночь только ради того, чтобы что-то узнать о деле Абрамовича. Будучи весьма скрытным и далёко не бескорыстным человеком, Росс способен был манипулировать чужими чувствами, но, по большей части, никто не обижался на него за это, поскольку даже в этом он был необыкновенно очарователен.

— Что-то не похоже на любительский интерес, если судить по твоей статье, — так же холодно и бесстрастно отозвалась она. — Прости, но у меня нет для тебя ничего стоящего.

— Но тебе что-то известно, — настаивал он, — может быть, ты знаешь, какие у него могли быть мотивы? Все знают, что там была замешана какая-то женщина. Но ни у кого нет никаких подробностей. Может, Абрамович домогался ее, преследовал?

— Джонатан, я не могу тебе помочь.

— А ее имя ты знаешь?

— Нет.

— А какие-нибудь детали? Что-то важное, из жизни Пакстона, например. Какой у него характер, не был ли он психически невменяем? Может быть, он мстил за какое-то оскорбление? Как он был вообще связан с жертвой? Я так ничего и не смог найти.

Тесс сидела на постели, молча качая головой и не произнося ни слова.

— Можно было бы опросить его сотрудников по работе или парней с лодочной станции. Ведь это все можно было бы повернуть в его пользу. — Он посмотрел на Тесс с надеждой, но она не попалась на эту приманку, продолжая хранить молчание. — Кстати, я звонил сегодня Джою Думбартону, чтобы увидеться с ним и кое-что узнать. Он хороший парень, даже дал мне посмотреть листок с фамилиями из журнала на проходной, но он уже, оказывается, с кем-то говорил сегодня… Между прочим, он тебя упоминал, дорогая…

— Считай, что я с ним встречалась, потому что хотела познакомиться с каким-нибудь стоящим парнем.

— Значит, твои приятели из гребной команды тебе не нравятся.

Тесс пожала плечами. Даже Джонатан не смог бы заставить ее разговориться.

Он встал с постели, натягивая на себя одежду:

— Мне нужно зайти в одно место. Жаль оставлять тебя, это тело, которое все еще принадлежит мне… Ты не обижаешься?

— Джонатан, если ты пришел ко мне ради одной ночи, не надейся, что я буду страдать и смотреть тебе вслед, превратившись в соляной столб.

— Ну, ты совсем не похожа на жену Лота. А уж тем более грех — сравнивать меня с Содомом. Тебе как католичке следует получше изучить Ветхий Завет.

— Я не католичка. И никак не отношусь к религии. У меня даже нет атеистических убеждений.

— А стоит иногда над этим подумать. — Он поцеловал ее в щеку. — Это бывает полезно. Увидимся.

— Если придется. Но тебе лучше ночевать не здесь. Кто-нибудь всегда рад поделиться с тобой частью постели.

Она почти ничего не знала о его любовницах, даже имен их никогда не слышала. Только однажды он упоминал о какой-то девушке из пригорода Вашингтона, студентке университета, наверное, из состоятельной семьи. А может быть, он просто выдумал ее, чтобы скрывать под ее вымышленным образом множество беспорядочных связей. У него был один недостаток, о котором Тесс знала всегда, — ради ценной информации он способен был переспать с кем угодно.

Уитни — бывшая школьная подруга и неутомимая соперница Тесс в сфере профессиональных интересов — позвонила в девять часов утра, когда Тесс наконец решила сесть, как следует обдумать и записать всю собранную за последнее время информацию. Тесс даже обрадовалась, что ее работе помешали — писать сухой отчет для Тинера о своей встрече с Думбартоном и Майлзом было куда сложнее для нее, чем в недалеком прошлом сочинить газетную статью, полную захватывающих подробностей. Она даже не могла решить, что стоит упоминать, а что просто не имеет значения. Привычная установка журналиста на занимательность и эффектность не позволяла ей трезво отсортировать все необходимые сведения. Так что телефонный звонок пришелся в тот момент очень кстати.

— У тебя возобновился роман с Джонатаном? — раздался в трубке голос Уитни.

Тесс вздохнула:

— Сегодня утром, придя на работу, он, вероятно, нашел в ящике мое сообщение: «Тесс Монаган согласна спать с тобой, но не жди, что она будет поставлять тебе информацию для полос „Маяка“».

— Я уже застала его в крайнем возбуждении на его рабочем месте, он громко спорил с редактором и сетовал на то, что «из нее» нельзя было «вытянуть ни слова».

— Это правда. Из меня ничего нельзя вытянуть. Я рада, что он это понял.

— Не хочешь пообедать со мной вместе в «Тейт». Я, в отличие от него, не стану из тебя ничего вытягивать. Более того, если ты вдруг сама захочешь проболтаться, обещаю, что не стану этим пользоваться. По этому делу уже и так успели настрочить целые научно-фантастические романы.

— Ну хорошо, давай встретимся после полудня. Идет?

— В четверть первого. Если опоздаю, закажи для меня салат и пирожное. Только, пожалуйста, не сандвич. Можешь заказать жареное мясо, но только без картошки. — Будь на месте Уитни другой человек, Тесс сочла бы такой тон наглостью, но от старой подруги она готова была это стерпеть.

Ей вспомнилось, как они познакомились с Уитни много лет назад. «Уитни Тальбат», — сказала зеленоглазая блондинка с ослепительной улыбкой, пожимая протянутую ей руку. Тесс ответила, подумав при этом: «Или мы станем с ней подругами, или я буду ненавидеть ее. Что угодно, но я никогда не смогу быть к ней совершенно безразличной». И все же они решили подружиться. Тесс никогда не сожалела о том, что приобрела столь неоднозначную дружескую связь.

С тех пор как они узнали друг друга, они стали настоящими соперницами или, скорее, профессиональными конкурентами. Уитни была хорошо обеспеченной, красивой и утонченной девушкой. Тесс — импульсивной, склонной к риску. В школе они постоянно боролись друг с другом за честь стать обладательницей приза Софии Керр за лучшую письменную работу по литературе. Однако победительницей, в конце концов, оказалась Уитни.

Ожидая ее в кафе в тот день, Тесс спрашивала себя, а правильно ли она поступила, причислив Уитни к стану своих друзей, может, все-таки стоило ее возненавидеть?

— Если уж мне выпала обязанность платить за обед, мы могли бы пойти в какое-нибудь приличное место, — заметила Тесс, когда Уитни подошла к столику, — у представителей среднего класса вкусы не отличаются оригинальностью.

— Здесь прекрасно кормят. Салаты тут превосходные, с моим любимым соусом «Тысяча островов». Спагетти с сыром. Хочешь, можем сесть за столом на улице, а уж если тебе тут так противно, я готова проводить тебя в «Тоскани-гриль», он в двух шагах отсюда. — Уитни гордо кивнула в сторону супермодного балтиморского ресторана. — Черно-белая кухня и смешанный контингент посетителей, весьма оригинальные блюда. Много ореховых соусов…

— Я слышала, что это модно, — отозвалась Тесс скептически, — раньше к таким сочетаниям ты относилась без симпатии.

— Ну да, но, поработав в «Маяке», я немного изменилась. — Она вздохнула и поднесла к губам стакан чая со льдом, закатив глаза так, как будто ей предстояло вкусить божественный нектар. Тесс заметила, что все пожилые дамы в зале за столиками с любопытством разглядывают ее белокурую подругу в дорогом костюме. Снобизм Уитни никогда не раздражал Тесс, возможно, она просто давно перестала принимать его всерьез. Ее даже веселило, что Уитни всегда заказывала лучшее виски или мартини, куда бы они ни пришли обедать. Держалась она обычно с подчеркнутым достоинством и никогда не нарушала порядка обращения со столовым прибором, словно ей изо дня в день доводилось присутствовать на обедах в президентском дворце.

— Ну, выкладывай, как твои дела, что новенького. Ты занялась частным расследованием? Это нелегально? Представляю, какие скандальные подробности тебе известны, только и слышу разговоры об этом убийстве. Ну, расскажи же…

Это была обычная манера Уитни в дружески непринужденной беседе под видом шутки склонять оппонента к излишней откровенности. Некоторые попадались в ее сети, сами того не замечая, и, не выдержав этой лобовой атаки, начинали делиться с ней тем, что еще несколько минут назад клялись держать в тайне.

— Ты интересуешься моей жизнью как друг или как сотрудник «Маяка»? — с улыбкой ответила ей Тесс. — Впрочем, как бы то ни было, я ничего не могу рассказывать. Я работаю для адвоката и должна соблюдать конфиденциальность.

— Хорошо, что ты говоришь это прямо. А как насчет того, что ты нарушала закон о неприкосновенности частной жизни и шпионила за подружкой этого твоего приятеля Рока?

По всей видимости, хоть и в искаженном виде, но до Уитни все же дошла информация о том, какую роль играла Тесс в этой истории. А это значит, что Джонатан не только спорил с редактором, но и щедро делился впечатлениями с Уитни.

— Знаешь, два раза за такой короткий срок уже, по-моему, достаточно. Недавно я выставила Джонатана, а через несколько часов появляешься ты. У вас нет другого способа выяснить то, что вас интересует?

— Ну, не преувеличивай и не сравнивай меня с Джонатаном. Я не использую его методы. Все же скажи, много ты ему наболтала прошлой ночью?

Судя по всему, эта тема очень остро интересовала Уитни, так или иначе она пыталась заставить Тесс сказать хоть слово. Но не могла же она тоже заниматься убийством Абрамовича.

— Перестань пытаться доить меня, — ответила Тесс, — я уже сказала, что ничего не собираюсь объяснять.

— Тесс, — Уитни проявляла редкостное упрямство, — я вовсе не ради этого пришла сюда. Я просто хотела с тобой пообедать. Думала, мы с тобой посидим по-дружески… И что ты на меня злишься?

Она положила на стол толстую папку и расстегнула замок. Там оказались фотографии тела Абрамовича, распечатки черновых вариантов статей, резюме, какие-то пачки листов с биографическими сведениями. Некогда и сама Тесс носила с собой такой же ворох бумаг.

— Я просмотрела все, что смогла найти в библиотеках, — сказала Уитни. — Ничего не смогла вытащить. Только несколько отзывов о его защитах в суде, когда он еще не заделался бизнесменом.

Тесс с интересом посмотрела на фотографию Абрамовича в смокинге: его большая голова на тонкой шее возвышалась над плечами, казавшимися еще более узкими из-за черного цвета одежды, рядом с ним стояла какая-то тощая дама в безобразном дорогом костюме.

— Н-да, любопытно, но только зачем мне все это? Мои задачи в соответствии с поручением Тинера значительно проще в данном случае.

— Есть! — удовлетворенно воскликнула Уитни и рассмеялась, глядя на свою подругу. Тесс посмотрела на дам за соседними столиками, продолжавших теперь уже с меланхоличным сожалением разглядывать Уитни. Вероятно, все они задавали себе один и тот же вопрос: «Отчего и наши внучки не выглядят столь элегантно?»

— О’кей, — продолжала Уитни, — я тебе признаюсь. Джонатан рассказал мне, что ты работаешь на Тинера. И ты уже повидалась с охранником и уборщиком из компании. Ты ищешь того, кто действительно имел зуб на Абрамовича. А уж такой человек точно существовал, ведь Абрамович был еще та скотина. Он отбил у суда столько мерзавцев, что я не удивилась бы, если бы кто-то решил его прикончить. Ведь это он вел дело компании по поводу истории с асбестом. Дерьмовое дело, надо сказать. Уже за одно это у многих чесались руки придушить его.

— Да, но Тинер сказал…

— Тинер сказал. Не понимаю, что это с тобой случилось, что ты стала кому-то позволять указывать, что тебе делать… Ты никогда раньше не была девочкой на побегушках, Тесс.

Удар пришелся как раз в цель.

— Я стала, как ты изволила выразиться, девочкой на побегушках, только потому, что я не хочу, чтобы моего друга засудили в ближайшее время за убийство, которого он не совершал. Ты не знаешь многого из этой истории. По просьбе Рока я следила за его невестой и выяснила, что она спит со своим боссом. Я хотела заставить ее во всем признаться, но никак не ожидала, что вместо того, чтобы порвать с ней, Рок поедет бить морду ее любовнику.

— Ты уверена, что он это вообще делал?

— Он сам мне сказал. Но он не убивал Абрамовича. И тут я ему верю. Конечно, он сильно разозлился… — Тесс запнулась, не закончив фразу.

— Я видела его на гребных гонках. — Уитни никогда не интересовалась греблей, но у нее была хорошая память на все знаменательные события. — Мне тогда показалось, что он хоть и выглядит круто, но вряд ли способен муху обидеть. Трудно представить, что он кого-то способен забить до смерти.

— Это не совсем-так, но человек он добрый и тихий.

— Не сомневаюсь.

— Иногда и тихие люди могут свернуть кому-нибудь шею.

Как и во многих крупных современных американских городах, в Балтиморе была своя газета, четыре телевизионных станции, агентство новостей, а также две радиостанции, большая часть материалов для которых поставлялась корреспондентами «Маяка». Как нередко случается, в таких ситуациях новости просто перекочевывали по кругу из газет на телевидение и радио и обратно. «Маяк» часто оказывался впереди всех, и его новостные листки расходились по электронной почте раньше, чем о них успевали сообщить телерепортеры.

— Вот так работает эта сеть, — заключила Тесс после того, как она популярно объяснила Тинеру механизмы распространения информации. — Быстрее всех подхватывает рассылку девятый канал, так что можно не сомневаться, что любые сведения распространятся со скоростью звука.

В жаркий полдень в небе над Балтимором не видно было ни облачка. День независимости Мексики. Все служащие в центре города разошлись по кафе и ресторанам на время обеденного перерыва.

Рок, который теперь наслаждался возможностью побездельничать во время своего отпуска, сидел и медленно чистил авокадо, незадолго до этого покончив с мясным блюдом, и ничуть не проявлял интерес к тому, что рассказывала Тесс.

Тинер же внимательно слушал каждое ее слово. Он слишком мало был знаком с принципами работы масс-медиа и гордился тем, что вообще никогда не брал в руки газет. Ему хватало и того, что он слышал от своих знакомых и тех, кто приходил к нему на занятия. Если бы все телецентры в Балтиморе провалились сквозь землю, он вряд ли бы стал переживать по этому поводу. За связи с общественностью в их маленькой компании, по его представлению, должна была отвечать Тесс.

А Тесс, вскочив на своего конька, с энтузиазмом продолжала делиться хорошо известными ей подробностями.

— Телерепортеры отличаются расторопностью. Их любимое занятие — преследовать цель везде, где придется: на улице, в больнице, в суде… Вопросы для них не главное. Они могут задавать самые идиотские вопросы и даже не расстраиваться, не получая на них никакого ответа… Главное — это видеосъемка. Хорошее видео — это все, остальное не важно. Если будет необходимо снять хороший сюжет, они полезут по пожарной лестнице и спустятся через дымоход. Но если им не удалось как следует сделать «картинку», их работа провалена.

— Тут говорили, что если телерепортерам не запретить снимать в зале суда, то они скоро будут сидеть на головах у слушателей.

— Держу пари, ни один суд и даже ни один полицейский участок не пожелает, чтобы им запретили снимать. Благодаря их съемкам к подсудимому формируется отношение общества. Это целое искусство. Например, если мы не продумаем все до конца, Рок может предстать в кадре недостаточно… привлекательным, не вызывающим симпатии. Особенно, если будет казаться, что его больше интересуют гребные гонки, а не обвинение в убийстве, которое против него выдвинуто. С такими вещами нужно быть очень осторожным.

Рок посмотрел на нее с усмешкой:

— Тесс, я вообще терпеть не могу все эти интервью и съемки. Мне плевать, что скажут в газетах и на телевидении. Я никого не убивал и знаю, что это так. И Тинер в этом не сомневается. Чего мне волноваться по поводу этих шакалов?

— И точно, чем меньше мы будем иметь дела с прессой, тем лучше, — сказал Тинер. — Это наше правило. Вдруг какой-нибудь будущий присяжный окажется у телевизора. Я бы предпочел, чтобы ты не светился. Кто знает, не заклинит ли их мозги, может, ты им не понравишься.

Рок отложил ложку, которой он ел банановый мусс и взял зубочистку. Но, задумчиво пожевав ее, снова принялся за еду. «Это семечки от авокадо, — думала Тесс, наблюдая за его движениями, — и все же он просто неотразим».

— Вы склонны все преувеличивать. Не стоит так откровенно избегать журналистов. Иначе могут подумать, что Рок чувствует себя виновным. Придется выбирать: или пугливо забиться в угол, или выйти с гордо поднятой головой, — сказала она обоим друзьям.

— А ты бы что выбрала? — спросил ее Рок.

Перед тем как отправиться к судье Роберту Николсону, они еще раз продумали все, что хотели сообщить. Способ избежать столкновения с репортерами у здания суда сработал безотказно: они просто пришли на час раньше назначенного времени и попросили секретаря разрешить им подождать в пустом зале заседания. Пока они находились там, они были недоступны для съемки. Без пяти минут два вся толпа журналистов ринулась к дверям, стремясь запечатлеть на камеры все, что происходило в зале.

В просторном помещении обнесенное низкой перегородкой возвышалось то самое место, которое привлекало больше всего внимания и любопытства. Однообразные ряды деревянных скамеек тянулись до самой стены. Кресла с высокими спинками в форме лилий стояли вдоль длинного стола. Шторы на всех пяти высоких окнах были полуопущены, и в зале царил полумрак. Тесс с интересом наблюдала сквозь стекло за голубями, кружившими на фоне ярко-голубого неба.

Антикварным раритетом там явно был позолоченный золотой орел на спинке высокого судейского кресла, обтянутого красной кожей. Издалека он больше походил на парящего ворона, должно быть, простирающего крылья прямо над головой служителя правосудия.

Рок, хотя и взял отпуск, все равно продолжал носить свой рабочий костюм цвета хаки и бежевую рубашку. Тесс тоже особенно не позаботилась о своей одежде, так и явившись на предварительное слушание в джинсах. Тинер посмотрел на нее с надеждой, напоминая, что она не должна спасовать ни при каких обстоятельствах. «Ну, волосы я подобрала как положено, — сказала она сама себе, — так что со спины мы с Роком будем смотреться вполне прилично».

— Встать! Суд идет! — раздался голос судебного исполнителя.

Все репортеры уже были в зале. Среди них Тесс узнала Фини из «Маяка», он специализировался именно на съемках с судебных заседаний, с ним были еще три женщины. Одна из них была так сильно накрашена, что выглядела почти вызывающе. «Телерепортеры молчаливые, но зоркие», — подумала Тесс, глядя, как они заряжают камеры и настраивают объективы.

— Встать! Суд идет!

В профиль судья Роберт Николсон выглядел почти так же, как орел на спинке его кресла. Нос у него был с горбинкой, а голову он держал высоко поднятой, словно пытаясь высмотреть кого-то в зале поверх голов собравшихся. Тесс так увлеклась изучением его внешности, что на минуту позабыла, кто он, и забыла сесть на место. Тинер резко дернул ее за полу пиджака.

— Слава богу, он терпеть не мог Абрамовича, — прошептал он на ухо Тесс, имея в виду Николсона.

Слушание дела началось. Выражение лица судьи было суровым. Казалось, это была всего лишь непроницаемая маска. Зачитывалась в основном информация, касавшаяся биографии Рока, сведения о его работе, происхождении, связях, и факты, имеющие непосредственное отношение к его статусу обвиняемого.

— Ваша честь, мы категорически возражаем против того, чтобы обвиняемый покидал пределы штата, — заявила прокурор — худая молоденькая женщина с высоким неприятным голосом. На ней были дешевый костюм и обычная блузка из синтетики, с шарфом, завязанным на шее большим бантом. Тесс невольно усмехнулась, зная, сколько зарабатывает человек на такой должности. Ее убогий внешний вид свидетельствовал о том, что, по всей видимости, она была человеком честным. Женщина немного робко посмотрела на Тинера в голубом клубном пиджаке и красном галстуке.

Все это время судья, бесстрастно созерцавший зал, внезапно прищурился и, повернув голову к прокурору, спросил:

— Мистер Пакстон ранее привлекался к судебной ответственности?

— Нет, ваша честь.

— Признавался ли он ранее виновным?

— Нет, но преступление, в совершении которого он обвиняется, было совершено явно в состоянии аффекта. В связи с этим следствие вынуждено просить о том, чтобы обвиняемому было отказано в разрешении покидать Мэриленд.

Тинер снова наклонился к уху Тесс и прошептал:

— Они просто боятся очередных обвинений в адрес правосудия, что оно якобы проявляет к белым большую снисходительность, чем к черным.

Судья посмотрел на Рока. Тот сидел прямо, не опуская головы, но Тесс видела, как напряжен каждый мускул его тела, однако взгляд Николсона он все же выдержал. Судья глянул на Тинера:

— Мистер Грей, вы можете что-нибудь возразить и предоставить нам какие-либо гарантии, что ваш клиент возвратится в Балтимор в положенный срок?

— Я не ожидал, что отъезд моего подзащитного вызовет протесты у следствия. Но я могу за него поручиться, — произнес Тинер, стараясь сохранять спокойствие. В сущности, все шло даже лучше, чем можно было ожидать. Судья готов был предоставить им возможность выложить все, что подготовили заранее.

— В таком случае мы считаем возможным дать ему разрешение на выезд, — быстро отозвался судья, поднимаясь с кресла. Судебный исполнитель повернулся к присутствующим:

— Всем встать.

Заседание было окончено.

По знаку Тесс все трое поднялись.

— Держитесь вместе, — велела Тесс своим друзьям, оглядев толпу репортеров, — тогда они не подойдут к вам близко.

— Судья ведет себя как-то по-свойски, — прошептал Рок.

— Он входит в число управляющих Балтиморским гребным клубом, — ответил Тинер.

Фини из «Маяка» едва удалось записать несколько коротких фраз во время заседания, но по окончании слушания он немедленно покинул зал.

Дамы с телевидения подталкивали своих видеооператоров, все они направлялись к выходу, и Тесс облегченно вздохнула.

— Ну вот, удалось, теперь меняемся пиджаками и выходим, закрывая лицо, — сказала Тесс, удовлетворенно осмотрев опустевший зал, но Рок понимал, что впереди еще было самое сложное — выход из здания. Она специально разъясняла им все утро на станции, как себя следует вести, и Тинер слушал ее очень внимательно, собираясь применить все ее советы на практике.

Через минуту они выскочили из зала и почти бегом бросились через коридор, преследуемые людьми с микрофонами, вспышками фотоаппаратов и видеокамер. Лифт приехал очень быстро, и никто не заметил, как один из двоих мужчин, которого все приняли за Тинера, стал спускаться по лестнице. Часть репортеров набилась в кабинку, а остальные кинулись вниз по лестнице к парадному выходу.

— Почему эти соревнования так важны для вас, мистер Пакстон? Это вы убили Майкла Абрамовича? Каково ваше настроение теперь, когда вы получили разрешение на выезд? — вопросы сыпались и сыпались со всех сторон, но ни на один из них они так и не получили ответа. Тинер, все время тщательно закрывал лицо пиджаком, отворачивался или вставал спиной к объективам. Но толпа продолжала идти за ними и на первом этаже. Наконец, добежав до зала ожидания на первом этаже, Тинер повернулся к группе журналистов, неотступно следовавшей за ним по пятам, поскольку он был одет в серо-зеленый пиджак Рока, которым закрывался, и жестом предложил всем остановиться. Тесс заслонила Тинера, встав впереди, и улыбнулась, прямо глядя в камеры.

— Леди и джентльмены, мы хотим сделать заявление для прессы, — обратилась Тесс к обступившим ее со всех сторон журналистам. — Дэррил Пакстон уже покинул это здание.

— Как видите, я не Дэррил Пакстон, — сказал Тинер, снимая пиджак Рока, — и если в сегодняшних новостях вы собираетесь показать, как Дэррил бежит по коридору здания суда, то завтра утром вам будет предъявлено обвинение в клевете. Но вы можете свободно заявить, что это была Тесс Монаган, мой ассистент, не имеющий никакого касательства к следствию. Благодарю всех за внимание.

Все собравшиеся остолбенели на мгновение, и многие даже опустили микрофоны. Люди, пришедшие в тот день на последующие судебные разбирательства и ожидавшие, когда их пригласят наверх, а их было немало вокруг, поняв, в чем дело, начали весело смеяться. Смеялись даже полицейские и охранники. Тесс подумала о том, что это, наверное, был единственный по-настоящему веселый день в этом печальном, мрачном здании. И не в силах более сохранять серьезное выражение на лице, она и сама расхохоталась вместе с Тинером. Не смеялись только представители прессы и телевидения.

Рок к тому времени уже был далеко, он выскользнул на улицу через запасной выход и прошел через задние ворота. Там стояла «тойота» Тесс, в багажнике которой был спрятан его велосипед. Оставив на заднем сиденье пиджак Тинера, он закрыл дверь и быстро поехал прочь, как раз когда внизу на первом этаже и разыгралась вся эта комедия.

В субботу вечером свечи ярко горели на каминной полке, отбрасывая свет на дешевую акварель в рамке, висевшую на стене и изображавшую Спасителя. Тесс сидела над тарелкой, на которой лежал холодный кусок ростбифа, но она так и не притронулась к нему. Отец ел с бумажной тарелки, запивая свой ужин пивом.

Мать Тесс, пожилая женщина, с лицом, покрытым глубокими морщинами, наконец переложила несъеденный кусок мяса к себе на тарелку. Она всегда носила старомодные платья из дешевых тканей таких оттенков, что от них ее бесцветная внешность становилась еще более блеклой и серой. Как бы тепло ни было на улице, она никогда не надевала одежду с коротким рукавом или юбки, которые не были достаточно длинными, чтобы прикрывать колени. Ее религиозные убеждения были сильнее всех ее физических ощущений и заставляли ее отрицать даже такие объективные факторы действительности, как погода и смена сезонов.

— Что это значит? — недовольно спросила она дочь, забрав у нее кусок мяса. — Это отличный ростбиф. Ты же любишь ростбиф.

— Но только не такой жесткий. Неужели ты и правда готовила его сегодня. По-моему, ему уже больше ста лет.

Отец взъерошил свои ярко-рыжие волосы. Он выглядел намного моложе своего возраста, лет на сорок пять, а не на свои шестьдесят, хотя они и были с матерью ровесниками.

— Мило, — отозвалась мать, глянув на мужа, — нечего сказать.

— Твой дом — твоя крепость, — изрек в ответ отец.

Они снова продолжили свой ужин, и молчание затянулось еще на полчаса. В этом доме молчали чаще, чем разговаривали друг с другом. Тесс, будучи единственным ребенком в семье, помнила, как в детстве ее угнетала эта беспробудная тишина, наполнявшая все пространство вокруг нее. Она родилась почти сразу после свадьбы, «незапланированный ребенок», как думала она сама о себе.

Тесс еще почему-то запомнилось, как мать иногда недовольно повторяла, перебирая документы и глядя на ее свидетельство о рождении, что оно было отпечатано в Мексике.

Позднее она как-то сказала ей на это:

— Мама, как ты можешь определить это? Все, что ты знаешь о Мексике, — это то, что дядя Юлий рассказывал нам о приготовлении текилы.

Полное имя Тесс, записанное во всех документах, было слишком длинным — Тереза, Эстер Уэйнстейн Монаган. Ее родственники часто называли ее «Тессер», объединяя первую и вторую часть вместе. А после того как стал проявляться ее упрямый характер, начали называть ее Тести — «вспыльчивая».

В подростковом возрасте она пожелала называться «Тесс».

— Пусть это будет компромиссным решением, — сказал мать.

Компромиссы были чужды жизненным принципам ее родительницы, и Тесс прекрасно понимала, что мать просто скрывает глубокое недовольство ее поведением.

— У тебя характер отца, — добавила она позднее, что означало, что Тесс так же непримирима и несгибаема, как и ее отец.

О том, что Джудит и Патрик были недовольны занятием, которое избрала для себя их дочь в качестве профессии, можно было не говорить.

— Ты нашла себе новую работу? — спросил отец, когда они принесли на кухню остатки ужина. Мать заварила кофе, а Тесс достала из холодильника банку колы. При родителях она никогда не могла набраться храбрости пить пиво. Крепкие напитки тем более находились в доме под запретом.

— Еще нет, то есть не совсем. Кое-какой заработок у меня есть. Я собираю информацию для одного адвоката…

— А насколько он легальный? — взволнованным голосом спросила мать. — Они ведь зарабатывают очень большие деньги.

— Ничего особенного, это всего лишь небольшая подработка.

— И сколько же тебе за нее платят? — допытывалась мать, стараясь говорить как можно ласковее. Тесс удивилась такой необычной перемен:

— Не очень много.

— Не смей отвечать мне таким тоном, Тереза Эстер.

Тесс взяла кусок мяса с тарелки и принялась резать его ножом, делая вид, что собирается поесть, и надеясь, что хотя бы это избавит ее от дальнейших расспросов.

— Не знаю, отчего ты решила, что это нелегальная работа, — наконец произнесла она. Тесс всегда каждой клеткой кожи чувствовала растущее недовольство матери и с детства не любила доводить дело до ссор с ней. — Это хорошая работа, и за нее платят неплохие деньги. По крайней мере, я могу оплачивать свои счета.

— Я всегда платила по счетам, не делая ничего противозаконного.

— Послушай, они просто платят мне деньги и ничего больше.

— Надеюсь, ты не у Дональда работаешь в стрип-клубе, демонстрируя свою голую задницу?

— Что за подозрения у тебя возникают?

Патрик Монаган с укоризной посмотрел на жену, а затем и на дочь. Впрочем, как глава семьи, он избегал вмешиваться в отношения двух женщин.

— А ты думаешь, что будь у него деньги, он бы не нанял какую-нибудь танцовщицу? Знаешь, почему он давал тебе деньги? Да потому что ему было стыдно перед тобой. У него всегда какие-то грязные дела в его баре.

Тесс посмотрела на нее с некоторым раздражением.

— Если дяде Дональду захочется выписать мне чек, я его возьму, я не гордая, мне плевать, откуда он берет свои деньги.

На минуту воцарилось молчание. Тесс высказалась совершенно искренне, не считая нужным прикрывать свое истинное отношение к жизни никакими ханжескими принципами. Ей действительно было безразлично, откуда брали деньги те, кто нанимал ее на работу, в конце концов, это было их дело. Она не принадлежала ни к следственным органам, ни к налоговой службе, так отчего же ее должны были беспокоить чужие источники дохода. Но за дядю Дональда ей к тому же еще и было просто обидно.

— Ну, я, пожалуй, поеду, — сказала Тесс, быстро положив в раковину грязную тарелку и стакан.

— О, Тессер, — взмолилась мать, — не сердись на меня…

— Я не сержусь, — заверила ее Тесс, — мне еще нужно кое-куда зайти по делу.

Она и правда не сердилась. Скорее, ей не хотелось возвращаться домой слишком поздно ночью.

Ава, конечно же, была грешна, но из «Эдема» ее, в отличие от ее библейской тезки, никто не изгонял. В субботу во второй половине дня Тесс остановилась в нескольких метрах от роскошного здания, пытаясь придумать какой-нибудь благовидный предлог, под которым ей удалось бы проскользнуть мимо охранника. На мужчине была униформа, во всяком случае, трудно было представить себе, что он по собственной воле нарядился в костюм цвета хаки и кепку. Тесс прошла мимо до самого угла гаража, граничившего с Пратт-стрит, но там больше часовых не оказалось. Незаметно она проскользнула под навес гаража, чтобы выяснить, находилась ли на месте серебристая «миата», что означало бы, что Ава точно сидит сейчас дома. Тесс уже давно обратила внимание, что Ава не имела привычки ездить никуда, кроме работы и спортзала. Но еще меньше можно было допустить, что Ава относится к тому типу людей, которые способны ездить на работу в выходные, дабы своим рвением произвести впечатление на начальство. К тому же ее босс был мертв, и выслуживаться теперь вообще было не перед кем.

В гараже был лифт, на котором можно было подняться на любой этаж дома, но чтобы воспользоваться им, нужно было иметь магнитный ключ или знать код. Увидев, что в гараже около своей машины возится пожилая дама, нагруженная сумками с покупками, Тесс сделала вид, что ищет в кармане ключ, но не может найти. Дама направилась к другому лифту, с трудом волоча сумки. Тесс обратилась к ней.

— Разрешите, я вам помогу, — предложила она незнакомке, подхватив красно-белую коробку, перевязанную лентой. Женщина посмотрела на нее с некоторым беспокойством, но возражать не стала. Как только подъехал лифт, Тесс снова изобразила, что роется в кармане в поисках ключа, но теперь у нее было хорошее оправдание — большая коробка.

— Позвольте мне, — быстро опередила ее дама, нажав четыре кнопки на панели. Войдя в лифт, Тесс нажала кнопку последнего этажа. Пока они поднимались наверх, она объяснила даме, что снимает мансарду наверху, где у нее находится студия для музыкальных репетиций.

— На каком инструменте вы играете? — спросила ее женщина, теперь уже сменив свой тон на более уважительный.

— Я занимаюсь вокалом, — ответила Тесс, — сопрано, но вообще диапазон у меня большой. В эту осень буду пробовать пройти конкурс в Балтиморский оперный театр.

Но женщина никак не могла угомониться и продолжала расспросы:

— Правда? А на какие роли? Мы с мужем обязательно сходили бы на ваше выступление.

Тесс на минуту впала в замешательство. Она никогда не посещала оперу, хотя несколько названий спектаклей и встречала в газетах, но не могла назвать ни одной роли или имени персонажа. Она пыталась срочно вспомнить все, что ей приходилось слышать по радио.

— «Богема»?

Но дама не обратила внимания на то, что Тесс ответила ей с вопросительной интонацией.

— И вы поете Мими? Или Мюзетту? О, вы, наверное, в хоре?

На этот раз лифт остановился, и они вышли к двери квартиры. Тесс почувствовала, что для большей безопасности и сохранения имиджа ей теперь придется лгать и дальше, ничего не стесняясь.

— Мими. Я исполняю роль Мими. Но только если мне не придется уехать в Нью-Йорк. Мне предлагают петь и там тоже.

Дама в этот момент сложила все покупки на ступеньку перед дверью и взяла коробку из рук Тесс.

— Я знаю, это глупо, но можно попросить у вас автограф?

Тесс взяла у нее ручку и написала прямо на картонной крышке: Терезита Л. Ментиросо. Она очень надеялась, что еще не забыла испанскую орфографию со времен учебы в школе.

Оставив позади оперную карьеру, Тесс кинулась вверх по лестнице на шестой этаж, где жила Ава. С тревогой и сомнениями, она все же решилась позвонить в дверь. Но когда Ава открыла дверь, произошло нечто неожиданное. Ава не выразила ни удивления, ни интереса. С минуту она даже смотрела на Тесс, как будто не узнавала ее. «И что только Рок нашел в этой самодовольной и равнодушной ко всему миру женщине?» — подумала в это мгновение Тесс.

— Ну заходи, раз пришла, — сказала Ава, махнув ей рукой, в которой она держала наполовину полную бутылку белого вина.

Она провела Тесс через прихожую и коридор, прямо в гостиную, окна которой выходили на гавань и центр города. Такая квартира могла стоить не менее тридцати тысяч долларов. Тесс это прекрасно понимала. Как ни странно, Тесс не обнаружила никакой особенно роскошной обстановки. Видимо, Ава предпочитала минималистский стиль: в квартире явно не хватало мебели, а та, что стояла по углам и у окна, производила впечатление какого-то старого хлама, казалась дешевой и потрепанной. Но вернее было другое — Ава жила от зарплаты до зарплаты, и денег у нее, похоже, хватало только на то, чтобы оплачивать счета.

В коридоре стояло только большое офисное кресло с потертой обивкой оранжевого цвета. В гостиной мебели тоже недоставало, Ава подвинула себе единственный стул, недвусмысленно намекая на то, что Тесс может расположиться где ей угодно прямо на непокрытом полу. Поначалу Тесс решила, что в бутылке было какое-то дорогое марочное вино, но когда она разглядела этикетку, то немало удивилась, это было обычное шардоне, которое можно было купить в любом супермаркете за шесть долларов.

— Ну, что тебе теперь нужно? — спросила Ава, усевшись спиной к окну. Бледно-розовые лучи закатного солнца проникали сквозь стекло. В этом необычном освещении красота Авы казалась еще более хрупкой и воздушной, благодаря ее ослепительно бледной коже и черным волосам.

— Я продолжаю работать на… адвоката Рока, то есть Дэррила. Собираю сведения и факты, касающиеся того вечера, когда произошло убийство.

В отличие от охранника Джоя, Ава, специалист в области юриспруденции, не обратила никакого внимания на то, правильно Тесс использовала криминалистические термины, называя преступление, или нет. Она просто выжидающе смотрела на Тесс, и, как это часто бывает с красивыми внешне людьми, пауза, которую она держала, была весьма многозначительной. Ава умела эффектно молчать, чего не умела делать Тесс, поскольку понимала, что если бы вот так, не говоря ни слова, она уставилась на собеседника, то выглядела бы просто глупо.

— Ты спала, когда он ушел в тот вечер. Но ведь ты должна помнить, когда ты приехала к нему и во сколько проснулась?

— Около девяти. Я плохо себя чувствовала, из-за тебя, разумеется. Он приготовил мне чашку чая, долго успокаивал меня, а потом я уснула. А сколько потом прошло времени, я не знаю. Может быть, час, или полчаса, или сорок минут…

— Хорошо, — кивнула Тесс. — Тогда скажи мне, когда ты проснулась, Рок уже вернулся? Ты не помнишь, сколько было времени? Или ты не просыпалась до приезда полиции?

— Не понимаю. Какое это имеет значение?

— Мне это важно. Чем точнее мы будем знать время его возвращения домой, тем легче будет доказать, что он не убивал Абрамовича, это сделал кто-то другой.

Ава улыбнулась, но только уголками рта:

— Ты и сама не можешь в это поверить, правда?

— Я должна верить. Это моя работа. А во что веришь ты?

Она посмотрела на Тесс так, словно собиралась поделиться с ней самой интимной тайной своей жизни:

— Только между нами: кто еще мог это сделать? Ответь мне, я даже предположить не могу. Конечно, это очень романтично, рыцарский поступок. Но, согласись, почти невероятно, чтобы кто-нибудь другой собрался убить Абрамовича в тот вечер, когда к нему поехал Дэррил. Хотя это и ужасно, но приходится признать, что убийца там был только один.

— Рок сказал мне, что он не убивал его, а большего мне знать и не нужно. — Тесс с трудом выдержала взгляд Авы и этот ее вопрос, который она сама себе задавала в течение шести последних дней. — Я надеюсь, что и его невеста должна разделять мою точку зрения.

— Он ничего не говорил мне о том, что он не убивал его, — сказала Ава.

— Да, потому что он был предупрежден заранее и ничего не стал обсуждать с тобой. Может быть, расскажешь мне, как все было. Приехали копы, вытащили его из постели или как-то иначе? Что ты им тогда сказала?

Ава отвернулась от нее и глотнула вина из бутылки.

— Как ты понимаешь, у нас тогда не было времени для откровенных разговоров с ним.

По ее тону было ясно, что она не станет говорить ничего серьезного. Но Тесс не так-то просто было сломать. Если Ава была уверена, что это Рок убил Абрамовича, значит, она должна была что-то знать или что-то услышать из его собственных уст.

— Ты не можешь считать его убийцей, Ава. Даже не можешь подозревать его, не имея доказательств. Ведь ты ушла от него раньше, чем приехала полиция? Он был тебе больше не нужен, поскольку и так уже сделал всю грязную работу за тебя.

Ава ничего не ответила.

— Это так?

На лице Авы выразилось мучительное напряжение, на секунду она снова улыбнулась, но не произнесла ни слова.

— А может быть, это ты убила Абрамовича? — предположила Тесс, не столько веря в свое предположение, сколько надеясь таким образом спровоцировать Аву хоть на какую-нибудь ответную реакцию. — Ты вполне могла бы последовать за ним и пройти со своим ключом с черного хода, подняться наверх. Там ты обнаружила Абрамовича и решила закончить то, что начал Рок. Есть и другой вариант: ты могла опередить Рока, он вообще мог и пальцем его не трогать, а теперь тебя всячески покрывает и берет вину на себя.

— Хочешь сказать, что я способна забить до смерти взрослого мужчину? — с искренним звонким смехом ответила Ава, словно ей только что рассказали развеселый школьный анекдот. — Ну давай, развивай дальше свою версию. Я уверена, Дэррилу понравится такая интерпретация случившегося. Мало кому достается такая боевая невеста.

— Тогда объясни мне, почему ты от него сбежала? Ты что, заранее знала, куда и зачем он поехал? Или ты боялась, что, вернувшись домой, он все тебе расскажет, и ты станешь невольной соучастницей преступления? Или ты сама попросила его пойти и прикончить Абрамовича, потому что это был единственный способ избежать разоблачений, если бы твоя история с сексуальным домогательством оказалась выдумкой?

Ава помолчала еще немного и затем сказала:

— Если бы я не знала, кто ты, я бы решила, что в тебе умирает сочинитель детективов, но ведь ты — всего лишь журналистка-неудачница. Ты ведь работала в какой-то газете? Я, кажется, не ошибаюсь…

— Я действительно работала в газете, но весьма успешно. А вот о тебе Абрамович сказал Року, что ты хотела переспать с ним, поскольку тебе сильно не везло в твоей профессии, и ты надеялась на его помощь. Кстати, он сказал, что не принуждал тебя и не преследовал. Теперь он мертв, но не сомневаюсь, что ты найдешь себе другого патрона, так ведь проще всего сделать карьеру, верно?

Ава прищурилась, смерив Тесс презрительным взглядом. В эту минуту она чем-то напоминала собаку, приготовившуюся к прыжку. Тесс даже предположила, что она сейчас попытается швырнуть в нее бутылкой. Но вместо этого Ава меланхолично отпила вина и поставила бутылку на пол. Когда она заговорила, голос ее прозвучал необычно глухо, как будто она с трудом произносила каждый звук.

— Если Абрамович это действительно сказал, то он просто врал. Я не сомневаюсь, что Рок не станет так клеветать на меня в суде, но я ему это припомню, когда он позвонит. Он звонит мне все время, я не беру трубку. Я просто не хочу с ним разговаривать, так что он явно пренебрегает всеми предупреждениями. Но ведь я могу и ответить ему. Может быть, вообще стоит поговорить с его адвокатом, уж я-то буду ему полезней, чем дилетантка, которая строит из себя сыщика.

— Да, ты, конечно, не дилетант. Ты оказывала Абрамовичу вполне профессиональные услуги. Тут я тебе не конкурент.

Ава схватила стакан, который стоял рядом с бутылкой, и бросила его в Тесс. Но промахнулась. Стакан пролетел над плечом Тесс и ударился о стену, разбившись вдребезги.

— Хочешь еще? — крикнула ей Ава.

— Знаешь, если ты не можешь помочь мне с алиби Рока, — ответила Тесс, — я советую тебе позаботиться о своем собственном.

Только выйдя за дверь, Тесс немного успокоилась, хотя желание подраться с Авой еще долго не утихало. Спустившись вниз, она увидела Рока на велосипеде: как влюбленный школьник, не смея зайти к своей подруге, он ездил кругами вокруг ее дома.

— Не ожидала тебя тут встретить, — с удивлением бросила ему Тесс, — Тинер ведь велел тебе держаться от нее подальше.

— Не припоминаю, чтобы он говорил мне что-либо подобное, — возразил Рок. — Как она? Держится?

— Ничего, как я понимаю, — Тесс снова представила себе Аву посреди полупустой гостиной. — Скажи, Рок, а что она делает со своими деньгами?

— Ну, у нее очень много долгов еще со школьного времени. А проценты уже набежали большие, и теперь ей очень трудно расплатиться. А платить нужно. Если бы мы поженились, ей бы стало немного легче.

— Вы собирались жить вместе?

— Она так хотела. — Рок развел руками. — Я не стал возражать. Хотя это, конечно, слишком дорого. На самом деле, я собирался уговорить ее переехать в дом попроще, не в таком фешенебельном районе.

— Но, я так понимаю, это все равно было бы не дешевое жилье.

— Нет, но у меня отложены кое-какие деньги. И если бы мы жили на реке я смог бы тренироваться чаще. А теперь, похоже, все мои сбережения уйдут на оплату адвокатов.

— Ава знала, что у тебя есть резерв денег?

— Наверняка. Она всегда упрекала меня за то, что я так экономлю, берегу машину, живу в дешевой квартире. Но, когда я рассказал ей о том, что у меня есть сбережения, она стала относиться к моей скупости по-другому.

«Настолько по-другому, — подумала Тесс, — что даже решила выйти за тебя замуж».

— Вот что, Рок, я не стану пытаться наставлять тебя на путь истинный, ты все равно никогда никого не слушаешь. Но все же постарайся не делать глупостей. Хорошо? Держись от Авы подальше. Поверь на слово мне и Тинеру. Как бы то ни было, мы искренне хотим тебе помочь.

— Ты как-то странно о ней говоришь… Ава ничего плохого…

— Очень может быть. Но только до тех пор, пока ей это выгодно.

Рок безнадежно посмотрел на вход в дом и, простившись с Тесс, покатил дальше.

Тесс умолчала о подробностях своей встречи с Авой лишь потому, что ей не хотелось понапрасну его расстраивать. Кроме того, она взялась за это дело, и теперь это была ее проблема все довести до конца. По дороге на Бродвее она остановилась у магазинчика с хот-догами и гамбургерами, решив наконец перекусить.

— Минутку, — попросила ее подождать молоденькая продавщица.

— Хорошо, но только дайте-ка мне вот эту газету.

Это был субботний номер «Маяка». На страницах было множество новостей, особенно много на спортивную тему. Тесс почти никогда не покупала газеты с тех пор, как ушла из редакции, предпочитая просматривать их в магазине Китти. Но тут на глаза ей попалась статья за подписью Джонатана Росса.

Случилось как раз то, о чем предупреждал их Тинер. Рок избегал журналистов, но за него постаралась Ава. Даже будучи вне себя от возмущения Тесс была потрясена умением Авы плести паутину лжи так, что ни у кого даже мысли не могло возникнуть, что это она была виновата во всем. После разговора с Тесс она мгновенно сочинила историю о сексуальном домогательстве. Затем, когда Абрамович был убит, она тут же изобрела новую версию, согласно которой Рок был просто одержимым ревностью безумцем, которого она пыталась «разубедить».

К концу статьи было уже очевидно, какой оборот принимает это дело. Рок виновен, а Ава оказывалась жертвой его болезненной подозрительности. Каждый эпизод биографии Дэррила, представленный в этой статье, только подтверждал ее слова. Рок представал тут в качестве эдакого Хитклифа из «Грозового перевала», одержимого страстью и ревностью, мстительного и жестокого. Странным было только одно: Абрамович, непосредственная жертва преступления, едва удостоился чести быть дважды упомянутым в этом тексте. Такое впечатление, что персона убитого вообще не представляла никакого интереса. В большинстве статей, напечатанных после убийства, Абрамович описывался как бывший преуспевающий адвокат, превратившийся в бизнесмена-трудоголика.

Тесс интересовалась не столько самим Абрамовичем, сколько его прошлым. В нем, как она полагала, должна была скрываться разгадка этой темной истории. Ава могла лгать репортерам. Она могла даже лгать Року. Скорее всего, делала она это для каких-то своих целей. Теперь задача Тесс — заставить Аву признаться на суде, зачем ей понадобилось вести себя таким образом и что все значило.

Тесс не сомневалась, что Джонатан все равно найдет способ добыть нужную ему информацию и без ее участия. Собрать сведения о прошлой жизни Рока было делом нехитрым, а что касается Авы, то она, как теперь выяснилось, только рада была дать интервью. Джонатан оказался победителем.

Тесс перечитала статью. И снова ее поразило, как мало внимания в ней было уделено Абрамовичу. И это после того, как на суде был такой скандал, что одного из его противников даже выставили за дверь с полицией. А эти женщины из Общества жертв насилия? Разве среди них не могло быть тех, кто весьма горячо желал его смерти? После каждого суда, в котором принимал участие Абрамович, число его врагов неизбежно возрастало.

Конечно же, если Джонатан просматривал материалы базы данных «Маяка», он знал об этих людях. Но ему было невыгодно упоминать о них в своей статье. Ему нужна была эффектная история с банальной любовной подоплекой. «Ну и пусть, оставим его с его женщинами, спортсменами и адвокатами, — сказала сама себе Тесс, — и займемся биографией Абрамовича».

Тесс решила начать новую ветвь своего расследования со встречи в ОЖНА. Чтобы получить доступ на еженедельные собрания, она потрудилась сочинить подробную историю об изнасиловании. Она представилась женщиной, которая стала жертвой известного футболиста, тщательно расписав место, время (а это, по ее словам, была история очень давняя, касавшаяся еще ее школьной жизни). Тесс знала, что все, о чем она говорит, уже все равно нельзя будет проверить. Здание, в котором якобы произошло это преступление, было снесено несколько лет назад, а все подробности более интимного свойства она успешно позаимствовала из кинофильмов.

Вряд ли у кого-нибудь возникло бы желание разыскивать ее старую школу и пытаться выяснять что-то о событиях пятнадцатилетней давности.

По забавному стечению обстоятельств, и само общество располагалось в одном из зданий какой-то школы. Днем там проходили обычные занятия, а вечером, по понедельникам, в классных комнатах проводились тренинги с бывшими жертвами. Надо полагать, что общество было не столь уж малочисленным, если ему требовалось такое большое количество аудиторий.

Тесс выдали специальный бланк со множеством аббревиатур, означавших различные виды сексуального насилия — от изнасилования как такового до присутствия в детстве при совокуплении взрослых. Она даже не представляла себе, какое количество разного рода психологических травм люди рисковали получить за свою жизнь. В одной из комнат несколько женщин сидели за столом, пили кофе и мирно болтали.

— О нет, милая, — говорила одна из них, легонько касаясь пальцами колена собеседницы, — там делают совсем не вкусный сливочный крем. Вообще его лучше есть совсем свежим и даже горячим, ты обязательно должна попробовать этот рецепт. Лучше всего его готовят в Вирджинии.

О да! Ради того, чтобы обсуждать кондитерские изделия, стоило собираться каждую неделю! Это было в духе Балтимора.

Но, как потом поняла Тесс, здание школы арендовало несколько разных организаций, и ОЖНА было только одним из них. Ей пришлось пройти несколько комнат, занятых «не ее коллегами», пока наконец она не добралась до нужной двери. В тот вечер собралось очень много народу. Играла музыка, и некоторые женщины парами танцевали друг с другом, в то время как другие пили чай и кофе с конфетами. Только одна высокая незнакомка с ярко-рыжими волосами стояла в стороне, ни с кем не общаясь. У Тесс при взгляде на нее вдруг возникло непреодолимое ощущение дежавю. Что-то похожее уже случалось с ней, кажется, на вечеринке в Валентинов день, в колледже, только тогда они пили не чай, а вино.

Женщина как будто растерялась, заметив Тесс. В эту минуту магнитофон выключили, и все расселись по своим местам, словно вошла не еще одна женщина, а наряд полиции. Только рыжеволосая дама продолжала стоять. Мельком посмотрев ей в лицо, Тесс почувствовала внезапную, но очень резкую антипатию к ней.

— Вы нуждаетесь в помощи? — спросила ее рыжеволосая. — Позвоните по номеру двести одиннадцать. У нас другой телефон. Многие заходят сюда по ошибке.

Ее голос прозвучал так резко и недружелюбно, что Тесс без всякой причины почувствовала себя виноватой.

— Я ищу Общество жертв насилия и агрессии. — Женщина посмотрела на нее безо всякого сочувствия. — Я правильно пришла? Это здесь?

— О-о-о… — Незнакомка оглядела Тесс с головы до ног, но ни одна из остальных женщин не подняла глаз. Все делали вид, что не замечают Тесс.

— Меня зовут Пру, — коротко сказала рыжая. — Не думайте, что мы все так беззащитны и милы, как кажемся на первый взгляд. Наша маленькая Сесси вышла замуж, и мы сегодня празднуем ее победу.

— Может быть, я пришла не вовремя? Мне следует прийти в другой раз?

— Сейчас посмотрим. Вы заполняли анкету?

— Анкету? Нет, еще нет, но я уже сообщила по телефону, что я стала жертвой насилия, когда училась в колледже…

— Когда это произошло? — прервала ее Пру. Она очень оживилась. — Ваш психолог должен был рекомендовать вам другую группу. Вы разговаривали с психологом? Наша группа включает только тех женщин, которые получили дополнительную травму во время судебного разбирательства. Вы прошли через судебное разбирательство?

— Нет… я только…

— Тогда вы не имеете к нам никакого отношения, — покачала головой Пру. — Вам следует пойти в другую группу.

— Но в какую?

— В ту, где собираются получившие травму в детстве, они должны быть где-то на другом этаже.

— Они входят в «Союз памяти», — совсем тихо добавила хрупкая маленькая женщина, сидевшая рядом, у нее были темные, очень коротко остриженные волосы, так что Тесс подумала, уж не проходила ли она недавно курс химиотерапии. — Но они собираются по средам раз в месяц. Можно получить внизу их телефонный номер.

— Спасибо, Сесси. — Пру снова повернулась к Тесс, которой вдруг захотелось погладить по голове темноволосую женщину, выглядевшую очень несчастной.

«Сейчас меня отсюда выставят, — подумала она с горечью. — Ни за что больше не смогу попасть сюда, если уйду». Она хорошо понимала, что Пру с самого начала имела намерение заставить ее убраться.

Тесс окинула взглядом комнату. Пятнадцать женщин сидели на своих местах, негритянок среди них не было. Все это было более чем типично для подобных сообществ в Балтиморе. По статистике, черные женщины гораздо чаще становились жертвами насилия, но все сообщества в основном посещали только белые. Тесс немного растерянно пробежала глазами по их лицам, их имен она не знала и потому ни к кому из них не могла обратиться. Конечно, Пру она запомнила бы на всю жизнь и даже, наверное, видела бы ее в кошмарных снах. А вместе с ней и маленькую Сесси, которая была так безобразна, что не смотреть на нее было просто невозможно. Однако тут ей можно, как и всем им, было только посочувствовать. Жертвам насилия действительно нередко приходилось тяжелее, чем смертельно больным.

Наверное, при других обстоятельствах ей стало бы до слез жаль этих женщин, но теперь у нее все внутри клокотало от гнева из-за того, что это сообщество так бесцеремонно выпроваживало ее вон. А еще имели наглость заявлять, что они «рады всем, кто захочет прийти к ним».

«Небось еще нужно пойти и сказать, чтобы мою фамилию вычеркнули из списков, — с досадой подумала Тесс. — Может, они меня и выкинули-то только потому, что от меня пахнет жвачкой, а не пончиками?»

Тесс спустилась вниз по лестнице на первый этаж, с удовольствием громко топая. Усевшись в машину, она все же не уехала, а осталась ждать, когда вечеринка закончится, и все участницы наконец разойдутся. Она до сих пор надеялась отыскать среди них женщину, слова которой цитировались в газетной статье. Пру, разумеется, отказалась бы ей помогать, хотя Тесс ничуть не удивилась бы, если бы Пру и оказалась той самой женщиной. А вот Сесси, маленькая и сострадательная, — совсем другое дело…

Все собрания в здании заканчивались в девять, и поэтому точно выследить, когда появятся женщины из ОЖНА, было делом нелегким. Но вскоре Тесс увидела, как они выходят на улицу с фонарями в руках, которые они держали на вытянутой руке, освещая вокруг дорогу. Она успела заметить, что Сесси села в старенький «мустанг». Подождав, пока мимо пройдут все остальные, Тесс поехала следом за этой женщиной, на помощь которой она очень рассчитывала.

Сесси приехала в центр города и остановилась около небольшого кафе. Хотя обстановка в Балтиморе в последнее время была не слишком безопасной, а уж по ночам и вовсе лучше было не ходить по улицам, это нисколько не охладило страсть большинства его жителей к посещению кафе и баров в позднее время. Сквозь стекло большого окна Тесс видела, как Сесси, взяв чашку капуччино, устроилась в самом темном и малоприметном уголке за столиком, словно она до сих пор в страхе пыталась спрятаться от кого-то. После чего она открыла газету, которую принесла собой, и погрузилась в чтение. Тесс подождала еще немного, а затем решила направиться в кафе, не обращая внимания на Сесси.

«Если она первой заметит меня, — подумала Тесс, — все будет выглядеть как случайное совпадение».

Она села за стол напротив молодой женщины, смотревшей куда-то вдаль и не обращавшей на нее никакого внимания. Но Сесси так и не подняла голову от газеты. Тесс встала и заказала еще чашку кофе, и на этот раз ее уловка подействовала, Сесси взглянула на нее, но тут же нервно отвернулась и сложила газету.

Тесс подошла к ней и села рядом.

— Вы ведь выходите замуж, да, Сесси? — спросила ее Тесс.

— Сесилия Чесник. Сесси — это мое имя только для близких подруг. — Она покраснела и опустила глаза.

Если бы Тесс не встретила ее в ОЖНА, она бы подумала, что у этой женщины никогда ничего не происходило в жизни, и она так и осталась инфантильной школьницей, робкой и обидчивой, не сумев повзрослеть. На ее полудетском личике одновременно отражались раздражение и смущение. Видимо, произошедшая с ней неприятная история заставила ее всей душой стремиться всегда быть незаметной.

— Мне очень жаль, что Пру обращалась с вами немного грубо, — сказала Сесси. — Но в ОЖНА очень специфические отношения. Это действительно подходит не для всех.

— Я чувствовала себя так, словно попала в женский клуб в старших классах колледжа.

— Но так было гораздо лучше для вас. Я хочу сказать, что для вас было бы плохо оказаться в группе, где вам бы никто не смог ничем помочь. Вы не первая посетительница, которую Пру отправила обратно. Вы знаете, иногда даже мужчины пытаются к нам присоединиться. — Произнося слово «мужчины», она резко понизила голос, как будто в нем было что-то неприличное. — Но, конечно, мы не можем этого допустить.

— Зачем к вам хотят присоединиться мужчины?

— У тех, которые обращались к нам, пострадали жены или дочери, и они так переживали за них, что хотели даже стать членами нашего общества. Но мы не согласились принять их.

— А как давно вы являетесь членом ОЖНА?

— Шесть лет. С самого основания, — ответила она со вздохом. — Пру пригласила меня туда. Идея создать общество принадлежала ей, она очень много занималась тем, что изучала материалы процессов по делам об изнасиловании и сама разыскивала многих жертв. Я подверглась насилию семь лет назад.

— А теперь вы выходите замуж? Похоже, вам очень помогли эти встречи.

— Да, они заставили меня измениться. — Она рассмеялась. — Я и сама не могу в это поверить.

Некоторое время они сидели молча. Тесс, исподволь наблюдавшая за Сесси, заметила, что она, видимо, переживала противоречивые чувства. Непостижимо было, кому вообще могло прийти в голову обидеть это совершенно беззащитное создание. За маской веселости и любезности у нее, вероятно, скрывалась настоящая трагедия, пережитая, но далеко не забытая. Именно такие женщины в первую очередь нуждаются в помощи со стороны подруг и сочувствующих, и на нее ОЖНА — нельзя было не признать это — оказало целительное воздействие. Но Тесс теперь целиком и полностью была озабочена только одним — намерением отыскать женщину, которая столь резко высказалась в адрес Абрамовича в газетном интервью.

Тесс достала визитку из кармана и положила ее на стол.

— Если в ОЖНА изменится ситуация, позвоните мне, пожалуйста.

Она очень надеялась, что Сесси предложит ей в ответ свой номер телефона, но она только положила визитку в сумочку и кивнула ей в знак согласия. Тесс заметила, что руки у нее сильно дрожали.

— Знаете, вам очень идет короткая стрижка, для женщины это большая редкость.

— Да у меня просто вышла довольно неприятная история.

— Что-то связанное с онкологией?

Сесси очень весело рассмеялась:

— Нет, хотя вы не первая, кто об этом подумал. Просто я решилась сделать химическую завивку, но получилось совсем неудачно. Это была слишком плохая парикмахерская.

— Почему же вы их отрезали?

— Я подумала, что у меня и так еще не совсем хорошее произношение, и если я буду ходить с такой ужасной прической, то скоро соседи перестанут со мной здороваться. Потом я перестала стесняться многих своих недостатков.

— Правда?

— Да, все благодаря ОЖНА. Многие женщины там заставили меня по-другому воспринимать себя. Среди них были и дамы из очень состоятельных семей, но они нисколько не сторонились меня, и это помогло мне одновременно кое-чему научиться и в то же время перестать стесняться… Пру всегда подбадривала меня. А сначала она думала, что я такая замкнутая из-за своего высокомерия. Но сейчас мне с ней нелегко общаться.

— Почему?

Сесси пожала плечами:

— Так получилось. Иногда учишься у кого-нибудь, а потом чувствуешь, что больше тебе не нужны учителя. Но это не всем нравится. А кто они были в вашем случае?

— Мои учителя?

— Нет, те, кто вас изнасиловал.

Тесс на минуту посмотрела на нее в замешательстве.

— О, ничего особенного. Это было обычное изнасилование. Довольно давно я пришла к парню, чтобы помочь ему по учебе, и мы оказались вдвоем в комнате…

— А в моем случае это был грабитель. Я просила его не делать этого… И потом я очень боялась, что забеременела или заразилась СПИДом, это было так ужасно. И он был очень груб, я никогда бы не смогла этого позабыть…

— Его отправили за решетку?

— Нет, его отпустили благодаря его адвокату. Он стал доказывать, что я не возражала, и все произошло по обоюдному согласию. Я так ничего и не смогла добиться, и его освободили. Были анализы, но то ли в полиции, то ли в лаборатории судебной экспертизы их потеряли, и дело закрыли за отсутствием состава преступления.

— А в чем состоит помощь ОЖНА?

— Они обучают женщин самозащите. Читают лекции. У нас даже иногда устраиваются ролевые игры и судебные процессы.

— Вы не пытались выдвинуть иск против тех, кто потерял анализы?

— Мы об этом думали, но это было не просто сделать. Все равно ОЖНА мне помогло.

— Вы говорите о них в прошедшем времени, почему? Вы уйдете от них, после того как выйдете замуж?

— Конечно, уйду, ведь теперь у меня будет другая жизнь. — Сесси вскочила со стула, поспешно собирая шарф и газету со стола. Она так заторопилась, что уронила что-то на пол. Но когда Тесс наклонилась, чтобы подобрать эту вещь, Сесси в панике воскликнула:

— Ничего не трогайте! Я сама все подберу!

Ее голос прозвучал так истерически резко, что даже странно было предположить, что в таком хрупком теле скрывались такая сила и стремительность. Однако Тесс все же взяла в руки туго свернутую пачку бумаг.

Сесси задрожала от волнения, и глаза ее блеснули гневом, казалось, она вот-вот кинется на Тесс, никто из присутствовавших в кафе не обратил внимания на эту сцену, несколько человек продолжали увлеченно играть, сидя за автоматами. Сесси застыла в нерешительности, видимо, понимая, что только приемов самозащиты тут будет недостаточно, а искусству атаковать в ОЖНА, безусловно, не обучали. Тесс была готова к нападению, но вряд ли стала бы применять силу, если бы Сесси кинулась отнимать у нее свое сокровище. Внезапно Сесси бросилась вперед, и Тесс, не устояв на ногах, споткнулась о стул. Они вместе упали на пол. Тесс выронила бумаги, но тут же нашарила их рядом, несмотря на то что Сесси отчаянно молотила ее кулаками. Со стола упала и разбилась чашка кофе.

— Ступайте драться в другое место! — крикнул официант, кинувшийся разнимать двух женщин и сам едва не уронивший с подноса бутылку и стаканы. — Здесь вам не спортзал.

Тесс с досадой подумала о том, что придется заплатить за разбитую посуду, и мгновенно вскочила на ноги. Сесси, уже успевшая подобрать бумаги, побежала прямо к двери. Но один замызганный серый листок все же выпал из пачки и остался под столом. Тесс подняла его и к своему удивлению обнаружила, что это был бланк документа о регистрации, она несколько раз видела их, еще когда работала журналистом. Это был последний лист, тот самый, где обычно ставятся подписи, и там их было две, — одна принадлежала Пруденс Эндерсон, президенту и основательнице ОЖНА, а другая юристу, который свидетельствовал, что документ был заполнен верно, — Майклу Абрамовичу.

Президент Соединенных Штатов прибыл в Балтимор утром, как раз перед тем, как Тесс собиралась по обыкновению позавтракать в кафе кольцами с творогом.

Как и большинство балтиморцев, Тесс, разумеется, уже не раз имела возможность стать свидетельницей визита в свой родной город главы государства, первой леди, кабинета министров и всех прочих сотрудников Белого дома. Находящийся на расстоянии сорока пяти миль от Вашингтона, Балтимор вполне годился для посещений президентской команды, здесь жили настоящие американцы, с их реальными, а следовательно, хорошо знакомыми правительству и предсказуемыми проблемами. Популярность города в политическом отношении от этого только возрастала. Простым жителям Балтимора прибытие высоких гостей не сулило ничего, кроме дорожных пробок, проверок автомобилей на каждом углу и бесконечных новостных программ о том, куда пришел президент, что он сказал и что пообещал своим избирателям на сей раз.

Президентский кортеж в прямом смысле этого слова не позволил Тесс позавтракать в то утро как следует. Ей пришлось довольствоваться круассаном с шоколадом и чашечкой кофе в бродвейском супермаркете. Она собралась было выпить еще одну чашечку эспрессо, но в это время увидела, что к остановке подъехал ее автобус.

Машину ей пришлось в тот день оставить, поскольку двигаться по проспекту не было никакой возможности, но общественного транспорта в Балтиморе явно было недостаточно. Кроме того, большинство автобусов стояло в пробках от Престон-стрит до бульвара Мартина Лютера Кинга.

Завидев высокие серые башни здания, в котором работали по несколько сот служащих в каждом отделе, Тесс приготовилась выходить. Ее рейд был спланирован заранее. Она поднялась на лифте в комнату 808, где были все сведения о любом документе о регистрации, подписанном в штате Мэриленд, будь то коммерческая или общественная организация. Копия документа Сесси, от которого осталась только последняя страница, должна была находиться там же. Тесс определила, что это была копия с микрофильма, видимо, очень старая.

Комната оказалась душным и пыльным помещением, до отказа забитым посетителями. В свое время, работая журналистом и заходя сюда лишь по необходимости, Тесс, привыкшая к бешеному ритму жизни, с трудом могла выносить длинные очереди и бесконечные ожидания, которые были тут обычным делом. Люди, разморенные жарой, сидели на стульях, обмахиваясь журналами, а те, что вынуждены были подняться со своего места и пройти в другой угол, двигались лениво и вяло, как при замедленной съемке. Служащих в отделе не хватало, и поэтому очередь никогда не двигалась быстро. Мелкие клерки копошились за своими столами, перебирая бумажки и перекладывая их из папки в папку. Тесс даже ни разу не задумалась над тем, кто эти люди и какой жизнью они живут за пределами своего офиса.

Теперь ожидая, когда она сможет задать им свой вопрос, она смогла к ним наконец присмотреться. Сорок четыре рабочих часа в неделю — для Тесс это была норма на грани фантастики. Если бы ей пришлось занять место одного из них, она бы уснула за столом уже через два часа. Ей нужно было всего лишь узнать, где находились документы, с которых была снята копия, попавшая ей в руки. Как назло, именно в этот день большинство людей тоже интересовалось микрофильмами и заказывало копии. Тесс огляделась вокруг и поняла, что если немедленно не вмешаться, то день этот может пройти для нее безуспешно.

— Есть здесь те, кто припарковался на Говард-стрит? — громко спросила она посреди комнаты. — Срочно требуют убрать машины, чтобы проехал кортеж.

Несколько человек тут же кинулись вон из комнаты, и место около одного из служащих освободилось. Тесс бросилась к нему, успев опередить расторопных соперников. Тесс подала страницу для запроса и стала ждать. Сканер заурчал и затем выдал искомые сведения. Объем заказа составил триста тридцать четыре страницы, но зато это все сведения об ОЖНА.

Тесс просматривала все страницы на предмет новых имен, которые могли представлять для нее интерес. Больше всего ей хотелось выяснить, какую же роль в истории создания этого странного общества играл Абрамович. Обычно юрист, заверяющий бумаги, не имел отношения к той организации, которая проходила регистрацию. Неясным оставалось лишь то, как могло случиться, что Абрамович занимался регистрацией общества, очень многие члены которого ненавидели его до смерти. Но никаких особенно известных имен или необычных сведений Тесс не удалось почерпнуть из сделанной копии. Устав, процесс регистрации, цели — все было совершенно стандартным. Ни в каких политических или коммерчески значимых видах деятельности общество принимать участия не собиралось. Это было вполне обыденное узкоспециализированное, законопослушное объединение.

Тесс продолжала сканировать файлы дальше, просматривая каждый лист в поисках фамилии Абрамовича, но она так и не встретилась ей более. Вне сомнения, Абрамович в силу своей профессиональной принадлежности мог заверить за свою жизнь сотни вот таких документов о регистрации для сотен обществ и организаций. Наконец, она попросила распечатать все материалы, решив захватить их с собой на всякий случай. «Все равно ты тратишь не свои деньги на это», — успокоила она сама себя.

Перед тем как уйти, она еще запросила самые поздние по времени материалы ОЖНА. Ей пришла в голову мысль проверить, не было ли у общества еще какого-нибудь руководителя или главы, помимо Пруденс Эндерсон. Секретарь сообщил, что остался еще один файл, но он является конфиденциальным, и дабы выдать его, необходимо проверить, не будет ли нарушен при этом какой-либо пункт действующего законодательства. На это требовалось довольно много времени, и стоила эта услуга двадцать шесть долларов, но результаты могли быть высланы ей и по почте. Тесс задумалась над этим предложением, перспектива заплатить двадцать шесть долларов неизвестно за что ей не очень нравилась, и как она впоследствии объяснит Тинеру необходимость таких расходов, если в бумагах не окажется ничего серьезного? Нет, такой исход дела ее не устраивал.

Тесс спустилась вниз и решила воспользоваться услугами другого справочного отдела, находившегося в открытом доступе в библиотеке.

Возможно, и там ее ожидало разочарование, но для Тесс само по себе посещение этого учреждения было источником удовольствия: в самые тяжелые времена, когда денег на книги у нее было слишком мало, она часто приходила туда. Центральная библиотека на Пратт-стрит была знакома ей с детства, с тех самых пор, когда родители заказали восьмилетней дочери первый читательский билет. И двадцать лет спустя Тесс все еще входила в здание через детский вход, поднималась по широкой лестнице в огромный зал и садилась за стол, чувствуя себя точно так же, как чувствует себя человек, возвращаясь в свой старый любимый дом.

Тесс прямиком отправилась в отдел бизнеса и технологий и там заняла место между двумя мужчинами, просматривавшими вакансии для безработных. Подключив ноутбук, она запросила все сведения на фамилию Абрамович. Сначала она изучила все телефонные справочники, адресные книги и микрофильмы. Это был тот вид работы, которую она умела выполнять профессионально, тщательно и быстро. У нее просто был талант к таким вещам, она хорошо умела ориентироваться в перечнях и ссылках и мгновенно находила все, что ее интересовало.

Но, кажется, это действительно был не ее день. Большинство фамилий, которые были выданы ей в ответ на запрос, не имели к Майклу Абрамовичу никакого отношения. А те, кто косвенно или хотя бы отдаленно был связан с ее персона-грата, либо уже покинули Балтимор, либо просто не имели ни адресов, ни телефонов, либо умерли.

Только Пруденс Эндерсон на сей раз оказалась в числе исключений. Тесс удалось отыскать ее телефон и место проживания, которое, впрочем, могло уже сто раз поменяться. На запрос о Сесилии Чесник Тесс обнаружила такое количество фамилий и адресов в восточных районах Балтимора, что бесполезно было искать среди них участницу собраний ОЖНА.

Она уже собралась уходить, когда вспомнила, что пропустила еще одного таинственного персонажа этой драмы — некоего Луисвилла Слагге. О нем не было никаких сведений, даже это имя не встречалось ни в одном из файлов. Но Тесс знала, кто способен был помочь ей собрать нужную информацию. Сложив в сумку все свои бумаги, она вышла в холл библиотеки и набрала в автомате номер, который помнила наизусть.

— Фини, — ответил низкий приятный голос. Тесс улыбнулась, сразу же узнав его, Кевина Фини, репортера, работавшего теперь в «Маяке» и специализировавшегося на статьях о судебных процессах. Он считался лучшим знатоком во всех вопросах этой области.

— Привет, Фини, это Тесс Монаган. Видела тебя недавно в суде, но почему-то не нашла статьи в воскресном номере. Может, ты работаешь для Джонатана?

Фини проворчал:

— Да, приходится. Ты же знаешь его, иногда нельзя отвязаться.

Тесс угадала, Фини выполнял работу для Джонатана.

— Понимаю. Я звоню по одному делу. Ты ничего не помнишь о суде, который предшествовал делу асбестовой компании? Меня интересует истец. Это связано с убийством.

— Там полно было процессов. Трудно даже все припомнить. Но процесс по асбестовому делу меня потряс. Истцы были все сплошь больные старики. Один даже стал кричать что-то с места.

— Вот-вот, я как раз про него и говорю. Но он был вполне здоров, если так резво нападал на Луисвилла Слагге.

Фини рассмеялся:

— Не думаю, что он так уж стремился задеть судью своим выступлением. Позвони мне как-нибудь в другой раз, только не сегодня, я сейчас по горло завален работой.

— Хорошо, Кевин.

— Пока, Тесс.

Она повесила трубку и вышла из библиотеки все через ту же дверь, ведшую в детский зал. Теперь она могла кое-что предоставить Тинеру. Она сумела добыть для него немало полезных сведений и считала, что пока неплохо справлялась со своим секретным заданием.

На следующий день Тесс проснулась в самом бодром расположении духа. Она сидела на постели, размышляя о том, куда бы ей поехать завтракать и что заказать. Она была ужасно голодна, и перед тем, как встретиться с Тинером в его офисе, мечтала добраться до какого-нибудь кафе. После ее разговора с мистером Майлзом она была уверена, что нашла убийцу Абрамовича — это был человек с бейсбольной битой. Ей хотелось как можно скорее расспросить Фини, который обещал дождаться ее в здании суда.

Но у Тинера были другие планы. Он ожидал Тесс к половине восьмого.

— Мне понадобится кое-какая помощь сегодня. У тебя найдется для этого время?

— Я обещала Китти сегодня с утра поработать в магазине. И есть еще планы на послеобеденное время.

— Работа у дяди?

— Не совсем.

Тесс все еще сидела в пижаме и только теперь начала натягивать джинсы и футболку. Волей-неволей нужно было ехать на станцию.

Тинера она застала, когда он, стоя на берегу, инструктировал кого-то из новичков, пытаясь объяснить ему, что не следует «ходить крабом». На жаргоне опытных гребцов это означало держать весла под неправильным углом наклона к воде. Один такой бестолковый краб способен был на соревнованиях загубить команду из четырех отличных гребцов.

— Я надеюсь, ты не слишком увлеклась игрой в детектива, Тесс. Не забывай, что ты даже не заработала те деньги, которые получила от Рока, он дал тебе гораздо больше. Так что не отказывайся, когда я прошу у тебя помощи.

— По какому делу? Для Рока или это что-то постороннее?

— Не имеет значения, если я говорю тебе, что нужно что-то сделать, значит, это нужно сделать. Вот что я хотел тебе сказать.

Тесс почувствовала некоторое замешательство, хотя винить себя ей было особенно не в чем. Она всего лишь не успела приехать к Тинеру вовремя и прибыла на час позднее в джинсах и футболке, а не в деловом костюме. Возможно, ее внешний вид, даже больше, чем ее опоздание, вывели его из себя. Тинер очень трепетно относился к соблюдению норм этикета в одежде.

Но, по крайней мере, на этот раз он не стал нападать на нее за то, что она не сделала ничего серьезного за последние дни. Элисон, сгоравшая от страсти к Тинеру, постоянно подыскивала то один, то другой предлог, чтобы побыть с ним в офисе еще немного.

— Она просто помешалась на тебе, — заметила Тесс после того, как девушка уже трижды заглянула в комнату за время их беседы.

— Я бы так не сказал, — возразил Тинер, — она просто любит свою работу. Хотя сейчас мне не очень требуется ее помощь, я не могу отослать ее, потому что я арендую помещение у ее отца, и, если случится так, что мой заработок сократится, я всегда буду иметь возможность попросить его скинуть мне арендную плату.

— Подумай сам, что говоришь, Тинер. Девушка из богатой семьи, отец которой владеет целым зданием на Монт Вернон, стала бы из любви к работе сидеть тут целыми днями, отвечая на телефонные звонки и подавая тебе кофе?

Тесс посмотрела на стол, заваленный книгами и бумагами, среди которых она разглядела копии полицейских отчетов и заключение о вскрытии. Тинер обычно подчеркивал цветным маркером наиболее примечательные строки, а на полях оставлял свои комментарии или краткие пометки в одно слово «плохо» и «хорошо».

— Что нам может дать заключение о вскрытии? — спросила его Тесс.

— То, что мы в нем увидим расхождение с рассказом Рока. Абрамович был задушен. А отпечатки Рока остались в офисе повсюду. Но ко всему прочему у него был еще и проломлен череп. Согласно медицинской экспертизе, смерть все же наступила в результате травмы — от удара головой об угол стола. И это, как ты понимаешь, совсем не лучший вариант для нас. Как бы то ни было, преступление было совершено в состоянии аффекта, череп у Абрамовича был проломлен основательно, ковер еле оттерли от крови.

Тесс вспомнились слова Майлза о том, как он беспокоился за испачканный палас.

— А одежда Рока? На его одежде была кровь Абрамовича?

— Тут совсем другая проблема. Одежда Рока куда-то пропала. Похоже, она пропала.

— Пропала?

— Рок был одет в чистую футболку и джинсы, когда его арестовали. Обыскали корзину для белья в его квартире, но там ничего не было, кроме пары шорт, в которых он обычно приходил на тренировки. И больше ничего. Никаких следов крови.

— Значит, все-таки не Рок сделал это.

— Или же он вовремя позаботился о том, чтобы избавиться ото всех улик. Он мог выбросить одежду в контейнер для мусора на Говард-стрит, а переодеться где-нибудь по дороге. Но это не наша проблема, а тех, кому нужны доказательства.

Тесс снова начала вспоминать подробности разговоров с охранником и уборщиком. Пора было поделиться с Тинером тем, что стало ей известно.

Джой Думбартон — забавный человек, но очень плохо понимает некоторые вопросы и не может сосредоточиться, повторяя одно и то же, а после того, как к нему уже и так обращалось несколько человек с расспросами, он и вовсе смешался. Как только Тесс вспомнила о Майлзе, она тотчас подумала о вчерашнем телефонном разговоре. Стоило поделиться с Тинером информацией о том загадочном посетителе, разъяренном и, возможно, связанном с судебными процессами компании — он грозился убить Абрамовича, а это уже было немало.

С другой стороны, Майлз сделал весьма разумное замечание: мертвец не может заплатить долг и ни один здравомыслящий человек, как бы ни был разгневан, не стал бы убивать должника. А у кого еще, кроме Рока, был мотив для убийства? Тесс посмотрела на высотное здание, видневшееся за окном. У Авы. Если Абрамович отверг ее и отказался оказывать ей содействие в карьере, она могла бы желать ему отомстить. Подозрительно быстро она переиграла свою версию случившегося. Кроме того, она могла быть посвящена в какие-то коммерческие тайны, за неразглашение которых Абрамович мог платить ей деньги, но со временем Ава вполне способна была пожелать продать их другим партнерам и для этого решила избавиться от босса. Таким образом, она расчистила бы себе путь для дальнейшего продвижения по служебной лестнице.

— А он оставил какое-нибудь завещание?

— Абрамович? Нет, по-моему. Что не удивительно, ведь он не был готов… хотя некоторые составляют завещание заранее… У него осталось крупное состояние — почти миллион долларов в инвестициях и на счетах. Но ведь у него не было родственников. Все деньги отходят на обеспечение нуждающимся социальным организациям, в данном случае приютам или больницам, так обычно поступают в случае отсутствия волеизъявления.

— Да, звучит так, словно на дворе все еще времена Диккенса. Упоминание о приютах для сирот всегда наводит меня на мысли о его романах. Мне даже немного жаль Абрамовича, одинокий человек, которому некому было даже оставить свои деньги.

— Когда ты придешь на суд, то увидишь, что в зале не будет ни одного человека, сожалеющего о его смерти.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что вряд ли даже сами судьи не желали ему смерти. На этом можно сыграть, когда жертвой оказывается человек, который являлся объектом стойкой социальной ненависти, можно надеяться на то, что к обвиняемому отнесутся с некоторым снисхождением.

Тесс опустила глаза и уставилась на бумаги, разложенные на столе. Она не была так уж наивна и несведуща относительно того, как порой выносились приговоры на суде, благодаря умелой защите. Можно было добиться смягчения приговора, но доказать невиновность человека — особых шансов еще ни у кого не было. Суд тоже являлся своего рода игрой, и в ней могло повезти, но можно было и проиграть. Несколько лет назад в Балтиморе состоялся судебный процесс по делу об убийстве маленькой девочки. Экспертиза сообщила, что не тот, кто являлся обвиняемым, изнасиловал жертву. Адвокат заявил, что на его подзащитном «нет вины». Но прокурор возразил в ответ, что это вовсе не значит, что «он невиновен». Это была всего лишь игра слов, но она могла обернуться крупным проигрышем. Тесс готова была поклясться, что верит в невиновность Рока, но только он один знал точно, было ли так на самом деле.

Еще некоторое время Тесс и Тинер обсуждали ряд незначительных деталей этого дела, пока не появилась Элисон и не объявила, что звонит Симон О’Нил.

— Из компании «О’Нил, О’Коннор, О’Нейлл», — добавила она вслед Тинеру, ринувшемуся к трубке. Тесс попыталась сделать вид, что очень занята, но Элисон слишком хотелось поболтать.

— Я не стала соединять сразу, — сказала она, кокетливо наморщив свой красивый носик. — Он так забавно произносит свое имя — «Шимон». Правда, смешно? Я сначала даже подумала, что он просто «Шон».

— Ирландское произношение, вообще ты не далека от истины, эти имена близкородственные. Проверь в справочнике имен. — Элисон вскочила и выбежала из комнаты. Тесс вздохнула с облегчением, хотя она и не была уверена, что та побежала искать объяснения в справочнике, но зато не нужно было продолжать эту бессмысленную беседу.

— Он хочет увидеться с нами, — сообщил Тинер, возвратившись в свой кабинет, — то есть со мной. Говорит, что это касается Рока.

— Ты будешь встречаться с ним здесь?

— Нет, у него дома. На коктейле в шесть. Так он сам сказал мне. Но, судя по всему, он собирается начать принимать спиртное гораздо раньше. Адвокаты его уровня не засиживаются на работе до шести вечера.

— Кроме тебя, — возразила Тесс.

Тинер вздохнул:

— Я догадываюсь о причинах, которые побудили его пойти с нами на контакт. Он опасается, что мы захотим вмешаться в дела его компании в ходе расследования. Поверь мне, больше его ничего не интересует, только его фирма и его репутация.

— И мне необходимо быть там и составить себе представление обо всей этой звездной компании.

Тинер поднял брови.

— Ты хочешь поехать? Пожалуй, ты можешь это сделать, но только если будешь вести себя тихо. Честно говоря, ты могла бы с гораздо большей пользой для себя провести вечер.

Они выехали из офиса в половине шестого вечера, получаса им было вполне достаточно, чтобы добраться до Гилфорда, одного из фешенебельных пригородных районов. О’Нил жил на Кросс-плейс в небольшом переулке, название которого ни Тесс, ни Тинер даже никогда не слышали, будучи коренными жителями Балтимора. После нескольких тщетных попыток выбрать правильный поворот, они отыскали это уединенное место, обнесенное глухой стеной, увитой плющом. Неподалеку от дома находился дорожный знак, который мог послужить объяснением тому, почему на автомобильных картах не было никаких следов: «Проезда нет».

— Кросс-плейс, ну, конечно, — сказал Тинер. — Уильям Три, свекор Симона, женился на Амелии Кросс и в приданое получил этот дом. Крупное состояние по нынешним меркам, почти двести акров. Земля передается тут из поколения в поколение, но, что странно, род продолжался всегда по прямой линии.

— Ничего удивительного, так всегда бывает, если семья владеет земельной собственностью, которую не хочет делить.

— Поместье поделеного, Тесс. Центральная часть принадлежала хозяину, вот та сторона была записана на двух других его детей — Уильяма и Луизу Джулию. Уильям умер слишком рано, во время эпидемии. О’Нилам досталась центральная часть дома после смерти родителей невесты. У них есть сын и дочь. Но они отказались здесь жить. Остальные дома и земля, принадлежавшие Уильяму Три, были проданы сразу после его смерти.

Большой особняк был выстроен из красного кирпича и выглядел монументально. Прямо перед фасадом был разбит аккуратно подстриженный зеленый газон, а стены дома густо обвивал плющ, еще не успевший отцвести. Розовые и ярко-алые цветы выделялись на фоне темно-зеленой листвы.

Как только Тесс въехала на территорию поместья, навстречу им выбежала девушка. Она привязала к зеркалу бело-синий флажок:

— Это значит, что вы приглашены. Когда хозяева видят на дворе незнакомую машину, они начинают беспокоиться.

Тесс была потрясена этим объяснением и непонятным страхом хозяев перед неизвестными автомобилями. Гилфорд принадлежал к тем респектабельным и спокойным районам, жители которых не имели никаких оснований опасаться нападения случайных грабителей. Напротив, все, кто жил в Балтиморе в восточной и южной его частях, завидовали здешним богачам, полагая, что жизнь их протекает тихо, как в раю. Повсюду в городе то тут то там нападали на прохожих на улице, насиловали или убивали кого-нибудь в уличной драке. Но поместья Гилфорда были защищены от вторжения чужаков. Дома хорошо охранялись, и ворота их были надежно заперты.

Охранники, видя флажок, пропустили машину Тесс. Припарковавшись рядом с другими автомобилями, она вместе с Тинером прошла по ступеням и очутилась в роскошном фойе, с любопытством рассматривая на стенах мигавшие зеленые и красные огоньки сигнализации. Такую же сложную систему ей доводилось видеть еще только в одном месте — в тюрьме.

— Чего мы ждем? — шепотом спросила Тесс. — Они приглашали нас к шести, а время уже десять минут седьмого.

— Мы ждем потому, что в подобных ситуациях ничего не остается. Если в данный момент Шай О’Нил принимает более важных гостей, нам придется стоять тут столько, сколько он сочтет нужным.

Ровно через десять минут девушка провела их в центральную часть дома. Тесс, оглядевшись, отметила про себя, что каждая деталь обстановки в комнате скорее всего стоила дороже, чем весь дом ее родителей, но гораздо больше, чем мебель и картины, ее заинтересовала сама планировка дома.

— Знаешь, Тинер, — сказала она, прогуливаясь мимо окон, закрытых жалюзи, — они, похоже, умудрились сохранить дом нетронутым за все время его существования, так что это, возможно, одна из самых древних архитектурных достопримечательностей Балтимора.

Обшивка стен была деревянной, и они были обклеены старинными шелковыми обоями. Окна выходили на задний двор. Вдаль тянулись ряды старых деревьев с желто-красной листвой. Сквозь них вдали можно было разглядеть соседние дома, находившиеся чуть выше на холмах.

— Парк очень старый, — раздался женский голос. — Он доставляет нам огромное наслаждение. Хотя уход за ним обходится нам недешево.

Тесс обернулась и увидела перед собой одну из самых почтенных супружеских пар Балтимора. Хотя Тесс никогда не видела их раньше, она удивилась тому, насколько незнакомыми и одновременно узнаваемыми были их лица. Это был тот же самый эффект, что и при ее встрече с Абрамовичем, которого она много раз видела по телевизору. Имена О’Нилов упоминались так часто в газетных статьях, регистрационных документах, в связи с презентациями и рекламными роликами, что не нашлось бы ни одного человека в городе ни разу не слыхавшего о них.

Они выглядели именно так, как представляла их себе Тесс. Шай был человеком с неподвижным лицом, в костюме, который можно было заказать только по элитным каталогам Тальбо и Крю, то есть в одежде, которую и положено носить персоне, постоянно находящейся центре внимания. Глаза у него были ослепительно голубые, а на полных щеках держался на удивление здоровый румянец. Тесс подумала в ту минуту о поджаристом ростбифе, запеченном в красном винном соусе. Что-то было в его облике от вампира, который уже успел хорошенько полакомиться свежей кровью.

Но жена его напоминала внешне как раз противоположный тип — возможную жертву вампира. Бледная и слишком тощая, Луиза О’Нил тревожно шарила вокруг глазами. Тесс сразу же признала в ней тот сорт женщин, которые никогда не набирают вес, но зато мгновенно худеют, независимо от того, сколько они едят и каковы их физические нагрузки. Луиза выглядела так, как будто всю жизнь ей приходилось довольствоваться куском черствого хлеба, а работать без отдыха до полного изнеможения. На ней было длинное классическое платье с цветами и жакет Шанель, а на шее — жемчужное ожерелье, одежда сидела идеально, но ее обладательница всем своим видом походила на полинявшую и истомленную в неволе птицу.

Тесс бы она понравилась больше, чем ее муж, к тому же с ней, как казалось, было гораздо проще общаться.

— Если бы я жила в таком доме, то, не отрываясь, смотрела бы в окно все дни напролет, — сказала она Луизе.

— Я так и провожу большую часть своего времени, — отозвалась хозяйка, произнося слова с акцентом, характерным для людей из очень высокопоставленных семей в Балтиморе. — Вид никогда не бывает одинаковым, всегда что-то неуловимо изменяется, и потом отсюда так хорошо виден закат над холмами. Там протекает речка, сейчас ее еще не видно за деревьями. Ее так и называют «Кросс Три Крик».

— «Кросс Три Крик»! — вмешался со смехом О’Нил. — Но только Три называли ее так. Вообще ее название «Водопады Уаймена». Кажется, так она обозначена на всех картах. Ее переименовали после того, как Уильям продал земли, которыми владел там. Сейчас-то каждая пядь стоит там в сто раз дороже, чем тогда.

Тесс никогда не испытывала особенного замешательства, попадая в дома слишком богатых людей, но здесь она почему-то чувствовала себя дискомфортно. То ли она просто робела, то ли мистер О’Нил внушал ей какие-то безотчетные опасения. У него были странные глаза, холодные, с длинными темными ресницами. Внезапно Тесс даже подумала, что он очень близорук и поэтому вглядывается в лицо собеседника слишком пристально.

Муж и жена уселись в большие просторные кресла, и миссис О’Нил предложила всем приготовленные на специальном столике напитки. Кофе, чай, вино, пиво, виски, коктейль, минеральная вода, сок? Тесс и Тинер выбрали чай, хотя Тесс с тайным вожделением поглядывала на великолепное виски в прозрачном графине.

— Горячий или холодный? — спросила хозяйка.

— Горячий, — хором ответили гости.

— На травах?

— Пожалуй.

— С лимоном?

— Да-да.

— Или со сливками?

— Нет, с лимоном.

— Сахара два куска или один?

— Два, — снова ответили хором Тинер и Тесс.

Девушка вошла в комнату с подносом, на котором стояли тарелочки с пирожными и закусками. Все выглядело очень аппетитно, особенно специально запеченные с сыром и специями мини-сандвичи. Тарелки явно представляли собой антикварные раритеты, скорее всего они входили в число фамильных реликвий Уильяма Три, как и почти все, что находилось на территории поместья.

Тесс была так потрясена изобилием напитков и церемонией приготовления чая, что даже позабыла, зачем они с Тинером приехали в этот дом.

После короткого разговора о погоде и поверхностного обсуждения новостей О’Нил рассказал пару анекдотов из области коммерческого права и наконец, сложив пальцы замком спросил:

— Вы ведь будете представлять на суде этого парня — Пакстона, Тинер, не так ли?

Тинер кивнул в ответ.

— Н-да. Печальная история. И главное, какая… скандальная. Я обсуждал это дело с моими коллегами из компании. Мы могли бы оказаться содействие этому несчастному молодому человеку, позвонить кое-кому в прокуратуру. Хотя, откровенно говоря, я предпочитаю не иметь дело с криминалистикой. У меня совсем другой профиль.

— Мы были бы вам очень признательны, дело действительно весьма запутанное, — согласился Тинер.

— Конечно, это возможно. — Он положил еще один кусочек сахара в свою чашку чая. — По моим представлениям, для вашего клиента пока еще не все потеряно. Если я не ошибаюсь.

— Совершенно верно.

— Так вот. — О’Нил сделал глоток чая и поставил чашку на стол. В его движениях была какая-то непредсказуемая резкость, почти так же внезапно он вдруг перешел от развлекательной беседы к цели их визита несколько минут назад. — Думаю, для всех нас было бы лучше, если бы дело не дошло до суда. Абрамович был свинья, скажу вам откровенно, но апеллировать к этому факту в зале суда вряд ли будет разумным поступком. Самое большее, что сможете выиграть на этом, — небольшая скидка в сроке заключения. Суд очень быстро выявит отсутствие у вас надежных аргументов, Тинер. И, как вы понимаете, ваш подзащитный получит не менее десяти лет. Возможно, через пять, по амнистии, он и сумеет выйти на свободу, но это уже не суть важно.

Тесс попыталась представить себе, как Рок будет отбывать в тюрьме десятилетний срок. Для него такое наказание равносильно смертному приговору. Конечно, он сможет защитить себя от нападок со стороны сокамерников. Но ничто не заменит ему отсутствия лодки и весел. И уж тем более ничто и никогда более не вытравит из его сердца ненависть к окружающим, к обществу, которое способно отправить невиновного человека за решетку.

Тинер немного насмешливо взглянул на собеседника.

— Мне известно, каким образом вы обычно прекращаете судебные разбирательства. Кажется, представляя компанию «Нэнс Кемикал», вы посоветовали им хорошенько заплатить кому-то в прокуратуре, надо полагать и в деле по асбестовым махинациям вы применили ту же тактику?

— Это разные вещи, — невозмутимо отозвался О’Нил.

— Совершенно верно, и разница в том, что ваши клиенты были виновны, а мой — нет.

Оба они посмотрели на небольшой коврик на полу, за который, как подумала Тесс, можно было бы вполне выручить сумму, равную той, что она за год выплачивала за свою квартиру. Хотя на лице хозяина и не отразилось никаких эмоций, по тому, как еще сильнее порозовели его щеки, Тесс поняла, что он крайне раздражен последними замечаниями Тинера. Она определенно где-то уже видела этого человека раньше. На фотографии в газете? Среди тех материалов, что дала ей Уитни… Да, именно там. Там была фотография, где улыбающийся О’Нил стоял рядом с Абрамовичем. Вид у него был довольный и безмятежный, точно такой, как в начале сегодняшнего разговора. А рядом еще стояла какая-то девушка или женщина…

— Вы очень по-разному выглядите в разной одежде, — внезапно выпалила Тесс.

О’Нил громко отхлебнул чай и посмотрел сначала на Тесс, а затем на свою жену, которая сидела в кресле с утомленным видом, глядя в пол. Однако внезапно она подняла голову и стала внимательно прислушиваться к разговору.

— Я видела вас, когда вы беседовали с Авой Хилл вечером в спортзале, — сказала Тесс, — вы выглядели совсем иначе, я имею в виду, что в спортивной одежде вы казались другим.

— О, да, — согласился он, повернувшись к жене. — Ава остановила меня в клубе, чтобы поговорить о своем женихе после его ареста.

— Это любопытно, — продолжала Тесс, уже не в силах больше молчать. — Я совсем иную встречу имела в виду, еще до того как убили Абрамовича. Значит, вы с ней разговаривали и до и после убийства? Или вы сейчас просто лжете?

Умолкнув наконец, Тесс мысленно поблагодарила судьбу за то, что помещение, в котором они собрались, было таким большим. В маленькой комнате тишина, наступившая на несколько минут, невыносимо бы давила на нее. О’Нил из розовато-красного стал багровым, как перезрелый помидор. На лице его жены не отразилось ни удивления, ни гнева, казалось, ей было вообще не интересно выслушивать все эти подробности о встречах ее супруга с какими-то девицами в спортзале. Тинер посмотрел на нее с плохо скрытой яростью в глазах, она только что нарушила их договоренность и вмешалась в разговор, и, кроме того, выболтала очень важную информацию, не предупредив его о ней заранее. О’Нил смотрел прямо на нее с каким-то непристойным пристальным вниманием, как он смотрел несколько мгновений на Аву во время их встречи у фонтана. Но Тесс меньше всего сейчас понимала, сколь значимо было то, что она сама когда-то имела возможность наблюдать.

— О, солнце заходит! — воскликнула миссис О’Нил.

В ее голосе было столько искреннего восторга, что Тесс готова была поверить, будто она сделала это вовсе не для того, чтобы разрядить накалившуюся ситуацию. Миссис О’Нил не впервой было лицезреть в своем доме проявление откровенно враждебных отношений ее мужа с приглашенными на коктейль гостями. И она присутствовала на этих встречах как раз для того, чтобы своевременным вмешательством немного устранять нараставшую напряженность.

— Я часто разговариваю с Авой. Она хороший специалист, и у нее блестящие карьерные перспективы, — сказал О’Нил, подавляя свое волнение. — Эта история с убийством может плохо отразиться на ее будущем. Наши клиенты не хотят иметь дело с юристами, чья репутация не безупречна. Для всей нашей фирмы происшествие это крайне неприятное. Кто захочет доверять компании, где совершено такое серьезное преступление? Нравится нам это или нет, но мы вынуждены любыми средствами избегать подобных скандальных ситуаций.

— Небезупречная репутация Абрамовича не помешала вам принять его в число сотрудников, — напомнил Тинер. — Вы прекрасно знали, каково было отношение к нему общественности.

— Абрамович был высококлассным адвокатом и к тому же обладал большим опытом работы в той области, которая для нас была наиболее значима. Он умел держать марку. В большинстве своем многое из того, что писали о нем в газетах, не соответствовало истине.

Пока он произносил свою речь в защиту Абрамовича, отношение к нему у Тесс успело несколько раз измениться. Поначалу она решила, что О’Нил глуп и наивен. Настолько наивен, что не мог трезво оценить того, кого принимал в свою компанию на работу. Затем она очень скоро стала подозревать, что он искусный лжец и ни Абрамовича он не считал достойным сотрудником, ни Аву перспективным специалистом, а всего лишь пытался пустить пыль в глаза и отвести от себя подозрения. Глуп он уж точно не был, хотя старался казаться человеком недалеким. В своих руках он держал все юридические дела компании и отношения ее с другими крупнейшими партнерами по бизнесу. Вряд ли на это был бы способен доверчивый глупец.

— Мое дело, моя компания — это для меня все, — сказал он. — Ее репутация должна оставаться незапятнанной. Если вы собираетесь построить свою защиту на суде на том, что якобы мисс Хилл и мистер Абрамович состояли друг с другом в скандальной связи, даже не рассчитывайте на мою помощь. И тогда все, что вам понадобится, включая самую обычную информацию о наших сотрудниках, все это вы сможете получить только по запросу суда, и ни мисс Хилл, ни кто-либо иной не пойдет вам навстречу. А теперь подумайте, не лучше ли нам все-таки договориться мирным путем?

— Только между нами, — отозвался Тинер, — я бы ни за что не упустил шанс нанести удар по репутации вашей чертовой компании.

Глаза О’Нила блеснули и уставились прямо на собеседника. В этот момент он чем-то напоминал Тесс змею, изготовившуюся к сокрушительной атаке.

— Да, я вас понимаю, — холодно произнес О’Нил, — я представляю, как это тяжело чувствовать себя калекой в течение сорока лет, будь я на вашем месте, я, наверное, рассуждал бы так же.

Миссис О’Нил тут же оживленно спросила:

— Не налить ли вам еще чаю?

Но на этот раз ее попытка спасти ситуацию оказалась тщетной.

— Не унывайте, Симон, — произнес вдруг Тинер с неожиданным сочувствием в голосе, — вы не всегда поступали скверно, кое-что в вашей жизни было удачным, вы укрепили позиции компании, которую получили в наследство, и располагаете состоянием в несколько миллионов долларов.

Разговор действительно получился крайне драматичный, но благодаря тому, что при встрече присутствовали миссис Хилл и Тесс, столкновение не привело к крупной ссоре с опасными последствиями. Тесс быстро поднялась и, попрощавшись с хозяйкой, направилась к двери, но была так взволнована, что забыла, в какую сторону следовало открывать ее и наконец толкнула ее с такой силой, что, распахнувшись, она ударилась о стену, грохот разнесся по всему дому. Тесс перепугалась, что в ответ включится сигнализация, но, к счастью, ничего не произошло.

Тинер быстро спустился по лестнице и сел в машину. Дни уже становились все короче, и за то время, пока они находились в доме, на улице уже стемнело. В парке вдоль дороги зажглись фонари, на ступенях парадной лестницы тянулись длинные тени двух охранников, стоявших по обе стороны от входа. Но ни один из них не пошевелился, когда гости прошли мимо. Тесс села за руль и, развернувшись, быстро покатила прочь с территории поместья. Только когда парк остался позади и ворота за ними закрылись, она вздохнула свободно. Тут она заметила, что девушка позабыла снять с ее зеркала бело-синий флажок.

— Сохраню его на всякий случай, — сказала она Тинеру, отвязала его и спрятала в карман. — Может, нас еще как-нибудь пригласят сюда на чай.

Расставшись с Тинером, которого она подвезла до его офиса, Тесс заехала в бар «Медный слон» и заказала там стакан виски со льдом. На длинной узкой полке позади стойки были видны только бесконечные ряды бутылок мартини. Бар славился своими коктейлями из вермута. Подумав немного и понаблюдав за работой Виктора, одного из самых артистичных барменов, какого ей приходилось видеть в своей жизни, она заказала еще и его фирменный коктейль.

Но перед глазами у нее все еще стояло неслыханное изобилие напитков на столе в Кросс-плейс — и особенно виски в хрустальном искрящемся на свету графине. Виски относилось к тем напиткам, которые она предпочитала даже очень дорогим винам, независимо от того, сколько денег было у нее в кармане. Зачем они перелили виски в графин? Этот вопрос занимал ее в течение всего вечера. Может, как некоторые даже очень богатые люди, они экономят на спиртном и покупают дешевое виски и вермуты, а чтобы никто не узнал об этом, подают их в «неродной» посуде? Выпив коктейль и решив, что больше она не испытывает сожаления по поводу того, что так и не попробовала там ничего, кроме чая, Тесс поехала домой.

Китти и ее друг, оба в халатах после удачно проведенного дня в постели, с аппетитом ужинали сосисками с итальянским соусом и острым камамбером. От их приглашения присоединиться к ним Тесс отказалась, не в силах забыть налитую кровью физиономию О’Нила. Он, должно быть, нимало не заботился об уровне холестерина в своем организме.

— Что, даже гренки не будешь? — спросил ее Тадеуш. — Ведь на оливковом масле…

Тесс покачала головой, хотя и удивилась, что друг Китти знает о связи холестерина с животными жирами и о пользе употребления растительных.

Она прихватила с собой только яблоко и стакан вина и, быстро поднявшись к себе наверх, заперла дверь на ключ.

Закончив с ужином, Тесс забралась под одеяло и закурила сигарету с марихуаной. Ее не особенно тревожил тот факт, что сладковатый дымок просачивался сквозь дверную щель на нижний этаж. Китти никогда не задавала ей лишних вопросов, полагая, что у Тесс хватало благоразумия самой выбирать то, что она считала для себя полезным, а что — вредным. И вдруг откуда-то с улицы до нее донеслись слова одного из блюзов Джимми Хендрикса:

Это была песня о женщине, знающей себе цену, о правильной женщине, которая никогда не думала о том, с кем она рассталась вчера.

— Черт! — Тесс села на постели, прислушиваясь. Это не был голос случайного ночного музыканта из кафе на Феллз Пойнт, какие в одиночку иногда бродили по улицам. Это был знакомый голос Джонатана Росса.

«Твоя пятая неудача, — сказала она самой себе, — пора забыть Джонатана».

Но она знала, что никак не могла сделать этого. Если бы он вернулся, она не прогнала бы его. Тесс вскочила с постели и выбросила в окно сигарету, подошла к двери и прислушалась.

Джонатан поднялся по лестнице, затем постучался в дверь, все еще продолжая напевать свой блюз. Его шаги невозможно было спутать ни с чьими другими. Тесс давно уже заметила, что больше всего он нуждался в ней либо в моменты, когда оказывался на волне удачи и жаждал восхищения, либо, напротив, в те периоды, когда ему не везло по-крупному, и он приходил к ней за поддержкой и утешением.

На этот раз его настроение было приподнятым, он принес с собой шоколадные пирожные, бутылку вина, биг-маки и целый пакет картошки фри. Заключив Тесс в объятия, он принялся целовать ее солеными губами.

— Подожди, не торопись. — Тесс отстранилась от него, чувствуя, как еда в бумажной сумке вот-вот спрессуется в один большой ком. — Надо переложить картошку.

Выложив все, что было на несколько тарелок, она принялась есть, вдруг почувствовав, как проголодалась за весь этот день. Одержимость Джонатана немного поутихла, и он тоже собрался подкрепиться. Глядя на него, Тесс догадывалась, как идут дела в «Маяке».

— Большая статья?

— Огромная, — ответил он с набитым ртом, — невероятно. Потрясающе. Материал сенсационный. Почему журналистам не дают Нобелевской премии? Я бы мог ее получить…

Тесс была заинтригована. Но она тут же вспомнила Фини. Этот чертов Фини уже успел рассказать Джонатану о ее звонке. И, конечно же, Джонатан уже ухватился за эту ниточку. Разыскал таинственного врага Абрамовича… Он нашел ключи от этой истории, раскрыл мотивы преступления… И чувствовал себя победителем.

— Абрамович?

Джонатан замахал руками, продолжая жевать.

— Лучше, намного лучше, чем какой-то мертвый адвокат.

Он предложил Тесс вина, но она отказалась. Сегодня уже выпила достаточно. Джонатан стал пить прямо из бутылки.

— Расскажи, — остановила его Тесс, не поверившая, что ее друг решил расстаться с делом Абрамовича. — Я вся сгораю от нетерпения узнать, что там такое.

— Нет. Пока нет. Для печати у меня на эту тему еще ничего нет, но будет. Будет! — Джонатан полил биг-мак мескалем и в три приема расправился с бургером под оригинальным соусом. Тесс вспомнила, как Китти и Тадеуш заглатывали сырокопченые колбаски. Аппетит Джонатана тоже жил своей, отдельной от его желудка, жизнью.

— Ну намекни. Расскажи хоть что-нибудь. Насколько это сильно?

— Это изменит… все. Это будет революция в журналистике. По улицам Балтимора будут бродить убийцы. Подозрение падет на институты власти.

— Ага, а президент уйдет в отставку, так? Хватит приукрашивать свою статью передо мной. Я же не редактор первой страницы. И я не собираюсь ее покупать.

— В итоге ты ее купишь. Ты бросишь свой пятидесятицентовик в газетный автомат и купишь ее, а с тобой ее купят еще триста тысяч человек. Нет, пусть это будет полтора доллара и пятьсот тысяч человек. Как бы то ни было, это история для воскресного выпуска. «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост» будут гоняться за мной. Кинопродюсеры захотят купить права. Актеры — знаешь, такие романтичные задумчивые брюнеты, — будут драться за то, чтобы сыграть меня. — Он схватил ее за руки и привлек к себе. — Ты станешь лакомым кусочком для репортеров, потому что ты знала меня.

— Всю жизнь мечтала. — Тесс подалась назад. Джонатан всегда переоценивал свои статьи, поэтому трудно было сказать, настолько ли хороша именно эта.

Но что-то подсказывало ей, что мальчик, который кричал, что пришел волк, — мальчик, который кричал: «Последние новости! Все о волке!», — на этот раз может говорить правду. Он раскопал журналистское сокровище. И она узнала об этом первой, как безымянная служанка-туземка, что вошла вслед за великим белым охотником в запретный храм и в суеверном ужасе наблюдает, как он рассматривает священный талисман, к которому она никогда не осмеливалась даже прикоснуться. Он снял золотой артефакт с алтаря, и мир уже никогда не станет прежним. Земля содрогнется, храм отзовется рокотом, и судьба Джонатана будет решена в то мгновение, когда он примет решение бежать с сокровищем. И он убежит. В этом она даже не сомневалась.

Но она не могла доставить ему такое удовольствие и показать, что его слова произвели на нее впечатление.

— Я поверю тебе, только когда увижу статью. Ты же сам сказал, что для печати у тебя ничего нет.

— Но будет. Ты же знаешь, что будет, — ответил он, притягивая Тесс к себе. Теперь в нем поселился новый голод.

Сияние славы и успеха подействовало на Джонатана, как афродизиак. Он был нежен и ненасытен. Тесс как раз об этом и мечтала. Они занялись любовью, потом еще раз и еще, в перерывах между постельными схватками пили и говорили обо всем на свете, кроме того, что привело Джонатана в такое возбуждение. Они еще не спали, когда в пять тридцать сработал будильник Тесс, призывая ее на лодочную станцию.

— Пропусти свою тренировку хотя бы раз, — влажно промурлыкал в ее шею Джонатан. На «хотя бы раз» Тесс согласилась, хотя и почувствовала слабый укол вины перед Роком. Он беспокоился, когда она пропускала занятия, думая, что она серьезно заболела.

Она приготовила кофе, и они полезли на крышу встречать рассвет. Из-за холодного атмосферного фронта за ночь очень сильно похолодало, и Балтимор выглядел блистательно. Никакого смога над гаванью, лишь чистое, почти белое небо, которое позже превратится в лазурную синеву. Ярко-красный буксир медленно пересекал гавань. Залив окрасился в серо-зеленый цвет. Даже чайки казались чистыми и свежими. Тесс казалось, что они с Джонатаном небывало близки, словно они были парой, как тогда, в «Звезде». Она старалась не думать о его подружке, которая проснулась одна где-то там, за пределами округа Колумбия. По крайней мере, она предполагала, что эта девушка проснулась одна. Может, их отношения были сложнее, чем она их себе представляла.

— Прекрасный вид, — восхищенно произнес Джонатан. — Некоторые платят за этот пейзаж по две тысячи долларов в месяц, а тебе он достается почти бесплатно.

— О да. Я живу в сказке.

— Между прочим, так оно и есть. Я всегда тебе завидовал.

— Моей сказочной карьере? Моему богатству? — Тесс пыталась говорить весело, но похвалы Джонатана вызвали у нее приступ жалости к себе.

— Здесь твоя семья, ты здесь на своем месте. Я же в каком-то плане так и остался парнем с окраины. Я не знаю город так хорошо, как ты. У меня нет твоих возможностей.

— Зато у тебя есть талант, а это еще лучше.

— Иногда мне кажется, что все это фальшивка.

Это была знакомая тема — обратная сторона: Джонатан куксится, отдается во власть любым невротическим сомнениям и ждет от нее поддержки.

— Я до сих пор вспоминаю свой первый день на работе. Тогда я совсем не знал города, но делал вид, что знаю все. «Ну, конечно же, я был в Хопкинсе, приятель, там же Рассел Бейкер учился. Знаю это место как свои пять пальцев». Они отправили меня на пожар, а я его не нашел. Я, черт его дери, пропустил пятичасовую тревогу. Мне дали адрес, у меня была карта. Я видел дым, слышал рев машин, но найти этот чертов пожар так и не смог. Он был в одном из тех дурацких маленьких переулков по Фредерик-роуд, знаешь?

Тесс знала. В юго-западной части Балтимора было несколько таких переулков, где улицы исчезали, чтобы появиться вновь через пару кварталов. Многие служащие ее отца жили там, когда это место еще считалось не совсем респектабельным.

— Ник, литературный редактор, по телефону узнал больше, чем я на выезде, — продолжал Джонатан. — Он просто подергал за веревочки, обзвонил соседей. А когда я вернулся в офис с пустыми руками, он посмотрел на меня и сказал: «Отличная работа, Живчик». Все расхохотались. Он потом целых два года называл меня Живчиком. До самого закрытия газеты. Потом он пополнил собой ряды безработных, а я ушел в «Маяк».

— Я что-то такое припоминаю. Но мне всегда казалось, что это очень мило. Знаешь, такое беззлобное распекание.

— Уж поверь мне. Это было совсем не мило. Каждый день, идя на работу, я думаю о Нике и его «Живчике». — Джонатана передернуло. — На самом деле, мне уже пора в бой — только приму душ и выпью аспирин. Наверное, это будет первый раз за десять лет, когда кто-то появится в редакции «Маяка» с похмельем. Там половина — в анонимных алкоголиках. Остальные — люди семейные, у них нет возможности пить всю ночь.

— Да ладно тебе, посмотри правде в глаза. Газета «The Front Page» канула в Лету. Большинство журналистов мало чем отличаются от бюрократов, о которых пишут.

— Придержи язык, а то мне придется поссать с крыши и сделать вид, что улица — это река Чикаго, только чтобы доказать тебе, что дух старого таблоида жив.

Джонатан двинул ее кулаком в плечо. Ну почему все ее знакомые мужчины раздают ей такие вот дружеские тычки?

— У Джимми уже открыто, — сказала она, пытаясь придать голосу бодрость. — Не хочешь перекусить?

— Времени нет. Да я и не голоден.

Они вернулись в ее квартиру. Джонатан взял что-то из вещей и пулей слетел вниз по ступенькам. На бегу он насвистывал — фальшиво, но счастливо. Она смотрела ему вслед. Она-то чувствовала себя препаршиво и мечтала выспаться. Он сейчас должен забраться под одеяло, похмельный и несчастный, подумала Тесс. Ему должно быть также плохо, как мне.

А ей было действительно плохо. Ныл желудок, голова раскалывалась, а во рту стоял гадкий привкус. Мескаль и недосып, возможно, были причиной первых двух симптомов. Съеденная гусеница — третий. Она смутно помнила, как ела ее около трех утра. Это была ее идея, и винить тут некого. А еще ей было некого винить в том, что она, пусть и не очень сильно, ненавидела Джонатана за то, что он вот так несся сломя голову к своей головокружительной карьере.

Тесс смогла принять вертикальное положение только к полудню. Она сидела на дне ванной под струей горячей воды и пыталась понять, лучше ей от этого или хуже. Как в лотерее. Наконец, она собрала мокрые волосы в тугой хвост, потому что ей показалось, что давление от резинки снимает головную боль, и отправилась в судебный пресс-центр.

«Закон Фини, — предостерегала табличка на двери, — гласит: плохой редактор — это неудавшийся репортер. Но все самые худшие редакторы были хорошими репортерами».

Она толкнула дверь и увидела судебного репортера «Маяка», развалившегося в эргономичном кресле, с ногами на античной столешнице, которую ему удалось урвать благодаря знакомому смотрителю музея. Ухо его было прижато к телефонной трубке, в руках — компьютерная клавиатура, а во рту — целый пакет чипсов со сметаной и луком. Она чувствовала этот запах с другого конца комнаты.

— Мне наплевать, что ты им сказал в одиннадцать часов на бюджетном совещании, — протянул он, перемежая реплики чавканьем. — Видишь ли, к сожалению, все получилось не совсем так. Судья не понял, что тебе нужна простота и — как ты там говорил? — четкая и ясная нить повествования. Может, к тому времени, как ты соберешься на трехчасовое совещание по бюджету, тебе удастся все понять. Если нет, попытайся сделать это к четырехчасовому совещанию. Да ладно тебе, это не твоя вина. Ты редактор.

Он аккуратно положил трубку на рычаг. Если бы для Фини было обычным делом швырять телефонные трубки и повышать голос, его давно бы уже уволили за нарушение субординации. За это или за то, что он через день угрожал редакторам смертью. Но он настолько спокойно, почти дружелюбно наносил вербальные оскорбления своим боссам, что те думали, что он шутит. Они никогда и не догадывались или никогда не признавались, что догадываются, что презрение Фини было искренним.

Фини был прямой противоположностью своего кабинета — неопрятный, с вечно топорщащимися в разные стороны волосами и торчащей из штанов цвета хаки рубашкой. Он питался только тем, что можно было купить в радиусе пятидесяти ярдов от здания суда. Это установленное им самим ограничение гарантировало ему стабильную диету, состоящую из хот-догов, в результате чего к сорока годам к его худощавому тельцу добавилось заметное брюшко. Брился он раз в месяц, обычно в тот день, когда он подавал отчет о расходах. Он работал в газете больше трех лет, но большинство сотрудников не очень хорошо представляло себе, как он выглядит. И ему это нравилось.

— Дорогая Тесс! Чем могу быть полезен? Ты опять собираешься носиться здесь с мужским пиджаком на голове? К сожалению, мне не посчастливилось лицезреть эту картину, но в суде эта история стала притчей во языцех.

— В следующий раз я постараюсь предупредить тебя заранее. А сегодня я просто хочу выяснить, как можно вычислить индивидуального истца по асбесту.

— Что ты о нем знаешь?

— Это пожилой мужчина.

— Да уж, ты здорово сузила список подозреваемых. Я так полагаю, теперь ты скажешь, что он работает на судостроительной верфи.

Тесс, привыкшая к сарказму Фини, выудила газетную вырезку и сверилась с текстом.

— Он выиграл несколько сотен тысяч долларов в последнем неконсолидированном разбирательстве, что бы это ни было. А единственным ответчиком были «Симс-Кивер», по крайней мере, в этом деле.

— Вот это уже разговор. — Фини набил запрос в библиотеку данных «Маяка» на клавиатуре, которую до сих пор держал в руках. — К счастью, у меня есть накопитель на жестком диске. У большинства отделов нет доступа к библиотеке, но я сказал им, что у меня слишком много срочных задач, и без доступа не обойтись.

— В здание вас не пускают, так?

— Точно. Теперь я пытаюсь убедить их присвоить мне учетную запись в правовой справочной. Но они до сих пор не забыли мне тот счет, который я выставил им за микроволновку. Черт, система тормозит. — Он яростно тыкал пальцами в кнопки, и, в конце концов, на экране появилась форма запроса информации для поиска. Фини ввел «Симс-Кивер» и «асбест».

— Я сейчас введу временную шкалу, — пояснил он Тесс, колотя двумя пальцами по кнопкам. — Пытаясь разгрузить суды, они объединили все дела по асбесту в одно большое разбирательство, которое состоялось несколько лет назад, но до этого рассматривалось более дюжины дел в год. Я прошу компьютер поискать информацию, датированную временем до консолидации.

Он нажал на кнопку. «Найдено девяносто семь объектов» — высветилось на мониторе компьютера.

— Боже правый, девяносто семь случаев. Слишком долго копаться. Нужно сузить параметры поиска. Дай-ка мне ту статью. — Он пробежался глазами по вырезке. — Что за бред?! Зачем они вообще дали этому парню вести колонку? А, вот еще кое-что. — Он напечатал «восемьсот пятьдесят тысяч долларов».

«Найдено три объекта», — отозвался компьютер.

— Итак, в заданный нами период времени состоялось три разбирательства, которые имеют отношение к «Симс-Кивер», асбесту и сумме восемьсот пятьдесят тысяч долларов.

Заинтригованная, Тесс заглянула ему через плечо. Электронные базы данных были ей в новинку. Хилая «Звезда» никогда не шла в ногу со временем. Более того, отдел хранения справочного материала в редакции «Звезды» был известен, прежде всего, тем, что в любой момент отставал минимум на пять лет. И тем, что под шапкой «Известные грызуны» там хранились фотографии Микки Мауса.

Фини вывел на экран все три отчета. Он печатал так быстро, что Тесс едва удавалось уследить за текстом.

— Тебе повезло. Вот трое истцов, которые вырвали у «Симс-Кивер» восемьсот пятьдесят тысяч долларов. Двое из них — за одно разбирательство и в одном суде. Судья Уэст. На твоем месте я бы сходил с этими именами к его секретарю. Может, что-нибудь удастся узнать. Но я бы на это особенно не рассчитывал.

— А еще я могла бы просто позвонить им, если они еще живы.

— Ага, и что ты им скажешь? «Здорово, это ты тот старикан, который гонялся за тем стряпчим с бейсбольной битой?» Или ты прикинешься, что проводишь телефонный опрос среди владельцев бейсбольных бит?

— Отличная идея. Я в этом деле тебе в подметки не гожусь.

— В каком это «этом»? Ты сейчас играешь в частного сыщика? Или собираешься поступить на юридический факультет?

— Не знаю точно, Фини. Но если здесь удастся раскопать что-то интересное, обещаю, ты узнаешь об этом первый.

— Даже до Джонатана?

— Он — последний, кому я расскажу. Кстати, ты же не говорил ему, что я звонила на днях?

Фини покачал головой.

— Я не знал, что было, о чем рассказать. Даже теперь, когда я увидел эту статью и понимаю, к чему ты клонишь, все это кажется мне довольно сомнительным, Тесс. Что ты пытаешься доказать? Что какой-то старичок объегорил законника? Это большой шаг вперед со времен гонок с бейсбольной битой с целью размозжить чью-нибудь голову.

Зазвонил телефон. Фини пропустил пять звонков и только потом поднял трубку так, словно у него была уйма времени. Голос его был спокойным и ласковым, чего не скажешь о словах.

— Это Фини. Что? Да я в жизни не слышал подобной идеи. Как ты вообще получила эту работу? Ты там с кем-то спишь, что ли?

Тесс услышала нервный смех редактора на другом конце провода. Она помахала Фини ручкой и выскользнула за дверь. Старый политический обозреватель в «Звезде» однажды рассказал три правила успеха в журналистике. Будь звездой. Веди свою рубрику. Делай репортажи в других городах, а не там, где издается твоя газета. Фини нашел для себя город — всего в шести кварталах от офисов «Маяка».

Обед еще не закончился, но она решила, что секретарь судьи Уэста, скорее всего, потрошит пакетик с ленчем на рабочем месте. Зарплаты судебных клерков хватает только на обед в шикарных заведениях типа «Тако Белл». И правда, молодая круглолицая секретарша сидела за столом с банкой колы, пакетиком чипсов и сандвичем с яйцом и салатом на салфетке.

— Здравствуйте, я Тесс Монаган. Я работала в «Звезде». Кажется, мы с вами встречались пару раз, мисс… Коллингтон. — На самом деле, она видела эту женщину первый раз в жизни, но секретарша была столь любезна, что держала на столе табличку со своим именем: Д. КОЛЛИНГТОН.

— Донна. Донна Коллингтон.

Это была негритянка с красноватого оттенка кожей, не старше двадцати восьми-двадцати девяти лет, с милым детским личиком и длиннющими ногтями, которыми легко можно было вырвать кому-нибудь сердце. На ее довольно пухлой фигурке обтягивающее пурпурное платье слегка сборило, но большинству мужчин как раз это и нравится.

— Сейчас я работаю в одной местной юридической фирме, и у нас появилось такое запутанное криминальное дело. Сумасшедший дом какой-то. — Пока ничего не наврала. — Начальник хочет, чтобы я нашла человека, который сможет дать показания в пользу нашего клиента, но всем нам известно, что он выступал в качестве истца в этом суде два года назад, в разбирательстве по асбесту. У меня есть пара имен, но я не могу выяснить, кто из них мне нужен.

— Почему бы вам не позвонить им обоим? Отличный вопрос.

— Я думала об этом. Но босс прямо запретил мне им звонить. А когда я поинтересовалась почему, он ответил, что это не мое дело и чтобы я просто делала так, как он сказал.

Донна Коллингтон понимающе рассмеялась.

— Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Но я не понимаю, чем могу вам помочь. Эти асбестовые случаи — такое болото. Бесконечная вереница стариков, которые откашливаются в носовые платочки и таскают с собой кислородные баки.

— Ну, мой товарищ, скорее всего, был одним из последних перед консолидацией. И он был довольно буйный.

— Буйный?

— Горячий. Вздорный. Вспыльчивый. Может, он угрожал или вел себя как-то странно.

Донна опять расхохоталась.

— Другими словами, мог взять у судьи со стола графин с водой и вылить его адвокату на голову?

— Что-то в этом духе…

— Не «что-то в этом духе», а так и было. Это был один милый старичок, очень похожий на эльфа, само очарование. По сравнению со всеми остальными, он даже не казался такой развалюхой. Но он так расстроился, когда кто-то выиграл больше денег, чем он, что схватил графин воды и ка-а-ак ливанет на адвоката. На своего собственного адвоката. Не хотела бы я увидеть, что он мог сотворить с представителем другой стороны, если бы судебный пристав не скрутил его.

«Еще бы ты захотела», — подумала Тесс, которая видела фотографии из отчета по вскрытию.

— Вы случайно не помните, как его звали?

— Только его имя. Просто его жена все кричала: «О, Абнер! О, Абнер, ради бога, Абнер!» — и пыталась заставить его успокоиться. Я чуть штаны не намочила, честное слово. А судья так сильно старался не рассмеяться, что порвал свои. Мы его называли Крошка Абнер.

Тесс сверилась с распечатками, которые дал Фини. Абнер. Абнер Маколи. Есть!

— Спасибо, Донна.

— Не за что. Можете осчастливить своего босса. — Она мило улыбнулась, грозя Тесс длинным алым ногтем. — Тинер Грей будет вами доволен. Но в следующий раз не стоит вешать мне лапшу на уши, девочка моя. Я с самого начала знала, на кого ты работаешь. В суде все только и говорят о длинноволосой девушке, которая на прошлой неделе устроила тут пятидесятиярдовый забег.

Тесс бросило в краску. Она совсем забыла, насколько тесен этот судебный мирок, что секретов здесь почти не бывает. Все это время Донна Коллингтон сидела с невинным детским личиком, прекрасно зная, кто она такая и что за «запутанное дельце» ее интересует. Сгорая от стыда, она отправилась на Феллз Пойнт, в книжный магазин, хотя на смену она уже опоздала.

Когда Тесс, взяв разбег еще с остановки, примчалась к кассе, Китти наградила ее злобным взглядом. Она украшала отдел детской литературы к празднику «Дом на пуховой опушке», который планировался на выходные. Прочитав в журнале статью о все возрастающей соревновательности празднований детских дней рождений, Китти решила пойти наперекор Чаку И. Чизу, заманивая балтиморских родителей-книголюбов в магазин тематическими вечеринками — по Винни-Пуху, «Алисе в стране чудес», «Ветру в ивах». Все дети получали в подарок пятидолларовые сертификаты от магазина. Вполне перспективное капиталовложение, ведь их родители тратили долларов на пятьдесят больше, когда приходили за детьми.

— Китти! — воскликнула Тесс, переходя в наступление. — Ты все-таки носишь одежду? Неужели твой полицейский ратует за объявление Балтимора свободной демократической зоной?

Вместо обычного кимоно на Китти в этот раз были черные льняные бриджи с крошечными колечками на отворотах и черный же хлопковый свитер на несколько размеров больше, который висел на ее тщедушном тельце, как на вешалке. Он постоянно съезжал то с одного плеча, то с другого. У Кроу, пристроившегося на лестнице в отделе женской беллетристики, от этих перемещений уже, наверное, кружилась голова.

— По крайней мере, я не пропустила сегодня занятия йогой, — отозвалась Китти. — И я не позволяю мужчинам рушить мою жизнь. Я сама разрушаю их жизни.

Итак, визит Джонатана не прошел незамеченным. Китти не была противницей случайного секса — она была против Джонатана. Она считала, что Тесс достойна лучшего. Тесс знала, что способна и на худшее.

— Ты знаешь, не все мы богини. Некоторым хочется стабильности.

— Даже у богинь не всегда все гладко. — Это уже Кроу со своей лестницы. — Афине вообще не были нужны мужчины. Нимфа Дафна предпочла превратиться в дерево, нежели отдаться Аполлону, а он, между прочим, был богом.

Тесс проигнорировала его замечание и тихо, чтобы только Китти услышала, прошипела: «Джонатан не так плох. Когда он загорается — по поводу работы или еще чего, ему нужен кто-то, кто сможет его понять. Девушка, с которой он сейчас встречается, его не понимает».

— Не понимает, что ему срочно требуется переспать с кем-то на стороне? Уж, наверное, не понимает.

Кроу так вперился в них взглядом, что Тесс показалось, что он вот-вот рухнет со своей лестницы. Она прошептала: «Дело не в сексе. Секс — это дело десятое, почти… формальность».

— Еще одна причина им не заниматься, — самодовольно ответила Китти.

Измотанная и раздраженная, Тесс уже готова была сказать какую-нибудь гадость своей тетушке, о которой потом сама пожалеет, но вдруг заметила, что к прилавку направляется крошечная согбенная фигурка. Женщина шагала решительно, уставившись в пол. По такой позе продавцы обычно вычисляют покупателей, которые собираются приобрести Камасутру или книжку со словом «оргазм» в заголовке.

Но это оказалась Сесилия, маленькая невеста-кунгфуистка из ОЖНА. «Интересно, какую книгу она ищет?» — подумала Тесс. У Китти был целый отдел книг по изнасилованиям, даже несколько публикаций о том, как вернуться к нормальной сексуальной жизни.

— На вашей визитке не написано, что это книжный магазин, — сказала Сесилия. В ее тоне проскакивали и обвинительные нотки, и смущение.

— Скорее всего, нет. — Тесс отчаянно пыталась вспомнить, за кого выдавала себя вчера вечером. Что она ей сказала? Что это за женщина?

— Мы партнеры, — не моргнув глазом соврала Китти. Этот талант сохранился у нее еще с тех времен, когда она жонглировала счетами и кредиторами.

— А-а-а… — Сесилия раскачивалась на каблуках перед прилавком, буравя взглядом деревянные доски под ногами. — Я звонила сюда, чтобы узнать, куда идти, но никогда не была здесь раньше. Я и не знала, что здесь находится.

Тесс бросила взгляд на Китти, и та удалилась в свой кабинет, махнув рукой Кроу, чтобы тот встал за кассу. Тесс усадила Сесилию за один из старых библиотечных столов.

— Сначала я переживала из-за того вечера, — начала Сесилия, внимательно изучая кольца на дубовой столешнице. — Не надо было печататься в справочнике: почти никто, кто к нам обратился, не соответствует нашим критериям, и нам постоянно приходится отказывать людям. Многим из них больше некуда пойти.

— Ну, ничего страшного, — бодро отозвалась Тесс. Извинения приняты. И давай заканчивать. Прошу тебя, уходи, потому что я не имею не малейшего представления, что наболтала о себе вчера вечером. — Я не сержусь.

— Я сказала «сначала». — Внезапно Сесилия перестала прятать глаза. Трансформация оказалась быстрой и кардинальной — значительно быстрее, чем в понедельник вечером, когда превращение из малютки Сесси в Сесилию было более плавным. — Но потом я поняла, что на самом деле вам вовсе не хотелось стать членом нашей группы. Вы шпионили за нами.

— Почему вы так думаете? За исключением того, что это правда.

— Вы столько усилий приложили к тому, чтобы разыскать ОЖНА, а потом подняли шум, когда вам отказали в членстве, вероятно, из-за того, что хотели поговорить о том, что с вами произошло. Но в кафетерии, когда я начала расспрашивать вас об изнасиловании, вы вообще отказались говорить. По вопросам, которые вы мне задавали, я поняла, что вы вообще не представляете, что это такое. Вы были слишком любопытны, слишком вежливы.

Тесс промолчала.

— Я хочу, чтобы вы рассказали мне, что привело вас туда.

— Сначала вы мне кое-что расскажете. В вашей группе есть женщина по имени Мэри? Женщина, насильника которой защищал Майкл Абрамович?

На губах Сесилии появилась странная улыбка:

— Нет, никакой Мэри у нас нет. Но среди нас много женщин, которые знакомы с методами Абрамовича.

— Сколько?

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Не уверена, что буду отвечать. — Тесс ощутила удивительный прилив сил. Она не знала почему, но чувствовала, что Сесилия боится ее. Это ощущение было ей в новинку, но оно ей нравилось. — Так сколько, Сесилия?

Сесилия перевела взгляд на потолок и, загибая пальцы, начала перечислять, словно на перекличке:

— Ну, например, Пру, Мередит и Мария, но не Мэри. Джоан и Мелодия. Синтия. Стефани. Сьюзен. Нэнси и Ханна. Лесли, Джейн, Элен и Лайза. Я, кажется, никого не забыла. Это ядро. Кто-то приходит, кто-то уходит, но эти четырнадцать женщин всегда вместе.

— Я так понимаю, эта текучесть кадров не случайна, — сказала Тесс. — У вас, судя по всему, есть свои основания никого не пускать в свой круг.

— Вы бы поняли, если бы знали настоящее название группы. — Сесилия перегнулась через стол, словно хотела посвятить Тесс в свою тайну. Она стала более непринужденной, беззаботной. Тот прилив сил у Тесс, чем бы он ни был вызван, исчез без следа. — «Жертвы Майкла Абрамовича». Разумеется, наше собрание в понедельник было последним — так, импровизированные поминки по великому покойному адвокату.

— Неплохая версия. Но не забывайте, что я видела ваш устав. Вы забыли его в кафетерии. Официальное название группы — «Общество жертв насилия и агрессии», и подготовил этот документ сам Абрамович. Зачем ему было участвовать в создании группы женщин, которые его ненавидят?

Сесилия окинула ее оценивающим взглядом.

— Хороший вопрос. Именно его я задала Пру три недели назад, когда увидела устав. Она сказала мне, что сама придумала эту шутку. Она обратилась к Абрамовичу с просьбой зарегистрировать устав, когда он занимался частной практикой, играя на благотворительных инстинктах людей. Абрамович овладел этим «навыком» во времена своей работы государственным защитником людей. Тогда он построил карьеру на возвращении насильников на свободу.

— Итак, Пру собрала эту группу и ограждает ее от посторонних?

— Именно так. Мало того, что тебя изнасиловали, так еще и приходится смотреть на свои налоги в действии, когда государственный защитник Абрамович добивается оправдательного приговора для мужчины, который надругался над тобой.

— Но Абрамович просто выполнял свою работу, — возразила Тесс. — А что бы ты предпочла — чтобы государственные защитники бросали своих подзащитных на произвол судьбы или все-таки пытались сделать все возможное? У него не было цели причинить тебе боль. Он пытался помочь бедному молодому человеку. Ничего личного. К тому же он давно уже сменил профессию. Не пора ли…

— Жить дальше? На самом деле, какое-то время я продолжала жить. Потом я начала везде натыкаться на его лицо, его голос. Я видела его по телевизору, слышала по радио. По дороге на работу я проезжала мимо щитов с его фото. Вот тогда и появилась группа — когда все женщины снова увидели его лицо, услышали его голос. Все вернулось.

— Не лучше ли было перестать смотреть дециметровые каналы? Переключиться на национальное государственное радио? Ездить на работу другим путем?

Сесилия сползла вниз по спинке стула, словно этот разговор утомил ее.

— Твои слова только доказывают правоту Пру. Другие нас не понимают. Никогда не думала, что мне придется рассказывать все это другой женщине, но ты просто не понимаешь.

Нет, понимает. Она понимала их ярость, их сломленность. Но ей было неприятно, что эти люди строили свою жизнь на восприятии себя как жертвы — даже при том, что и с ней такое иногда случалось. Это неправильно. Вместо того чтобы залечивать свои раны, эти женщины каждую неделю раздирают их. Для них бунт заключался в том, чтобы устроить поминки с кексиками — отпраздновать тот факт, что кто-то другой взял на себя реализацию их патетических фантазий о мести.

Если, конечно, это был кто-то другой.

— Женщины из группы когда-либо заговаривали о возможности лишить себя права на нормальное существование.

Сесилия уставилась на нее.

— Мы жертвы насилия, а не преступники. Почти все эти женщины боятся выходить из дома после наступления темноты.

— Хорошо, тогда ответьте мне вот на какой вопрос. В группе обсуждалось убийство? Знаете ли вы, где была тем вечером каждая из женщин?

— Я знаю, что Пру была на бейсболе с двумя десятками детей на костылях и своими сотрудниками из бухгалтерской фирмы. Остальные, скорее всего, провели тот вечер, как и любой другой — сидя в постели со включенным светом, боясь заснуть.

— А вы?

— Я была одна дома. Классическое алиби, да? Мужчина, который меня изнасиловал, собирался использовать именно его, если бы дело дошло до суда. Защита — отличная штука, в ней может быть сколько угодно противоречий. «Меня там не было». «Я был там, но не делал этого». «Я сделал это, но она сама захотела».

— А ваша история — она не противоречива?

— Я была одна дома. Я была там, но не делала этого. Я сделала это, но он сам захотел, — монотонно, скучающим голосом продекламировала Сесилия.

Тесс, то есть ее пострадавшая попа, вспомнила, как Сесилия сбила ее с ног в кафетерии. Абрамович был ниже нее и, скорее всего, не тратил по два часа в день на греблю и поднятие тяжестей. Да, жизнь — несправедливая штука. Даже маленький, толстенький, неспортивный мужчина был сильнее ее. У Сесилии не было ни одного шанса — или был?

— Так какова же цель вашего визита, Сесилия? Единственное, что вы сделали, — это убедили меня в том, что членов группы ОЖНА необходимо под присягой допросить по делу об убийстве Майкла Абрамовича.

— Я подумала, вы что-то знаете. Я подумала, вам что-то нужно. Теперь я в этом не уверена.

— Относительно Абрамовича?

— Нет. В действительности к нему это вообще почти не относится. — Она встала, собираясь уходить. — Не уверена, что вы поймете меня, но его смерть не доставила нам особой радости. По крайней мере, мне.

— Может, вам стоит организовать группу поддержки для него: «Жертвы Майкла Абрамовича в поддержку Майкла Абрамовича».

На мгновение в глазах Сесилии промелькнула тень маленькой Сесси, испуганной и уязвимой. Она подняла руку, и Тесс порадовалась, что их разделял тяжелый дубовый стол. Но Сесилия потянулась к своим отсутствующим волосам в поисках прядки, которую привыкла накручивать на палец в задумчивости.

— Хорошо, наверное, быть такой сильной и объяснять это тем, что ты хорошая, что ты правильно живешь и правильно питаешься, поэтому заслуживаешь здоровья и счастья, — произнесла она, словно только что все это для себя уяснила. — Но есть еще такая вещь, как удача, а в мире больше несчастий, чем везения.

С этими словами она покинула магазин. Она была еще тоньше, чем запомнилась Тесс. И симпатичнее, особенно когда на лице отразилась злость, и она нашла в себе силы смотреть прямо в глаза. У человека, который на нее смотрит, должно быть, замедляются рефлексы, особенно, если его только что избили. Когда он заметит маленькую ножку в опасной близости от своего уха, будет уже слишком поздно.

Визит Сесилии обеспокоил Тесс — и не только потому, что в ее прощальных словах была доля истины. Зачем Сесилии было разыскивать Тесс только для того, чтобы выложить ей практически все об ОЖНА, а потом пытаться убедить в том, что они не имеют никакого отношения к смерти Абрамовича. Получается, Сесилия свято верила в то, что лучшая защита — это нападение. Наверное, она просчиталась — решила, что упреждающий удар погасит любопытство, а не разожжет его еще сильнее.

При всем этом Тесс не видела убийцу в группе. За что бы ни ратовали члены ОЖНА, быть жертвой — это необходимое условие. Эти женщины строили свое существование на пассивности и бездействии.

Она могла бы скормить эту историю Джонатану: группа поддержки, сформированная из-за убиенного адвоката, празднует его смерть с гавайским пуншем и домашними кексами, — и посмотреть, что получится. Утечка информации и раздутые истории — всем известные метафоры, но Тесс всегда казалось, что публикация «горячей» газетной статьи сродни проверке температуры сковородки — капни на нее водой и посмотри, что будет. Но она не хотела напоминать Джонатану о деле Абрамовича. Тем более теперь, когда он с упоением гонялся за более крупной рыбой, это его вряд ли заинтересует. Может, получится скормить эту наживку Фини или кому-нибудь помельче из «Маяка».

— Она понятия не имеет, чем ты занимаешься. — Опять Кроу со своими комментариями. Она и забыла, что он здесь.

— Ты о чем?

— Она не знает, что ты работаешь на Рока, и что тебя интересует это убийство. Она понимает, что ты не из полиции, поэтому криминал ее не волнует. Она думает, что ты пытаешься выяснить о ней что-то еще.

— Откуда ты все это знаешь? Ты-то откуда знаешь, что я работаю на Рока?

Как бы то ни было, он был прав. Сесилия ни слова не сказала ни про Рока, ни про Тинера. Тесс сама вывела разговор на смерть Абрамовича, но это сделал бы любой, кто читает газеты. Сесилия знала только это, что Тесс не была жертвой насилия, как говорила. Она не поняла, кто она такая и чего хочет.

— Я умею слушать. Хорошо, что ты все время забываешь о моем существовании, как, например, сейчас. Да, всегда так.

Он смеялся, издеваясь над Тесс. Такое ощущение, что сегодня все обходят ее на полкорпуса — Фини со своим компьютером, Донна Коллингтон с длинными алыми ногтями, Китти, во всеуслышание разглагольствующая о Джонатане, Сесилия со своей таинственной миссией. Теперь еще и Кроу. И не важно, что он прав.

А еще она с раздражением заметила, что у Кроу очень бледное лицо. Кожа была синевато-белого, молочного оттенка, из-за чего дреды, обрамляющие его физиономию, казались еще темнее. Кожа человека, который где-то шлялся всю ночь.

— Слушай, тебя называют Кроу, как того робота в «Театре мистического мастерства», или потому, что ты похож на солиста группы «Counting Crows»?

На самом деле, он был симпатичнее — с четко очерченными скулами и высоким лбом. Если бы он перестал сутулиться, то стал бы дюймов на шесть выше Тесс.

— Меня начали называть Кроу задолго до того, как все это появилось. Еще дома, в Вирджинии. Если будешь хорошо себя вести, я тебе когда-нибудь расскажу эту историю.

— Ты слишком дорого просишь, прости. — Тесс не смогла сдержать улыбку.

Отработав смену, Тесс провела остаток вечера в бесплодных попытках дозвониться до Абнера Маколи. На каждый ее звонок отвечала женщина, которая отказывалась соединить ее с мистером Маколи, пока она не представится. И каждый раз Тесс клала трубку.

Выход из тупика не наметился ни вечером, ни на следующее утром, после занятия греблей. Рок был на лодочной станции, растерянный и озадаченный. Через два дня начиналась гонка «Head of the Ohio», а Тесс хватило одного взгляда, чтобы понять, что Рок к ней не готов. Казалось, ему не одолеть и половины дистанции.

— Ты как, держишься? — спросила она.

— Не уверен. Ава до сих пор со мной не разговаривает. — Он смотрел на нее виноватыми глазами. — Знаю, знаю, мне вообще нельзя с ней говорить. Но я не понимаю, почему она отказывается от своих же слов. Мне — и тебе — она говорит одно. Потом заявляет какому-то репортеришке, что все это — плод моего воображения. Но почему?

Потому что она дрянь.

— Сдается мне, ей пришлось выбирать между тобой и своей юридической конторой. Принимая во внимание ее финансовое положение, ей нужно поддерживать линию фирмы, иначе она рискует потерять работу.

— Может быть, и так. Я знаю только то, что пока все не прояснится, гребец из меня никакой. Тинер говорит, что при самом лучшем раскладе я смогу выйти на соревнование только к январю.

Рок выглядел таким подавленным, таким удрученным, что ей захотелось дать ему хоть какую-то надежду.

— Послушай, об этом еще рано говорить, но я сейчас прорабатываю одну зацепку. Я полагаю, что мне удастся найти настоящего убийцу Абрамовича или, по крайней мере, человека, у которого был веский мотив.

— Тинер ничего не говорил об этом.

— Он пока ничего не знает. И не говори ему ничего, ладно? Только между нами, я чувствую, что я что-то нащупала.

— Между нами.

Она напряглась в ожидании неизбежного тычка в плечо, очередной черно-синей отметины в своей коллекции знаков внимания Рока. К ее вящему удивлению, он просто поцеловал ее в бровь.

Вернувшись в «Дети и женщины вперед», Тесс уже не сомневалась, что необходимо выяснить, остался ли пистолет Абнера Маколи в кабинете Абрамовича. Не так уж много, но, возможно, Тинер сможет как-то это использовать. Им нужна любая зацепка.

В 4.55 она позвонила в «О’Нил, О’Коннор, О’Нейлл». Симон П. О’Нил сдержал слово: запрос на посещение кабинета Абрамовича был отклонен — через посредника, разумеется. Отлично. Тесс расценила этот отказ как приглашение получить то, что ей нужно, любыми средствами — хоть тушкой, хоть чучелом.

Она не сказала им, зачем ей нужно попасть туда. Звонить вообще было рискованно, ведь О’Нил мог потребовать прошерстить кабинет и убрать все подозрительное. Именно поэтому она наметила свой звонок на пять вечера в пятницу. Так у нее в распоряжении были все выходные. И что теперь?

Китти отказалась участвовать в этом «мозговом штурме».

— Это, знаешь ли, проблематично, — объяснила она. — Если учесть, что у меня роман с полицейским.

Но Кроу с готовностью вызвался вступить в заговор.

— Прикинься уборщицей, — предложил он. — Нет, лучше курьером. Надень велосипедные шорты, шлем — экипируйся по всем правилам. Может, тебе удастся запутать охрану и пробраться наверх.

— К сожалению, охранник меня знает. Но даже если б не знал, зачем курьеру подниматься наверх? — ответила она, думая о Джое Думбартоне, неподкупном страже, не пропускающем никого без подписи — или двадцатидолларовой купюры. Он мог бы принять ее за полуофициальное лицо, заслуживающее определенных привилегий. Если она все правильно сделает, есть шанс, что он пропустит ее наверх. Тогда, обнаружив пистолет, она не будет его трогать и сообщит Тинеру, а он добьется разрешения суда на обыск. Или предпримет что-нибудь еще — она уже окончательно запуталась в этих юридических тонкостях. Труднее всего будет объяснить потом всю эту схему Тинеру.

— Тебе нужно прикрытие, — заявил Кроу. — Я пойду с тобой.

— Это уж слишком. Тинер вряд ли побежит вытаскивать твою задницу из тюрьмы, если мы попадемся. Дай бог, он хотя бы меня вытащит.

— Тебе нужен наблюдатель. Кто-то должен стоять на стреме, пока ты будешь там рыться, — сказал он с уверенностью большого любителя детективов. — Соберись. Это твой единственный шанс.

В других обстоятельствах это прозвучало бы честно, пусть слегка напыщенно. Но что-то в голосе Кроу — игривом, ироничном тоне, — привлекло ее внимание.

— Ну-ка повтори.

Он ухмыльнулся. На этот раз манерности в его голосе только прибавилось.

— Соберись с духом. Это твой единственный шанс.

— «Двойная страховка». Страховой агент Уолтер Нефф говорит это Филлис Нердлинджер, когда они замышляют убийство ее мужа…

— Она хочет прикончить его в ванне, но он убеждает ее, что это плохая идея. Он говорит, что это слишком распространенный способ — с тех пор, как в информационном бюллетене какого-то оценщика размера страхового убытка было сказано, что большинство несчастных случаев происходит именно там. Что само по себе забавно, потому что…

— Убийство в ванной — это был первый план Коры и Тома в «Почтальон звонит дважды».

— Точно. Я был уверен, что только я это заметил.

Она уставилась на Кроу. Поклонник Джеймса М. Кэйна. И не просто поклонник, а человек, который цитирует его.

— Ты прочитал все его книги? И что тебе понравилось больше всего?

— «Двойная страховка».

— Мне нравится «Милдред Пирс». Девушка работает, пытается достичь чего-то.

— В Гленвуде, штат Калифорния, мужчина подстригал деревья, — продекламировал Кроу.

— Ты что, учил все это наизусть?

— У меня вроде как фотографическая память. Прочитав текст раз двадцать — тридцать, я его запоминаю.

Ну что, можно мне с тобой? В романах Кэйна никто не пытался действовать в одиночку.

— Зато в романах Кэйна ни у кого так ничего и не получилось, — кисло заметила Тесс. — Но я хочу надеяться, что ты понимаешь, во что ввязываешься. Встречаемся здесь завтра в десять вечера. Будем надеяться, что даже самые честолюбивые молодые адвокаты отдыхают в субботу вечером.

На самом деле, если бы не Кроу со своим энтузиазмом, она, наверное, отказалась бы от этой идеи. Вполне возможно, лучше бы было послушаться Тинера. Ну, это будет последнее проявление инициативы с ее стороны.

Тесс попросила Кроу высадить ее на Бонд-стрит, рядом с неосвещенным магазином. Он предпочел бы проводить ее до бокового входа в переулке, но ей не хотелось, чтобы все это напоминало свидание. Сгущался туман, и, хотя воздух был теплым и влажным, ночь казалась ей слишком уж романтичной. Она боялась, что Кроу полезет целоваться. Она боялась, что это ей понравится.

Тесс шла по переулку, и ей было как-то тревожно. Звезды и фонари скрылись в тумане, и улица была темнее, чем обычно. Луны не было. Может, ей не стоило отшивать Кроу. На полпути она остановилась, подумывая вернуться к главному входу, но решила, что это не самая удачная идея. Магазин уже закрыт, и ей не хотелось проходить через квартиру Китти, которая, вероятно, была со своим полицейским.

«Не глупи, — сказала она себе. — Все эти шпионские страсти в юридических конторах плохо действуют на психику».

Она пошла дальше; подошвы ее мокасин громко шлепали по тротуару. Казалось, она слышит эхо своих шагов. Или это шаги того, кто идет за ней?

Она достала ключи и зажала их между пальцами в качестве импровизированного кастета. Этому научил ее отец перед тем, как она уехала в колледж. Тесс добралась до тяжелой железной двери, которая вела к ее лестнице.

Но как только она вставила ключ в замок, из подъезда на другой стороне переулка выскочил человек и схватил ее за правое запястье.

Слишком перепуганная, чтобы кричать, Тесс развернулась к улице, пытаясь убежать, но держали ее крепко. Она ударила левой, и, хотя била наугад, здорово заехала ему по скуле и носу.

— Черт тебя дери, Тесс! — Джонатан Росс отпустил ее руку и схватился за лицо. — И когда ты только стала такой пугливой?

— Как криминальный репортер ты должен знать, что некоторые жители нашего города последнее время немного, нервничают. Чуть ли не каждый день кого-то убивают.

— Кажется, у меня кровь идет.

— Да ладно тебе… — Она отперла дверь. Руки дрожали; на самом деле, ее всю трясло, словно вместо бурбона она пила капуччино. Тесс втащила Джонатана в дом и осмотрела под лампой на лестнице.

Дело ее рук выглядело впечатляюще. Уголок правого глаза был бесцветным и начинал опухать. От ногтей, пусть и довольно коротких, остались две параллельные царапины, переходящие со скулы на лоб. Кровь текла тонкими струйками — самая настоящая кровь.

— Кажется, я сломала тебе нос, — мрачно констатировала она.

— Нос? Ты сломала мне нос? — У Джонатана был красивый прямой нос, и его отец, который занимался пластической хирургией в одной из клиник на окраине Вашингтона, любил говорить своим пациентам, что это его работа. На самом деле, это был дар природы, и Джонатан им очень гордился.

— Шучу. Поднимайся наверх. Дам тебе какую-нибудь тряпку и бренди. Можешь делать с ними, что хочешь.

Войдя в квартиру, пока Джонатан внимательно изучал свое лицо в зеркале в спальне, Тесс сняла блейзер, вытащила из кармана дискету и попыталась незаметно пристроить ее на прикроватный столик.

— Что это?

— Работа для дяди Дональда.

— Я думал, ты берешь распечатки. Кажется, твой «Мак» не читает режимные IBM-копии.

— Есть какая-то программа перекодировки. Это делает системный администратор.

Символично. Раньше Джонатана совершенно не интересовало, что она делает для дяди Дональда.

— Никогда об этом не слышал, — не отставал он. — Департамент не в состоянии компьютеризировать программы социального обеспечения, а их системный администратор способен решать такие задачи?

— Ты зачем сюда пришел? Чтобы напугать меня до полусмерти или чтобы допрашивать о моей подработке? — Она выдернула рубашку из джинсов. Она ненавидела, когда одежда касалась тела, давила на талию. В идеале она предпочла бы все время ходить в халате, но не хотела казаться еще полнее. Она начала расстегивать рубашку — медленно, но верно.

— Все то же шикарное тело?

— А почему бы тебе не подойти ко мне и не проверить? — Тесс присела на край кровати и начала стаскивать джинсы.

Его лицо было теплым и влажным от полотенца, которое он к нему прижимал. Джонатан опустился на колени между ее ног и помог ей расстаться с джинсами. Она коснулась его лба тыльной стороной левой руки, словно проверяя, нет ли жара. Правый указательный палец изучал царапины на лице.

— Если бы та был грабителем, — промурлыкала она, — я бы надрала тебе задницу.

— Правда? — Он толкнул ее на постель, держа за плечи и сжимая крепкие мышцы, которые вздувались, когда она нервничала. — Ты занимаешься греблей. Бегаешь. Поднимаешь тяжести. А я раз в неделю играю в баскетбол, и то если повезет. Попытайся-ка встать.

Она даже не пыталась, потому что знала, что ничего не получится, ведь женщине так тяжело быть такой же сильной, как мужчина. Вдруг в ее голове зазвучал голос Сесилии. Здорово, наверное, быть такой сильной. Она терпеть не могла быть слабой, знать, что Джонатан может сделать с ней все, что захочет.

— Там, в переулке, ты меня не уложил.

— Уложил бы, если б ты меня не впустила.

Адреналиновая буря из-за их стычки, бурбоновый туман из «У Фриго», память о восхищенных взглядах Кроу, сам этот политически некорректный разговор — из-за всего этого Тесс чувствовала себя необузданной, сильной. Равной Джонатану. В прошлом году, когда он вернулся в ее жизнь, он сделал это на своих условиях. Он приходил, когда хотел, спал с ней и ничего не был должен, кроме оргазма или добросовестной попытки довести ее до оного. Она делала вид — для других, для самой себя, — что и сама хотела именно этого. Но и она знала, и Джонатан знал, что большего она просто не получит. Она довольствовалась малым.

Он нависал над ней. Она медленно подняла правую ногу, лаская ступней его ногу, и прижала колено к его промежности.

— Если бы я захотела встать, я бы просто чуть сильнее надавила коленом. Я бы вложила в это всю свою силу. И утопила бы твои яйца в твоей же печенке. Тебе повезло, что я не хочу вставать.

— Разве тебе не нравится?

О да. Именно так она ведет себя всегда — притворяется, что хотела именно то, что в итоге получила.

Она по очереди высвободила ноги и обвила ими его талию. Он прав. Неважно, сколько она способна поднять, как быстро она бегает, как хорошо гребет, ее руки никогда не будут сильнее мужских — без ударной дозы стероидов или человеческих гормонов роста. Но ниже талии все по-другому. Она сжала бедра, думая о двухстах фунтах, которые выжимает в упражнениях для приводящих мышц. Джонатан весил сто семьдесят пять фунтов, максимум — сто восемьдесят. Но, в отличие от тренажера, он тоже мог приложить силу.

— А я все равно тебя прижал, — злорадно прокомментировал он, наслаждаясь ее игрой в питона.

Тесс удивилась не меньше него, когда ударила его в запястье, рассекая кожу. От удивления он отдернул правую руку, и она получила шанс поменяться с ним местами.

— Все то же шикарное тело? — спросила она.

Он кивнул. Новая игра ему понравилась: опасно, но не слишком. Она стащила с него джинсы и опустилась сверху. Она оказалась в том же положении, что и он несколько минут назад, обхватив его ногами и прижимая плечи своими руками. Она позволила ему войти в нее и начала двигаться, думая лишь о своем удовольствии. Если Китти подслушивала, то крики Тесс донеслись до нее задолго до стонов Джонатана.

Когда все закончилось, Тесс отправила Джонатана на кухню — добыть что-нибудь поесть. Как только он вышел, она спрятала дискету в ящик стола, который закрывался на ключ. «Плохой знак, — подумала она. — Нельзя так скептически относиться к человеку, который только что покинул твою постель». Но, как бы то ни было, она слишком хорошо его знала.

— Я нашел только бургундское и швейцарский шоколад, — сообщил Джонатан, вернувшись с охоты.

— А что ты еще хотел?

Они ели молча, погруженные каждый в свои мысли. Тесс горела желанием открыть дискету Абрамовича и надеялась, что Джонатан уйдет сразу, как поест. Но после секса Джонатан впал в тоску и уныние. Она начала готовиться к полуночным посиделкам, в ходе которых ей придется успокаивать его. К своему удивлению, Тесс поняла, что запас утешений иссяк.

Он старательно вздохнул — сигнал к началу представления.

— Ну, что стряслось?

— С этой историей у меня больше проблем, чем я думал. Я так и не смог сложить целостную картинку.

— Да о чем речь-то? В прошлый раз ты ничего мне не рассказал, только что это встряхнет Балтимор, — отметила она со злобным смешком.

— И это не было преувеличением. Это глобальная история. Но мой источник начинает давать задний ход. Гадкий факер, Тесс, правда.

— Хорошо же ты отзываешься о своем информаторе.

— Да ладно, не я один. Его все так называют. Это фактически стало его прозвищем. Но ему есть что рассказать. Теперь он хочет денег за информацию, а у «Маяка» такие сделки не в чести. Он грозится пойти на телевидение. Разумеется, они ему тоже не заплатят. Но скандальные передачи сделают это с удовольствием.

— Насколько ему можно верить?

— Он сидит в камере смертников за преступление, в совершении которого признался, так что ему не приходится рассчитывать на особую выгоду. Так, небольшая вспышка интереса к своей персоне, пока он еще жив. Помнишь, я говорил тебе, что казнь Тано должна изменить ситуацию в камерах смертников? Ну, все получилось не совсем так, как я себе это представлял. Никто не хочет быть AVIS для «Танос Герц». Второй номер уже никто не помнит. Так что этот парень хочет рассказать историю о преступлении, совершенном человеком, которому удалось избежать ответственности, потому что он богат и имеет связи.

— Кто-то из местных? Насколько богат, насколько сильны его связи?

— Он не говорит. Он сделал кучу интересных намеков, но когда я пришел к нему вчера, он вдруг заявляет, что хочет двадцать пять тысяч баксов.

— А что парень из камеры смертников собирается делать с двадцатью пятью тысячами?

— Понятия не имею. Мог бы отдать их матери, но он ее ненавидит. Ему просто нравится играть с людьми. Эти деньги — просто средство для достижения цели. — Он снова вздохнул. — Он просто гадкий факер.

— Значит, камера смертников? А это никак не связано с Абрамовичем? По-моему, вполне возможно, ведь его клиентами были только три человека из тринадцати.

Джонатан ухмыльнулся:

— Ладно, я немного тебя запутал в прошлый раз. На самом деле, к убийце Абрамовича все это не имеет никакого отношения. Но этот парень обратился ко мне, потому что читал мои публикации по этому делу. Тесс, боюсь, тебе придется смириться с тем, что это, скорее всего, дело рук твоего приятеля.

— Думаю, Тинеру придется хорошо поработать.

— Твой Тинер может встать на ноги на суде и заявить присяжным, что его подзащитный — Иисус Христос, и он исцелил его, но даже это не спасет Пакстона. Единственное, что может сейчас работать на тебя, так это врожденная ненависть балтиморского жюри к атторнею штата. — Он схватил ее за запястье, голос его почему-то стал хриплым: — Может, тебе удастся отшлепать присяжных. У тебя несомненный талант повелительницы…

Но Тесс, уставшая и выжатая как лимон, только откинулась назад, отдавшись в руки Джонатана. «Скоро я завяжу с этим», — пообещала она себе. Тесс закрыла глаза и открыла их только тогда, когда поняла, что перед ее мысленным взором возникло лицо Кроу.

Потом, когда Джонатан начал засыпать, Тесс прошептала ему на ухо:

— Завтра тебе не удастся заставить меня пропустить тренировку. Будильник стоит на половину шестого. Можешь уйти вместе со мной или остаться здесь.

— Как тяжек гнет… — пробормотал он. — Но, думаю, я выйду вместе с тобой. Разбуди меня, ладно? Если появлюсь дома к семи, то я успею к утренней проверке. Дафна любит звонить рано утром.

Через пару секунд он уже храпел, а Тесс лежала без сна, думая о том, что до этого она ни разу не слышала имя его подружки.