«Упустили человека...» — это звучит как тревожный, страстный призыв к людям: люди, будьте бдительны. Люди, не будьте равнодушными друг к другу, ибо там, где мы проявляем равнодушие и забываем о нашем товарище, когда он в беде, там зачастую появляются наши идейные противники — сектанты.

Вот история рассказа «Упустили человека». Жила женщина, честно делала свое скромное дело. Но неожиданно заболела, а товарищи, с которыми она работала, формально отнеслись к ней, к ее душевному состоянию.

И человек погиб. Человека упустили.

А разве в других рассказах все эти молодые и пожилые люди попали в сети сектантства не в результате нашего невнимания, нашего равнодушия?!

Сборник «Упустили человека» состоит из рассказов, объединенных единством замысла. Во всех рассказах поставлена острая проблема борьбы за человека. Они разоблачают лицемерие, изуверский характер сектантства, призывают к активной борьбе с этим злом.

Авторы книги взялись за нелегкое дело, но справились с ним успешно. Случаи, лежащие в основе рассказов Надежды Григорович и Льва Вагнера, не вымышлены, а взяты из жизни, они описаны с большим знанием предмета и эмоциональной страстностью.

Книга Н. Григорович и Л. Вагнера читается с интересом. Собранные в ней рассказы весьма разнообразны. В них найдено удачное соответствие содержания и формы — боевая идейная направленность в сочетании с хорошим языком.

«Упустили человека» — своевременная и нужная книга, она отвечает тем требованиям, о которых шел большой разговор на июньском Пленуме ЦК КПСС.

Только теперь Ксения Ивановна поняла, что время может тянуться нестерпимо долго, как бесконечная серая нить. Раньше она этого не замечала.

Работа курьера в редакции большой городской газеты приучила ее к быстроте, расторопности. Типография находилась далеко от редакции, но Ксения Ивановна, маленькая, худощавая, похожая на подростка, много раз в день легко преодолевала это расстояние.

Она не ходила, а летала. В руках у нее был видавший виды, но еще крепкий кожаный портфель, в котором она носила гранки и, деловито им помахивая, она торопилась, торопилась...

Ксения Ивановна любила свою работу, ей было приятно сознание причастности к такому важному делу, как выпуск газеты.

Второй курьер, двадцатилетняя Элла Петрова, была куда медлительнее и довольно часто получала замечания от работников редакции, когда запаздывала из-за того, что по дороге останавливалась то с подружкой, то со знакомым парнем.

Закончив свой рабочий день, Ксения Ивановна спешила домой, где ее ждала парализованная мать. По дороге забегала в магазин за продуктами.

И дома она делала все с такой же быстротой: как по щучьему велению разгоралась плита, весело стреляли в ней сперва березовые поленья, потом антрацит, весело клокотал суп, весело шипело масло на сковороде.

А когда все было сделано — накормлена и причесана на ночь мать, перемыта посуда, закончена очередная постирушка, начинались те блаженные два-три часа, которых целый день ждали мать и дочь. Ксения Ивановна садилась в древнее мягкое кресло у постели больной и начинала читать вслух. Они прочитывали свежий номер газеты, потом принимались за журналы и книги.

После того, как у старушки смыкались веки и она начинала тихо посапывать, дочь еще некоторое время читала, потом выключала свет.

— Скучно тебе, доченька, так жить. Каждый день одно и тоже. Хотя бы ты в кино или в театр сходила, — говорила Мать.

— Что ты, мама! О какой скуке ты говоришь? Разве мы с тобой, читая книги, не путешествуем по всему миру? Даже в космосе побывали, — возражала дочь.

Мать с любовью и грустью смотрела на уже поблекшее лицо дочери, на сеть морщинок у глаз, на седые пряди в темно-русых волнистых волосах.

«Из-за меня вековухой осталась Ксения, не вышла замуж. Я ее по рукам и ногам связала...» — эта навязчивая мысль угнетала мать. Чаще всего она появлялась в те часы, когда Ксения Ивановна была на работе, и тогда старушка горько плакала и звала свою смерть, чтобы развязать руки дочери.

Но стоило матери услышать звук поворачивающегося в замочной скважине ключа, как она торопливо утирала слезы левой, не тронутой параличом рукой, и улыбкой безграничного обожания встречала дочь. А потом весь вечер, не отрывая глаз, следила за каждым движением Ксюши, за тем, как ловко хозяйничает она в их маленьком, всего из одной комнаты, домике, построенном тридцать лет назад покойным мужем, отцом Ксюши.

Так шли годы. Жизнь текла по раз и навсегда намеченному руслу, пока не умерла мать Ксении Ивановны.

И вот тогда все стало не так и не то. Как будто из жизни выпал стержень, вокруг которого наматывалась пряжа дней.

Ксения Ивановна по привычке спешила домой, но, придя в опустевший дом, не знала, чем ей заняться, с чего начинать дела. И часто ночь заставала ее сидящей в пальто и ботах в нетопленной комнате у стола, на котором лежала сумка с невынутой провизией и громоздилась несколько дней немытая посуда. Не для кого было топить, готовить, мыть.

Вскоре после смерти матери пришла болезнь. Сначала Ксению Ивановну уложил в постель вирусный грипп, потом начался радикулит.

Домик стоял в конце глухого переулка на окраине города. С соседями у Ксении Ивановны еще при жизни матери дружбы не получилось. Пробовали веселые соседки приглашать Ксению Ивановну в гости на праздники, но она всегда отказывалась, не хотела оставлять мать одну.

Соседки разобиделись: «Гордая какая! В редакции работает, книжки до полночи читает, с нами знаться не хочет», — говорили они между собой.

То, что Ксения Ивановна после смерти матери не устроила поминок, вызвало их полное отчуждение.

В редакции к заболевшей курьерше решили прикрепить Эллу. В месткоме все сошлись на том, что Элла живет в семье на попечении матери, имеет много свободного времени и поэтому именно ей надо поручить уход за больной Казанцевой.

...Бесконечно тянулись часы и дни. Невыносимо ломило лоб, стреляло в поясницу.

Ксения Ивановна лежала с закрытыми глазами под теплым, еще матерью простеганным одеялом, слушая приглушенное радио.

Открывая глаза, она видела перед собой лицо матери: задрапированный черным крепом портрет висел на стене, напротив кровати.

— Как же тебе было тяжко одной, моя родная, когда я уходила на целый день, — говорила Ксения Ивановна, глядя на доброе лицо.

Вспоминала, как появился в доме этот Портрет. Мать тогда еще была здорова, работала в швейной мастерской, а Ксюша, молодая восемнадцатилетняя девушка, только что поступила курьером в редакцию. Перед первой получкой Ксюша потихоньку вынула из семейного альбома лучшую фотографию матери, отнесла к фотографу и упросила срочно сделать ко дню рождения матери портрет.

Когда мать в этот день вернулась с работы на столе красовался большой торт, а на стене в раме висел ее портрет.

— Так вот на что ты употребила свою первую получку! — Мать крепко обняла Ксюшу.

И сейчас, столько лет спустя, слышит Ксения Ивановна счастливый смех матери, ощущает ее теплые руки, обвившиеся вокруг шеи... Никогда никто уже не обнимет ее так любовно... Одна она осталась на свете, больная, никому не нужная вековуха...

Мерно, деловито тикают ходики: тик-так, тик-так...

Синева зимнего рассвета сменяется солнечной россыпью полдня. Ксения Ивановна высовывает из-под одеяла маленькие исхудалые руки, протягивает их к солнцу, чтобы отогреть пальцы.

Раздается шум во дворе около входной двери. Уж не идет ли кто? Так хочется увидеть человеческое лицо, услышать голос! Но нет никого. Это, видно, рухнула с крыши подтаявшая на солнце сосулька.

Короткий зимний полдень тускнеет. Солнце заходит за стену дома, и в комнате становится очень холодно.

— Как же ты мерзла, мама! А я об этом не догадывалась. Мне всегда было жарко, — говорит портрету Ксения Ивановна и натягивает одеяло на голову.

Тик-так, тик-так... — назидательно тикают ходики.

Оказалось, что Элла умеет быстро работать. Затопив печь, она бежит за водой к колонке, потом, надев поверх нарядного платья старый халат Ксении Ивановны, энергично метет пол, поднимая тучу пыли, и сразу же мчится в магазин за хлебом и простоквашей.

Вернувшись, она ставит еду на табурет, возле постели.

— Ах, чуть не забыла! Я ведь газету вам принесла.

Элла вынимает из кармана пальто свежий номер газеты, прикрывает им пищу на табурете.

— Не могу читать, голова сильно болит. А так интересно, что на свете делается, — робко говорит Ксения Ивановна Элле, которая уже надела модную шапочку и прихорашивается у зеркала.

Элла вздыхает, садится на край кровати, торопясь и перевирая слова, читает передовицу, новости из-за рубежа.

— Я завтра вам почитаю. Ладно? Меня сегодня в театр пригласили. Боюсь опоздать. Вы не сердитесь, Ксения Ивановна?

Элла торопливо чмокает больную в щеку и, не ожидая ответа, выбегает.

За окном звонко хрустит снег под шпильками-каблучками, хлопает калитка, и в домике снова становится тихо, как на кладбище...

Только ходики сочувственно тикают: тик-так, тик-так...

Путь от кровати до плиты казался бесконечным. А добраться нужно. Если не закроет Ксения Ивановна заслонкой дымоход, то вмиг остынет плита. Всего одну охапку дров истопила Элла, и надо сберечь тепло.

Но на половине дороги нестерпимая боль в пояснице; отдающая в обе ноги, заставила остановиться.

В это мгновение она услышала, как звякнула дверная щеколда в сенях. Кто-то вошел и топтался там, стряхивая снег. Это не Элла. Она давно ушла. Кто же?

В дверь, ведущую из сеней в комнату, постучали.

— Войдите!.. — простонала Ксения Ивановна.

Рослая, румяная женщина в плюшевом пальто и пуховом платке вошла и тут же испуганно бросилась к больной.

— Вам плохо? Нужно скорее лечь в постель!

Незнакомка была сильная: подняв на руки больную, как ребенка, перенесла ее на кровать, уложила, заботливо подоткнула одеяло.

— Чем вы болеете? — участливо спросила она Ксению Ивановну, а сама в это время пристально оглядывала скромно обставленную комнату. На портрете, обвитом черным крепом, незнакомка дольше всего задержала взгляд.

— Радикулит замучил и головные боли... После гриппа это у меня. — Ксения Ивановна неожиданно для себя громко всхлипнула.

— При радикулите нужно в тепле лежать и прогревания делать, а у вас холодно, — заметила женщина. — Топлива не имеете или топить некому?

— Топлива у меня полный сарай. Угля я запасла на два года. Но кто же у меня углем топить будет? Спасибо, что приходит девушка и дровами плиту протопит, хлеба, молока принесет, в аптеку сбегает... И за то спасибо... А как вы ко мне попали?

— Я по соседству с вами живу. В начале переулка, в доме с зелеными ставнями. Я видела, как маму вашу хоронили. Дай, думаю, схожу, проведаю соседку. А теперь вижу, что вы в помощи нуждаетесь. Я за больными ухаживать умею...

— Не знаю, как благодарить мне Вас, Соседушка, — растроганно сказала Ксения Ивановна.

— В такой мороз дровами разве натопишь? К ночи вон как вызвездило, а снег под ногами аж пищит! — женщина высыпала на пылающие поленья полведра антрацита.

— Как зовут вас, спасительница моя? — спросила больная.

— Анастасия Терентьевна. — Женщина накинула шаль. — Вы спокойно лежите, а я на минутку домой сбегаю.

Вскоре она вернулась с кошелкой.

— Вишневого варенья принесла, будем чай пить. А это черная редька, лечебная она. Вот натрем ее на мелкой терке, сложим в мешочек и перед сном на поясницу положим, а сверху грелку.

Руки Анастасии Терентьевны ловко, Уверенно наводили порядок в запущенной комнате, а Ксения Ивановна следила ожившими, полными радостного изумления глазами за женщиной, вместе с которой в дом вошла жизнь.

— Сейчас я стиркой займусь, а то у вас в комоде чистого белья совсем не осталось, — озабоченно сказала Анастасия Терентьевна.

Время летело незаметно. Взглянув случайно на ходики, Ксения Ивановна вдруг потускнела.

— Четверть одиннадцатого уже, — грустно заметила она.

Анастасия Терентьевна оторвалась от корыта, вытерла фартуком мыльную пену с белых полных рук, подошла к постели.

— Если спать хотите, я лампочку от вас завешу. Я еще спать не хочу. Нужно обязательно сегодня постирать.

— А вы разве не пойдете к себе домой ночевать? — снова просветлев лицом, спросила больная.

— Дома меня никто не ждет, а вам мое присутствие пойдет на пользу.

Полная, по-домашнему уютная Анастасия Терентьевна подошла к кровати, оправила подушки, пощупала под одеялом — не остыла ли грелка.

— Откуда мне счастье такое? Бог мне вас послал, — со слезами в голосе сказала Ксения Ивановна.

— Вот в этом вы абсолютно правы, дорогая! — многозначительно произнесла Анастасия Терентьевна и вернулась к корыту, полному белоснежной пены.

Под вечер следующего дня Элла, войдя во двор, с удивлением увидела, что он весь завешен бельем.

Отодвинув окостеневшую на морозе ночную сорочку, она вошла в сени и сразу ей в нос ударили вкусные запахи: пахло котлетами, свежими щами, компотом.

— Что за чудеса!

Элла растерянно остановилась на пороге, не узнавая жилья Ксении Ивановны. В комнате было тепло, плита побелена; на столе сияла чистотой свежая, накрахмаленная скатерть, посреди стола в вазе красовались искусно сделанные из бумаги алые розы.

На постели сладко спала Ксения Ивановна в летнем халатике. Одеяло было отброшено к ногам. На ее порозовевшем лице застыло выражение блаженства.

Возле плиты бесшумно стряпала рослая женщина. Она обернулась на стук двери и сделала Элле знак, призывающий к тишине.

— Здравствуйте, — шепотом сказала Элла. — Вы сестра Ксении Ивановны?

— Да, сестра, — подтвердила женщина.

— И вы сами будете за Ней ухаживать?

— Да, сама буду ухаживать.

— Значит, я могу больше не приходить?

— Можешь, — кивнула головой женщина.

— До свиданьица! — Элла крутнулась на каблучке-шпильке, выпорхнула из домика. Пока бежала до остановки автобуса, думала: пойти ли ей сегодня на танцы в клуб строителей с Людой или поехать на каток с Борькой, тренером по баскетболу.

В автобусе Элла увидела председателя месткома редакции, заведующую отделом писем Зинаиду Дмитриевну Астафьеву и рассказала ей, что к Казанцевой приехала сестра.

— Странно, — заметила Астафьева, — Казанцева как будто говорила, что она у матери была одна.

— Может, это двоюродная сестра? — предположила Элла.

— Может быть, — согласилась Астафьева и заторопилась к выходу.

Тепло, компрессы из редечного сока, а главное внимание и заботы соседки помогли: Ксения Ивановна почувствовала себя лучше, но она была еще так слаба, что врач не решался выписать ее на работу.

— Травы — великое дело, если их умеючи применять, — говорила Анастасия Терентьевна, процеживая отвар полевого хвоща. — Богом выращены травы на пользу человека, а люди теперь их топчут, о пользе их ничего не зная. Деды наши к докторам не ходили, а травами успешно тело свое врачевали.

— А есть такие травы, которыми душу можно врачевать? — тихо спросила Ксения Ивановна.

— Душа не травами исцеляется, — покачала головой Анастасия Терентьевна.

— А чем? — еще тише спросила больная.

— Душа исцеляется боговдохновенным словом, но не всякий, имеющий уши, может это святое слово слышать и понимать, — после долгой паузы ответила Анастасия Терентьевна.

В комнате сгущались зимние сумерки. За окном в зеленоватом вечернем небе задрожала, переливаясь самоцветом, первая звезда.

— Мама любила эту звезду. Она всегда на нее смотрела... Как горько, что звезда эта по-прежнему сверкает и будет сверкать века, а мамы уже нет, и я никогда не увижу ее, не услышу ее голоса, — сказала Ксения Ивановна.

— И эту печаль человеческую о смертности телесного естества нашего врачует боговдохновенное слово, ибо говорит оно о том, что воскреснем мы все во Иисусе Христе, по воле отца его небесного. Великий покой дает душе священное писание, свидетельствующее нам, что нет праха и тлена для верующих в бога, что нет вечной разлуки с близкими сердцу нашему людьми, — прозвучал в полумраке исполненный страстной силы голос Анастасии Терентьевны.

— Я бы хотела послушать это боговдохновенное слово, — задумчиво сказала больная.

— Это сделать нетрудно. Когда с божьей помощью выздоровеете, пойдете со мной в молитвенный дом евангельских христиан-баптистов. А до этого можем дома читать священное писание.

— Неужели на самом деле есть бог? — Ксения Ивановна приподнялась на локте и Посмотрела с постели в глубину комнаты, где стояла в совсем сгустившихся сумерках Анастасия Терентьевна. В темноте она казалась еще выше и крупнее. Багровые отсветы раскаленной плиты вырывали из мрака то ее сложенные на груди руки, то узор на бумазейном халате. Но голова, лицо оставались в тени. И поэтому голос звучал еще значительнее.

— Бог был, есть и пребудет вовеки. Бог есть любовь.

— Бог есть любовь? Как это понимать? — Ксения Ивановна затаила дыхание, вглядываясь в неясную фигуру.

— Да, бог это любовь. Любовь чистая, братская, любовь человека к человеку. Та любовь, которая привела меня к вам, сестра моя, к вам, лежащей на одре болезни и скорби, — тихо, как бы издалека донеслись слова, снимающие с души тяжесть горя и одиночества.

Принеся гранки, Ксения Ивановна обычно отдыхала на балконе. И сейчас Ксения Ивановна сидела, подставив нежаркому весеннему солнцу бледное лицо. Хотя пошел уже четвертый месяц, как она снова на работе, но Ксения Ивановна все еще не окрепла в полной мере после болезни, и путь из редакции в типографию и обратно ее утомлял.

Она сидела с закрытыми глазами. Было слышно, как то посвистывает, то чертыхается ответственный секретарь редакции Петр Сергеевич Безбородко.

«Еще не скоро за полосами пошлют», — порадовалась про себя Ксения Ивановна и стала думать о том, что нужно договориться с Эллой, чтобы она поработала за нее завтра вечером. Завтра суббота и с шести часов начнется моление. Пресвитер не любит, когда «братья» и «сестры» опаздывают. Сам жертвенно, без устали стоит перед престолом всевышнего и такого же рвения требует от членов общины.

Потом мысли ее обратились к Прохоровой, кассирше редакции. Прохорова дала слово Ксении Ивановне, что в это воскресенье пойдет с ней в молитвенный дом.

Ксения Ивановна месяц назад приняла крещение, но уже ревностно приступила к выполнению одного из главных обязательств, которое накладывает вероучение евангельских христиан-баптистов — привести к подножию престола божьего ежегодно две души из того греховного мира, которой бурлит вокруг них, «братьев» и «сестер», исповедующих единственно истинное, непогрешимое вероучение.

Прохорова, у которой недавно умер сын-студент, охотно слушала рассказы Ксении Ивановны о том, как поддержала ее Анастасия Терентьевна, соглашалась, что такая чуткость редко встречается.

Прохорову особенно интересовало, действительно ли Ксении Ивановне после того, как она уверовала, сразу стало легче, сразу ли смягчилась тоска по умершей матери.

— Сами увидите, дорогая Мария Саввишна, сами на себе испытаете, — отвечала ей Ксения Ивановна.

«Хотя бы пошла она в воскресенье со мной, — думает в полудремоте Ксения Ивановна. — Если она хоть раз послушает пресвитера, смягчится скорбь ее и высохнут слезы, осушит глаза матери надежда на встречу с сыном в небесном царстве Христа».

И тут сразу ясно возникает перед мысленным взором новообращенной «сестры» Ксении худощавая, юношески стройная, несмотря на то, что за плечами уже полвека, фигура пресвитера, гордо досиженная голова с пышной шевелюрой русых, поседевших на висках волос, его большие темные глаза, то пылающие гневом, когда говорит он о погрязших в грехах отрицателях бытия божьего, то мерцающие таким кротким светом, когда взывает он к послушной пастве своей.

«Успокоит, успокоит он душу несчастной матери, — думает Ксения Ивановна, — а я приведу первую заблудшую душу к господу».

тихо напевает она баптистский гимн.

Громко стукнула дверь в секретариате.

— Здорово, Петр Сергеевич! Я к тебе на десять минут.

Ксения Ивановна узнает голос председателя товарищеского суда Кравцова. Его статьи часто появлялись в газете.

— На десять нельзя, я очень занят. На пять можно, — мрачно отвечает ответственный секретарь.

— Ладно, уложусь в пять. Так вот, слушай: ты же знаешь, как я сектантами интересуюсь. И вдруг вчера узнаю, что наш преподобный пресвитер Шекунов бросил свою жену с четырьмя детьми и переезжая с места на место укрывался от алиментов. А вчера его обнаружили у нас в городе.

— Ну и чего же ты хочешь от меня? — спрашивает уже менее мрачно секретарь.

— Хочу, чтобы ты взял у меня статью, вернее, фельетон об этом фарисее, который, возведя очи к небу, живой к богу лезет, призывает верующих возлюбить ближнего, как самого себя, а своих детей обрекает на голод. Вот я и написал фельетон. И, представь, почти без помарок. Злость писать помогала.

— Давай фельетон!

Молчание, шорох бумаги, довольный голос ответ секретаря.

— Ну, что ж... Хороший фельетон. Здорово раздраконил святошу!

— Значит, даешь зеленую улицу?

— Ага! В воскресный номер ставлю. Пусть после утреннего моления святой отец почитает, — смеется секретарь. — Ксения Ивановна, — зовет он, — прошу вас, отнесите срочно в набор материал и заодно подождите там полосы. Да что вы такая бледная? Нездоровится? Может, Эллу вызвать, а вы домой пойдете?

— А ты не спрашивай о здоровье, а лучше похлопочи о путевке в дом отдыха для товарища, — говорит Кравцов, сочувственно глядя на мертвенно бледную Ксению Ивановну.

— Ничего... ничего, я неплохо себя чувствую, — побелевшими губами бормочет она и выходит, крепко сжимая в руках старый портфель, где лежит материал, срочно идущий в набор.

Еле передвигая ноги, Ксения Ивановна идет до угла улицы, но потом поворачивает не налево к типографии, а направо и садится в автобус.

Сквозь шум и звон, которыми наполнена вся голова, она слышит страстный и печальный голос пресвитера: «И будут поносить нас и преследовать за то, что веру в душах своих растим, как злак добрый. И клеветою обольют нас и словами унизят за то, что исповедуем веру истинную...»

...Через каждые пять минут ответсекретарь хватал телефонную трубку и звонил в типографию:

— Ну что, пришла Казанцева?

Ему неизменно отвечали:

— Нет, не приходила, А полосы готовы.

Через час за полосами послали уборщицу.

Партийное собрание в редакции газеты было бурное.

— Судить! Непременно судить Казанцеву! — твердо сказала председатель месткома Астафьева. — Вы поймите, товарищи, ведь это разглашение редакционной тайны! И кому отдала Казанцева важный материал? Главарю секты, который, узнав о грозящей ему опасности, тут же сбежал, забрав отданный ему Казанцевой фельетон товарища Кравцова. И снова годами будет скрываться от уплаты алиментов.

— Вы давно работаете в нашей редакции, товарищ Астафьева? — спросил от-ветсекретарь.

— Двадцать лет, Петр Сергеевич, то есть в десять раз больше, чем вы. А что?

— А сколько лет работала в редакции Казанцева?

— Она поступила, кажется, на два года раньше меня. Но почему вам нужны какие-то анкетные данные? Почему вы со мной так говорите? Приберегите этот тон для Казанцевой, к которой, кстати, вы всегда благоволили...

— Зинаида Дмитриевна! Зачем так резко? Мы собрались не для того, чтобы обмениваться колкостями. Перед нами стоит очень трудней задача, — заговорил заместитель редактора Зимовец.

— Да, пусть Петр Сергеевич договорит, — вмешался Секретарь партийной организации Чебоксаров, ведущий собрание.

— С разрешения собрания я задам вам, товарищ Астафьева, еще один вопрос, — спокойно продолжал ответсекретарь, — давно ли Казанцева попала в сети баптистов?

— Я не знаю... Откуда я могу это знать? — раздраженно ответила Астафьева.

— Давайте прекратим пререкания, товарищи! — вспылил Чебоксаров.

— Дайте мне слово, — Попросил Молчавший до этого времени литсотрудник отдела пропаганды Савченко. — Вот В этом-то и заключается горе, товарищ Астафьева, что мы все не можем сказать, как давно ушла от нас к баптистам Казанцева. Оказывается, никто из нас не знает, Чем она жила, к чему стремилась, какой духовной пищей питалась. Вдумайтесь в это. Ведь это ужасно! Мы упустили человека, а теперь кричим: «Судить, судить Казанцеву!» Имеем ли Мы право на суд?

— Вы, товарищ Савченко, стали обеими ногами на чисто евангельскую платформу: «Не судите, да не судимы будете», — криво усмехнулась Астафьева.

— Дайте мне слово, — сказала бухгалтер Сыромятникова. Ее круглое миловидное лицо было в красных пятнах. — Я, как член месткома, заявляю, что курьер Казанцева не могла жаловаться на невнимание с нашей стороны. Когда ее мать умерла, мы собрали деньги на два венка, местком выделил средства на оркестр...

— А когда она потом три месяца лежала больная, одинокая, предоставленная сама себе, вы, Екатерина Степановна, навещали ее, как член месткома? — бросил в упор Сыромятниковой Савченко.

— Я этого не могла делать. У меня уйма работы, общественные поручения, двое детей... А почему вы сами, товарищ Савченко, не навещали ее? Почему не постарались проникнуть в ее внутренний мир? А мне эти требования теперь предъявляете. — Сыромятникова надула полные, ярко накрашенные губы.

— Да поймите же, что к больной удобнее было приезжать не мужчинам, а женщинам. Естественно, что Казанцева скорее потянулась бы к женщине и ей открыла душу. Неужели непонятна такая простая истина? — пожал плечами Зимовец.

— И вы, Александр Иванович, туда же? Ну, попросите слова и говорите.

— Дайте мне слово! — потребовала Астафьева. — Зачем подтасовывать факты? Это неправда, что Казанцева три месяца лежала всеми нами брошенная! Уж такая забота была нами проявлена, что дальше некуда. Эллу к ней прикрепили, и девочка после работы ездила обслуживать вашу замечательную Казанцеву: топила, убирала, бегала в магазин, вслух ей газеты читала... Проводила у нее время до поздней ночи...

— Это неправда! — перебил ее Безбородко.

Чебоксаров махнул рукой, но уже не остановил его.

— Это неправда! — повторил Безбородко. — Элла — вертушка, безответственная девушка. Она всего две недели ходила к больной Казанцевой, а потом с радостью оставила ее на попечение баптистки-вербовщицы Устиновой, которая, окружив больную материнской заботой, выходив ее, вовлекла потом в секту. Я все узнал от самой Казанцевой, от Устиновой и от живущих поблизости людей.

— Прежде чем судить Казанцеву, давайте прислушаемся к своей совести! — сказал Савченко.

— Ну и судите себя! А я себя виновной не считаю. Моя совесть чиста, чиста! — закричала Астафьева.

— Как бы не так! — неожиданно для всех выкрикнул Чебоксаров. — Верно сказал Савченко: упустили человека!..

Партийное собрание в редакции продолжалось...

Капитан первого ранга Кондрашов уже два года был на пенсии. Но каждый его день был до краев полон неотложными, важными делами.

Кондрашова избрали председателем товарищеского суда, и он ревностно относился к своим обязанностям.

С этого времени дни стали настолько уплотненными, что только ранние утренние часы он мог посвящать прогулкам по набережной и скверу, прилегающему к дойку, где он жил.

Окончив утренний моцион, Кондрашов прежде, чем направиться домой, имел обыкновение посидеть на бульваре. Невдалеке висела доска объявлений. Возле нее постоянно толпились люди. Одни из них хотели поменять свои квартиры, другие интересовались сведениями о работе, третьи шарили глазами по доске, ища объявлений о продаже мебели и вещей домашнего обихода.

Кондрашов, доброжелательно любопытный к людям, вскоре изучил всех посетителей этого оживленного уголка.

Желающие совершить иногородний обмен были серьезны и неразговорчивы и только сосредоточенно выписывали адреса.

Местные жители были совсем иного нрава — они тоже выписывали адреса, но после этого подолгу стояли у доски, знакомясь друг с другом, потом уходили смотреть квартиры.

Однажды внимание Кондрашова привлекла миловидная, скромно одетая женщина, небольшого роста со свежим круглым лицом и светло-русыми косами, уложенными венком вокруг головы. Она стояла немного в стороне, внимательно прислушиваясь к разговорам.

С неделю незнакомка не появлялась у доски объявлений, но потом Кондрашов опять заметил ее. На этот раз она подошла к мужчине средних лет с блеклым печальным лицом. Кондрашов знал этого человека, недавно похоронившего жену. Поговорив с ним, женщина дала адрес, и вдовец обещал вечером быть у нее.

Незнакомка то исчезала на несколько дней, то снова появлялась и приглашала к себе новых людей.

«Видимо, неважная у нее квартира, раз никто не хочет меняться», — сочувственно думал Кондрашов.

Василий Кузьмич получил странное письмо от старого фронтового друга.

Дружба, возникшая под пулями в дни Великой Отечественной войны, не слабела с годами. И хотя друзья жили далеко один от другого: Василий Кузьмич — в Ленинграде, а Иван Митрофанович — в маленьком, утопающем в садах городке, неподалеку от Черного моря, они раз десять за год обменивались письмами.

Письма ленинградца Василия Кузьмича были более содержательны, потому что он зачастую подробно описывал другу события из жизни большого города. Любил Василий Кузьмич также исписать три-четыре страницы о сокровищах Эрмитажа и Русского музея, где он нередко бывал.

«Ну и здорово же ты все описываешь, Вися! Мы все твоими письмами зачитываемся. Особенно Нина. Она из них даже для школьного сочинения выписки делала. Вроде бы ты не рабочий человек с шершавыми ладонями, а писатель. Раздразнил ты мою дочку, так и рвется в Ленинград», — писал Иван Митрофанович.

Но так складывалась жизнь, что Иван Митрофанович никак не мог выбраться с дочерью в гости к другу. Частенько денег не хватало, ведь, кроме старших Николая И Нины, еще двое малышей, а зарплата кассира артели инвалидов была невелика. Потом начала болеть жена.

Вскоре материальное положение семьи улучшилось; сын Николай устроился бухгалтером в крупный совхоз неподалеку от их городка. С тех пор в письмах Иван Митрофанович часто рассказывал другу о сыне. Он с гордостью сообщал, как хорошо справляется Николай, несмотря на молодость, со своей ответственной работой, как не нахвалится им директор совхоза.

Василий Кузьмич радовался за друга и все собирался к нему в гости. За годы, прошедшие после окончания войны, Василий Кузьмич дважды его навестил, но ездил к нему один: оба раза его отпуск не совпал с отпуском жены.

Теплые края понравились Василию Кузьмичу. И часто потом в пронизывающие серые дни ленинградской осени он вспоминал, как в это же время ласково грело солнце в маленьком южном городке, как ярко алели за окном высокие канны и золотились виноградные кисти.

— Ноги разломило от сырости. Хорошо бы сейчас к Ване махнуть! — мечтательно говорил жене Василий Кузьмич.

И вдруг пришло известие о нечаянной-негаданной беде. Николай, старший сын друга, совершил растрату, его судили и дали восемь лет.

«Если бы ты знал, Вася, как тяжело и стыдно мне теперь, — писал Иван Митрофанович. — Веришь, стыжусь на улице людям показаться. Некоторые жалеют меня, а есть и такие, что в спину громко говорят: «Не пошло впрок сынку учение. По-ученому так хапнул, что за решетку сел». Я разве учил его этому? Марья Гавриловна моя начала было выздоравливать, а как стряслась эта беда, опять слегла».

Через месяц в Ленинград пришла телеграмма, в которой Нина извещала о смерти матери.

С тех пор Василию Кузьмичу изредка писала только Нина. Письма ее были немногословны. Она сообщала, что все живы и здоровы, но отец сильно тоскует.

Василий Кузьмич понимал душевное состояние друга, которому теперь не до переписки. Но сам продолжал аккуратно писать ему, чтобы хотя бы немного отвлечь от грустных мыслей.

И вот теперь, спустя восемь месяцев после смерти Марии Гавриловны, от Ивана Митрофановича пришло очень странное, совсем непонятное письмо.

— Никак не пойму, Поля, — сказал жене Василий Кузьмич, — что Иван хотел сказать этим письмом?

И он снова, в который уже раз, прочитал вслух несколько фраз, неразборчиво написанных на листке зеленоватой почтовой бумаги.

«Дорогой Вася, друг мой давнишний!

Как болею я душой за тебя и за семью твою! Как не хочу я, чтобы постигла вас смерть при всеобщей гибели, от которой не будет спасения тем, кто не прозреет вовремя. Приезжай срочно ко мне, может, тогда спасешься. Твой друг, долгие годы живший слепым, а ныне прозревший, Иван Калабухов».

А внизу была приписка Нины:

«Дядя Вася, родной, приезжайте! Отец послал меня на почту с этим письмом, а я его вскрыла и пишу вам. Отец погибает. Писать, что с ним, я не могу. Если приедете, то сами все увидете. Нина».

— Что за всеобщая гибель мира? — пожал плечами Василий Кузьмич.

— Может, это он о войне пишет? — предположила жена. — Обстановка вокруг Кубы накаленная.

— Допустим, ты права, но почему тогда он пишет: «Приезжай ко мне, может, тогда спасешься»?

— Возможно, он считает, что в их городке безопаснее, чем у нас, в Ленинграде? А знаешь что, Вася, поезжай-ка ты к нему. Попроси отпуск за свой счет на недельку.

— Я и сам так думал. По приписке Нины видно, что там дело серьезное, — озабоченно сказал Василий Кузьмич.

На юге весна была в разгаре. Было тепло, пахло распускающимися почками. Южные крупные звезды уже зажглись в небе, когда автобус въехал в городок.

Василий Кузьмич в Ленинграде с вокзала дал телеграмму о выезде и теперь оглядывался, ища глазами высокую, слегка сутуловатую фигуру Ивана Митрофановича. Но его нигде не было видно.

Помня дорогу, Василий Кузьмич двинулся в путь, но тут его тронула за рукав высокая девушка.

— Неужели это ты, Нина? Здравствуй! Ну, и выросла же ты!..

Лицо Нины без слов сказало Василию Кузьмичу, что в семье друга неладно. На юном лице девушки была такая горькая озабоченность, такая растерянность сквозила в ее движениях, что у Василия Кузьмича заныло сердце, и он решил, что надо начинать не с расспросов, а с ободрения.

— Не вешай голову, Нинок! — сказал он, ласково потрепав девушку по худенькому плечу. — Когда мы с твоим отцом воевали, бывали такие моменты, что нам казалось — уже все кончено, нет спасения, гибель пришла. Но мы напрягали все свои силы — и гибли не мы, а враги. Ты мне сейчас расскажи, что случилось с отцом, а потом мы решим, как бороться с бедой.

— Ох, дядя Вася, трудно будет бороться! Я пробовала и ничего у меня не вышло...

Голос Нины поразил Василия Кузьмича еще сильнее, чем ее вид. Это был голос уставшего, потерявшего всякую надежду человека.

— Да что же у вас творится, голубушка ты моя?! — Василий Кузьмич обнял Нину, привлек к себе.

Захлебываясь слезами и прижимаясь к груди старого отцовского друга, Нина, наконец, выговорила:

— К сектантам отец ушел...

— Это как же ушел? И вас всех бросил?

Василий Кузьмич остановился, выпустил из рук чемодан с подарками. У него перехватило дыхание. Он хотел расстегнуть пуговицу рубашки. Не смог. Рванул ворот. Пуговица отлетела, стало легче дышать, и он, прокашлявшись, спросил:

— Значит, отец не с вами теперь живет?

— Нет, он с нами в доме живет, но что толку? Мысли его и чувства далеки от нас. Не нужны мы ему больше. Совсем не нужны!.. Теперь он только о спасении души думает, о загробном мире, о конце света, ходит на эти страшные моления... Что у них там творится, если бы вы, дядя Вася, знали! Один раз отец меня туда насильно затащил...

— Ну, и что же у них там делается? — с брезгливым любопытством спросил Василий Кузьмич.

— Сначала их «пророчица» стала евангелие читать о том, как на апостолов сошел святой дух, а потом велела, чтобы все начали молиться и просили бога о милости — пусть и на них тоже сойдет святой дух и они с его помощью заговорят на ангельском языке.

— И заговорили? — не удержался от вопроса Василий Кузьмич.

— Сначала они бормотали и топтались на месте. Потом стали подымать руки, трястись и выкрикивать: «Дай благодать, господи! Дай благодать, господи!» Женщины стали срывать с себя платки, распускать волосы. Некоторые из них забились в судорогах на полу. И отец вместе со всеми трясся, кричал и корчился. Я притаилась в углу и, когда они все уже были невменяемые, тихонько пробралась к двери и убежала.

Отец хотел обратить меня в свою веру, уговаривал, чтобы я тоже стала сектанткой. Но я отказалась наотрез, и тогда он решил принести меня в жертву богу. По-вг/ил на пол и начал душить скрученным полотенцем. Душит и кричит: «Прими, господи, жертву бескровную!» Хорошо, что брат Шурик дома был в это время. Выскочил и стал соседей на помощь звать. Те прибежали и отняли меня. Мы теперь по ночам спим все трое в маленькой комнате и от отца запираемся. Он один в большой комнате ночует. Правда, он совсем мало спит, если и уснет, то ненадолго. И во сне все время кричит. То бога о спасении умоляет, то с дьяволом спорит и клянет его. Или вдруг вскочит и начнет по комнате бегать: кажется ему, что в комнате находится дьявол, и он старается его поймать. Посудой в него бросает, стульями... Все у нас в доме поломано, побито...

— Фу!.. — Василий Кузьмич снял кепку, тыльной стороной ладони вытер пот со лба. — Ну и дела!.. Чего-чего, а этого я не ожидал!..

Ему вспомнился стойкий в бою и верный в дружбе боец Калабухов, которого он полюбил, как брата. Как Иван мог стать таким?

— А где сейчас отец? — спросил Василий Кузьмич.

— Дома. Он теперь, кроме как на моленье, никуда не ходит. Меня послал вас встретить.

— Ничего, детка! Не вешай голову! Мы за твоего батьку повоюем с мракобесами. Да, вот что ты мне объясни: О какой это гибели мира он мне писал?

— Это, дядя Вася, у них вероучение такое, что все люди, которые не находятся в их секте, должны погибнуть в день второго пришествия Христа. Только христиане евангельской веры, как они себя называют, обретут «царствие небесное».

— Вот оно что! Эх, Иван, Иван, в какую трясину тебя затащили! Воспользовались изуверы тем, что ослабел ты после двух бед, которые на тебя обрушились, и вцепились в тебя мертвой хваткой. Но отступать нам, Нинок, не приходится. Будем воевать за отца. Ты понимаешь, детка, ведь они отца с ума свели...

— И мне так кажется. Только вы сразу не уедете от нас, дядя Вася? Я боюсь отца...

— Не уеду, Нинок, не бойся!..

Хотя Василий Кузьмич и был заранее подготовлен, но все же сердце у него замирало, когда он открывал знакомую дверь.

Иван Митрофанович сидел, понурясь, у стола. На столе лежала толстая, потрепанная книга в старинном переплете.

«Библия, наверно», — подумал Василий Кузьмич.

На стук двери Калабухов поднял голову с седыми всклоченными волосами.

— Приехал! Приехал, Вася! — хрипло произнес он и, тяжело ступая, двинулся к гостю.

Василий Кузьмич преодолел внутреннюю дрожь и обнял старого фронтового друга. Но при этом он испытывал такое чувство, как будто обнимает не Ваню, которого знал так давно, а человека, совсем чужого и чуждого.

— Что, небось, полные уши нажужжала дяде Васе? — Калабухов мрачно сверкнул глазами на робко вошедшую в комнату Нину. — Говори, сатанинское семя, жаловалась на родного отца? — Калабухов скрипнул зубами и большой, костистый, согбенный, угрожающе двинулся к застывшей у порога дочери.

— Что ты, Ваня! Ничего особенного Нина мне не говорила. Сказала только, что ты до сих пор сильно горюешь по Марии Гавриловне и что нервы у тебя от этого расшатались. — Василий Кузьмич стал между Калабуховым и Ниной.

— Ты правду говоришь? — Мрачные, лихорадочно горящие глаза поймали взгляд Василия Кузьмича.

— Ты лучше угадай, Ваня, какой я тебе подарок привез! — Василий Кузьмич потянулся к чемодану...

— Погоди!.. Не тронь чемодан! Лучший подарок, который ты можешь мне сделать, Василий, это внимательно выслушать и усвоить те святые истины, которые я буду открывать тебе. Неизмеримой ценности дары принесу я тебе и обогащу тебя ими не временно, а навечно. Ты долго у меня пробудешь?

— Две недели.

— Вот и хорошо! За это время я успею все тебе открыть. Только чтобы ее сатанинские козни не нарушили мои планы. — Калабухов с ненавистью посмотрел в сторону Нины, робко присевшей на стул у двери. — Что села? Ставь самовар! Гость с дороги.

Спать легли сразу же после ужина. Калабухов велел Нине постелить Василию Кузьмичу в большой комнате на широкой двуспальной кровати, а сам лег на диване. Нина на этот раз не пошла ночевать к Младшим братьям в маленькую комнату, а легла на узенькой кушетке возле Василия Кузьмича.

— Ты это зачем тут мостишься? — рявкнул Калабухов, но Василий Кузьмич сказал, что хочет перед сном поговорить с Ниной, рассказать ей о своих дочках. Калабухов промолчал.

Нина вскоре уснула, а Василий Кузьмич долго прислушивался к тяжелым вздохам человека, который двадцать лет был его другом, а теперь ушел так далеко от него, ушел в даль непонятную, полную бреда и уродливых призраков.

Нина тихонечко посапывала во сне, совсем близко от него. «Бедная девочка», — с нежностью думал Василий Кузьмич.

Незаметно для себя он уснул, словцо провалился в бездонную пропасть.

Проснулся он от страшного крика.

Вскочив, он не сразу понял, где он и что с ним, и только минуту спустя, осознал, что он не в своей ленинградской квартире, а в домике Вани, и кричит нечеловеческим голосом дочь Вани — Нина.

— Что, что такое? — Василий Кузьмич бросился к девушке. — Что ты, Нина? А где отец?

— Вон!.. Смотрите!.. Вон туда!..

Василий Кузьмич посмотрел в том направлении, куда указала Нина, и увидел лежащий на полу окровавленный топор и рядом в кровавой лужице три отрубленных пальца. Самого Ивана Митрофановича в комнате уже не было.

Стуча зубами Василий Кузьмич стал одеваться.

— Зови соседей, пойдем искать отца! — сказал он Нине, когда ни во дворе, ни в саду они не нашли Калабухова.

Прошло больше часу, пока они увидели его в кустах в сквере, ослабевшего от потери крови. С помощью соседей Василий Кузьмич довел Калабухова до больницы.

— Зачем ты это сделал, Ваня? — спросил Василий Кузьмич.

— Видение мне было, когда вы уснули: сам бог вошел ко мне в виде огненного столба... Из пламени раздался голос бога, который повелел мне окропить собственной кровью мой дом и все дома единоверцев моих, и тогда пламя, которое будет поживать жилища грешников, отвергающих бога, не тронет наши дома. Только не смог я все дома окропить, сил не хватило...

— Сейчас я оказала первую помощь, — сказала дежурный врач, — а завтра мы отправим больного в психиатрическую больницу.

Нина и Василий Кузьмич вернулись домой.

В восемь часов утра их разбудил громкий стук. Когда открыли дверь, вошла санитарка из больницы и сообщила, что Калабухов только что выбросился с третьего этажа и разбился насмерть.

Через две недели Василий Кузьмич, назначенный опекуном детей покойного Калабухова, продав его дом и имущество, выехал в Ленинград. Он увозил с собой Нину и ее двух младших братьев.

Автобус быстро катился в пепельной рассветной мгле. Нина заплаканными глазами смотрела, как мелькали за окнами последние дома родного городка. Когда они исчезли и ничего, кроме степи, унылой и бесприютной в этот серый рассветный час не осталось, она крепко сжала руку Василия Кузьмича.

— Что, Нинок? — встрепенулся тот.

— Вы умеете хорошо писать, дядя Вася. Вы должны написать в газету о гибели моего отца и о тех страшных людях, которые погубили его. Вы напишите, дядя Вася?

— Напишу, Нинок, напишу!..

Только что взошло солнце. Лес, уже тронутый красками осени, стоял тихий, задумчивый. Но вот дрогнули, закачались ветки на деревьях. Это промчалась белка, испуганная каким-то необычным шумом.

Сквозь чащобу пробирался человек. Правой рукой он раздвигал кустарник, левой вел на поводке молодого пойнтера.

Цепкие ветки хватали идущего за одежду, как бы желая остановить, царапали лицо, но он, склонив рыжеволосую голову и что-то бормоча сквозь зубы, упрямо шел лесным бездорожьем.

Наконец, чаща поредела. Забелели стволы березовой рощи.

Путник остановился, вытер рукавом красное потное лицо, тяжело перевел дух. Собака села, прижавшись к его ноге.

Человек вынул из кармана кусок сахара, бросил собаке.

Потом он крепко привязал собаку к дереву на таком коротком поводке, что голова ее касалась ствола.

Вынув нож, человек одним взмахом отсек у собаки кусок бедра и стал рвать зубами, и, давясь, глотать вместе с шерстью кровавое дымящееся мясо.

Отчаянный собачий вой и визг понеслись по лесу...

— Ты, слышишь, Никита, никак волк собаку дерет? — Старший объездчик прислушался к далекому собачьему вою.

— А, может, бродячая в капкан попалась, Тимофей Гаврилович? Воет вроде бы возле Богучаровой рощи, а мы там вчера капканы поставили, — отозвался его помощник, дюжий парень с добродушным лицом.

— И то может быть. Поехали, поглядим...

Старший объездчик поскакал по лесной тропе, младший последовал за ним.

— Ты что же это, сукин сын, делаешь? Бери его на мушку, Никита!

Никита послушно вскинул старую винтовку, прицелился в рыжеволосого.

— Говори, подлец, зачем животное истязаешь?

Старший объездчик занес плетку над головой пойманного.

Тот заслонился рукой, забормотал глухо:

— Сатана, сатана в мою собаку вселился... Откровение мне было... Дух мне ночью явился и вещал: «Раб божий Алексей. в твоего пса князь тьмы вселился. Съешь пса живым, и ты уничтожишь дьявола, избавишь род людской от извечного врага сатаны». Вот я и выполняю веление духа...

Пойманный через плечо указал на издыхающее животное.

— Вот оно что!.. Из сектантского гнезда гадюка попалась!.. До чего дошли, паразиты! Уже живых собак лопают. Моя теща к сектантам повадилась ходить. Ну, я ей теперь мозги вправлю! Эй, подлая душа, слушай мою команду: иди по этой тропке, да поживее! Иди, иди, не то конь пятки оттопчет. В сумасшедший дом тебя отправим, раз к тебе по ночам духи в гости приходят... Там тебе место!

— А как с собакой быть, Тимофей Гаврилович? — хрипло спросил Никита. Он так побледнел, что над верхней губой ясно обозначился пушок пробивающихся усов.

— Как с собакой? Пристрелить придется. Видишь, кровью вся истекла. Все равно не выживет...

Старший объездчик тронул лошадь, поехал по тропе, впереди шагал рыжеволосый.

Никита, еще сильнее побледнев, стал старательно целиться. Три выстрела долгим эхом прокатились по лесу...

В психиатрической больнице у сектанта пятидесятника Федорова установили параноидную форму шизофрении с бредовыми идеями и наплывом галлюцинаций.

Через неделю после помещения в больницу Федоров стал настойчиво требовать, чтобы его осмотрела заведующая буйным отделением, но не в той палате, где он лежал, а в своем кабинете.

— На что вы жалуетесь? — ласково спросила психиатр Людмила Петровна Добролюбова.

Она сидела, отдаленная от больного большим письменным столом и из-под полуопущенных ресниц внимательно наблюдала за ним.

Пожилой опытный санитар Иван Иванович, работающий свыше двадцати лет в психиатрической больнице, стоял за неплотно прикрытой дверью кабинета, готовый в любую минуту прийти на помощь врачу.

— Я жалуюсь на то, что у меня нет евангелий. Я всегда на сердце священную книгу носил, никогда с нею не расставался, а здесь отобрали ее у меня...

Федоров поднял голову. Его темные мрачные глаза впились в лицо врача. Потом он обвел глазами кабинет и задержался взглядом на гипсовом бюсте Павлова, стоявшем на подоконнике.

— Не волнуйтесь, Федоров. Сейчас вы должны дать себе полный отдых. Ни у кого из больных в этом отделении нет книг. Потом, когда вы подлечитесь, успокоитесь, тогда другое дело, — мягко возразила врач.

— Сатана внушает тебе, женщина, чтобы ты лишала меня священной книги, томила голодом духовным, — порывисто заговорил Федоров. — Живет он у тебя в этой комнате, а ты об этом ничего не знаешь...

«До чего же систематизированный и эмоционально насыщенный бред, — подумала Добролюбова. — И всегда в бреду сектантов участвует дьявол, борьба с ним... Результат изуверских молений...»

Она вспомнила двух молодых пятидесятников, находившихся у нее на излечении три года назад. Основательно пришлось ей с ними повозиться... Ежедневно они подолгу стояли на коленях, взывая к богу, чтобы сошел на них дух святой, корчились, тряслись, а потом в исступлении начинали «беседовать» с богом, то есть выкрикивать тарабарщину...

Добролюбова вздохнула и серьезно сказала Федорову:

— Это мой кабинет. Уходя, я запираю его, и ключ всегда при мне. Успокойтесь, тут никто не живет. Вы в полной безопасности.

— Ты так полагаешь? — Федоров насмешливо улыбнулся. — Вот и ошибаешься. Не удалось мне злого духа уничтожить и он решил у тебя схорониться. Но твое счастье, что рядом с тобой, незрячей, оказался я, кого господь сподобил видеть духов злых и духов добрых. Я вижу их даже тогда, когда они входят в тела людей и животных или в предметы неодушевленные. Говорю тебе, в этой комнате обитает дух зла.

Федоров погрозил кулаком в направлении окна, часто задышал. Зрачки его расширились, руки судорожно задвигались по столу.

Врач три раза кашлянул. Это был условный знак. Санитар открыл дверь кабинета, деловито вошел, обратился к Добролюбовой:

— Извините, доктор, что помешал. Вас дежурный врач срочно просит в пятую палату.

— Уйди, посланец ада! Не мешай мне спасти эту несчастную! — Федоров скрипнул зубами, метнул на санитара злобный взгляд.

— А разве я мешаю? — санитар широко улыбнулся. — Ты посиди тут, подожди. Доктор скоро вернется.

— Значит, хотите меня с князем тьмы один на один оставить? Думаете, в единоборстве с ним побежден буду? Ошибаетесь! Господь — сила моя, кого убоюся? Господь — крепость моя, кого устрашуся?

Федорову не хватило дыхания и он закашлялся.

Санитар сделал знак глазами, врач вышла.

— Не убоюсь сатаны, в каменном истукане убежище нашедшего! — взвизгнул Федоров.

Он ринулся к окну и, подняв над головой бюст Павлова, грохнул его об пол, хохоча, заплясал на осколках...

Иван Иванович обхватил сзади яростно сопротивляющегося Федорова.

— Миша, Вася, сюда!

По коридору послышался топот спешащих на помощь санитаров.

После лечения Федорову стало лучше: прекратились галлюцинации, сон стал спокойнее. Днем он подолгу сидел у окна с толстой железной решеткой, греясь в лучах осеннего солнца. Вдали по дорожкам больничного сада гуляли под присмотром санитарок больные из тихого отделения. Федоров смотрел на них, следил, как, трепеща, падали с деревьев золотые и багряные листья. Ни о чем не хотелось думать. Просто было приятно сидеть и впитывать всем телом солнечное тепло.

Когда кто-нибудь из обитателей буйного отделения начинал шуметь, Федоров досадливо морщился, затыкал уши. Хотелось тишины, покоя, хотелось, чтобы все время грело осеннее нежаркое солнце.

— Позвольте мне немного во дворе погулять, — попросил Федоров врача.

— Пусть погуляет. Я его покараулю. Он совсем спокойный стал. Людмила Петровна сегодня говорила, что пора его в тихое перевести, — вмешалась недавно поступившая в психиатрическую больницу санитарка, дюжая женщина со скуластым, замкнутым лицом.

— Давай немножко погуляем, а то, небось, ходить разучился...

Санитарка, взяв Федорова под руку, повела его в огороженный высоким забором небольшой внутренний дворик.

— Ходи, ходи, разминай ноги! — Она понизила голос. — Пора тебе на волю, брат Алексей! Божье дело ждет тебя, а ты тут зря время теряешь... Что на меня уставился? Слуга ты богу или не слуга? Говори!

— Слуга... Конечно, слуга!..

Федоров стал тереть лоб обеими руками. Казалось, что в благодатную тишину, которой он был переполнен, ворвалась нота, резкая, требовательная. Как будто задал тон хору их регент...

Регент... Хор... Моления... Тайные собрания общины пятидесятников на краю города в заброшенном заколоченном доме, где тихому заунывному пению «братьев» и «сестер» вторит воющий в разрушенной печи ветер...

Все сразу вспомнилось Федорову, и он, воровато оглянувшись, сжав руку санитарке, шепнул:

— А ты кто будешь?

— Сестра твоя во Христе... Община Меня сюда прислала, чтобы я помогла тебе освободиться.

— А как освободиться из темницы адовой? Всюду тут запоры, замки, решетки на окнах...

— Не беспокойся. Все будет сделано.

Я целую неделю в паре с санитаром Иваном Ивановичем ночью буду дежурить. Подсыплю ему в чай порошку сонного, а тебе двери и калитку отомкну. В переулке нас будет ждать «брат» из общины на своей машине. Уедем далеко отсюда.

Утром, около пяти часов зазвонил телефон в квартире врача Добролюбовой.

Людмила Петровна проговорила сонным голосом:

— Да, я... Слушаю...

Но тут же ее рука, державшая телефонную трубку, задрожала, и она крикнула, забыв о спящем муже:

— Убежал?! Федоров?! Да как же это могло случиться?

Кое-как одевшись, Добролюбова поспешила в больницу.

Растерянный Иван Иванович рассказал, что с вечера вдруг крепко уснул и проспал до половины пятого. Проснувшись, он обнаружил, что входная дверь в буйное отделение отперта и исчез больной Федоров. Вместе с ним исчезла и новая санитарка.

А через несколько недель за много сотен километров от этих мест, в небольшом приволжском городке, возникла община запрещенной законом секты пятидесятников-трясунов. Духовным вождем общины стал «брат» Ксенофонт, рослый рыжеволосый человек с темными, горящими мрачным огнем глазами, недавно появившийся в городке. Его всюду сопровождала «пророчица» Агния, скуластая, широкоплечая женщина.

Верующие вскоре узнали от нее, что «брат» Ксенофонт безмерно отмечен «божественной благодатью» и обладает великим даром ясновидения и общения с духами, с которыми он запросто видится каждый день.

Во время молений «брат» Ксенофонт был неутомим. Все его духовные чада лежали вповалку на полу, вымотанные изуверским молением, и лишь он продолжал корчиться, трястись и беседовать с богом на «ангельском языке».

Это был Федоров.

Его обнаружили только через несколько месяцев и снова поместили в психиатрическую больницу.

Павлик давно заметил нелады между отцом и матерью. У отца теперь все чаще случались сердечные приступы, и тогда Павлик дрожащими руками отсчитывал на кусочек сахара три капли валидола, а потом сидел возле отца, не спуская глаз с его страдальческого лица.

Чаще всею при этих приступах матери не было дома, и это еще больше усиливало страх мальчика. Когда отцу бывало особенно худо, Павлик звал кого-нибудь из соседок, и тетя Поля или тетя Паша бежали к автомату, чтобы вызвать скорую помощь. А мать возвращалась обычно такая усталая, что тут же ложилась спать, не думая ни о болезни отца, ни об ужине для семьи.

Постепенно Павлик начал сам заботиться о себе и больном отце. Придя из школы, он брал сумку и шел на базар или в магазин, потом вместе с отцом они варили картошку в мундире, манную кашу или еще какую-нибудь нехитрую еду.

Иногда в это время заходили соседки и только переглядывались да Покачивали головами, глядя, как стряпают больной и ребенок.

— Дайте, мы вам поможем, — не раз говорили женщины, но Василий Григорьевич и Павлик не соглашались.

Едва только возвращалась мать, соседок как ветром сдувало. Бледное строгое лицо Пелагеи Семеновны, надвинутый на глаза темный платок, ее молчаливость действовали на добродушных и словоохотливых тетю Пашу и тетю Полю, как ушат холодной воды. И Павлик тоже поскорее прожевывал кусок и спешил уединиться в свою маленькую комнатку, которую отгородил ему отец, когда еще был здоров.

Зачастую до слуха мальчика доносились разговоры родителей:

— Все ходишь, ходишь!.. — задыхаясь, тихо упрекал отец.

— Да, хожу! И ты если бы ходил, не мучился бы так. Сам себе добра не хочешь, облегчение страданий собственной рукой отстраняешь. Говорю тебе, подумай, пока еще не поздно...

— Нет, ты меня не сагитируешь! Дудки! Я еще в своем уме. Ничего из твоей агитации не выйдет.

— А не выйдет, так тебе же хуже будет. И здесь и там мучения тебе уготованы, — зло выкрикивала мать и убегала из дома.

Услышав стук захлопнувшейся калитки, Павлик выходил из своего уголка и салился неподалеку от отца готовить уроки. При этом он делал вид, будто ему что-то непонятно, и обращался к отцу за помощью. Из опыта он уже знал, что отец любит объяснять ему и это его успокаивает.

Отец болел несколько лет, ему становилось все хуже, видно было давно, к чему все клонится, и тем не менее роковая развязка казалась Павлику невозможной.

...В тот день, придя из школы, Павлик увидел во дворе машину скорой помощи. С тревожно замирающим сердцем он бросился в квартиру. Врач только что сделала отцу укол и просила соседок поскорее приложить к его ногам грелку.

— Сколько раз я бывала у этого больного и никогда не заставала его жену. Она, наверно, всегда на работе? — тихо обратилась врач к тете Поле.

— Если бы на работе, то не обидно было бы, а то... Тьфу!.. Тетя Поля сделала вид, что сплюнула в сторону, но тут она увидела в дверях Павлика и заспешила к плите.

После укола отцу стало как будто легче, и он забылся сном, а Павлик ушел к себе за перегородку расстроенный, сел у окна, подперев голову рукой.

Он давно чувствовал в доме какую-то тайну. Она была совсем рядом, но всегда ускользала от него. Тайна была в недомолвках матери и отца, в его упреках, с которыми он тихо обращался к матери, когда Павлик был у себя в комнате, в страстных, но непонятных словах матери, обращенных к отцу, когда она тоже упрекала его за то, что он не хочет ходить туда, где бывает она, и этим усиливает свои страдания.

«Где же она бывает? И почему тетя Поля сейчас с таким пренебрежением сказала о том, что его мать не на работе, а где-то? Тут она не договорила и сплюнула через плечо. Может, если бы она не заметила его, то сказала бы' врачу, где бывает мать...»

Вдруг Павлик услышал какие-то странные звуки из комнаты отца, как будто там кто-то громко икал.

Когда Павлик вбежал, отец лежал на правом боку, свесив голову с подушек. Глядя на Павлика огромными, полными ужаса глазами, он громко сказал:

— Я, кажется, умираю. Павлуша, найди мать...

— Папа! Не говори так! Не надо! Мы сейчас опять скорую помощь вызовем... Подожди, я сейчас!..

Павлик хотел кинуться к двери, но отец остановил его:

— Пусть скорую соседки вызовут, а ты беги на Заречную улицу... Там в самом конце, у мостика, дом... С синими ставнями... Постучи в окно и вызови...

— Хорошо, папа! Я сейчас!..

В дверях Павлик столкнулся с матерью.

— Где ты ходишь? Папе так плохо!

Павлик зарыдал и бросился к. соседкам.

Когда он вернулся, мать стояла, склонясь к изголовью постели, Павлик услышал ее ровный голос:

— В страшную минуту кончины приди всем сердцем к всеблагому и ты спасешься.

Отец открыл тусклые, как бы ослепшие глаза и глухо сказал:

— Все это бред... Бред, поломавший нашу с тобой жизнь, ускоривший мою смерть... Дай мне слово, что ты не тронешь Павлушу... Дай мне это слово, и я умру спокойно...

Мать молчала, опустив голову и перебирая в руках бахрому черного платка.

— Ты молчишь!.. Значит, ты и сына хочешь изуродовать, как изуродовали тебя мракобесы! Не молчи! Дай мне слово, что не тронешь мальчика! — прохрипел отец.

— Этого слова я не дам тебе, Вася, — тихо, но твердо сказала мать.

— Не дашь?! Так будь же ты проклята!..

Отец приподнялся на постели страшный, трясущийся, но тут же глаза его закатились под лоб, изо рта хлынула кровь и он рухнул на подушки.

Павлик с воплем кинулся к отцу, стал тормошить его, но он оставался недвижим. Так же недвижимо стояла у его изголовья мать со сложенными на груди руками. Ее глаза были закрыты, губы что-то беззвучно шептали.

Открылась дверь, торопливо вошли соседки и врач скорой помощи.

Врач подошла к постели, взяла безжизненную руку, нащупывая пульс.

— Моя помощь больше не требуется, — сказала она, враждебно глядя в невозмутимое лицо матери.

— А вы и не властны оказывать помощь людям. Жизнь и смерть человека в руках божьих, — сухо ответила мать.

— Ух, сектантка бессердечная! Угробила хорошего человека! — громко выкрикнула тетя Поля и выбежала из комнаты.

Сразу после похорон в дом начали ходить какие-то люди. Они ласково здоровались с Павликом и запирались с матерью в комнате отца. Павлик слышал негромкое чтение: читала то мать, то гости. До слуха мальчика доходили отдельные слова: «И повелел господь народу своему... И покарал господь потерявших веру в него... Да сбудется реченное пророками...»

Обрывки этих непонятных фраз наводили на Павлика тоску. Он еще сильнее в такие минуты чувствовал свое одиночество. И все яснее понимал, что отец еще пожил бы, если бы не эти люди и их толстая старая книга, которую мать называла библией.

В скором времени мать позвала плотника, и тот разобрал перегородку, разделявшую большую тридцатипятиметровую комнату. Потом она привезла откуда-то несколько десятков стульев и расставила их вдоль стен большой неуютной комнаты, совсем не похожей на их прежнее жилье.

— Зачем ты это сделала, мама? — с недоумением спросил Павлик, придя из школы и не узнавая квартиру. — Как же я буду теперь готовить уроки? — продолжал мальчик, видя, что его небольшой письменный стол, когда-то любовно сделанный отцом, стоит в переднем углу и на нем лежит поверх белой салфетки толстая библия.

— Уроки там можешь делать. — Мать указала Павлику в угол комнаты, где кухонная плита и стол, заставленный кастрюлями, были теперь скрыты большой ширмой. Павлик видел эту ширму много лет в сарае. Сейчас она была обтянута голубым в цветочках ситцем и отделяла уголок для приготовления пищи от остальной комнаты.

Мать порылась в комоде, тоже втиснутом за ширму, и достала оттуда стопочку белых вышитых полотенец.

— Разденься и помоги мне прибить на стены, — сказала мать, подавая Павлику молоток и гвозди.

— Что это такое, мама? — Павлик с недоумением рассматривал полосы белой материи, на которых были вышиты странные слова: «Бог есть любовь», «Господь наш Иисус Христос смертию своей искупил грехи мира», «Очисти душу свою от помыслов земных, ибо ты только гость на земле», «Отгони от себя мирские помышления и соблазны и устремись духом к господу, ибо только в нем истина»...

— Скорее прибивай, Павлик! Через час соберутся братья и сестры на моление, — нетерпеливо сказала мать.

«Братьев» и «сестер» оказалось больше, чем было стульев, и пришлось принести все кухонные табуретки и садовую скамейку.

Все присутствующие встали, когда в комнату вошел полный пожилой человек с висячими седеющими усами.

— Да будет благословен этот скромный кров, который нам предоставила возлюбленная сестра наша Пелагея, — сладким голосом произнес он.

Держа в пухлой белой руке серую велюровую шляпу, он остановился посреди комнаты, оглядел стоявших почтительно людей и, еще сильнее смежив узкие щелки глаз, продолжал:

— Здравствуйте, дорогие братья и сестры. Пусть благословит вас господь за усердие ваше, за то, что даже в период ремонта нашего молитвенного дома не хотите вы пропустить дня моления...

Тут он заметил Павлика, тихо пробирающегося из-за ширмы к выходной двери, решительно направился к нему и обнял его.

— Сын возлюбленной сестры нашей!.. — голос его дрогнул и он вдруг зарыдал, прижимая к лицу клетчатый носовой платок, — сын овдовевшей дорогой сестры нашей! Знай, дитя, что ты не одинок: с тобой всегда всемогущий и всемилостивый господь и мы с тобой, дети господа Иисуса Христа, евангельские христиане-баптисты. Мы не оставим тебя и твою мать-вдовицу.

Толстый человек стоял, все еще крепко прижимая к себе Павлика, и всхлипывал в платок. В ответ ему раздавались глубокие вздохи Пелагеи Семеновны и всех собравшихся.

Когда закончился ремонт молитвенного дома, снова пришел плотник, и квартира приняла прежний вид. Но Павлику она все равно теперь казалась чужой. В часы бессонницы он лежал в постели и, глядя в темноту, думал обо всем, что произошло после смерти отца. А уснув, Павлик во сне видел, как прибивает он к стенам белые полосы материи с чужими непонятными ело-вами, слышал заунывное, тягучее пение мужских и женских голосов.

...Однажды мать заплакала и сказала, что она тоже умрет, если Павлик не пойдет вместе с ней в молитвенный дом.

— Разве я заставляю тебя молиться? Ну, просто побудь со мной вместе, послушай пение; хор у нас теперь какой хороший, под фисгармонию поем. У всех почти братьев и сестер дети хоть изредка, но бывают на молениях, только ты один огорчаешь меня.

Мать заплакала еще сильнее.

У Павлика больно защемило сердце.

— Хорошо, мама! В воскресенье я пойду с тобой, — сказал он.

Пелагея Семеновна вместе с сыном пришла за четверть часа до начала моления. В просторном высоком зале, где на белых стенах красовались художественно вышитые изречения из библии и евангелия, бы-, ло уже довольно много людей.

Некоторые женщины целовались с Пелагеей Семеновной, ласково смотрели на Павлика, заговаривали с ним. Мужчины, здороваясь с его матерью, тоже дружелюбно ему улыбались. Пелагея Семеновна села неподалеку от возвышения, на котором находились стол, кафедра и фисгармония.

Вскоре все стулья и скамьи были заняты, и люди уже стояли в проходах и в сенях.

— Сегодня первое воскресенье нового месяца и у нас будет совершаться таинство хлебопреломления, — сказала, наклонясь к Паблику, полная, средних лет женщина, сидевшая на скамье позади него.

— Ты, наверно, не знаешь еще, что такое хлебопреломление? Ты не объясняла сыну, сестра Пелагея? — обратилась к матери полная женщина.

— Нет, не объясняла, — отрицательно покачала головой Пелагея Семеновна. — Я без памяти рада, что Павлик пошел к нам.

— А ты, мой дорогой, радуй почаще мать! Что тебе стоит прийти к нам? Зла мы никому не делаем, а только выполняем заветы господа нашего. Господь наш заповедал: «Не укради, не убей, не делай зла людям». Разве это плохие заповеди? — Полная женщина вопросительно посмотрела на Павлика.

— Нет, не плохие, — после раздумья ответил мальчик.

В это мгновенье люди, стоявшие в проходе между скамьями, раздались в стороны, пропуская пресвитера и сопровождающих его четырех проповедников. Пресвитер и проповедники, проходя, ласково приветствовали членов общины, те отвечали им, низко склоняя головы.

Возле Пелагеи Семеновны и Павлика пресвитер остановился.

— Рад видеть тебя, Павлуша. Беспредельны милости бога: потерял ты отца по воле всемогущего, но зато, посмотри вокруг, какая у тебя теперь большая семья. — Пресвитер повел кругом пухлой рукой. — И все любят тебя и радуются, что ты среди нас. — Он погладил мальчика по голове и прошел к возвышению, где за столом уже устраивались три проповедника, а четвертый на кафедре перелистывал тетрадь с текстом проповеди.

Павлик, смущенный вниманием пресвитера, робко поднял глаза и увидел на лицах соседок умиленные улыбки.

За окном синел зимний вечер. Не зажигая огня, Павлик сидел у окна, задумчиво глядя на улицу, где над крышами домов чуть золотилась узкая полоска заката.

«Не убей, не укради, не пожелай зла другим людям» — все это очень хорошо. Но почему же тогда отец так не хотел, чтобы мать ходила в молитвенный дом? Ведь она, наверно, говорила ему, чему учат в этом доме».

Павлик сидел, подперев кулаком щеку, и смотрел, как над покрытой свежевыпавшим снегом пустынной улицей зажигались первые звезды. Привычная тоска сжала сердце мальчика. Где же правда? В школе учителя рассказывали, как попы обманывали простых людей, а эти люди в молитвенном доме тоже молятся, но они такие приветливые, такие добрые, встречают его, как родного, помогают деньгами и продуктами его матери...

Павлик еще глубже погружается в воспоминания. Он закрывает глаза и ясно видит за кафедрой молодого белокурого проповедника Васю, как называла его мать.

— Не заботьтесь о земных благах, дорогие братья и сестры! — горячо говорит молодой проповедник, протягивая руки к верующим. — Легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому войти в царство небесное...

И тут же Павлик вспоминает, какое красивое демисезонное пальто у Васи, какой хороший у него костюм, а у его жены черная меховая шубка. Павлик видел в витрине магазина такую шубку. Она стоит 400 рублей. А пресвитер, который говорил о том, что Христос и апостолы, ученики Христа, ходили босые, тоже очень хорошо одет. Павлик вспомнил добротную шубу пресвитера, его велюровую шляпу, кожаные перчатки и туфли на толстой каучуковой подошве.

«Говорил, что Христос и его ученики босые ходили, а сам на каучуковом ходу», — с неприязнью, которую он не мог в себе подавить, подумал Павлик.

Мальчик так глубоко задумался, что не услышал стука в дверь.

— Войдите! — встрепенулся он на повторный, более громкий стук.

— Фу, какая темнота! Вы уже спать легли? — раздался голос пресвитера.

— Нет!.. Это я так... Люблю в темноте сидеть... А мамы дома нет...

Павлик торопливо вскочил, включил свет.

— Только смотри, чтобы в темноте темные мысли в голову не приходили. Чтобы дух сомнения, дух отрицания в темноте к тебе не подкрался!.. — Пресвитер наставительно поднял толстый палец. — Гони его прочь от себя, сынок, помни, что никакие мирские науки, никакая мирская слава не заменят божественную благодать. А ты знаешь, кому на земле дается благодать?

— Не знаю...

— Так вот, знай: божественная благодать сходит только на тех, кто свято верит в бога, кто гонит от себя всякие рассуждения и сомнения...

— А вот вы говорили, что Христос босой ходил, а у вас ботинки модные на каучуке, — выпалил Павлик, но тут же потупился.

— Босой... кха-кха, — закашлялся пресвитер, — это ты, конечно, верно подметил... Кха-кха-кха... Я, видишь ли, давно сильно простужен... кха-кха... поэтому на каучуке ношу... В таких ботинках теплее. А где мать-то?

— Мать к больной сестре Агриппине поехала... проведать ее.

— Ну, ладно. Вот видишь этот сверток? Спрячь его куда-нибудь, а потом маме скажешь, чтобы брату Петру его отдала, когда тот придет за ним. Понял? Ну, бог с тобой... Молитву господню читай, когда ненужные мысли в голову лезут...

Пресвитер глубже надвинул шляпу, надел кожаные перчатки и вышел. Возле двери на стуле остался длинный, как бумажный рулон, тщательно упакованный в холстину и опутанный шпагатом сверток. Павлик положил сверток на шифоньер.

Когда Павлик уже спал, вернулась мать, а около полуночи тихо постучался брат Петр. Он осведомился, не оставлял ли ему кто-нибудь посылку.

— Нет, — удивилась Пелагея Семеновна.

— Пресвитер, мама, всегда только пресвитером был? — спросил наутро за чаем Павлик.

— Нет, что ты! Он был замечательный мастер по выделке кож. Проповеднику Васе свое мастерство передал. И тот, хотя и молодой, но, видно, бог умудряет его за усердие в вере, такой хороший мастер стал... А почему ты спросил?

— Просто так... А брат Петр кто?

— Брат Петр сапожник. Самый лучший в городе сапожник. Он теперь патент взял, на дому модельную обувь шьет. Хорошо зарабатывает, хотя налог на него большой...

— На другой день, когда мама ушла из дому, я снял с шифоньера сверток и раскрыл его. Там была кожа. Очень мягкая, светлая, наверно, для женских модельных туфель... — Павлик судорожно глотнул воздух и поднял взгляд на дежурного милиции.

— Где сейчас сверток? — спросил дежурный, торопливо записывая что-то на листке бумаги.

— Я опять все запаковал, как было, и положил на шифоньер. А сегодня утром, когда мама ушла, приходил этот «брат» Петр... Я ему сказал, что не знаю, где мама спрятала, и чтобы он вечером к нам пришел.

— Хорошо. Значит, твоя мама о свертке не знает?

— Нет, я ей не говорил ничего.

— Так вот, не говори ей. А если придет «брат» Петр, отдай ему сверток и ни о чем больше не беспокойся... Иди...

— А вы его сумеете взять? Он здоровущий такой!

— Говорю тебе, успокойся, — улыбнулся дежурный.

Перед вечером снова пришел «брат» Петр.

— Матери опять нет? — Он оглядел комнату.

— А вы знаете, для вас есть посылочка. — Павлик влез на стул, достал с шифоньера сверток, протянул «брату» Петру.

— Ну будь здоров, сохрани тебя бог!.. — «брат» Петр надвинул кепи, взял под мышку сверток и вышел.

«Пусть он тебя сохранит, если сможет», — насмешливо подумал Павлик и вышел следом.

Шагах в сорока от дома «брата» Петра задержал милиционер.

— Вот и не сохранил тебя бог, «брат» Петр, — засмеялся Павлик. — Все вы обманщики...

— Викентий Федорович, дорогой! С Юрой что-то стряслось! Вторые сутки я ничего не могу от него добиться. Он как будто окаменел: лежит в своей комнате лицом к стене в одной и той же позе и ни слова не отвечает...

Анна Юрьевна прикусила губу, сдерживая слезы. Ее небрежная прическа, бледность и растерянный вид сильнее слов убедили врача, что с единственным сыном профессора Голубова неладно.

— Успокойтесь, дорогая! Главное в таких случаях — присутствие духа. Никакой паники! Давайте сядем, и вы мне по порядку расскажете обо всем, что предшествовало нынешнему состоянию Юры. А потом я пойду к нему.

За окнами гостиной медленно падал мохнатый снег. Сквозь его белое мельканье смутно вырисовывались силуэты домов на Неглинной.

Скрипнула дверь. Неслышно ступая в домашних туфлях, вошел профессор Голубов.

— Ну что? Ничего не сказал тебе? — < встрепенулась жена.

— Ни звука!..

Голубов молча пожал руку своему давнему другу, доктору Волошину, отошел к окну, нервно закурил.

Анна Юрьевна откинулась на спинку дивана и, судорожно комкая носовой платок, заговорила:

— Вы ведь знаете, Викентий Федорович, Юрочку, какой он был уравновешенный, веселый, рассудительный. Всегда, бывало, успокаивал меня, когда разволнуюсь. А сейчас я плачу, тормошу его, и он на мои слезы совершенно не реагирует. Как будто это не мой добрый, внимательный сын, а каменная статуя...

— Как это началось, Анна Юрьевна?

— Я не знаю... Две недели он не был дома... Зимние каникулы Юра решил провести у моей старшей сестры Веры. Она из-за своего полиартрита давно у нас не была и все просила в письмах, чтобы Юрочка хотя бы на несколько дней к ней приехал. Юра провел у нее десять каникулярных дней и еще пять дней сверх того. А вчера утром его привез в таком ужасном состоянии какой-то человек.

— Юра писал вам оттуда, звонил?

— В первый же день приезда позвонил и сказал, что ему очень нравится у тети Веры, что старинный городок, весь засыпанный снегом, очарователен, и он будет там тренироваться на лыжах к предстоящим межинститутским соревнованиям. Потом через три дня мы получили полное восторгов письмо, в котором Юра доказывал, что в таком городке жить гораздо интереснее, чем в Москве. В письме была целая серия фотоснимков: Юра с тетей Верой в комнате, в саду, Юра с овчаркой тети Веры. То он едет в санках, запряженных овчаркой, то барахтается с ней в сугробе...

— Покажите, пожалуйста, снимки.

Анна Юрьевна порылась в старинном секретере, вынула пакеты, протянула врачу.

Одна фотография особенно привлекла внимание Волошина: сверкающая белозубая улыбка, озорной прищур глаз Юры и рядом дружелюбный оскал собачьей пасти. Оба сидят по пояс в снегу и оба довольны. С крыльца смотрит на них смеющаяся пожилая женщина, опирающаяся на костыль. Над крыльцом деревянный резной козырек. Такой же искусной резьбой украшены и ставни двух небольших окон по обе стороны крыльца. За деревьями, густо опушенными инеем, смутно вырисовывается старинная колокольня.

— И больше вы ничего не получали от Юры? — Волошин аккуратно уложил снимки в пакет.

— Больше ничего. Перед концом каникул я сама позвонила в школу, где работает моя племянница, дочь Веры. Племянница мне пожаловалась, что Юра целыми днями пропадает. Утром берет лыжи и уходит из дому, а возвращается поздно вечером. А потом в день окончания каникул Юра позвонил и сказал, чтобы мы не волновались из-за того, что он на несколько дней задержится. Вот и все...

— Может быть, он упал, тренируясь на лыжах, и у него было сотрясение мозга? — повернулся от окна профессор.

Из кабинета раздался продолжительный телефонный звонок.

— Это с междугородней. Мы заказали разговор с племянницей. — Голубов торопливо вышел. Вслед за ним, извинившись, поспешила жена.

Через несколько минут они вернулись в гостиную.

— Ничего не понимаю... — Профессор растерянно развел руками. — Племянница нам сказала, что Юра уехал от них шесть дней назад. Где же он был все это время?

— То есть пять дней он был неизвестно где, — уточнил Волошин. — Сейчас я пойду к нему один и попытаюсь что-нибудь выяснить.

Через полчаса, показавшиеся отцу и матери бесконечными, Волошин вышел из комнаты Юрия. Вид у врача был озабоченный и в то же время решительный.

— Мне, как терапевту, здесь нечего делать, я должен немедленно созвониться с психиатром, профессором Сухиным.

— С психиатром?! Неужели Юра сошел с ума? Этого не может быть! Нет, это невозможно! — закричала Анна Юрьевна.

— Этот больной — студент предпоследнего курса физико-математического факультета. Доставлен в клинику пять дней назад. По свидетельству родителей и врача, наблюдавшего больного с младенчества, он имел спокойный, уравновешенный характер, увлекался спортом. Не болел, если не считать корь, перенесенную им без осложнений в возрасте восьми лет. Сейчас я опишу вам поведение больного с момента поступления в клинику, а вы скажете мне, какое психическое заболевание можем мы у него предполагать. Он очень замкнут. Или совсем не отвечает на вопросы, или отвечает крайне односложно. Склонен проводить все время в постели в застывшей позе, часто укрывается одеялом с головой. — Профессор Сухин осторожно отвернул одеяло, открыв больного до пояса.

— Как вы видите, на лице застывшая мимика с выражением глубокой печали. Человек весь ушел в себя. — Профессор обвел глазами студентов, остановил взгляд на Гале Мартыновой.

— Как вы полагаете, какое психическое заболевание у больного Голубова? — обратился профессор к Гале.

Галя, неотрывно смотревшая в запрокинутое на подушке молодое скорбное лицо, сначала не поняла, что вопрос профессора относится к ней.

— Уснула? Тебя спрашивает профессор, — толкнули ее подруги.

— Меня? Извините!.. Я сейчас подумаю... — Галя вся вспыхнула, смешалась. Но, подняв голову, увидела добрые, выжидательно глядящие на нее глаза профессора, и овладела собой.

— Это заболевание по своим клиническим признакам похоже на кататоническую форму шизофрении — кататонический ступор, — тихо, но уверенно ответила она.

— А помимо этой формы шизофрении, какое психическое заболевание имеет такие же клинические Признаки?

Галя с минуту подумала, потом заговорила так же уверенно:

— Это может быть псевдокататоническая реакция, которая является одной из форм реактивного психоза. Большое сходство клинических признаков этого заболевания с клиническими признаками кататонической формы шизофрении определило само название этой формы реактивного психоза, и она называется псевдокататоническим ступором.

Добрые глаза заулыбались. Профессор разгладил седые усы, спросил:

— А что вы должны сделать, чтобы выяснить, что у данного больного: кататоническая форма шизофрении или псевдокататонический ступор?

— Ну и досталось Галке! — стали перешептываться подруги.

— Распознаванию очень помогает применение наркотических средств — спирта, эфира, амиталнатрия. В том случае, когда мы имеем дело с псевдокататоническим ступором, применение этих наркотических средств вызывает растормаживание, и больные зачастую открывают врачу содержание своих переживаний, связанных с перенесенной психической травмой.

— Ну вот и разобрались. — Профессор лукаво усмехнулся. — А говорили недавно, что голова кругом пошла, что каждый больной для вас загадка, которую вы не в силах разгадать...

— Вы все запомнили, что я говорила!.. — снова залилась краской Галя.

— Ничего, ничего... Отсутствие самодовольства и самоуспокоенности — хорошее 99 качество, особенно для врача. Я вас, деточка, прикрепляю к больному Голубову. Вместе с Анной Ивановной Лебедевой начнете применять завтра амитал-натрий для уточнения диагноза.

Профессор перешел к другой койке.

— Деточкой вас назвал! Значит, считает, что будет толк из вас, — шепнула Гале врач Лебедева.

— Снимите, пожалуйста, шапочку!

Галя вздрогнула от неожиданности. Она сидела у постели больного Голубова и проверяла его пульс.

За два дня, проведенные возле него, она привыкла к его упорному молчанию. Правда, доктор Лебедева и санитары отметили, что больной не сопротивляется, когда Галя кормит его с ложки.

Обычно он оказывал активное сопротивление санитарам и его приходилось кормить насильно. Но на все Галины вопросы он отвечал молчанием. А тут вдруг сам заговорил с ней!

— Снимите, пожалуйста, шапочку!

Галя помедлила мгновенье, потом сняла свою белоснежную накрахмаленную докторскую шапочку, повесила ее на спинку кровати.

На губах больного мелькнуло слабое подобие улыбки, темные, глубоко запавшие печальные глаза остановились на лице Гали, как бы впитывая и запоминая черты.

— Вы, Галя, кого-то напоминаете Голубову. Он больше всех доверяет вам. Ваше присутствие даже до некоторой степени растормаживает его, — сказала доктор Лебедева. — Вчера, когда вы вышли из палаты, он сказал сам себе: «Без шапочки больше сходства». Завтра, Галя, применим амитал-натрий. Переведем Голубова сегодня в маленькую одноместную палату. И после применения амитал-натрия я вас оставлю с ним одну. Если у него псевдо-кататонический ступор и под влиянием амитал-натрия наступит растормаживание, он вам одной обязательно расскажет, какая была у него психическая травма.

Галя из-под полуопущенных ресниц наблюдала, как с лица Голубова сходило маскообразное выражение. Вот уже и глаза заблестели живым блеском. Он спустил ноги с койки, сел, потом встал. Подошел к окну, пощупал металлические прутья.

— Крепко сделано!.. Но, пожалуй, так и нужно. Ведь такие субъекты, как я, могут из окна вниз головой прыгнуть...

Он невесело усмехнулся, отошел от окна, сел возле Гали.

— Адски курить хочется! У вас нет папирос?

Галя отрицательно покачала головой.

— Жаль... — Голубов тряхнул головой, снова невесело усмехнулся. — Вы, доктор, думаете, я не понимаю, что сейчас происходит со мной. Нет, понимаю. Я получил нужную дозу вещества, которое, говоря на языке научной медицины, растормозит меня, а говоря попросту, развяжет мне язык. Да, я уже чувствую потребность рассказать вам все то, что привело меня за эти решетки. Но должен вас предупредить: то, что я вам буду рассказывать, гораздо больше похоже на бред сумасшедшего, чем на правду. Ну, как? Говорить?

— Говорите, — сказала Галя.

— Пять лет жизни отдал бы за одну папиросу! — Голубов начал ходить из угла в угол.

— Да, в белой рубахе до пола и с распущенными волосами было бы удивительное сходство, — пробормотал он, остановившись возле Гали и пристально глядя на нее.

Гале стало неприятно от этого странного взгляда, но она не подала виду.

— Так вот, доктор, слушайте. — Голубов сел на больничную койку. — Я говорю с вами не потому, что вы врач и я жду от вас исцеления. Оно мне, пожалуй, не нужно. Я говорю с вами потому, что силою слепого случая вы похожи на девушку, которую я полюбил и не сумел спасти...

Голубов закрыл глаза, помолчал. Когда он их открыл, взгляд у него был сосредоточенный и какой-то отрешенный от всего того, что было вокруг него.

— Ах, как весело было мне, доктор, когда я приехал из Москвы в гости к тете в тихий, старинный городок! Каменные, на-века построенные торговые ряды, древние, похожие на крепости, церкви, заснеженные улицы, уютные домики с нахлобученными снежными шапками — все нравилось мне и приводило в восторг. Я то гулял по главной улице, то уходил на лыжах далеко за город. Как-то раз на одной из окраинных глухих улиц возле старой, заброшенной часовни я встретил девушку, на которую похожи вы, доктор. Но она была еще более хрупкая... Девушка рассеянно взглянула на меня зеленовато-голубыми, холодными, как льдинки, глазами и торопливо прошла мимо. Я пошел за ней. Девушка не заметила этого и зашла в ворота мрачного старого дома с закрытыми ставнями. Уже смеркалось. Я взглянул в щель ставней и увидел часть пустой комнаты. В этот видимый мне промежуток пространства одна за другой попадали мужские и главным образом женские фигуры в длинных белых одеждах. А вот и приглянувшаяся мне девушка пронеслась в развевающейся белой рубахе с распущенными золотистыми волосами.

«Какой-то самодеятельный ансамбль, — подумал я, — но почему они пляшут без музыки? Я решил дождаться поразившую меня плясунью. Наконец, из дома начали поодиночке выходить мужчины и женщины. К моему удивлению, они еле тащили ноги. Но вот и девушка. Она тоже еле двигалась. Мне хотелось помочь ей, взять ее под руку, но какая-то робость сковала меня, и я только молча шел на расстоянии нескольких шагов от нее... Пройдя две улицы, девушка постучала в окно небольшого домика.

«Это, я, тетя Варя», — слабым голосом крикнула она. Дверь открылась. На следующий день я несколько раз прошелся по этой улице и по той, где собирался «ансамбль», но девушку не встретил. На третий день, опять-таки под вечер, я стоял у дома, где собирались танцоры. Девушка запаздывала. Увидев у калитки меня, она испуганно остановилась.

— Вы опоздали. Репетиция, наверно, уже началась, — сказал я и приподнял шляпу.

Девушка взглянула на меня так, как смотрят на ядовитую змею, и бросилась в калитку. Грохнул тяжелый засов, и все затихло. Когда я подошел к окнам, все ставни были крепко заперты на внутренние болты. Я стал прислушиваться, и мне показалось, что из дома доносятся какие-то крики и стенания. Мое любопытство и желание познакомиться с плясуньей возросли. Я отошел к старой часовне и стал за выступом стены. Девушка, как и в прошлый раз, вышла позже всех. На этот раз она была еще более измучена.

«Вот глупышка! Можно ли плясать до такого изнеможения», — с нежностью думал я, идя за ней. На углу улицы она пошатнулась и обязательно упала бы, но я успел подхватить ее. Огромные светлые глаза с ужасом смотрели на меня. Она задыхалась, но все же заговорила:

— Это опять вы! Зачем вы преследуете меня? Кто вас подослал?

— Да что вы! Никто меня не подсылал. Я здесь чужой, приезжий... Гощу у родственников... Просто хотел с вами познакомиться, вместе в кино сходить. Но вам плохо сейчас. Дайте пульс. Я ведь физкультурник, даже тренер по лыжному спорту, и поэтому в работе сердца кое-что смыслю.

Маленькая, холодная рука дернулась, желая вырваться, потом замерла. Пульс плясуньи буквально плясал. Это было ярко выраженная аритмия.

— Вам ни в коем случае нельзя танцевать, иначе вы умрете. У вас очень больное сердце, — сказал я девушке.

— Ничего вы не понимаете... Я умру, если перестану тут бывать.

Скрипнула калитка. Из дома, где собирался «ансамбль», вышел плотный мужчина, торопливо пошел к нам. Когда он приблизился, я увидел его мрачное бородатое лицо и плечи в косую сажень. Он был одет в старинного покроя меховую шубу, на голове — высокая меховая шапка.

— Елена! С посторонними на моих глазах разговариваешь? — тихо, но властно произнес он. — Вернись обратно!

Девушка побрела к дому. Я хотел было двинуться за ней, но бородач загородил мне дорогу.

— Послушайте, молодой человек! — В голосе его была нескрываемая угроза. — Не ходите больше сюда. Вы человек заезжий, столичный, не морочьте голову девушке. Ну! Живо проваливайте отсюда!

Бородач шумно задышал и двинулся на меня. Я не новичок в боксе, но в фигуре руководителя «ансамбля» (я был уверен, что это руководитель) было столько лесной медвежьей силы, в глазах его горела такая ярость, что я невольно отступил. «Вот как старикан оберегает своих танцорок, — с невольным уважением к бородачу думал я, шагая по сонным улочкам городка. — Видно, не придется мне познакомиться со светлоглазой плясуньей». Но тут же я вспомнил трепетно рванувшуюся из моей руки холодную маленькую руку, вспомнил слабо и аритмично дрожавший под моими пальцами пульс. «Ее нужно снова предупредить, что, танцуя, она шутит со смертью», — сказал я сам себе и на другой день подкараулил девушку возле дома ее тетки...

Мы стали встречаться в другом конце города. Я полюбил ее робкой, чистой любовью, о которой прежде только читал в романах. Вскоре Елена, взяв с меня клятву молчания, рассказала, что увиденный мною «ансамбль» пляски вовсе не ансамбль, а община секты духовных христиан, носящей также название «Новый Израиль». Прежде в народе эту секту называли «хлыстами». Когда я сказал Елене, что хочу, чтобы она стала моей женой и поехала со мной в Москву, где тоже сможет учиться, она возразила, что вероучение «Нового Израиля» считает брак великим грехом. «Неженатые — не женитесь, женатые — разженитесь», — говорится в уставе секты. Плотская любовь от сатаны. Тело человека — источник зла, ибо оно и весь окружающий человека мир — творение рук дьявола. 'Добрым началом является дух человека, который бог вдунул в дьявольское творение. Душа человека, таким образом, создана богом по своему образу и подобию. Поэтому духовные христиане стараются с помощью жестоких постов и радений, доводящих до изнурения, ослабить тело и этим освободить душу... Безумное кружение, которое я принял за танцы, было радением секты, основным ее обрядом, во время которого, по вероучению сектантов, на любого участника радения может сойти дух святой и он обретет дар пророчествования. Дюжий бородач, которого я принял за руководителя ансамбля, оказался «Христом»— духовным руководителем общины, в котором постоянно пребывает частица духа святого.

— Главное — это возненавидеть свое тело, как темницу духа, — говорила Елена, склоняясь над вышиванием. — Она была надомницей в артели художественной вышивки. Мы встречались на квартире у ее подруги, тоже надомницы этой артели и тоже сектантки. Когда я сказал, что хочу вступить в секту, девушки обрадовались, и подруга Елены позволила мне проводить целые дни в ее квартире и даже ночевать в другой комнате вместе с ее дедом. Как ныло мое сердце, когда Елена часами рассказывала мне своим милым голосом всякие мистические бредни, но я не переубеждал ее, боясь ее потерять... Нужно подружиться с ней, войти к ней в доверие, постараться увезти ее отсюда, а потом постепенно освободить ее бедную, замороченную головку от всей этой ветхозаветной дичи, думал я. Решив действовать, я смиренно стал просить «Христа» позволить мне присутствовать на радении.

— Смотри, не предашь? — сверлящий взгляд из-под дремучих бровей впился в меня, но я, не дрогнув, дал клятву ни при каких обстоятельствах не выдать тайну существования общины и место ее сбора.

Голубов на минуту замолк, подрагивая плечами, как от озноба.

— Я с внутренней дрожью пришел на радение. Меня одели в длинную, до пола, белую рубашку. Бородач подал знак, и все сектанты и сектантки закружились по комнате, все убыстряя движение.

— Ой, бог! Ой, дух! — звонко воскликнула Елена. И все сектанты подхватили на разные голоса:

— Ой, бог! Ой, дух! Благодать, снизойди!

Елена кружилась все быстрее. Казалось, что ноги ее не касаются пола. Она схватила меня за руки, и мы вместе закружились под дикие выкрики сектантов. Я ничего не видел, кроме изумительно прекрасных, сиявших мистическим восторгом глаз Елены, кроме ее волос цвета меда, распущенных во время радения. И вдруг она упала... Я бросился к ней, схватил за руку. Пульс был нитевидный. Ее лицо посерело, глаза закатились под лоб.

— У нее сердечный приступ! Скорее вызывайте скорую помощь! — кричал я.

Меня схватили за руки, стали зажимать мне рот. Я отбивался, наносил удары, кусался. Меня повалили на пол, навалились гурьбой. Лежа на полу, я увидел, как к Елене подошел «Христос». Грузно став на колени, он приложил ухо к ее груди. Я замер. «Христос» долго стоял на коленях. Потом он встал, огромный, торжественный, заговорил:

— Елена, возлюбленная сестра наша, преставилась во господе. Чистый непорочный дух ее слился со своим творцом — с духом вездесущего и всеблагого. Великое счастье выпало возлюбленной сестре нашей. Дай господи каждому из нас такую блаженную смерть!

Я с воплем вырвался из рук сектантов, кинулся на «Христа», и мы клубком покатились по полу. Потом меня ударили чем-то по голове, и я потерял сознание... Очнулся я в вагоне. Меня вез какой-то человек. Мне было все безразлично. Остальное вы, доктор, знаете...

Голубов лег на койку, закрыл глаза.

Галя выбежала из палаты.

— Куда же вы! Что случилось? Что он вам рассказал? — Лебедева схватила Галю за руку.

— Пустите, Анна Ивановна! Я сейчас же еду в редакцию «Известий»...

Галя побежала, одеваясь на ходу, стремглав спустилась по лестнице. Хлопнула тяжелая дверь психиатрической клиники.

Шура и Борис часто бродили по узким улочкам и переулкам старой части города, куда лишь приглушенно доносился шум центральных, залитых светом улиц и площадей.

Держась за руки, они тихо шли вдоль каменных оград, увитых виноградом и 113 вьющимися розами. Из домов доносились пение, обрывки разговоров, радио...

Иногда они останавливались у какого-нибудь окна и долго стояли, глядя на мягко просвечивающий из-за занавесей цветной абажур, на картины, темными четырехугольниками выделяющиеся на стенах.

— Эх, Шуренок, нам бы с тобою такую комнатку! — тихо говорил Борис, сжимая худенькую руку Шуры.

— Да... Хорошо бы!.. — отвечала она, и в ее нежном, певучем голосе звучала нотка грусти.

Однажды они долго стояли у дома, который им особенно нравился. Дом находился в глубине сада. Сквозь мощные стволы старых яблонь, сквозь молодые листья виноградной беседки как-то особенно уютно сияли огни на длинной, застекленной веранде, тянущейся вдоль всего дома.

Внизу, у массивных, всегда запертых ворот постоянно журчала и булькала вода в небольшом фонтанчике, возвышающемся над круглым водоемом.

Сквозь щель для писем, прорезанную в калитке, Шура часто наблюдала за нижней частью сада и за большим, упитанным котом, который обычно неподвижно восседал на краю водоема и следил за плавающими в глубине золотыми рыбками.

Порою с веранды доносился женский старческий голос:

— Барсик, Барсик! Поди сюда! Ну, чего ты там сидишь?

Кот даже не поворачивал на зов свою круглую, как шар, голову и продолжал неотрывно глядеть в воду.

Тогда откликался голос мужчины:

— Не идет к тебе, Паша, твой Барсик. Чует моя душа, что опять он, как в том году, всех рыбок повытаскивает... Иди, мяска дам!..

При этих словах старика кот поворачивал круглую голову и неохотно шел к дому.

На этот раз не успела Шура привычно приникнуть глазом к щели в калитке, как калитка распахнулась и показалась фигура полного старика в распоясанной белой рубахе-косоворотке.

— Извините, пожалуйста! — пробормотала Шура и, окончательно теряясь, отступила к Борису.

— Ничего, ничего, молодые люди... — в голосе старика звучали приветливые нотки, — мы с женой давно заметили, что вы нашей хижиной любуетесь по вечерам. А сегодня мы решили вас к себе пригласить, раз вам у нас так нравится. Заходите, чайку попьем...

— Да что вы!.. Нам просто неудобно... — пробормотал Борис.

— Чего там неудобно! Заходите без всякого стеснения. Мы ведь люди простые: что на уме, то и на языке. Я сегодня как раз и свеженького варенья из черешни к чаю подам. Только что сварила, — заговорила, выступая из-за спины старика, маленькая сухощавая старушка.

— Ну, что ж... Зайдем, раз хозяева приглашают? — повернулся к Шуре Борис.

За чаем Борис рассказал гостеприимным хозяевам, что он и Шура два месяца назад поженились, но до сих пор живут отдельно: он — в мужском общежитии, а она — в женском.

Конечно, можно было бы временно приспособить для них чулан, который служит девчатам кладовой для продуктов, а чаще стоит пустой, если не считать щеток и тряпок для мытья полов, которые хранит там комендантша общежития. Он, Борис, мог бы этот чулан утеплить и подготовить для жилья за несколько вечеров, но заупрямилась комендантша, сварливая, несговорчивая женщина.

— Никаких переоборудований в доме не допущу! — заявила она. — Снимайте комнату в частном доме, раз вам жениться приспичило...

— А мы, как походили по частникам, так просто от цен за головы схватились... Один просит за семиметровую комнату 25 рублей в месяц, и деньги давай ему сразу за полгода вперед, а другой за девятиметровую просит 30 рублей в месяц и деньги за год вперед. Где же мы такую сумму возьмем? — грустно закончил Борис свой рассказ.

— Нет в душах у этой комендантши и у хозяев частных домов не только любви к своим ближним, но даже простого сочувствия! — осуждающе покачал головой старик.

Он посидел некоторое время с опущенной головой, как бы обдумывая нечто важное, потом встрепенулся, положил жене на плечо свою руку с набухшими узловатыми венами и тихо спросил:

— Ну как, Паша, возьмем к себе молодоженов? Хватит уж им мучиться... Ты как полагаешь?

— Я полагаю, что надо взять, — живо откликнулась старушка.

— Значит, вам не нужны вперед деньги? Мы можем вам платить помесячно?

Старик встал и широким жестом распахнул дверь веранды, где происходило чаепитие, в одну из комнат. Войдя туда, он включил свет и поманил за собою Бориса и Шуру.

В уютной просторной комнате стояла старинная двуспальная деревянная кровать, круглый стол, стулья с высокими спинками, платяной шкаф и диванчик. На стене у окна — книжная полка. На ней лежала всего одна толстая книга в старом кожаном переплете. Над полкой на стене прибито белое с кружевами полотенце. На нем красным шелком вышиты слова:

«Бог есть любовь».

— Сколько же вы с нас возьмете за эту комнату? — робко осведомилась Шура.

— Ничего нам не нужно, ребятки. Никаких денег мы с вас не возьмем. Живите без всякой квартплаты. Может, когда-нибудь сад вскопать поможете. А нам, старикам, с вами веселей будет. И давайте об этом не будем больше толковать, — твердо сказал хозяин дома и ласково похлопал по плечу остолбеневшего от счастья Бориса.

— Можете уже сегодня и заночевать у нас. Завтра прямо отсюда на работу пойдете. Я вам будильничек поставлю, чтобы не проспали, — заботливо сказала хозяйка.

Когда дверь за стариками закрылась, Шура залилась радостными слезами. Бросившись на грудь Борису, она невнятно, сквозь всхлипывания шептала:

— Да что же это такое, Боря? Может, нам это только снится?

Борис ничего не мог ей ответить. У него в горле тоже стоял комок, и он только молча гладил мягкие, пушистые Шурины волосы.

В воскресенье, ранним утром, когда Шура и Борис еще спали, к ним постучалась Пелагея Петровна.

Пелагея Петровна была в черном шелковом платье и белом кружевном шарфе. Ее лицо было торжественно, празднично.

— Поедете с нами в лес? Цветов, ягод наберем. Целая компания едет. Согласны?

— Согласны! Конечно, согласны! — Шура радостно захлопала в ладоши. — > Боря, вставай! Быстрее!

Через полчаса к дому подкатил крытый брезентом грузовик. Пожилой плотный шофер, приветливо поздоровавшись со всеми, открыл дверцу кабины и помог войти туда Пелагее Петровне. Ее муж, Шура и Борис влезли в кузов, где уже сидели двое мужчин и три женщины с узелками. По дороге шофер подъезжал к нескольким домам и оттуда тоже выходили мужчины и женщины с хозяйственными, туго набитыми сумками или узелками, и садились в машину.

На окраине города возле дома, окруженного высоким зеленым штакетником, машина остановилась и все стали из нее выходить.

— Куда же мы приехали, бабушка? Я нигде леса не вижу, — удивленно спросила Шура.

— В дом молитвы приехали, внученька. Я и дедушка помолимся, а ты и Боря посидите, пение послушаете, а потом отсюда все в лес поедем. Там свадьбу праздновать будем. Брат и сестра наши во Христе браком сочетались.

Говоря это, Пелагея Петровна потихоньку подталкивала Шуру к открытой двери, из которой доносилось тягучее пение мужских и женских голосов. Ее муж под руку с Борисом уже вошел в помещение, и Шура видела, что они осторожно пробираются между скамьями, на которых тесно сидят люди.

Входя в широко распахнутые на обе половинки двери, Шура увидела над ними доску, окрашенную белой масляной краской. На белом фоне синими буквами четко выделялось: «Дом молитвы евангельских христиан-баптистов».

— Но ведь мы же не верим в бога, бабушка!.. И к тому же Боря комсомолец! — Шура умоляюще посмотрела на Пелагею Петровну.

— Эх, внученька! А что дал Боре и тебе ваш комсомол? Кто из комсомола о вас позаботился, когда у вас своего уголка, самого махонького не было? У нас же истинная, а не словесная любовь процветает. Все за одного и один за всех. Все мы — братья и сестры во Христе, а не чужие друг другу люди. По правде божьей живем. Чуть с кем из нас беда, все бросаемся на помощь. Я и дедушка уже тридцать лет евангельскую веру исповедуем. А разве мы плохие люди? Ну, скажи по совести, плохие мы?

— Да что вы! Какие же плохие, когда хорошие! — горячо воскликнула Шура и, увлекаемая Пелагеей Петровной, переступила порог.

Во время длинной проповеди взбудораженная Шура не могла сосредоточиться и из всего, что говорил с кафедры молодой кудрявый проповедник, она запомнила только то, что необходимо возлюбить ближнего, как самого себя.

Потом снова все пели и Шура удивилась тому, какой сильный и совсем молодой голос у Пелагеи Петровны.

Когда пожилой, седой пресвитер объявил день и час следующего моления, все присутствующие встали со своих мест и начали целовать друг друга... Мужчины целовали мужчин, женщины — женщин. И Шуру и Бориса по-родственному обнимали и целовали совсем незнакомые им люди.

Борис внутренне съежился, но не столько от сладких речей и неожиданных объятий незнакомых людей, сколько оттого, что он так легко позволил втянуть себя в такое место.

Увидели бы его ребята... Наверно сказали бы что-нибудь обидное, отвернулись бы от него.

Но вспыхнувшее чувство недовольства самим собой не успело разрастись. Окружившие жениха и невесту радостно возбужденные люди вышли из дома молитвы и увлекли за собой Бориса и Шуру.

За ворогами уже стояли несколько грузовых машин. Пелагея Петровна, ее муж, Борис и Шура сели в кузов той машины, на которой они приехали. Вместе с ними устроились пожилой пресвитер и молодой проповедник.

— Это те молодожены, что у тебя поселились, сестра Пелагея? — ласково спросил пресвитер и, получив утвердительный ответ, крепко пожал руки смутившимся Шуре и Борису. Его примеру последовал молодой проповедник.

В лесу, на поросшей крупными ромашками поляне, как по волшебству, забелели расстеленные по траве скатерти, на которых появились холодные и горячие закуски. Последние, а также и чай подогревались в стороне, за кустами, на деловито шумящих примусах. Между блюдами и тарелками стояли бутылки с фруктовой и минеральной водой.

— А где же вино, бабушка? Ведь сегодня свадьба, — шепнула Шура Пелагее Петровне.

— Наша вера не разрешает нам пить вино, курить, впадать в разврат. Поэтому наши братья и сестры счастливо живут в браке, — объяснила Щуре старуха.

После обильной и вкусной еды все снова стали хором петь баптистские гимны.

Здесь, в лесу, под ясным июньским небом, среди тихого шелеста листвы, Шура и Борис почувствовали, как проходит та скованность, которая охватила их в молитвенном доме, и они с любопытством стали вглядываться в лица «братьев» и «сестер».

Пелагея Петровна сразу заметила это и тут же присела на траву рядом с ними, обхватила за талию и привлекла к себе Шуру:

— Ты видишь, внученька, сколько у нас молодежи. Не только мы, старики, пришли к господу, но и люди молодые всем сердцем служат ему. Ты посмотри на только что сочетавшихся браком брата Василия и сестру Нину. Брат Василий фельдшером работает. У своих родителей жил, пока был холостой. А у них всего одна комната в четырнадцать метров. Отец, мать, он да еще две младших сестренки — школьницы. Куда же ему еще жену свою взять? Родители, правда, против этого не возражали, но не удалось прописать ее на такую малую площадь. И к ней Васе идти нельзя было потому, что некуда: она сама в общежитии медицинского училища живет, учится на последнем курсе. Вот и мучились бедные, пока в общине нашей об этом не узнали. А как узнали, пошли к нему брат Петр и сестра Анастасия. Видишь, вон под кленом на пеньке рядом сидят? Так вот, пришли они в квартиру к фельдшеру, познакомились с ним, с его стариками и говорят: «Бери, голубок, участок и стройся, чтобы было куда молодую жену привести». Он даже руками всплеснул и сказал таким жалостным голосом: «Да разве же мне осилить такое дело? Отец мой стар, болеет и помогать при постройке дома не сможет. И материалов строительных не достать, и транспорта для их перевозки тоже... Я сам на работе по горло загружен. А нанять людей у нас средств таких нету».

Ну, тут брат Петр ему отвечает: «Ты, милый человек, знай одно — об участке похлопочи. А материалы доставать и строить добрые люди помогут».

Удивлялся, конечно, фельдшер очень сильно, не верил этим словам, но участок выхлопотал. Тут сразу наша община стала ему помогать. У нас среди братьев шофера есть. И все на грузовых машинах работают. Это они нас сегодня сюда привезли. Пресвитер тогда их всех к себе вызвал и сказал, что нужно строительный материал на такой-то участок доставить.

И вот фельдшер ахнуть не успел, как гора камня на участке выросла. Досок для полов, дверей, толя для крыши мы тоже ему достали.

— И дом уже готов? — спросил Борис.

— Достраиваем...

В этот вечер Борис долго не мог уснуть и ворочался с боку на бок. Он не мог забыть рассказ квартирной хозяйки об уловках баптистов, способных украсть у государства строительные материалы, чтобы построить дом человеку, которого они хотят втянуть в свою секту. И он тревожно думал о том, что, очевидно, его и Шуру тоже будут стараться опутать так, как фельдшера и его жену. От этих мыслей Борису стало жутко и он разбудил Шуру. Они долго шептались в темноте, боясь, как бы не услышали в соседней комнате хозяева.

— Уйдем, Шуренок, отсюда в общежитие. Гадко оставаться у таких.

Шура в ответ только всхлипывала.

А Борис продолжал убеждать:

— Пойми же, Шуренок, государство они обкрадывают. Сама ведь ты слышала рассказ хозяйки как построили дом фельдшеру. Ясно, откуда шофера добывали строительный материал, со строек утащили.

— А куда же мы, Боренька, денемся?.. — глотая слезы, шептала Шура. — Опять по общежитиям будем врозь жить... не могу, не буду больше врозь... Ведь скоро у нас маленький будет. Сейчас я уже точно знаю. Врач вчера это подтвердила.

Шуре и Борису в их новом жилище очень не хватало радио. Они привыкли у себя в общежитии и засыпать и просыпаться под звуки радио.

Сразу же после получки Борис купил крошечный репродуктор «Малютка».

— Вот полюбуйся, Шуренок, что я принес! — Борис сначала повертел запакованным в бумагу репродуктором, а потом развернул бумагу.

— Ах! Репродуктор! У нас будет радио!

Шура повисла на шее у Бориса.

Скрипнула дверь, вошел без стука хозяин. Он молча показал пальцем на полотенце с вышитыми красным шелком словами: «Бог есть любовь», на лежащую на книжной полке библию, потом указал на репродуктор.

Шура и Борис недоумевающе следили за движениями его руки.

Хозяин снова поочередно указал на все три предмета, потом разгладил седые усы и наставительно произнес:

— То и это несовместимо, дети мои!

— Про что вы, дедушка? — робко спросила Шура.

— Про то, что несовместим голос бесовский, кричащий с утра до ночи о суете мирской, о греховных усилиях человеческих— стать мудрее бога — с этой книгой боговдохновенной и с этим изречением. Нельзя, дети мои, в одном жилище держать и то и это. Да не сочетается несочетаемое!

Старик помолчал, потом потянулся к репродуктору, взял его под мышку.

— Деньгам пропадать, конечно, не следует. Деньги на дороге не валяются. Пойду сейчас сдам обратно в магазин... — Он направился к двери.

— В магазине не берут обратно проданные товары, — с трудом выдавил из себя Борис.

— А в каком магазине ты брал? — осведомился хозяин.

— В магазине культтоваров на улице Гоголя.

— Ну, там у меня возьмут обратно! — старик довольно усмехнулся. — Там Наша сестра Марфа работает.

Когда старик ушел, Борис и Шура, ошеломленные, долго не могли произнести ни слова. Потом Борис сказал:

— Это, Шуренок, только начало, вскоре они за нас всерьез возьмутся. Одной перекопкой сада и ежедневной поливкой не отработаем квартиру. Им наши души уже надобны.

Шура только глубоко вздохнула.

Стояло необыкновенно жаркое лето. Но дни палящего зноя перемежались с днями, когда на землю обрушивались потоки дождя. И омытая щедрым дождем зелень снова радовалась солнцу.

Колхозам не под силу было убрать богатый урожай, и городские предприятия и учреждения начали спешно посылать людей на уборку.

— Меня в колхоз посылают, Боря. Послезавтра едем. Нужно готовиться к отъезду, — сказала, придя с работы, Шура.

— А в какой колхоз ты едешь?

— В «Прибрежный».

— Жаль, что не вместе поедем, — огорчился Борис. — Меня с ребятами в «Горный» завтра с утра направляют.

— Что же ты молчал! — захлопотала Шура. — Нужно скорее постирать тебе рубашки в дорогу.

Когда на второй день Шура вернулась с работы и начала сама собираться, Пелагея Петровна приступила к ней с разговором:

— А ты подумала, внученька, как на тебе работа в колхозе отразится?

— Почему отразится? — удивилась Шура.

— А как же не отразится? Вспомни, как тебя месяц назад радикулит схватил. Криком кричала. А в колхозе на сырой земле ночевать придется и тяжести большие подымать будешь. Ты сама ведь мне сказала, что уже в положении... И ребеночка потревожишь. Дома лучше посиди, отдохни...

— Да как же я, бабушка, дома могу посидеть? На работе ведь я, не домохозяйка. Да и домохозяек молодых тоже посылают в колхоз, у которых детей нет. Стыдно отсиживаться мне!.. Все подружки мои едут... — промолвила Шура.

— Ну и пускай с богом едут, а ты себя побереги. Для маленького должна себя поберечь, коль о себе думать не хочешь. Не пущу тебя и все. Матери у тебя нет, я вместо нее у тебя теперь. Перед богом за тебя и за дитя, которое должно прийти в мир, отвечаю. Я завтра на дом врача вызову.

— Уж так она, бедная, по ночам с этим радикулитом мучается, — певучим голосом рассказывала участковому врачу Пелагея Петровна. — И я не сплю по ночам от ее стонов. Полежу, полежу, да и встану, к ней подойду. То грелку ей поставлю, то растирания своего дам. Так всю ночь обе и промаемся... — старуха шумно вздохнула.

— Да. я помню, вы у меня амбулаторно лечились от радикулита, — сочувственно сказала врач. — У вас к тому же, кажется, температура повышена, — добавила она, — глядя на пылающие щеки потупившей глаза Шуры. — Термометр есть у вас? Давайте измерим. Я не захватила с собой.

— Да, да, доктор! Температура у нее уже три дня повышенная, — подтвердила Пелагея Петровна. — Я ей свой градусник давала. Только вчера вечером разбила я его. Хотела стряхнуть, чтобы ей поставить, и упустила... Да и так, доктор, видно, что есть у нее жар. Грипп, верно, вдобавок к радикулиту подхватила. Вон как. щеки горят у моей квартирантки сегодня! А вообще то она всегда бледненькая. К тому же еще и в положении сейчас...

— Хорошая у вас квартирная хозяйка! Иная мать такого внимания не проявляет. Полежите в постели. Необходим постельный режим, так как у вас, возможно, и грипп начинается, — сказала врач, выписывая рецепты и бюллетень. — Лежите с Грелкой. Принимайте эти порошки и капли сердечные. Сердце у вас пошаливает. А я через несколько дней навещу вас.

Когда врач ушла, Шура заплакала.

— Ну что плачешь, дурочка? Знаю, знаю, что у тебя в мыслях — мол, стыдно, грех так поступать, мол, бабушка на путь лжи тебя наталкивает... Эх, ты, глупышка! Несмышленый ты еще младенчик, а рассуждать пытаешься... — Старуха села рядом, обхватила вздрагивающие плечи Шуры. — Есть, милая моя, ложь пагубная, греховная и есть ложь святая, ложь во спасение... Наша с тобой сегодняшняя ложь врачу и есть самая что ни на есть святая ложь, ибо то время, которое ты будешь на бюллетене, не пропадет у тебя даром. Вместо того, чтобы в колхозе надрываться, ты для бога постарайся. Сейчас в доме молитвы к концу ремонт подошел. Нужно теперь полы, двери, окна от известки отмывать. А потом и у пресвитера в доме побелку сделать нужно. Вот на этой ниве божьей и потрудись. А если врач зайдет, я скажу, что соседка тебя в баню повела поясницу пропарить. Врач мне верит. Она и без тебя бюллетень продолжит... Об этом можешь не беспокоиться. А как стемнеет, в молитвенный дом тебя отвезу. Там и ночевать будешь, пока блеск не наведете и в доме молитвы и у пресвитера. Две старушки тебе помогать будут. Я тебе еду привезу. А ты не ленись, потрудись для господа!..

Весь день старуха не спускала глаз с Шуры, ходила за ней по пятам. А когда стемнело, к дому подъехала машина. Пелагея Петровна передала шоферу узел, в котором была приготовлена постель, и велела Шуре собираться.

У Шуры было такое ощущение, словно она попала в западню, из которой нет выхода. Ведь как будто так просто — сказать шоферу, чтобы он остановил машину, и выйти. Так нет же, не просто это, когда рядом сидит Пелагея Петровна и караулит.

Шура зябко поеживается, хотя зной и к ночи не спадает — ей кажется, что Пелагея Петровна читает ее мысли.

В доме молитвы две старухи отмывали окна. Шуре велели мыть забрызганный известкой пол. Завтра его будут красить.

— Трудись, трудись, доченька, — наставляли ее старухи, — ляжем попозже, а завтра поутру пойдем уборку делать в дом к пресвитеру, тут же во дворе.

Отмывать пол после известки было трудно, у Шуры разломило поясницу. Время от времени она поднимала голову и глядела на небо за окнами. Издалека доносились людской говор, смех, обрывки песен.

Недалеко отсюда была жизнь, люди веселились, а она ползала с тряпкой в руках по полу помещения, в котором скоро опять соберутся на моление все эти странные люди.

Шуре обидно: в детстве ей рассказывала бабушка, как тяжело приходилось бытв у господ в услужении. Но тогда было другое время, это было до Советской власти. Почему она, советская девушка, работница, должна мыть полы каким-то баптистам, о которых она недавно ничего не знала, не ведала?

И у нее возникает злость, но уже не на баптистов, а на себя самое. Как это она могла позволить вовлечь себя в такую ложь!

Завтра девчата все в колхоз поедут урожай собирать, а она полы моет баптистам, а потом будет оправдываться, что на больничном была.

«Эх, — говорит сама себе Шура, — до чего же я докатилась... Прав был Борис, когда уговаривал уйти от стариков, заманивших нас к себе». Ей теперь уже противен просторный, уютный дом, где они живут из милости.

Там все фальшиво. Шура вспоминает, как недавно, когда она работала во вторую смену, старики взяли ее на базар помогать им продавать фрукты.

Шуре было нестерпимо стыдно, она не смела поднять глаза на покупателей. Старики запрашивали самую высокую цену, и ей было страшно при мысли — вдруг знакомые девчата увидят ее за весами.

А в воскресенье у хозяев на обеде был пресвитер и без намеков, как прежде, а совершенно открыто сказал Борису и ей, что пора им принять крещение и нести слово божье в «грешный мир». А так как среди «грешного мира» им ближе всего общежитие, где они прежде жили, то именно там и должны «ловить души» и делать «добрый посев».

Мысли Шуры уносятся в общежитие. Там ее подружки сегодня раньше легли спать, ведь им на рассвете нужно ехать в колхоз.

Шура бросает тряпку посреди пола, выпрямляется и начинает с себя снимать старый халат, который ей дала Пелагея Петровна.

— Ты что же это, доченька? Неужто так быстро притомилась? — всполошились старухи.

— Вы, бабки, тут без меня управляйтесь, а я пошла...

— Куда, куда ты? Бог с тобой. Даже половины пола не вымыто. А вдруг пресвитер наведается сюда посмотреть, как работа спорится.

— Пусть пресвитер и домывает, — отвечает Шура и чувствует, как в ней пробуждается озорная девчонка.

— Что такое ты говоришь? Страшно тебя слушать. Помолись богу, попроси у него прощения.

— Ну вот вы и молитесь, бабки, а я жить хочу. Слышите, жить хочу! Так и передайте пресвитеру и Пелагее Петровне.

Шура бросает на пол грязный халат и выбегает на улицу. Она пробегает квартал, два, три и никак не может остановиться. Но не потому, что она боится, что кто-то может ее догнать и вернуть домывать грязный пол в молитвенном доме. Она никого сейчас не боится. Она спешит потому, что ей хочется скорее в свое общежитие, к подругам.

Своим шумным вторжением Шура разбудила девушек, которым в эту ночь так И не пришлось снова уснуть. Но никто не сетовал на Шуру. До самого утра шел душевный разговор. Девушки были счастливы, что их подруга вернулась.

Была уже осень, когда Шура и Борис приехали из колхоза. Из письма Шуры Борис знал о ее решении уйти от стариков.

Теперь они вернулись — каждый в свое общежитие.

В субботу вечером девчата долго о чем-то шептались между собой. Шура, только что расставшись с Борисом на лестнице, не обратила внимания на их перешептывания.

Проснулась она от шума. Шум был совсем рядом: где-то стучали, вбивали гвозди, слышно было, как пилят доски. Но весь этот шум покрывал разъяренный голос комендантши. Потом все смолкло.

Шура протерла глаза и удивилась — девушек в комнате не было, кровати застелены, а на столе записка: «Шура! Сегодня воскресник. Не опаздывай. Иди в общежитие к ребятам. Там наши девчата помогают наводить порядок».

Шура быстро оделась и поспешила в мужское общежитие. Но там только начали просыпаться. Любители спорта занимались на спортплощадке. Среди них был Борис. Через несколько минут все обсуждали таинственную записку о воскреснике в их общежитии.

Одни предлагали пойти к девушкам и выяснить, кто так подшутил над Шурой, а другие предлагали отправиться раньше в кино, а потом к обеду нагрянуть туда. Так w поступили.

Когда ватага ребят с Борисом и Шурой ввалилась в женское общежитие, девушки были принаряжены. В самой просторной комнате накрывали праздничный стол.

Ребята удивленно зашумели, но вдруг заметили в углу с газетой в руках секретаря парткома строительства Арсентия Кузьмича и умолкли.

Арсентий Кузьмич был небольшого роста, худощавый, седой. Деятельный, энергичный, он, однако, всегда старался оставаться в тени и даже на собраниях не любил занимать места в центре стола. И невольно получалось так, что в его присутствии все не только внешне, но и внутренне подтягивались. Так и сейчас ребята сразу, присмирели.

А он, как ни в чем не бывало, сверкнул по-юношески озорными глазами из-под очков и дружелюбно сказал:

— Что же вы, молодые люди, к девушкам в гости пришли, к воскресному обеду подоспели, а с пустыми руками явились— без конфет, торта, печенья и... вина.

— Арсентий Кузьмич, мы не ослышались насчет вина? — воскликнули сразу несколько голосов.

— Да, да, не ослышались. Сегодня разрешается и вино.

— Так мы это мигом, магазин за углом.

Когда через полчаса уселись за стол и было налито вино, Арсентий Кузьмич поднялся.

— Первый тост за новоселье, за хозяйку и хозяина.

Девушки сидели тихо, ничем не проявляя удивления, зато парни не понимали, о чем речь.

— О чем толкует Арсентий Кузьмич? — стали переговариваться Борис й его товарищи.

— Но, — продолжал таким же спокойным тоном Арсентий Кузьмич, — прежде всего надо, чтобы хозяйка и хозяин пригласили гостей в свою комнату.

— И вот, дорогие гости, — торжественно произнес парторг, — разрешите вручить ключи.

Арсентий Кузьмич достал из кармана два одинаковых ключа и, выйдя из-за стола, подошел к Борису и Шуре и протянул им ключи.

Тут девушки не выдержали, вскочили и стали обнимать и целовать растерявшуюся, недоумевающую Шуру.

Девушки повели всех в коридор к чулану и остановились перед новой дверью.

— Ну, открывай, хозяин, — приказал Борису Арсентий Кузьмич.

Борис, ничего не понимая, послушно вставил ключ в замочную скважину и открыл дверь.

И тут друзья Бориса ахнули: прежний захламленный чулан был превращен в уютную, как бы давно обжитую комнату.

В ней было все необходимое — стол, стулья, шифоньер, диван, полки для книг и даже несколько горшков с комнатными цветами.

— Вот кто все это затеял и провернул, — показал на девушек Арсентий Кузьмич. — А теперь, хозяева и гости, несите сюда закуски, вино и стулья еще прихватите. В тесноте да не в обиде.

Когда все разместились, кто на стульях, кто на диване, а кто даже на подоконнике, Арсентий Кузьмич продолжил прерванный тост.

— С новосельем вас, дорогие хозяева! Не обессудьте за скромное жилье. Это, конечно, временное явление, потому что к началу будущего года войдет в строй новое пятиэтажное общежитие. Там молодоженам отдельные комнаты предоставим. Вас в первую очередь обеспечим, потому что вас скоро трое будет.

Арсентий Кузьмич еще что-то хотел сказать, но ему не дали говорить. Все кинулись обнимать его. А Борис и Шура стояли, держась за руки, не в силах выразить свою благодарность. Их переполняла радость возвращения.