Правление великого московского князя Ивана III (1462–1505) вошло в историю как время создания единого Русского централизованного государства. При всей условности понятия централизации с этим определением трудно не согласиться. За четыре десятилетия владычества Ивана Васильевича «государство всея Руси» совершило большой качественный скачок. Сильная, но все же довольно-таки архаичная московская монархия, доставшаяся Ивану в наследство от отца, князя Василия II Темного, неизмеримо окрепла. В 70-80-е гг. XV столетия она окончательно сбросила ярмо ордынского владычества, обретя тем самым государственный суверенитет. Нарастив «мускулатуру» властных институтов, обзаведясь дипломатическим и военным ведомствами, Москва в 1470-х гг. впервые заявила о себе на международной арене. Ведя ожесточенную войну с осколками распавшегося улуса Джучи, прежде всего — Большой ордой и Казанью, Иван III старался выстраивать равноправные отношения с крупнейшими монархами Восточной Европы: крымским ханом, польским королем и литовским великим князем, а несколько позднее — и с императором (кайзером) Священной Римской империи.

Территория Московского великого княжения в этот период стремительно росла. Ивану III удалось сокрушить и включить в состав своей державы обширные земли Твери и Великого Новгорода, а на закате правления — значительные территории русско-литовского пограничья. Для обеспечения безопасности собственных рубежей, ведения эффективных оборонительных войн с татарами и наступательных — с непокорными, зачастую пролитовски настроенными русскими княжествами державе Ивана Великого пришлось кардинально перестроить систему военной организации. На смену земским городовым ополчениям, усиленным ограниченными воинскими контингентами людей государева двора, пришло многочисленное и хорошо вооруженное дворянское войско, к концу правления Ивана III трансформировавшееся в поместную конницу, остававшуюся основной ударной силой Московского государства на протяжении XV–XVII вв.

Управление войсками в многочисленных походах на татарском, литовском, ливонском «фронтах», а также на новгородском, тверском, вятском и иных направлениях осуществляли «государевы большие воеводы». Институт воевод существовал на Руси издревле. Но в военных предприятиях они чаще всего выступали на вторых ролях. Первую скрипку в ратном деле русского Средневековья играли князья — правители отдельных русских земель. Подобно Владимиру Мономаху, Александру Невскому, Дмитрию Донскому они осуществляли непосредственное руководство войсками на поле боя, лично участвовали в сражениях. Иван III стал первым русским государем, окончательно отошедшим от этой практики. Он оставил за собой разработку стратегических замыслов, планов ведения военных кампаний. Тактическое же командование полками и отдельными полевыми соединениями в битвах целиком и полностью стало прерогативой великокняжеских воевод[2].

Биографии московских стратилатов Ивана Великого изучены в недостаточной мере. В сущности, они попали в поле зрения исследователей в сравнительно недавнее время. Только в 80–90-е гг. XX в. появились первые робкие ростки академического «воеводоведения». Сначала в виде популярных очерков и книг, впоследствии — и сугубо научных публикаций.

Зачинателями этого славного направления исторической науки стали московские историки В. В. Каргалов и Н. С. Борисов, оба — крупные специалисты по политической и военной истории России XIV–XVI вв. Из-под их пера вышли документально-художественные жизнеописания крупнейших полководцев Ивана III: князей Даниила Дмитриевича Холмского и Даниила Васильевича Щени, а также менее известных военных деятелей — первых покорителей зауральских земель князя Федора Семеновича Курбского и Ивана Ивановича Салтыка-Травина [Каргалов 1989, с. 171–222; Каргалов 2002, с. 10–33; Борисов 1991, с. 3–33; Борисов 1993, с. 121–150; Борисов 2017, с. 273–295].

Одновременно происходило становление воеводоведения и в Ленинграде (позднее — Санкт-Петербурге). Ведущий знаток военного дела эпохи Ивана III Ю. Г. Алексеев в ряде своих монографий, посвященных внешней политике первого государя всея Руси, приводил многочисленные краткие биографические справки о военных деятелях того времени [Алексеев 1989b; Алексеев 2009а]. Несколько позднее Алексеевым были созданы специальные статьи, содержащие как «коллективные портреты» московских воевод [Алексеев 2009b; Алексеев 2011], так и обзоры служебных карьер отдельных представителей военно-служилого сословия [Алексеев 1995].

Начало нового этапа в изучении русских военачальников XV столетия обозначили работы московского исследователя Д. М. Володихина. Увидевшая свет в 2017 г. монография историка стала первым комплексным исследованием воеводского корпуса России времени правления Ивана III. Д. М. Володихин скрупулезно проанализировал социальный состав воевод и его изменения в разные десятилетия XV в., рассмотрел проблему востребованности тех или иных полководцев на военной службе и результативность их боевых выходов [Володихин 2017c]. Накопленный и в значительной степени переосмысленный фактический материал позволил Володихину создать новые жизнеописания наиболее выдающихся «железных волков» Ивана III — князей Даниила Холмского и Даниила Щени, а также воевод второго порядка, ранее практически не привлекавших внимания исследователей: князя Александра Владимировича Ростовского, бояр Василия Федоровича Симского-Образца, Якова и Юрия Заха-рьевичей Кошкиных [Володихин 2017a; Володихин 2020].

В наши дни появляются все новые биографии московских воевод XV в., написанные как в кратком популярном стиле [Волков, с. 156–173], так и в форме подробных академических очерков и статей [Пономарева 2019][3]. В основном они посвящены наиболее удачливым «генералам» Ивана Великого, жизненные пути которых неоднократно становились предметом специального рассмотрения: князьям И. В. Стриге-Оболенскому, Д. Д. Холмскому, Д. В. Щене. Многочисленный же сонм воевод рангом пониже по большей части продолжает оставаться в тени[4].

Одним из таких обойденных вниманием историков полководцев Ивана III является и герой нашей книги.

Боярина Федора Давыдовича Хромого нельзя назвать совсем уж забытым государственным деятелем XV столетия. Эпизодически его имя всплывало в трудах отечественных и даже зарубежных историков, фигурировало на страницах объемных исследований, посвященных истории Государева двора и воеводского корпуса Московского государства XV в.[5] Но в то же время вплоть до наших дней комплексное исследование жизни и деятельности Хромого отсутствовало.

Еще в советской исторической литературе Федору Хромому отдавали должное ведущие историки-профессионалы. Автор капитальных трудов по истории русской боярской аристократии академик С. Б. Веселовский именовал Хромого «выдающимся боярином Ивана III» [Веселовский, с. 73]. Крупнейший знаток военного дела эпохи Ю. Г. Алексеев высоко ценил полководческое умение Федора Давыдовича, признавая его «одним из лучших воевод, имевшим боевой опыт и пользовавшимся полным доверием правительства» [Алексеев 1989b, с. 68].

Одно лишь знакомство с главными вехами жизни Федора Хромого показывает, что перед нами фигура неординарная. Не великий полководец. Не первоклассный дипломат. Не прозорливый политик. Но в то же время абсолютное воплощение служилого аристократа нового типа: человек знающий, жесткий, непреклонный, умеющий добиться поставленной перед ним цели, мыслящий государственными категориями. Он был сыном своей эпохи, воспитанником взращенной московскими князьями военно-служилой монархии и, вместе с тем, одним из ярчайших военно-политических деятелей и созидателей Российского государства Ивана Великого.

Обстоятельное изучение биографии Федора Давыдовича Хромого и других сподвижников московского князя Ивана III позволяет нам внимательнее рассмотреть ключевые события и процессы той далекой эпохи. Более зримо представить себе собирательный образ служилого аристократа нарождавшегося «государства всея Руси» — обновленной России, широкой и твердой поступью приближавшейся к порогу Нового времени и, благодаря усилиям своей политической элиты, успешно вступившей в него на рубеже XV–XVI столетий.

Раннее июльское утро огласили боевые крики русских дружин. Стремительная атака... Рать молодого новгородского князя Александра Ярославича смяла ряды шведов, прижав их к реке. Ожесточенный бой шел уже у самой кромки воды. Преследуя отступающего «королевича», на шведский корабль на коне ворвался боярин Гаврила Олексич — один из первейших храбрецов Великого Новгорода. Сражался Гаврила отчаянно и наконец был схвачен и вместе с конем сброшен в реку. Но не погиб! Поднявшись, он продолжил драться в первых рядах русского воинства, сойдясь в рукопашной с самим шведским воеводой. [НПЛ, с. 293].

Отчаянная битва на Неве, произошедшая 15 июля 1240 г., была выиграна. Новгородцы стяжали славу, князь Александр остался в веках с характерным прозванием «Невский», а Гаврила Олексич стал героем, образцом воинской доблести и отваги. От него-то и вел свой род герой нашего повествования.

Федор Давыдович Хромой мог по праву гордиться своим происхождением. Семейство Ратшичей, к которому он принадлежал согласно родословной легенде[6], дало русской земле немало славных имен. Гаврила Олексич, если верить поздним источникам, погиб на следующий год после славной победы в устье Невы [Модзалевский, Муравьев, с. 8]. Его сын, боярин Акинф Великий, отличался беспокойным нравом и сложил свою голову в одном из сражений, стоя во главе тверского войска [ПСРЛ, т. 18, с. 86]. Потомки Акинфа в конце 1330-х гг. перешли на службу к московским князьям и заняли высокие посты при дворах Ивана Калиты и Симеона Гордого [Веселовский, с. 52; Кузьмин 1998, с. 53–56]. Внук Акинфа Иван Андреевич получил прозвище «Хромой», став родоначальником ветви Хромых[7]. Его карьера была в высшей степени успешной: в 1389 г. влиятельный боярин упомянут одним из свидетелей-послухов в завещании умиравшего князя Дмитрия Донского [ДДГ, № 12, с. 37; Кучкин, с. 182][8]. Об отце Федора Давыдовича известно мало[9], дядя же — Роман Иванович — возглавлял московский гарнизон в годы правления Василия II Темного [ПСРЛ, т. 23, с. 148].

Немногое мы знаем и о самом Федоре Давыдовиче Хромом. Написание биографии военного деятеля XV в., пускай даже и выдающегося, дело не из легких. На каждом шагу исследователю приходится сталкиваться лицом к лицу с острой нехваткой исторических источников. Так, разрядные записи — главный источник, фиксирующий боевые назначения воевод, более-менее регулярно стали вестись лишь на закате правления Ивана III. Монастырские вкладные книги и синодики, позволяющие существенно дополнить биографию знатного служилого человека, получили распространение только в следующем, XVI столетии. Летописный материал, порой весьма скудный, чудом сохранившиеся акты, пара-тройка строк из сочинений приезжавших в Россию иностранцев — вот в сущности все, чем располагает пожелавший составить жизнеописание воеводы историк. Остальные источники, как правило, вторичны — они доносят до нас лишь крупицы необходимой информации. Но и эти крупицы представляются бесценными: отдельная фраза, намек, обрывок текста способны порой изменить представление о человеке давно ушедшей эпохи.

Итак, Федор Давыдович Хромой происходил из старого боярского рода, издавна служившего московским князьям. Первое надежное упоминание Хромого в источниках относится к самому началу правления великого московского князя Ивана III. В составе боярской комиссии он присутствовал при разборе местнического дела В. Ф. Сабурова и Г. В. Заболоцкого [Коркунов, с. 18]. Произошло это, по мнению известного историка В. Д. Назарова, где-то между 1463 и 1465 гг.

[Назаров 1999, с. 188]. Несмотря на то, что в списке судей Федор Давыдович записан последним, можно предположить, что уже тогда он входил в состав Боярской думы [Корзинин 2017b, с. 330].

Успех служилой карьеры знатного или, как говорили в Московской Руси, «родословного» человека неизменно складывался из двух факторов: его происхождения и личных заслуг. Предки Федора Давыдовича сполна обеспечили ему высокие стартовые позиции. Потомок влиятельных бояр, фактический глава древнего рода Акинфовичей должен был начать свою службу, обладая достойным положением при дворе великого князя. Удержаться же на этой изначальной ступени или подняться вверх по лестнице служебной иерархии Федору Хромому предстояло собственными силами. Продираясь по тернистому пути государевой службы, Федор Давыдович был в ответе не только за свою судьбу, но и за положение всей своей семьи. Удастся ли удержать взращиваемую десятилетиями родовую «честь»? Передать ее сыновьям, обеспечив им тем самым блестящее будущее? Или даже преумножить ее, воспользовавшись восшествием на престол нового молодого государя?..

Эти непростые вопросы ворвались в жизнь Федора Давыдовича Хромого, едва он успел впервые переступить порог великокняжеского дворца. Они же неотступно сопровождали воеводу на протяжении всей его последующей жизни.

В соответствии с укоренившейся в Московском государстве традицией, молодые аристократы заступали на государеву службу в возрасте 15 лет. Первое время малоопытные «новики» чаще всего ходили в походы и выполняли административные поручения под бдительным надзором своих старших родичей либо, в случае их отсутствия, пребывали в «товарищах» у какого-либо умудренного годами, искусного в ратном и чиновном деле вельможи. Однако, даже завоевав определенный кредит доверия, вырвавшись из-под опеки старших сослуживцев, юные сыновья князей и бояр еще некоторый период своей жизни зачастую находились на довольно-таки низких позициях. Занимали должности третьих-четвертых воевод во второстепенных «легких» ратях или же присутствовали на почетных церемониях, будучи записанными в самый «хвост» придворных чинов.

Подобные мелкие служебные назначения (и то далеко не все) возможно выявить у знатного человека XVI столетия благодаря обширнейшим материалам официальных и частных разрядных книг. Документация Разрядного приказа и частных феодальных архивов XVI–XVII вв. поистине уникальна: порой она позволяет «выловить» незначительные службы самых малоприметных членов Государева двора[10].

Для середины XV в. ситуация обстоит не столь оптимистично. Деятельность разрядной канцелярии в этот период не прослеживается и, следовательно, основной массив ранних невысоких служебных назначений попросту «выпадает» из поля зрения историков.

Летописный материал, несмотря на его большие объемы, в этом отношении куда менее благодатен. Чтобы попасть на страницы летописи, служилому человеку, пускай даже и знатного происхождения, чаще всего пришлось бы знатно потрудиться. В идеале, для этого он должен был принадлежать к верхушке Двора, лучше всего — входить в состав Боярской думы или, на худой конец, возглавить какое-нибудь мало-мальски значимое военное предприятие. В противном случае, вероятность занесения его имени в великокняжеские или митрополичьи анналы становилась крайне мала.

Несколько более информативны государственные акты. В отличие от летописей, в них мог быть упомянут не только важный сановник, но и служилый человек попроще: свидетель-послух, тиун или иной княжеский администратор средней руки. Однако и здесь не все так просто. Актов середины — второй половины XV в. в архивохранилищах и рукописных отделах сохранилось немного, едва ли более нескольких процентов от их изначального числа[11]. А это означает, что содержащиеся в них сведения о служебных карьерах представителей московской знати до крайности скупы, отрывочны и фрагментарны.

Можно с сожалением констатировать, что, приступая к реконструкции начального этапа служилой деятельности того или другого выходца из боярской аристократической среды XV в., исследователи располагают разрозненными, подчас плохо согласующимися друг с другом фактами его биографии. Иные из них несомненны, но плохо датируемы. Другие сомнительны и, возможно, являются плодом ошибки средневекового книжника или позднейшим фальсификатом. Третьи, казалось бы, можно отнести к «послужному списку» знатного человека, но — лишь по косвенным признакам.

Анализ подобных известий, способных точнее осветить первые шаги недавно заступившего на государеву службу молодого аристократа, представляет непростую источниковедческую проблему.

Ранние годы жизни и служения нашего героя, Федора Хромого, в этом отношении не составляют какого-то исключения. А потому, прежде чем приступить к описанию главных вех его зрелой военно-политической карьеры, следует несколько подробнее остановиться на некоторых «проблемных» моментах его начального жизненного пути.

Как было сказано выше, первое надежное упоминание Федора Давыдовича датируется серединой 1460-х гг. Следующая несомненная фиксация его имени в летописях относится уже к 1471 г. Между двумя обозначенными датами — шести- или восьмилетний промежуток. Какие-либо сведения о деятельности Федора Хромого в этот период или же в предшествующие ему годы относятся к области догадок и предположений. Достоверность этих сведений не всегда может быть в должной мере аргументирована, а порой и вовсе не находит подтверждения в источниках[12].

Итак, к 1463–1465 гг. Хромой, вероятнее всего, уже имеет боярский чин и находится при особе Ивана III. Он не в фаворе, но — набирает силу. Можно ли сказать что-то о более раннем периоде его жизни?

Для ответа на этот вопрос обратимся к одному из древнейших документов, возможно, донесших до нас имя Хромого.

В тексте купчей грамоты влиятельного боярина первой половины XV в. Федора Андреевича Старко Серкизова в качестве одного из свидетелей-послухов записан некий «Федор Давыдович» [Стрельников, № 4, с. 135]. Грамота эта не содержит конкретной даты. Публикатор документа петербургский исследователь С. В. Стрельников на основании косвенных признаков датирует его весьма широким временным диапазоном с 1428 по 1446 гг. и полагает, что в указанном послухе «допустимо видеть Ф. Д. Хромого» [Стрельников, с. 115].

Предложенная Стрельниковым датировка акта весьма убедительна. Не вызывает нареканий и атрибуция историком личности упомянутого в нем послуха. Действительно, вполне возможно, что в сообщении купчей грамоты нашли отражение некие факты ранней биографии Федора Давыдовича Хромого, приходившейся, в таком случае, на середину — вторую половину 1440-х гг. Это нисколько не противоречит известной нам хронологии жизни боярина. Одновременно с этим явная недостаточность источникового материала не позволяет нам считать известие купчей безусловным, заслуживающим полного доверия и не вызывающим сомнений. А потому, во избежание преждевременных выводов, мы полагаем разумным брать за начальную точку отсчета действительной служебной карьеры Федора Хромого его участие в упомянутой ранее боярской комиссии середины 1460-х гг.

С этого же времени, по всей видимости, можно отсчитывать начало воеводской деятельности Хромого. Основанием для подобного заключения может служить небезынтересная запись, относящаяся к куда более позднему периоду — началу XVI в.

В ряде разрядных книг под 1503 г. читается сообщение о местнической распре двух выдающихся русских полководцев: боярина Юрия Захарьевича Кошкина и князя Даниила Васильевича Щени. Стараясь урезонить зачинщика спора, Юрия Кошкина, великий князь Иван III решил подкрепить свои доводы обращением к схожей ситуации давно минувших дней. «Да Юрью же велел сказать <..>, что на Костроме были воеводы: в Большом полку князь Олександр Федорович, а в Передовом князь Иван Стрига, а в Сторожевом Федор Давыдович» [РК 1598, с. 30; РК 1605, с. 61–62].

По справедливым замечаниям специалистов, говоря о «Федоре Давыдовиче», Иван III несомненно имел в виду своего сподвижника Федора Хромого. Исследователи неоднократно пытались установить, о каком именно событии военной истории XV столетия шла речь в послании государя всея Руси. Несмотря на все усилия, длительное время датировка данной воеводской росписи оставалась неясной [Буганов, с. 107; Володихин 2017b, с. 193–194]. Лишь в самое недавнее время специалист по ростовским древностям С. В. Городилин убедительно показал, что упомянутый Иваном III костромской разряд следует датировать зимне-весенними месяцами 1467/68 г. В тот год, в период очередного витка русско-казанского противостояния, Федор Давыдович Хромой вместе с князьями Иваном Васильевичем Стригой Оболенским и Александром Федоровичем Ярославским прикрывали костромские «места» от возможного нападения татар, однако, судя по всему, в непосредственных боевых действиях участия не принимали [Городилин][13].

К ценному замечанию Городилина необходимо сделать уточнение. В приведенной Иваном III местнической «памяти» Федор Хромой назван воеводой Сторожевого полка («а в Сторожевом Федор Давыдович»). Упоминание так называемых «титульных» или именных полков — отражение реалий рубежа XV–XVI вв., времени, когда и было составлено послание Ивана III боярину Кошкину. Согласно разысканиям Ю. Г. Алексеева, воеводы Сторожевого полка стали эпизодически появляться в разрядах только с 1492 г., а на регулярной основе — с 1501 г. [Алексеев 2009a, с. 320, 325, 395, 397][14]. Таким образом, в привлеченных Иваном III для составления местнической справки документах военного ведомства упоминание о Сторожевом полке должно было отсутствовать. Вероятно, Федор Давыдович был в них записан как третий воевода костромской рати.

Костромское «стояние» Федора Хромого зимой-весной 1467/68 г., по всей видимости, было если не первым, то, во всяком случае, одним из наиболее ранних его воеводских назначений.

Еще одно предположение в отношении начального этапа воеводской карьеры Хромого высказал Н. С. Борисов. По замечанию ученого, в списке И. Н. Царского Софийской I летописи сообщается об участии Федора Давыдовича в походе великокняжеского войска на Казань в весенне-летние месяцы 1469 г., спустя год после его предполагаемой службы на Костроме [Борисов 2016, с. 381].

Согласно летописному известию, Федор Хромой вместе с князем Даниилом Холмским в казанской экспедиции руководил Передовым полком конной рати [ПСРЛ, т. 39, с. 148]. Однако привлеченная Борисовым запись летописца, по всей видимости, неверна. Свидетельство летописи об отправке к Казани не только судовой, но и конной рати не подтверждается другими источниками — на это, разбирая сходное сообщение Устюжской летописи, обратил внимание Ю. Г. Алексеев [Алексеев 2009a, с. 81–82]. Кроме того, фраза летописца о воеводах Передового полка, Хромом и Холмском, содержится не в основном тексте списка Царского, а в приписке, помещенной на нижнем поле листа, написанной другим почерком. Эта, а также ряд других интерполяций, были привнесены в текст поздним редактором летописи, вероятнее всего, в XVI столетии[15]. Запись имеет позднее происхождение и не отражает реального положения дел.

Таким образом, гипотеза Н. С. Борисова об участии Федора Хромого в походе на Казань весной-летом 1469 г. представляется нам необоснованной.

Настоящая боевая служба Федора Хромого едва ли началась на казанском «фронте» в конце шестидесятых годов XV в. Однако в самом скором времени его воинское дарование и незаурядные дипломатические способности стали востребованы на других направлениях вооруженной экспансии молодого Московского государства.

Военную карьеру боярина Хромого нельзя назвать блестящей. Ни современникам, ни потомкам он не был известен как выдающийся полководец. Тем не менее его служебные назначения вполне соответствовали древности и знатности рода. Военный историк Д. М. Володихин справедливо причислил Федора Давыдовича к группе воевод, «которые были менее востребованы, однако занимали в командном составе видное место» [Володихин 2017c, с. 21].

По иронии судьбы практически весь «послужной список» Хромого неизменно связан с Новгородом — городом, откуда, по преданию, произошли его славные предки.

Впервые Хромой оказался в новгородской экспедиции летом 1471 г. В ту пору к власти в Новгороде пришла пролитовская партия, заключившая союзный договор с противником Москвы польско-литовским королем Казимиром. Иван III решил силой привести новгородцев к послушанию [Алексеев 1989a, с. 92–97]. 6 июня Москву покинул «первый эшелон» великокняжеских войск (до 4–5 тысяч всадников) во главе с прославленным полководцем Даниилом Холмским. Вторым воеводой в отряд Холмского был назначен Федор Хромой.

Полки Холмского и Хромого начали движение к Русе — важнейшему стратегическому пункту, открывавшему путь на Великий Новгород. Едва вступив в новгородские земли, воеводы, следуя обычаю того времени, «распустиша воа своя на многие места жещи и пленити, и в полон вести, и казнити без милости за их (новгородцев — Н. Б.) неисправленье» [ПСРЛ, т. 25, с. 288]. Руса была обращена в пепел, многие жители пленены.

Разорив Русу, войска Холмского и Хромого повернули на северо-запад и вскоре достигли местечка Коростынь, на берегу озера Ильмень. Тут на московских воевод напала судовая новгородская рать, «безвестно» пришедшая к берегу. В начале сражения новгородцы потеснили москвичей, однако в итоге были вынуждены отступить, оставив в руках победителей большое число пленных. Желая вселить ужас в души своих противников, москвичи «тем же изниманным самим меж себя повелеша носы и губы и уши резати» [ПСРЛ, т. 25, с. 288], и в таком виде отпускали несчастных в их родной город.

В тот же день была разгромлена и вторая группировка новгородцев, приплывших по реке Полисти к сожженной воеводами Русе[16].

После двойной победы по приказанию Ивана III Холмский и Хромой двинулись к реке Шелони — там они должны были соединиться с союзными псковичами и затем уже вместе действовать на новгородском направлении [ПСРЛ, т. 25, с. 286, 288; ПСРЛ, т. 27, с. 131; ПЛ, с. 181; ПСРЛ, т. 4, с. 446; ПСРЛ, т. 6, с. 8; УЛС, с. 89][17].

Войска шли вверх по течению Шелони, когда вечером 13 июля узнали о приближении третьей новгородской рати. Армии расположились на противоположных берегах, изготовившись к бою. Бой предстоял нешуточный: в отличие от судовых «десантов», разгромленных москвичами под Коростынью и Русой, третий «эшелон» новгородцев был конным. Летописи единодушно говорят о значительном численном превосходстве новгородской дружины. Однако московские воеводы не пали духом, решив прибегнуть к воинской хитрости.

Утром 14 июля москвичи приступили к стремительному форсированию обмелевшей от летней жары реки. Новгородцы были поражены: ведь, согласно их данным, в этом месте не было сколь-нибудь значительных бродов. Между тем, войска Холмского и Хромого переправились на другой берег и разделились на два отряда: один осыпал противника ливнем стрел, второй же — с копьями и сулицами ринулся на врага. В какой-то момент боя москвичи дрогнули и начали отступать к реке. Это был притворный маневр. Новгородцы, предвкушая скорую победу, устремились в погоню... Но тут им в тыл ударил конный отряд служилых татар касимовского «царевича» Данияра (или же ориентально, по-татарски, снаряженная группа великокняжеских всадников). Московская конница перешла в контратаку. Зажатые с двух сторон новгородские всадники пришли в замешательство и вскоре обратились в бегство. Несколько часов москвичи преследовали беглецов [ПСРЛ, т. 4, с. 446–447; ПСРЛ, т. 6, с. 11, 192–193; ПСРЛ, т. 25, с. 288–289; ПСРЛ, т. 26, с. 237–238; ПСРЛ, т. 27, с. 133; ПЛ, с. 184; Клосс 1976, с. 275][18].

Победа была полной. Летописи единодушно повествуют о значительных потерях новгородского войска и о малом уроне, нанесенном великокняжеской армии. Официальное московское летописание конца XV в. со слов пленных новгородцев сообщает о страшном разгроме новгородской рати: по свидетельству летописцев, в бою на Шелони погибло 12 тысяч новгородцев, 2 тысячи оказались в московском плену, в то время как в войске Даниила Холмского и Федора Хромого все воины остались «здравы» [ПСРЛ, т. 25, с. 289; ПСРЛ, т. 8, с. 165; ПСРЛ, т. 26, с. 237–238]. Типографская летопись восторженно говорит о «преславном чуде», по милости Божией свершившемся на берегах Шелони, — одном-единственном убитом московском ратнике [ПСРЛ, т. 24, с. 190]. Более правдоподобные данные содержатся в одной из летописных компиляций XVII в. В интересующей нас части она имеет общие чтения с официальными великокняжескими сводами XV–XVI столетий. Согласно этому тексту, в результате Шелонского сражения «у великого князя побито человек со ста», число же павших новгородцев и в этом памятнике чрезвычайно завышено — 20 тысяч «кроме тех, которых живых поимали» [РГБ. Ф. 29, № 4, л. 77 об.]. Несмотря на позднее происхождение и не до конца ясную степень достоверности процитированного известия[19], сообщение данного летописного источника о размере потерь великокняжеской армии, на наш взгляд, следует признать заслуживающим внимания.

По словам современного исследователя М. А. Несина, «по своим тактическим характеристикам Шелонская операция вправе быть поставлена в один ряд с такой прославленной баталией Средневековой Руси, как Ледовое побоище» [Несин 2014, с. 479]. Успех на Шелони предопределил ход кампании. Колебавшаяся до поры до времени новгородская крепость Демон сдалась без боя, путь на Новгород был открыт [ПСРЛ, т. 25, с. 290; Несин 2016, с. 266–267]. 24 июля в Русу прибыл сам государь Иван III. Взятых в плен новгородских посадников, в том числе сына фактически возглавлявшей пролитовскую партию Марфы Борецкой Дмитрия, предали казни. Несколько дней спустя в местечке Коростынь враждующие стороны заключили мирный договор, по которому Новгород признавался «отчиной» великого князя московского. Приводить новгородцев к целованию Ивану III и контролировать выплату контрибуции был послан герой кампании 1471 г. Федор Хромой [ПСРЛ, т. 25, с. 290–291; ПСРЛ, т. 4, с. 447].

Уже через год мы обнаруживаем боярина Хромого на южном «фронте». Летом 1472 г. в Москве стало известно о движении войск ордынского хана Ахмата к границам Руси. На Берег срочно были высланы московские полки. «Преже всех» к окским рубежам отправился коломенский городовой полк во главе с Федором Хромым [ПСРЛ, т. 25, с. 297; ИЛ, с. 80]. В самое короткое время, пока основные силы русской армии не заняли оборонительные позиции, боярину надлежало перекрыть коломенскую дорогу — кратчайший путь к Москве [Алексеев 1989b, с. 68]. Попытавшись прорваться через Оку и спалив Алексин, хан повернул восвояси, не желая ввязываться в бой с грозным противником. Участвовал ли в боях с ордынцами полк Хромого — неизвестно.

В своем недавнем исследовании Д. М. Володихин допустил возможность участия Федора Хромого в знаменитом стоянии на Угре в осенние месяцы 1480 г., отметив при этом, что источники на данный момент не позволяют прийти к более или менее определенному выводу по данному вопросу [Володихин 2017c, с. 87–92]. Предположение Володихина представляется нам обоснованным, тем более что во главе посланной на Угру великокняжеской армии был поставлен старший боевой товарищ Хромого, князь Д. Д. Холмский [Володихин 2017c, с. 81].

На этом перечень собственно боевых выходов боярина Хромого заканчивается. В сущности, нам известно лишь об одной военной операции, в которой он принял самое деятельное участие — новгородской кампании лета 1471 г. Однако кому же следует приписать успех этого военного предприятия? Непосредственный начальник Хромого князь Даниил Холмский — один из выдающихся полководцев времени правления Ивана III, автор многих блистательных побед. Он неоднократно становился во главе русских ратей на «ордынском», «казанском», «новгородском» «фронтах». А это — несомненный показатель признания полководческого таланта князя[20]. Хромой же хотя и получал ответственные назначения, самостоятельными полевыми соединениями на поле боя не командовал. Он, несомненно, был доверенным лицом Ивана III, обладал некоторыми полководческими способностями, но... звезд с неба не хватал. Федор Давыдович был воеводой средней руки. Надежным служакой, человеком твердым и непреклонным (вспомним его отправку в Новгород для проведения общегородской присяги в 1471 г.). В состав же военной элиты он не входил[21].

Преданного боярина Иван III старался по возможности отправлять в «небоевые» экспедиции большой важности. На счету Хромого участие в двух «мирных» походах на Великий Новгород в 1475 и 1477/78 гг.

Осенью 1475 г. Иван III, воспользовавшись жалобами новгородцев на своих посадников, «поехал с Москвы в свою отчину в Великий Новгород миром» [РК 1598, с. 17]. Великий князь решил нанести сокрушительный удар по новгородской независимости, учинив первый в истории вольного города суд над посадниками [Алексеев 1991, с. 98–100]. В числе бояр, отправившихся с Иваном III в Новгород, был Федор Хромой [РК 1598, с. 17; РК 1605, с. 19–20].

На этом «новгородские посылки» боярина Хромого не завершились. В ходе очередного обострения московско-новгородских отношений в мае 1477 г. Федора Давыдовича направили в Новгород с дипломатической миссией. На вече он потребовал от жителей города признать Ивана III своим государем, уничтожить независимое от Москвы новгородское судопроизводство и обустроить великокняжескую резиденцию на Ярославле-ве дворе. Требования Москвы вызвали всплеск народного гнева: присягнувшего Ивану III новгородского боярина Василия Онаньина растерзали на вечевой площади («исьшекли топори»), дворы других симпатизировавших Москве бояр были разграблены. Посланников великого князя новгородцы не тронули, при этом наотрез отказались принимать какие бы то ни было условия и отпустили их «ни с чем» [ПСРЛ, т. 25, с. 309; ПСРЛ, т. 37, с. 94; ПЛ, с. 209].

9 октября Иван III выступил в поход на Новгород. Федора Хромого поставили в Передовой полк. Под его командой, как и пятью годами ранее, оказались «коломничи». Примечательно, что в тот же полк получил назначение и боевой товарищ Хромого, князь Даниил Холмский, официально руководивший костромичами, а фактически стоявший во главе полка[22]. Подойдя к городу, великокняжеские войска взяли его в кольцо, заняв важнейшие стратегические пункты (в основном — пригородные монастыри). Федору Давыдовичу выпала особая честь — его отряд встал на Городище, там, где расположилась «ставка» Ивана III. Боярин Хромой принимал участие в переговорах с посланниками новгородского архиепископа, а после капитуляции города 15 января 1478 г. вместе с князьями Иваном Юрьевичем Патрикеевым и Иваном Васильевичем Стригой Оболенским вновь приводил новгородцев к присяге [ПСРЛ, т. 25, с. 311–321; РК 1598, с. 18; РК 1605, с. 20–22][23]. На сей раз с новгородской вольницей было покончено, город навсегда вошел в состав России.

Военная служба, как уже говорилось выше, не занимала центрального места в жизни Федора Давыдовича. Большую часть времени он, видимо, проводил в Москве, участвовал в заседаниях Боярской думы, в организации управления Московским государством. О его несомненной близости к Ивану III свидетельствует тот факт, что именно ему, боярину Хромому, в ноябре 1472 г. поручалось встретить на подъезде к Москве великокняжескую невесту Зою (Софью) Палеолог. Встреча эта, правда, произошла при необычных обстоятельствах. Ехавший с Зоей из Рима папский легат Антонио Бонумбре не преминул захватить с собой большой равноконечный латинский крест («крыж») и теперь с гордостью нес его впереди себя. Прознавший об этом московский митрополит Филипп категорически заявил великому князю: стоит только «лягатосу» с «крыжем» в руках подойти к городским воротам, как он, митрополит, тотчас покинет столицу. Желая разрешить ситуацию миром, Иван III послал навстречу римским гостям Федора Давыдовича. От имени государя всея Руси тот потребовал от Бонумбре спрятать «крыж» в сани. «Лягатос» нехотя повиновался... [ПСРЛ, т. 6, с. 197; ПСРЛ, т. 25, с. 298–299]. В скором времени был арестован и главный устроитель нового брака великого князя Иван Фрязин (очевидно, в чем-то провинившийся перед Иваном III) [Матасова, с. 122–123]. Фрязина сослали в находившуюся под управлением Хромого Коломну — не исключено, что арестом незадачливого дипломата руководил именно боярин Хромой [ПСРЛ, т. 25, с. 299].

Связь Федора Давыдовича с коломенским городовым полком (кампании 1472 и 1477/78 гг.) позволяет заключить, что в 70-х гг. XV в. он являлся наместником в Коломне — важнейшем пункте южной оборонительной линии Руси [Алексеев 1995, с. 56–57; Алексеев 2009a, с. 189, 192][24]. Вероятно, Коломна была отдана боярину «в кормление» сразу после удачного новгородского похода 1471 г. [Мазуров, с. 124] либо незадолго до него[25]. На этот пост могли рассчитывать лишь наиболее доверенные лица великого князя. Так, в 1450 г. в должности коломенского наместника пребывал удачливый воевода Константин Александрович Беззубцев [ПСРЛ, т. 25, с. 271], а несколькими годами позднее — окольничий Иван Васильевич Ощера, один из ближайших сподвижников Василия II Темного [Лихачев 1897, с. 30; ПСРЛ, т. 6, с. 180; ПСРЛ, т. 37, с. 89]. Свою должность Хромой сохранил, по-видимому, до самой смерти.

Со службой Хромого в Коломне связан один из малоприятных моментов его биографии. Выступая в роли судьи в земельном споре, вспыхнувшем между старцами столичного Симонова монастыря и черносошными крестьянами Городского стана, Федор Давыдович поддался соблазну: получив богатый «посул» — кунью шубу и 15 рублей деньгами — он присудил спорное сельцо монастырским властям. Не раз и не два обманутые крестьяне били наместнику челом с просьбой пересмотреть дело, однако Хромой был непреклонен. Более того, судебное решение существовало лишь в виде устного распоряжения Хромого — правую грамоту на спорные владения боярин так и не выдал, что и явилось причиной повторного разбирательства, состоявшегося уже после кончины самого Федора Давыдовича [АСЭИ, т. 2, № 414, с. 445][26].

На конец 1470-х — первую половину 1480-х гг., очевидно, приходится пик карьеры боярина Хромого. Ему докладывают купчие грамоты [АСЭИ, т. 1, № 406, с. 297][27], он присутствует на докладе у Ивана III при разборе поземельных споров [АФЗиХ, ч. 1, № 125, 249, с. US-117, 213–215]. Значение Хромого при дворе неизменно растет: если в середине 1460-х гг. Федор Давыдович не принадлежал к числу первых бояр (в судном деле его имя стоит после имен И. Ю. Патрикеева, В. И. Оболенского и И. И. Кошкина) [Коркунов, с. 18], то уже с начала 1470-х гг. ситуация меняется. Отныне Хромой пишется вторым боярином, уступая первое место лишь руководителю Думы князю Ивану Юрьевичу Патрикееву [РК 1598, с. 17; АФЗиХ, ч. 1, № 249, с. 215]. Представляется, что если Хромой и не был «заместителем» Патрикеева, то, по крайней мере, вне всякого сомнения, играл одну из важнейших ролей в «высшем эшелоне» управленческой элиты.

Федор Давыдович взлетел высоко — много выше своих славных предков. Занял положение, прежде для Хромых недосягаемое. Он не шагал по головам, не «заезжал» других бояр посредством удачных брачных связей или особой близости к великому князю, как, например, князья Патрикеевы. Федор Хромой возвысился исключительно благодаря своим личным качествам, очевидно, по достоинству оцененным Иваном III.

Первый государь всея Руси обладал поистине бесценной способностью приближать к своему трону наиболее способных администраторов и военных деятелей. «Выдвиженцы» Ивана Великого несравненно обогатили московскую военно-политическую элиту, подняли ее качество на уровень, едва ли когда-либо еще достигнутый в последующие десятилетия российской истории. Федор Хромой, «рекрутированный» Иваном III из низов московского боярства и вместе со своим потомством возведенный к самому подножию московского престола, стал одним из ценнейших приобретений кадровой политики великого князя.

Федор Хромой был уважаем в боярской среде. Он слыл настоящим «авторитетом в вопросах придворной иерархии» [Эскин]. Так, именно к нему обращено послание его «младшего» родственника троицкого инока Геннадия (в миру — Григория Бутурлина), решившего установить местнические отношения между Бутурлиными, Сабуровыми, Колычевыми, Морозовыми и Заболоцкими [Коркунов, с. 18–19]. В Думе у Хромого сформировалась своя, достаточно мощная, «группа поддержки». Боярским чином обладали его троюродные братья Андрей Романович Хруль-Остеев (1460-70-е гг.) [АСЭИ, т. 1, № 330, с. 240; Корзинин 2017b, с. 329] и Андрей Иванович Бутурлин (с 1456 г.) [АФЗиХ, ч. 1, № 115, с. 107], дальний родственник Петр Федорович Челяднин (146070-е гг.) [АСЭИ, т. 2, № 464, с. 504]. В конце 1470-х гг. боярином стал боевой товарищ Хромого князь Даниил Дмитриевич Холмский[28]. В хороших отношениях состоял Хромой и с главой Боярской думы князем Иваном Юрьевичем Патрикеевым, нередко присутствуя с ним на частных докладах Ивану III.

Участвовал Хромой и в храмоздательной деятельности: после Шелонской победы при Архангельском соборе Московского Кремля были пристроены две церкви-придела. Одна — в память св. апостола Акилы — возводилась на средства великого князя, другая — Воскресенская — отстраивалась деньгами победителей: Даниила Холмского и Федора Хромого [ПСРЛ, т. 18, с. 232]. Приделы эти в перестроенном виде сохранились до наших дней[29].

О землевладении боярина Хромого известно немного. В 1460-х — начале 1470-х гг. в его собственности находились земли Белозерского уезда в устье реки Уг. Позднее (до 1473 г.) Хромой передал часть этих земель митрополичьему дому, «на поминок своему роду» [АФЗиХ, ч. 1, № 299–301, с. 252–253][30]. Там же, в Белозерском уезде, располагался основной массив родовых вотчинных земель Хромого. К этим землям по праву можно отнести село Воскресенское (Старая Ерга) с деревнями, которым Хромые владели с XIV в.[31] До 1452 г. боярин какое-то время «держал на соблюденье» принадлежавшее Троице-Сергиеву монастырю село Почап Малоярославецкого уезда. Управляя Почапом, Федор Хромой в очередной раз показал свою твердость: однажды, когда крестьяне князя Константина Семеновича Оболенского «покосили украдом» находившееся близ Почапа селище, он не стал заводить судебную тяжбу, велев «сено поима-ти, а иное... сжечи». На этом с «сенным вторжением» Оболенских было покончено навсегда [АСЭИ, т. 1, № 607, 607a, с. 507, 512]. В Москве на Подоле, неподалеку от Тайницких ворот, близ церкви Михаила Архангела Хромой владел двором, доставшимся ему в наследство от отца — Давыда Ивановича [ПСРЛ, т. 25, с. 304, 326; Панова, с. 55][32].

Увы, источники не сохранили имя супруги Федора Хромого. Вне всякого сомнения, он должен был породниться с каким-либо видным боярским родом. А. А. Зимин со ссылкой на Государев родословец утверждал, что Хромой был женат на дочери боярина Я. И. Кошкина [Зимин 1988, с. 168], однако налицо явная ошибка: в родословце зятем Якова Ивановича назван князь Федор Ушатый[33]. Расположение мужских и женских имен в поминальном списке лиц из рода Хромых, сохранившемся в грамоте Ивана Петровича Федорова и синодике Кирилло-Белозерского монастыря [АРГ, № 118, с. 256; Шаблова, с. 146], позволяет предположить, что жена Хромого носила имя Евдокия[34].

Наследниками Федора Давыдовича стали его сыновья Григорий и Петр — оба думные люди и воеводы, занимавшие высокое положение при дворах Ивана III и Василия III. В историю они и их потомки вошли с фамилией Давыдовых, а впоследствии Федоровых — по именам их знаменитых предков Давыда и Федора Хромых.

Старший сын Хромого, Григорий Федорович Давыдов, за почти 30-летнее служение смог вознестись к самым верхам придворной иерархии. Его биография весьма пространна — достаточно будет перечислить лишь основные, наиболее важные ее вехи.

Заступив на государеву службу не позднее 1495 г.[35], Григорий Федорович начинает стремительное карьерное восхождение по «военной линии» [РК 1598, с. 25; РК 1605, с. 45][36]. Два года подряд он ходит в невысокой должности второго воеводы титульных полков на шведском «фронте» [РК 1605, с. 49–50]. К февралю 1498 г. становится окольничим [Шмидт, с. 273; Корзинин 2017b, с. 348][37]. С началом очередной Порубежной войны с Литвой получает повышение: в 1500 и 1502/03 гг. Григорий — первый воевода полка Правой руки в походах к Мстиславлю [РК 1605, с. 64, 72, 76 (дублетный разряд); ПСРЛ, т. 23, с. 197]. Несколько позднее Григорий Давыдов примеряет на себя роль великокняжеского дипломата. В 15031504 гг. он участвует в приеме венгерских и литовских послов, причем единожды лично руководит переговорами (в связи с болезнью боярина Я. З. Кошкина) [СРИО, т. 35, № 73, 78, с. 350, 376, 405, 459].

Можно полагать, что деятельность Григория Федоровича получила полное одобрение со стороны великого князя Василия III. К весне 1506 г. ему жалуется чин боярина [Корзинин 2017b, с. 348]. В следующие два года Григорий Давыдов вновь привлекается к боевой службе на литовских рубежах. После непродолжительного воеводства в Нижнем Новгороде[38] в сентябре 1507 г. он впервые получает назначение первым воеводой Большого полка — предводителем пятиполковой армии в походе из Великих Лук на Литовскую землю [РК 1605, с. 98]. В 1507–1509 гг. наместничает в Великом Новгороде — втором по статусу городе страны [РК 1605, с. 106; Зимин 1974, с. 280]. В должности новгородского наместника в 1509 г. возглавляет посольство в Литву [СРИО, т. 35, № 84, с. 487, 490–491]. В годину масштабного Псковского «взятия» — мирного присоединения Пскова к Московскому государству осенью 1509 — зимой 1510 гг. Григорий Федорович совместно с князем Александром Владимировичем Ростовским ведет переговоры с псковской делегацией в Москве, позднее — принимает самое деятельное участие в походе великокняжеской армии к Пскову. После приведения псковичей к присяге на верность Василию III он назначается наместником в новоприсоединенный город [БАН, Арханг. Д. 193, л. 439, 442, 443, 444–444 об.; РК 1605, с. 114]. На протяжении 1512–1513 гг. Григорий служит воеводой на русско-литовском пограничье, в должности второго воеводы полка Левой руки принимает участие в двух походах Василия III на принадлежавший литовцам Смоленск [РК 1605, с. 117–118, 120, 123, 125, 127, 133].

Григорий Давыдов во многом шел по стопам своего великого отца, Федора Хромого. Он не выделялся особенными военными талантами — за всю службу не одержал ни одной яркой самостоятельной победы над неприятелем, оставаясь в тени более удачливых военачальников и ратоборцев. В то же время Григорий принадлежал к числу наиболее доверенных, приближенных к особе государя бояр. Он был несомненным фаворитом Василия III, время от времени поручавшего ему дела особой государственной важности [Корзинин, Штыков, с. 337]. Во второй половине 1510-х и начале 1520-х гг. Григорий Федорович — один из крупнейших российских дипломатов: в его «активе» многочисленные и, чаще всего, удачные переговоры с Литвой, Ливонским и Тевтонским орденами, Крымом, Турцией. Тогда же он ведет важные судебные дела, решает спорные земельные вопросы, словом, выполняет те же функции, что некогда находились в компетенции его отца. По замечанию А. А. Зимина, в начале 1520-х гг. Григорий Давыдов является едва ли не главой Боярской думы[39], имея почетный титул «воеводы Ярославского» [Зимин 1988, с. 168–169]. В июле 1521 г. он в последний раз фиксируется источниками. Угодил ли могущественный боярин в опалу или же мирно скончался в зените собственной славы — доподлинно неизвестно [Зимин 1988, с. 169].

Младший брат Григория, Петр Федорович Давыдов, серьезной карьеры не сделал. Скорее всего, не успел. Обрывочные сведения источников говорят, что он прожил недолгую жизнь.

Впервые Петр Давыдов фиксируется на великокняжеской службе в октябре 1495 г.: в числе других детей боярских он входил в состав свиты Ивана III во время его поездки в Новгород [РК 1605, с. 45]. В феврале 1500 г. принимал участие в свадебных торжествах князя Василия Даниловича Холмского — среднего сына боевого товарища Федора Хромого [Свадьба, с. 3]. На следующий год Петр Федорович получает второй по значимости думный чин окольничего и входит в окружение наследника престола, князя Василия Ивановича [РК 1598, с. 31]. Весной 1508 г. он первый раз оказывается на военной службе: возглавляет полк Правой руки в Вязьме, на границе с Литвой [РК 1598, с. 40]. Осенью того же года вяземская рать должна была отправиться на литовскую территорию — к крепости Дорогобуж [РК 1605, с. 107–108, 111][40]. Весной 1509 г. Петр участвует в приеме литовского посольства в Москве [СРИО, т. 35, № 84, с. 489].

Можно предположить, что в первые годы правления нового великого князя Василия III (1505–1533) Петр Федорович находился в фаворе. Во всяком случае, когда в сентябре 1509 г. Василий отправился в Новгород, а затем во Псков, Петр возглавил список окольничих его свиты [РК 1605, с. 112].

На 1510 г. какие-либо сведения о Петре Давыдове обрываются. Вероятно, он скончался где-то около этой даты. В отличие от своего старшего брата Григория, бывшего, по всей видимости, бездетным, Петр смог продолжить род Хромых-Давыдовых. Его супругой еще в начале 1490-х гг. стала дочь князя Семена Романовича Ярославского Мария [АСЭИ, т. 2, № 284, с. 191–192]. Сколько детей родилось в этом браке — неясно. До совершеннолетия же дожил один, Иван Петрович Федоров.

Жизнь единственного внука Федора Хромого, Ивана Федорова, сложилась трагично. Его служба пришлась на годы правления царя Ивана IV Грозного (1533–1584). Начиная с 1530-х гг. Иван Петрович был воеводой и дипломатом очень высокого ранга. В год венчания на царство 17-летнего Ивана Васильевича или, по другим источникам, несколько ранее Федоров был пожалован боярством. На протяжении многих лет он был обладателем чина конюшего боярина — руководителя Конюшенного ведомства, имевшего большой вес в Боярской думе. Когда в 1565 г. Иван Грозный ввел опричнину, Иван Петрович Федоров остался земским боярином [Зимин 1964, с. 276–277; Корзинин 2017a, с. 163–164]. По свидетельствам иностранных наблюдателей, его авторитет в Земщине был чрезвычайно высок. Не в последнюю очередь — благодаря личным моральным качествам: «Иван Петрович Челяднин[41] в отсутствие великого князя был верховным боярином и судьей в Москве. Он имел обыкновение судить только по праву, почему простой люд был к нему расположен» [Штаден, с. 71].

Блестящая карьера Ивана Петровича оборвалась в эпоху первой волны неистового опричного террора. Поздней осенью 1567 г. Федоров был схвачен и обвинен в сношениях с польско-литовским королем Сигизмундом II и намерении свергнуть Ивана IV с царского престола. Вероятно, опричники не располагали надежными доказательствами вины конюшего боярина, а потому суд над ним был отложен едва ли не на год. На протяжении нескольких недель опричные каратели огнем и мечом «зачищали» вотчинные земли Федорова от мнимой измены. По сведениям опричного архива, жертвами кровавых рейдов стали более 200 человек — в основном боевые слуги Ивана Петровича и члены их семей. Наконец, 11 сентября 1568 г., так и не сумев организовать суд над оговоренным боярином, Иван Грозный повелел произвести показательную казнь. По сообщению опричного немца Альберта Шлихтинга, Федоров был приведен в палаты Кремлевского дворца, облачен в царские одежды, посажен на трон и зарезан опричниками [Скрынников 1992, с. 316–320, 329–331, 336–337]. После убийства Ивана Петровича его вдова Мария была насильно пострижена в монастырь [Шлихтинг, с. 23; Курбский, с. 154].

У боярина Федорова не было детей, а потому с его гибелью некогда процветавший, однако вместе с тем всегда малочисленный род Федоровых-Давыдо-вых-Хромых пресекся.

Точная дата смерти боярина Федора Давыдовича Хромого неизвестна[42]. Поздний Шереметевский список думных чинов сообщает о преставлении Хромого в 1482/83 г. [Послужной, с. 5]. Однако его сведения нуждаются в дополнительной проверке. Чем же мы можем подтвердить данную версию или, напротив, опровергнуть ее? Последний раз Федор Давыдович фигурирует в разрядах в 1478 г. Содержащий его имя актовый материал оказывается «не моложе» конца 1470-х — первой половины 1480-х гг. Примерно к 1492 г. относится документ, однозначно свидетельствующий о смерти влиятельного боярина: родовыми землями Хромых теперь уже распоряжается его старший сын Григорий [АСЭИ, т. 2, № 284, с. 191–192]. Совершенно очевидно, что Федор Хромой скончался в период с 1482 по 1492 г. Коллективное «молчание» источников о судьбе боярина начиная с первой половины 1480-х гг. убеждает в большей достоверности ранней датировки. Еще один аргумент в пользу правоты Шереметевского списка: в 1483–1484 гг. конфискованные у новгородского боярства земли были распределены между виднейшими представителями московской знати; «начальник» Федора Хромого глава Думы князь И. Ю. Патрикеев, к примеру, стал владельцем нескольких сотен обеж, приобрели земельные приращения и другие думцы [Скрынников 1994, с. 21]. Боярин Хромой в дележе новгородской «добычи» не участвовал. Более того, в первой половине 1480-х гг. в Коломне объявляется новый наместник — боярин Яков Захарьевич Кошкин [Мазуров, с. 124]. Произойти это могло, вероятнее всего, после кончины Хромого. Итак, по нашему мнению, датировка смерти боярина временем 1482/83 г. представляется весьма убедительной.

Говоря о дате кончины Федора Давыдовича, следует сделать одно замечание историографического характера. Согласно разысканиям Т. И. Пашковой, в 1490-х гг. Хромой продолжал оставаться коломенским наместником [Пашкова, с. 142][43]. Основанием для этого заключения исследовательнице послужил текст правой грамоты 1497/98 г., упоминавшей о прежнем суде крестьян деревни Печенкиной с властями Симонова монастыря: «Били есмя челом государю великому князю о тои земле тогды, коли Федор Давыдовичь Коломну держал» [АСЭИ, т. 2, № 414, с. 445]. Вопреки мнению Т. И. Пашковой, это сообщение вовсе не указывает на факт недавнего наместничества Хромого — земельная тяжба могла произойти и в 1470-х, и в начале 1480-х гг. (Ю. Г. Алексеев ранее справедливо отметил, что в указанной грамоте идет речь о «старых временах» [Алексеев 2001, с. 189]). Во всяком случае, никаких оснований для столь радикальной передатировки смерти боярина у нас нет.

По-видимому, перед самой смертью Федор Хромой успел принять иноческий постриг. В пергаменном синодике придворного Успенского собора Московского Кремля он записан с монашеским именем: «Федору Давыдовичу, нареченному в мнишеском чину Феогносту [вечная память]» [ГИМ, Син. 667, л. 72][44]. Начальная часть Успенского синодика датируется концом XV столетия — время ее составления ненамного отстоит от года смерти Федора Хромого. Задолго до своей кончины боярин дал богатый земельный вклад митрополичьему дому — «на поминок своему роду» [АФЗиХ, ч. 1, № 299, с. 252]. Можно полагать, что именно поэтому спустя много лет имена Федора Давыдовича и его сыновей оказались внесены на страницы соборного синодика[45].

Подобное завершение жизненного пути не было характерно для его семейства[46]. В позднейшем родовом помяннике рода Хромых, заведенном в стенах Кириллова монастыря по воле внука боярина Федора, И. П. Федорова-Челяднина, сам Федор Давыдович указан под своим мирским именем [АРГ, № 118, с. 256; Шаблова, с. 146]. Вполне возможно, что он постригся в монахи в последние часы своей жизни, на смертном одре. А потому память об этом в его семье не сохранилась. По-видимому, Хромой до конца своих дней верно служил великому князю, продолжал выполнять ответственные поручения, оставаясь одним из руководителей земельной политики Московского государства.

Итак, Федор Хромой являлся одним из замечательных деятелей времени Ивана III. Твердый, решительный, надежный, обладавший огромным авторитетом при дворе и пользовавшийся безграничным доверием государя — таким вырисовывается образ могущественного боярина в документах той эпохи. С первых лет правления Ивана Васильевича он входил в число управленцев самого высокого уровня. Деятельное участие в покорении Новгорода (на этом поприще Федор Давыдович сделал очень много!) позволило ему занять одно из ведущих мест в Думе. Фактически после ликвидации новгородской независимости в 1478 г. и до своей смерти в 1482/83 г. он принадлежал к тем трем-четырем людям, что стояли у кормила российской государственности, вместе со своими многочисленными сподвижниками и под чутким руководством Ивана III созидали новую, единую и независимую Россию.

Имя Федора Давыдовича Хромого ныне практически забыто. Несколько крохотных словарных статей да пара строчек в обобщающих трудах по истории служилого сословия — вот все, чем располагает пытливый читатель, решивший ознакомиться с биографией государственного мужа. Лишь выход в ноябре 2016 г. на экраны страны 8-серийного телесериала «София» познакомил с именем Хромого широкую публику[47]. Хочется верить, что со временем фигура московского боярина приобретет чуть большую известность в кругах любителей российской истории. И настоящий очерк в какой-то мере может этому поспособствовать.

Память о Федоре Хромом, сподвижнике первого государя всея Руси, постепенно возрождается. Он заслужил ее многолетними трудами во славу Отечества. Заслужил по праву.

1440-е — возможное начало службы.

1460-е, середина — первое вероятное упоминание в боярском чине.

1467/68, зима-весна — третий воевода на Костроме (предположительно).

1471, июнь-июль — второй воевода в походе на Новгород, под началом кн. Д. Д. Холмского; сражения под Коро-стынью, Русой и на Шелони.

1471/72 (или ранее) — начало наместничества в Коломне.

1472, июль — участие в отражении нападения ордынских татар на Оке.

1472, ноябрь — встреча Зои Палеолог.

1475, осень — «мирный» поход на Новгород, боярин в свите Ивана III.

1477, май — посланник великого князя в Новгороде.

1477/78, осень-зима — воевода Передового полка в походе на Новгород.

1470-1480-е, рубеж — боярин на докладе Ивану III, один из руководителей земельной политики Московского государства.

1482/83 — кончина боярина.

Составлено по изданию: [Родословная 1851, с. 102, 169]. В круглых скобках указано число известных по родословцам детей.

Примечания к родословию

[1] Старшая дочь боярина Дмитрия Александровича Монастырева [Веселовский, с. 527; ПСРЛ, т. 24, с. 232]. См. также: [Стрельников, с. 121, прим. 71].

[2] «Марья Григорьева жена Федоровича» упоминается в свадебном разряде Василия III в 1526 г. [Бычкова, с. 285; РК 1598, с. 9].

[3] Дочь князя Семена Романовича Ярославского [АСЭИ, т. 2, № 284, с. 191192].

[4] Дочь Василия Андреевича Челяднина [Лихачев 1900, с. 76–77].

Автор благодарит д-ра ист. наук, проф. В. А. Волкова (МПГУ) и канд. ист. наук М. А. Савинова (Арктический музейно-выставочный центр) за критические замечания и дополнения, высказанные в отношении отдельных глав настоящей работы.

См., напр.: [Каргалов 1980, с. 138–140].

Можно указать также работу М. А. Несина, посвященную личности Ф. В. Басенка — воеводы Василия II, угодившего в опалу на второй год самостоятельного правления Ивана III, см.: [Несин 2015].

См., напр., новейшую работу автора этих строк, посвященную князю М. И. Колышке Патрикееву — одному из малозаметных воевод Ивана III [Белов].

См., напр.: [Зимин 1988, с. 165, 168; Мазуров, с. 124; Корзинин 2017b, с. 329–330].

Ранняя генеалогия Ратшичей запутанна. Новейшие исследования и дискуссии о достоверности родословной легенды Ратшичей см.: [Кузьмин 2002, с. 98; Кузьмин 2014, с. 284–287; Пономарева 2017].

См., напр., записи Патриаршей и Летописной редакций родословных книг: [Родословная 1851, с. 169; РГБ. Ф. 29. № 6. Л. 478–478 об.].

Сам Иван Хромой в завещании Донского записан на последнем, десятом, месте среди великокняжеских бояр. Его жена Аграфена, дочь влиятельного боярина Д. А. Монастырева, в поздней «памяти» Петра Добрынского в списке боярынь указана на пятом месте из семи [РГБ. Ф. 256. № 349. Л. 269; РГБ. Ф. 310. № 813. Л. 159]. Об этом комплексе ранних местнических документов см.: [Пономарева 2011].

Упоминания о нем содержатся в актовой документации Кирилло-Белозерского монастыря, см.: [Стрельников, с. 119–120].

О возможностях, предоставляемых разрядными источниками XVI в. при изучении биографий русской служилой знати см., напр.: [Преснякова; Некрасова; Подчасов; Аксаньян].

Чуть лучше ситуация обстоит с поземельными актами, отложившимися в монастырских архивах. Но и там говорить о сохранности больших пластов документов можно скорее применительно к XVI в. [Кобрин 1973].

О важности обращения к этой проблеме может свидетельствовать поспешное заключение Ю. Г Алексеева, полагавшего, что Федор Хромой впервые появился на исторической сцене в 1471 г. и был в ту пору сравнительно молод [Алексеев 2009a, с. 103]. Однако документы сообщают, что к указанному времени Федор Давыдович находился на службе по меньшей мере десять лет (в действительности, вероятно, намного больше) и имел внушительный опыт.

Благодарю С. В. Городилина, ознакомившего меня со своими наблюдениями до публикации означенной статьи.

См. также: [Курбатов 2009, с. 212; Курбатов 2011, с. 527].

По наблюдению Б. М. Клосса, это дополнение списка Царского отразилось и в тексте зависимой от него Воскресенской летописи 1530-40-х гг. Согласно предположению Клосса, отраженные в интерполяции сведения были извлечены анонимным редактором из воинских разрядов. Однако, как мы уже сказали, известие о совместной службе Холмского и Хромого было ошибочно привнесено в летописную статью о Казанском походе 1469 г. [Клосс 1984, с. 35].

В историографии утвердилось ошибочное представление о прибытии новгородского десанта к Русе по реке Поле. На ошибку великокняжеского хрониста, перепутавшего созвучные названия двух соседних рек — Полы и Полисти — в недавнее время независимо друг от друга обратили внимание М. А. Несин и В. А. Волков. По мнению В. А. Волкова, приплывшая по Полисти судовая рать была собрана в южных волостях Новгородской земли и спешила к Русе на соединение с основными силами новгородского войска, см.: [Волков, с. 44–45; Несин 2017a, с. 344, 347–348, прим. 60].

Подробный анализ летописных известий см.: [Алексеев 2009a, с. 102–118].

Наиболее подробно шелонские события рассмотрены М. А. Несиным [Несин 2014]. Принципиально иная реконструкция сражения предпринята А. В. Быковым [Быков].

Подробнее об этом см. в Приложении II к настоящей работе.

О службе князя Холмского см., напр.: [Борисов 2017, с. 275–294; Волков, с. 162–167; Володихин 2020, с. 9–42].

Под военной элитой мы, солидаризуясь с Д. М. Володихиным, понимаем круг воевод, которые «на постоянной основе (или хотя бы наиболее часто) занимали ключевые командные посты, иными словами — были востребованы правительством и правителем как ведущие полководцы страны» [Володихин 2017c, с. 10].

В соответствии со своим статусом главой Передового полка числился брат государя Андрей Меньшой, однако его полководческие способности более чем сомнительны. Примечательно, что приказы великокняжеской «ставки» адресовались, по-видимому, не Андрею Меньшому, а Даниилу Холмскому.

Подробнее см.: [Алексеев 2009a, с. 186, 191–192, 199, 201].

В списке наместников, составленном А. А. Зиминым, Федор Хромой отсутствует [Зимин 1974, с. 276].

После разгрома главного войска Новгородской земли на Шелони 14 июля 1471 г. пятьдесят захваченных в плен «лучших» новгородцев были отправлены в заточение в Коломну [ПСРЛ, т. 25, с. 290]. Не потому ли, что один из героев битвы, Федор Хромой, уже являлся в ту пору коломенским наместником?

Об этом деле см. также: [Kleimola, p. 77–78].

Актовый материал убедительно переда-тирован А. А. Зиминым [Зимин 1988, с. 203–204, прим. 60–61].

Первое упоминание с думным чином — октябрь 1479 г. [РК 1598, с. 19].

Подробнее см.: [Кавельмахер].

См. также: [Грязнов, № 127–129, 257, с. 237–238, 254].

Эти земельные угодья дед Федора Давыдовича, Иван Андреевич Хромой, получил в качестве приданого по случаю женитьбы на боярышне Аграфене Дмитриевне Монастыревой, см.: [Веселовский, с. 527; АСЭИ, т. 2, № 284, с. 191–192; Грязнов, № 45, 48, 396, 915, 965, 1101, с. 85–90, 227, 273, 335, 342, 359, 525, 530; Мошкова, с. 8283; АРГ, № 118, с. 256; Сахаров, с. 381]. О них см. также: [Копанев, с. 127]. О белозерских угодьях Хромых см. также: [Кобрин 1970, № 2, с. 408].

Последнее упоминание «станка» (остатка) двора обнаруживается в грамоте 1504 г. [ДДГ, № 91, с. 370].

См., например, записи Государева родословца (Бархатной книги) и родословной книги редакции «в 43 главы с приписными» [Родословная 1787, с. 123; РГБ. Ф. 256. № 350. Л. 230 об.].

«Костяк» списка составляют следующие имена: Иван Андреевич, Давыд Иванович, Федор Давыдович, Петр Федорович, Григорий Федорович, Василий Андреевич, Анна, Евдокия-Авдотья, Мария (Федорова-Челяднина), старица Анастасия (Агриппина Челяднина), Василиса, Ульяна.

Разряд 1495 г. — первое достоверное упоминание Григория Федоровича. Однако эта дата небесспорна. В указателях к изданным разрядным книгам более ранние службы Григория не отмечены. Вероятно, именно это обстоятельство привело к тому, что исследователи упускали из виду еще одно сообщение разрядов. Под октябрем 1475 г. в разных редакциях разрядных книг помещена роспись свиты Ивана III в походе «миром» к Новгороду. В числе «детей боярских» великокняжеской свиты указан некий «Григорей Малой Федоров сын Давыдовича» [РК 1598, с. 17; РК 1605, с. 20]. Очевидно, что речь идет о сыне Ф. Д. Хромого. В пользу этого свидетельствует следующий факт. В разрядном списке «Григорий Малой» записан на втором месте после молодого князя М. И. Колышки Патрикеева. Отцы обоих аристократов, князь И. Ю. Патрикеев и Ф. Д. Хромой, в той же последовательности возглавляют боярский список этого же разряда. О каком Григории Федоровиче идет речь в разрядной записи — неясно. Известный нам по позднейшим источникам Г Ф. Давыдов никогда не писался с прибавлением «Малой». К тому же время его активной деятельности на 20 лет отстоит от рассматриваемых событий. Был ли «Григорий Малой» еще одним, старшим, сыном Федора Хромого, впоследствии умершим, или его все же следует отождествить с Г Ф. Давыдовым — в настоящее время сказать невозможно.

По замечанию В. Д. Назарова, в разрядном списке дворовых «князей и детей боярских» 1495 года Григорий и Петр Давыдовы удостоились особой чести быть записанными — единственными из десятков других служилых людей! — с почтительной частицей — вич применительно к патрониму их деда («Федоровы дети Давыдовича»). Это свидетельствует об очень высоком статусе братьев Давыдовых уже на начальном этапе их карьер [Назаров 2002, с. 577].

В публикации Хронографической летописи, подготовленной С. О. Шмидтом по рукописи Барсовского собрания, имя передано с существенным искажением: «Григорей Федов». Верное чтение содержится в ее позднем Пискаревском списке [РГБ. Ф. 228. № 172 /Муз. 607/ Л. 385 об.].

Григорий Давыдов — второй («младший») воевода Нижнего Новгорода после князя Даниила Васильевича Холмского в 1507 г. [РК 1605, с. 97].

Называя Давыдова «фактическим главой» Думы, Зимин, безусловно, преувеличивал. Среди думских бояр в этот период были куда более знатные и влиятельные фигуры вроде князей Василия Шуйского и Михаила Щенятева. В то же время, значительное влияние Давыдова в Думе несомненно.

После взятия крепости Петр Давыдов остался стоять в дорогобужской пятиполковой армии в должности третьего воеводы полка Правой руки.

В результате женитьбы на Марии, дочери дворецкого Василия Андреевича Челяднина, Иван Петрович после смерти своего тестя получил право именоваться Федоровым-Челядниным.

С. Б. Веселовский принял на веру сообщение Шереметевского списка, датировав кончину Хромого временем «около 1483 г.»; к той же дате склонялся А. А. Зимин, в своей позднейшей работе расширив датировку «до 1492 г.»; вслед за ним ту же дату — до 1492 г. — предпочел А. Л. Корзинин; Н. Ш. Коллманн осторожно датировала конец служебной карьеры Хромого временем «после 1477 г.» [Веселовский, с. 73; Зимин 1958, с. 45; Зимин 1988, с. 168; Корзинин 2017b, с. 330; Kollmann, p. 201].

См. то же: [Корзинин 2016, с. 84].

Об этой «боярской» части синодика см., напр.: [Веселовский, с. 142, прим. 9; Кузьмин 2006, с. 758].

В Успенском синодике имена Хромых словно бы «вплетены» в поминание бояр Кошкиных. Оба этих семейства по меньшей мере с 1480-х гг. очень часто служили бок о бок. Не состояли ли они в родственных отношениях? Нам ничего не известно ни о матери, ни о жене Федора Давыдовича. Не происходили ли они из древнего рода Кошкиных? Для ответа на этот вопрос потребуется провести дополнительное тщательное исследование, выходящее за рамки настоящего издания.

Мирские имена покойных Хромых зафиксированы в данной грамоте И. П. Федорова-Челяднина; из всего поминального списка к монашествующим принадлежит лишь «старица Настасья» (Агриппина-Анастасия Челяднина, урожденная Телепнева Оболенская), не являвшаяся членом рода Хромых-Давыдовых [АРГ, № 118–119, с. 256–258].

Роль Федора Давыдовича в сериале мастерски исполнил заслуженный артист РФ Николай Михайлович Козак.

Подробнее см.: [Зимин 1991, с. 42–43].

См., напр.: [ПСРЛ, т. 25, с. 425; ПСРЛ, т. 26, с. 389].

Упоминания об этих ошибках см.: [Алексеев 1992, прим. 29; Несин 2017b, с. 90].

См., напр.: [Володихин 2017c, с. 61]. Е. В. Вершинин справедливо указал на ошибочность отождествления двух персон: князя Федора Пестрого и боярина Федора Хромого, однако применительно к кампании 1472 г. сам допустил неточность, назвав воеводой великокняжеской рати Федора Давыдовича Пестрого, а не его сына Федора Федоровича [Вершинин, с. 301].

Указано в работе Ю. Г. Алексеева [Алексеев 2009a, с. 143–144].

Подлинный прорыв в изучении истории позднего русского летописания в позднесоветское и перестроечное время связан с работами В. И. Корецкого, В. И. Буганова, Б. М. Клосса и, в особенности, А. П. Богданова и Я. Г. Солодки-на. Подробнее с этим вопросом можно ознакомиться, обратившись к последним монографиям А. П. Богданова, посвященным русским истори-описателям XVII в. [Богданов 2019a; Богданов 2020].

Основная редакция: [РГБ. Ф. 29. № 2. Л. 452 об.]. Редакция Б: [РГБ. Ф. 228. № 185. Л. 60]. Редакция В: [РГБ. Ф. 310. № 755. Л. 131131 об.]. Редакция Г: [РГБ. Ф. 37. № 131. Л. 22]. Редакция Д: [РГБ. Ф. 310. № 766. Л. 42]. Пользуясь случаем, укажем также новооткрытый список редакции Е, выявленный нами в составе сборника-конволюта русского книжника конца XVII в. Тимофея Каменевича-Рвовского и атрибутированный М. А. Савиновым: [ГИМ. Син. 964. Л. 224 об.]. То же см. и в патриаршем Летописном своде 1652 г., имевшем общие источники с Хронографом Пахомия: [РГБ. Ф. 37. № 423. Л. 107–108].

Фотокопия указанного листа приведена в качестве одной из иллюстраций настоящего издания.

Этот текст устойчив во всех «разрядах» Хронографа, см., напр., статьи первого [РГБ. Ф. 310. № 726. Л. 722 об.] и второго [РГБ. Ф. 310. № 723. Л. 499 об.] «разрядов».

В более ранних памятниках новгородского летописания XVII в., восходящих к тексту Корнильевской летописи, эта годовая статья отсутствовала, а на ее месте читалось пространное произведение о новгородском походе 1471 г. — «Предисловие словес». См. в составе Новгородской 3-й летописи Основной [РГБ. Ф. 205. № 127. Л. 343–364 об.] и Краткой [РГБ. Ф. 256. № 250. Л. 174–211 об.] редакций, Новгородской Забелинской летописи [РГБ. Ф. 178. № 733. Л. 489 об.-507 об.]. «Словеса» опубликованы по спискам Новгородской 3-й летописи Краткой редакции [ПСРЛ, т. 3, с. 276–305].

О развитии новгородской исторической мысли на рубеже XVII–XVIII вв. см., напр.: [Богданов 2019b].

Подробнее об этой компиляции см. нашу статью: [Белов, Микитчук]. В ходе подготовки текста настоящей книги к печати нами был обнаружен еще один, наиболее ранний из известных, список этого летописца [РНБ. Погод. № 1578]. По водяным знакам он надежно датируется рубежом 30-40-х гг. XVII в.

См. в составе Костровского летописца начала XVIII в. [РГБ. Ф. 310. № 1110. Л. 190 об.; РГБ. Ф. 310. № 764. Л. 206] и Морозовского летописца середины XVIII в. [РНБ. F. IV.228].

Заметим, что в соответствующей статье Летописного свода 1652 г. чтения компиляции отсутствуют; вместо них помещен более пространный фрагмент, близкий к тексту Хронографа [РГБ. Ф. 37. № 423. Л. 107–108].

Рукопись описана: [Тихомиров, с. 113–114].

Рукопись описана: [Анхимюк, с. 228–230].

Не исключена зависимость Повести и от Типографской летописи.

В других летописных текстах указано 40 000 человек.

Данный фрагмент Хронографа Пахомия в списках Основной редакции устойчив. Нами привлечен один из наиболее ранних исправных списков.

Правильно: Олельковича.

Правильно: Борецкого.

Правильно: Борецкого.

Правильно: Селезнева.

Правильно: Еремея (производное от «и Еремия»).

Это описка переписчика: в источниках XV–XVI вв. — 16 000. Эта же ошибка фигурирует во всех списках и редакциях данной компиляции. Очевидно, она присутствовала уже в ее протографе.

Исправлено более светлыми чернилами из: 6000. То же число — 16 000 — читается в Тихомировском списке.

Правильно: Арзубьева.