В 1668 году произошло событие, которое не имело аналогов в отечественной истории: русские войска, посланные по приказу русского царя Алексея Михайловича, начали осаду главной православной святыни Русского Севера — Соловецкого монастыря. Монастырь с самого начала никоновской церковной реформы стал одним из главных оплотов старой веры, не пожелав изменять тем традициям древлего благочестия, которые были заповеданы его основателями — преподобными Зосимой и Саватием. Как справедливо отмечал академик Д. С. Лихачев, «официальные историки Русской церкви пытались представить Соловецкое восстание 1668–1676 гг. как восстание невежественных сторонников старой веры против прогрессивных реформ Никона. Прогрессивность никоновских реформ весьма относительна, как и невежественность староверов XVII в.»^{1}.

Соловецкий Спасо-Преображенский монастырь был четвертой по значению обителью северной Руси и при этом первым форпостом христианства и русской культуры в суровом Поморье, в «лопи дикой», опередившим и направлявшим поток русской колонизации. Основатели Соловецкого монастыря, преподобные Зосима и Саватий, «выдержали необычайно суровую жизнь на острове, но уже Зосима, настоящий организатор монастыря, представляется нам не только аскетом, но и рачительным хозяином, определившим на века характер северной обители. Соединение молитвы и труда, религиозное освящение культурно-хозяйственного подвига отмечает Соловки и XVI, и XVII веков. Богатейший хозяин и торговец Русского Севера, с конца XVI века военный страж русских берегов (первоклассная крепость), Соловки и в XVII веке не перестают давать Русской Церкви святых»^{2}.

Без преувеличения можно сказать, что северные территории — это один из тех центров, откуда начинаются русская история и государственность. Земли эти в IX–XV веках занимали важнейшее место в экономической, политической и культурной жизни Древней Руси. «История северных территорий этого периода полна событий и имен, которые навсегда вошли в сознание и историческую память народа: призвание варягов, общенародное вече, путь «из варяг в греки», князья Рюрик и Олег, Владимир Святой и Ярослав Мудрый, Александр Невский и Марфа Борецкая (Посадница), первые русские святые и колонизация северных земель — все это не только вехи истории «Господина Великого Новгорода», но и важные составляющие национальной культуры, отложившиеся на ментальном уровне»^{3}.

Современный вид Соловецкого монастыря. Фото автора. 2009 г.

Северные территории заселялись русскими поселенцами (преимущественно из Новгородской земли) с древнейших времен. Уже в начале XII века земли у Белого моря были колонией Великого Новгорода, пока в 1478 году вместе с покоренным Новгородом не вошли в состав Русского централизованного государства. И хотя исконное население Поморья составляли финно-угорские племена (карелы, коми, лопари — «чудь белоглазая» русских летописей), жившие здесь еще в VIII–IX веках, уже к XVII веку они были в значительной степени ассимилированы. Поморы издавна занимались морскими промыслами и торговым мореплаванием. Добывали тюленя и моржа на полярных островах, ловили семгу и сельдь, а на Мурмане — треску. Строили укрепленные поселения-остроги, служившие северными форпостами Новгородской республики, и давали вооруженный отпор шведам и норвежцам. Поморы были первыми русскими полярными путешественниками, на парусных судах — лодьях, кочах, кочмарах — посещали далекие полярные острова, достигли даже Шпицбергена, называемого ими Грумантом. Славились как отважные и искусные мореходы, умевшие составлять «поморские лоции» и строить надежные суда.

В XIII–XV веках прошла христианизация местного населения в результате церковно-монастырской колонизации Поморья. Появились многочисленные монастыри и церковные приходы Новгородской епархии, что во многом повлияло на дальнейшую судьбу этого региона. Активная духовная жизнь, отличавшая северные регионы, оказывала сильное влияние на всю Русь. Северные земли дали большое количество общерусских святых и подвижников: благоверный князь Александр Невский, первый новгородский архиепископ святой Иоанн (Илия), просветитель зырян святой Стефан Пермский, основатели Соловецкого монастыря преподобные Зосима и Саватий. Широкое распространение в псковско-новгородских землях получил такой тип благочестия, как юродство: Никола Качанов и Михаил Клопский, Иаков Боровицкий и Никола Салос, Прокопий и Иоанн Устюжские подвизались в этих краях. Один из первых и немногих примеров русского столпничества представлен в лице святого Савы Вишерского. На Русском Севере было явлено немалое количество чудотворных богородичных икон, что служило символом авторитетности местной церкви: Свирская, Коневская, Псково-Печерская, Белозерская, Старорусская, Беседная, Мирожская, Черская (Псковская), Выдропусская, Любятовская, Устюжская... Две из прославившихся в этих местах икон имели особое значение для всей Руси: чудотворная икона Знамения Богоматери в Великом Но-веграде и икона Тихвинской Богоматери, исчезнувшая из Константинополя и чудесным образом появившаяся над Ладожским озером в 1383 году.

Северная Русь, край суровый и малолюдный, но необыкновенно красивый и таинственный, располагающий к созерцанию и молитве, издавна привлекал к себе искателей Божественной Истины. Здесь во множестве основывались монастыри и скиты, за что край этот по праву назывался «Северной Фиваидой». Северные обители, со временем превратившиеся в крупные духовные центры, сыграли неоценимую роль в истории русской культуры: Кирилло-Белозерский и Ферапонтов, Нуромский и Спасо-Каменный монастыри, Нилова пустынь и Соловецкий монастырь, Александро-Свирский и Антониево-Сийский монастыри. На протяжении XVI–XVII веков значительное число религиозных деятелей, подвизавшихся именно на Севере, были причислены к лику святых: Кирилл Белозерский, Нил Сорский, Антоний Сийский, Александр Свирский, Павел Обнорский, Александр Ошевенский, Зосима, Саватий и Герман Соловецкие, Дионисий Глушицкий, Александр Кугицкий, Макарий Калязинский, Трифон Печенгский... Еще больше было святых местночтимых. Немало среди них было и по-стриженников Соловецкого монастыря: Иоанн Молчальник, Василий-пономарь, Иоанн и Логин Яренгские, митрополит Филипп Московский, игумены Иаков и Иринарх Соловецкие, Диодор Юрьегорский, Елеазар Анзерский, черный дьякон Игнатий Соловецкий.

Несколько удаленное от исторических центров русской государственности и просвещенное светом Христовой веры позже других областей России, Поморье к началу никоновских церковных реформ еще не утратило свежести восприятия и незамутненной чистоты своей веры. Печальные события русской смуты начала XVII века, нашествие иноземных полчищ на Русь и знакомство с их нравами и обычаями, которые они пытались насадить, к счастью, почти не затронули этот край. Отчасти это и стало одной из причин широкой распространенности старой веры на Русском Севере в последующие два века.

Обитель соловецких чудотворцев. Икона XVII в.

Первое монашеское поселение возникло на Соловках в 1429 году, когда здесь обосновались преподобные Саватий и Герман, проведшие в уединении на острове шесть лет. В 1436 году, после смерти Саватия, на остров прибыл Зосима, основавший здесь обитель и две деревянные церкви — Преображения Господня и Святого Николы Чудотворца. Новгородский архиепископ Иона прислал сюда игумена Павла, которого в 1442 году сменил игумен Зосима. В 1485 и 1538 годах на Соловках были сильные пожары, в результате чего в 1552 году было начато каменное строительство церквей, а в 1590–1594 годах отстроена оборонительная гранитная стена.

Расцвет Соловецкой обители в XVI веке был связан с деятельностью игумена Филиппа, избранного в 1548 году монастырским собором и возведенным в сан игумена новгородским архиепископом Феодосием. Игумен Филипп положил немало трудов по внутреннему и внешнему благоустройству обители. Большие денежные вклады от царя и других благотворителей дали возможность выстроить два больших храма: в честь Успения Пресвятой Богородицы и Преображения Господня. Благодаря праву беспошлинной торговли солью, данному царем монастырю, а также образцовой хозяйственной деятельности игумена Филиппа, монастырь сделался богатейшим промышленным и культурным центром северного Поморья. Филипп устроил сеть каналов между многочисленными озерами на Соловецком острове, поставил на них мельницы, соорудил ряд новых хозяйственных построек, увеличил хозяйственный инвентарь. На поморских землях возросло число соляных варниц, был организован первый в Корельском уезде железоделательный оружейный завод на берегу реки Пялы.

Своей праведной жизнью соловецкий игумен стяжал всеобщее уважение, а слава о нем и о его жизни распространилась так далеко, что достигла царя Ивана IV, который вызвал Филиппа из Соловецкой обители и предложил занять кафедру митрополита Московского и всея Руси.

Будучи крупнейшим собственником на Русском Севере, Соловецкий монастырь получал доходы из различных источников: соляной и рыбный промыслы, земледелие, слюдяные разработки, кожевенные избы, поташные заводы, железоделательное производство, добыча жемчуга, разнообразные ремесла, иконописа-ние и книгописание. Монастырю принадлежали обширные земельные владения по западному берегу реки Онеги, весь берег от реки Кеми до реки Выг и озера Ковдо, целый ряд поморских волостей. Собственный флот монастыря составляли 50 ладей. Кроме того, в монастырь делали крупные вклады московские великие князья и цари — и землями, и промыслами, и деньгами. Монастырь находился на особом положении, начиная с правления великого князя Василия III, даровавшего обители «не-судимую грамоту». Грамота подтверждалась и последующими правителями московскими. «Совершенно закономерным и единственно правильным представлялось инокам автономное положение обители в общерусской церковной системе и значительная независимость от власти царя»^{4}. Монастырь пользовался общерусским авторитетом, каждое лето сюда стекались многочисленные толпы паломников со всех уголков Русского государства.

Укрепление монастыря как «государевой крепости» продолжалось на протяжении последующих веков. При игумене Иакове в 15821594 гг. из природного камня были возведены мощные стены и башни. Оборонительная роль обители еще более усилилась в игуменство преподобного Иринарха (1613–1626), при котором монастырское хозяйство достигло особого расцвета. 5 августа 1621 года в Соловецкий монастырь пришла царская грамота, в которой говорилось, что, поскольку Соловки «место украинное» (окраинное), монастырь необходимо укрепить, соорудить каменные жилые дома для служилых людей и надлежало «ров около Соловецкого города, который почат выклады-вати каменем... докопати, и каменем выстла-ти и чеснок побити». В XVI–XVII веках монастырь выдержал несколько нападений шведов (в 1571, 1582 и 1611 годах).

В 1651 году вместо игуменства на Соловках была учреждена архимандрия: пострижен-ник монастыря Илия Пестриков, поставленный в 1645 году в его игумены, был возведен в сан первого соловецкого архимандрита новгородским митрополитом Никоном. Это означало официальное признание высшего ранга монастыря. До конца XVII века монастырь находился в пределах Новгородской епархии, но при этом пользовался известной самостоятельностью. Кроме архимандрита обитель возглавляли келарь (заведующий монастырским хозяйством) и казначей. Обоих избирали на «черном» монастырском соборе. Настоятель, келарь и казначей, а также священники и 12–14 соборных старцев составляли так называемый малый черный собор — верхушку монастырской администрации. Большой черный собор (т. е. собрание всех иноков обители) созывался в особо важных случаях.

Спасо-Преображенский собор.

Фото автора. 2009 г.

Наряду с Кемью Соловецкий монастырь представлял собой важнейшую приграничную крепость с гарнизоном и артиллерией. К XVII веку в монастыре было около 350 монахов, 600–700 послушников и крестьян. В годы, непосредственно предшествовавшие восстанию, общее число братии простиралось от 200 до 300 человек. Черный поп Митрофан показывал: «А братии-де в монастыре двести человек, да бельцов триста человек». Тоже говорил и старец Пахомий перед воеводой И. А. Мещериновым: «А братии-де в монастыре всей с триста человек, а бельцов больши четырех сот человек».

Первый соловецкий архимандрит Илия сильно укрепил обороноспособность обители, увеличил боевые и хлебные запасы. С 1654 года все монахи по благословению Ильи как архимандрита и военачальника стали обучаться военному делу и были расписаны по местам — по башням, стенам и пушкам на случай осады: 425 монахов было «под оружием». В 1657 году Илия предупредил царя о готовящемся нападении шведов, заново отстроил и вооружил артиллерией Кемский острог (на острове Лепе посреди р. Кемы), а в 1658 году шведы были снова успешно отражены. Военные и организационные навыки монахов, привитые Илией, несомненно, пригодились им впоследствии во время осады монастыря царскими войсками.

При Соловецком монастыре существовало обширное книжное собрание, которое относилось к разряду наиболее крупных и наиболее тщательно подобранных по составу. В обители были также хорошо налажены книгописная и переплетная мастерские. Книгописная мастерская, созданная в 1630-е годы, просуществовала до середины 1670-х годов, т. е. до взятия монастыря царскими войсками. Из числа книгохранителей выходили самые почитаемые старцы. Будущий архимандрит монастыря и один из лидеров Соловецкого восстания Никанор начинал свой путь с должности кни-гохранителя. Книгохранителем был и другой руководитель старообрядческого сопротивления — черный дьякон Нил.

Любопытен сам состав монастырской библиотеки. «Подбор книг соловецкой библиотеки определялся интересами монахов, отражал их внимание к богословским и обрядовым темам. Важной особенностью соловецкого книжного собрания, той его части, которая была сформирована в XVII в., является большой репертуар догматических сочинений. Среди них почти все памятники российских богословских споров первой половины XVII в., множество полемических сборников антиеретического, анти-католического и антипротестантского содержания, несколько списков Катехизиса Лаврентия Зизания. Особый интерес представляют соловецкие списки сборника «Изложение о вере» (Просветитель Литовский), послужившего основой для популярного среди старообрядцев издания — Кирилловой книги. В Соловецком монастыре была создана самостоятельная редакция сочинений Арсения Суханова. Подобный состав библиотеки... достаточно определенно свидетельствует о повышенном интересе соловецких книжников к догматическим и обрядовым проблемам. Традиции полемических сочинений русских авторов первой половины XVII в., а также украинских и белорусских полемистов оказали влияние на формирование писательских стилей авторов — будущих идеологов Соловецкого восстания»^{5}.

Вместе с тем среди соловецких иноков в 50-70-х годах XVII столетия появилась целая плеяда оригинальных писателей-книжников, стоявших у истоков старообрядческой книжной традиции. Наиболее известные из них: архимандрит Никодим, священноинок Сергий Шелонин, священноинок Герасим Фирсов, архимандрит Никанор, черный дьякон Игнатий Соловецкий, инок Епифаний, священноинок Геронтий. «В середине XVII в. известные соловецкие книжники — Никодим, Сергий Шелонин, Герасим Фирсов — создавали сочинения ярко выраженной идеологической ориентации. Кроме того, сохранились анонимные статьи соловецких писателей этого же времени, трактующие такие важные для них вопросы, как книжное исправление, отношение к грекам»^{6}. При этом нужно отметить, что в рядах монастырских книжников были и те, кто стоял на жестко-ортодоксальных позициях, кто готов был умереть «за единый аз», и те, кто был более рационально настроен, более гибок, но при этом и более глубоко убежден в ошибочности никоновской реформы. В любом случае, протест соловецких иноков против никоновской реформы был вполне осознанным. «Они первыми предприняли детальное сличение старых и новых книг, результаты которого были изложены в Пятой соловецкой челобитной. Приученная к стойкости суровой северной природой и примером митрополита Филиппа, монастырская братия предпочла верность старой традиции, традиции святых соловецких чудотворцев Зосимы и Савватия, почтению к высшим земным властям»^{7}.

Мирная жизнь Соловецкой обители продолжалась до 1653 года, когда патриарх Никон при поддержке царя Алексея Михайловича начал церковную реформу, расколовшую русское общество на два непримиримых лагеря.

По официальной версии, будущий патриарх Никон (в миру Никита Минов) именно здесь, в Свято-Троицком Анзерском скиту Соловецкого монастыря, в 1635 году принял иноческий постриг. Однако существует и другое мнение. Епископ Александр Вятский в своем «Обличении на патриарха Никона» (1662), вошедшем в 20-ю главу догматико-полемического трактата инока Авраамия «Христианоопасный щит веры», излагает иную версию начального периода его служения: «Еще бо (бе) в царствующем граде Москве белцем, а в священноиноческую благословенную грамоту взял, оболгав преосвященнаго митрополита Антония (Авфония) Новгородскаго, и Никона себе нарек преже пострижения своею волею; и едучи во Анзерскую пустыню, на Вологде в паперте церковней Илинским игуменом Павлом пострижен, а не в церкви, приедучи в пустыню, абие священноиноческая действовал и под началом не бывал. Аще всю жизнь ево кто известно ведал и преже прия чести и власти, вправду бы рек, яко на праг церковный несть достоин взыти»^{8}.

Прижизненная парсуна «Патриарх Никон с братией Воскресенского монастыря»

Преподобный Елеазар (ум. 1656), в обитель которого прибыл будущий патриарх всея Руси, в 1612 году с благословения игумена удалился из Соловецкого монастыря на безлюдный Анзерский остров и поселился на горе Голгофе близ озера Круглого, пребывая в постоянной молитве и богомыслии. Со временем молва о подвижнике распространилась по всему Поморью, и к нему начали стекаться желающие подвизаться в безмолвии и уединении. Всех приходящих преподобный Елеазар принимал с кротостью и любовью и не запрещал им селиться подле себя. Господь наделил Своего угодника даром прозрения и чудотворения. Царь Михаил Феодорович, сильно скорбевший, что не имеет наследника, узнав о подвижнической жизни святого, вызвал его в Москву, надеясь получить помощь по его молитвам. Преподобный Елеазар утешил царя и предрек ему рождение сына. По исполнении этого предсказания в 1629 году царь щедро одарил преподобного и помог начать на острове строительство каменного храма во Имя Пресвятой Троицы. Прибыв на остров Анзер, новопостриженный священноинок Никон становится одним из двенадцати учеников преподобного Елеазара. Вместе с анзерским игуменом он ездил в Москву за «милостыней», предназначавшейся для постройки каменного храма на Анзере, занимался перепиской книг. Однако вскоре после поездки между Никоном и преподобным Елеазаром возникли трения.

«С сего времени нача Никон самовольно входити в хозяйственные управления скитскими делами, якобы приобретох на сие некую власть за участие в сборе пожертвований. По неколицем же времени нача нечто изменяти в церковной службе, и с старшими клириками нача спиратися, и нача приводити старца Ели-азара в немалое сомнение. И некогда Елиазару во время божественной службы, егда же Никону чтущу божественную литургию, виде Елиа-зар около выи (шеи. — К. К.) Никона змия черна и зело велика оплетшеся, и вельми ужасеся, и <г>лаголяше отай братии: «О, какова смутителя и мятежника Россия в себе питает. Сей убо смутит тоя пределы и многих трясений и бед наполнит». И прирече: «Аще бы кто убил сего чернца, то умолил бы аз за того Бога». И с сего времени начаша Елиазар и вси братия не любити Никона и не допускати его до чтения и пения в божественной службе»^{9}.

Как видим, приняв иночество, Никон не особенно стремился к затворничеству и иноческому деланию. Его амбициозная натура требовала власти. В 1634 году, видимо, из-за очередных столкновений с братией Анзерского скита, он вынужден был покинуть остров, бежав на рыбацкой лодке. Буря, разыгравшаяся на море, прибила лодку к каменистому Кий-острову, около устья реки Онеги. Здесь в честь своего спасения Никон поставил крест, а позже основал монастырь, названный Крестным («Ставросом»). Затем он перешел на жительство в Кожеозерский монастырь (в Каргопольских пределах), также находившийся на уединенном острове. В Кожеозерском монастыре он был в 1643 году выбран в игумены немногочисленной братией монастыря, а спустя некоторое время сделал головокружительную церковную карьеру, обратив на себя внимание молодого царя Алексея Михайловича и перебравшись в Москву. Однако на Соловках очень хорошо помнили первые шаги будущего церковного реформатора.

Никон служит литургию в Анзерском скиту.

Старообрядческая миниатюра

Царь Алексей Михайлович

Сохранил и Никон в своем сердце неприязнь к северной обители. Как верно заметил современный историк Соловков, «иеромонах Никон (Минов) вступил в экзистенциальный конфликт не только с преподобным Елеазаром, но и с Соловецким монастырем как сложным, разноуровневым организмом, живущим по своим, сложившимся на протяжении веков законам»^{10}. Впоследствии, став в 1648 г. митрополитом Новгородским и Великолукским, Никон старался всячески ущемить в правах Соловецкую обитель, издревле пользовавшуюся самоуправлением и обширными льготами. Так, в 1650 году он особой грамотой к соловецкому настоятелю Илие приказал печь «раздаточные» просфоры, безвозмездно раздававшиеся богомольцам после литургии, не из дешевой ржаной муки, а из дорогой пшеничной. Иноки пытались возражать, но вынуждены были покориться. С огромными расходами и убытками обитель смогла выполнить приказ архиерея. Затем последовал запрет есть рыбу в субботы и воскресенья Великого поста[1], нарекания из-за свободного положения ссыльных в монастыре и прочие мелочные придирки. В 1651 году Никон покусился на монастырское самоуправление: он добился привилегии «ведать судом и управою» над Соловками и не замедлил воспользоваться этим, начав активно вмешиваться во все дела обители. Не раз Никон «пользовался» монастырской казной и библиотекой — соловецкие иноки в жалобах царю называли книги и ценности, изъятые митрополитом. Сильный удар по хозяйственной жизни Соловков был нанесен организацией в Поморье личного монастыря Никона — Крестного. В пользу этого монастыря, уже будучи патриархом, Никон отписал две богатые соловецкие вотчины: Ку-шерецкую волость и Пияльское усолье. Кроме того, в Крестный монастырь соловляне должны были поставлять хлеб.

Но одним из последних действий, укрепивших стойкую неприязнь соловецких иноков к будущему патриарху, стало торжественное перенесение мощей митрополита Московского Филиппа из Соловецкого монастыря в Москву в 1652 году, которое непосредственно предшествовало никоновской церковной реформе. Этот акт явился своего рода «пиар-кампанией» в ряду других, призванных подготовить общественное мнение к принятию будущей реформы.

На первый взгляд, это было лишь очередное событие в ряду аналогичных перенесений мощей московских первосвятителей. Так, по инициативе Никона в Успенский собор Кремля в начале 1652 года были перенесены из Чудова монастыря мощи патриарха Ермоге-на, а из Старицы — мощи первого русского патриарха Иова. Оба они пострадали в Смутное время. Однако митрополит Филипп пострадал не от иноземцев, а от «природного» русского государя, он погиб в результате столкновения светской власти с церковной. И на этом делался особый акцент. В своей покаянной грамоте, обращенной к мощам святого Филиппа и составленной по примеру обращения императора Феодосия к мощам святого Иоанна Златоуста, царь Алексей Михайлович просил мученика о прощении согрешения своего «прадеда» — царя Иоанна Грозного. С одной стороны, принимая на себя грехи своего «прадеда» (который на самом деле никаким прадедом ему не был), Алексей Михайлович лишний раз пытается продемонстрировать законность прав Романовых на царский престол, а с другой — видимым образом принижает царскую власть перед властью духовной. Последнее не могло не импонировать церковным властям и кружку «ревнителей благочестия», собравшегося вокруг царского духовника протопопа Стефана Вонифатьева (Внифантьева).

Но сами инициаторы перенесения мощей святого Филиппа в Москву руководствовались совсем не благородным желанием «восстановить историческую справедливость». Как считали многие историки, тайной целью Никона было выставить преимущество власти священной иерархии над царской властью. И внешне все вроде бы выглядело именно так. Однако если учесть, что главным инициатором церковной реформы был все-таки сам царь, то ситуация предстает несколько в ином свете. Это действие должно было способствовать еще большему выдвижению Никона на первые роли и удалению Алексея Михайловича в тень. Царю требовалась подходящая «ширма», за которой можно было бы на первое время спрятаться, а когда страсти поутихнут и недовольные будут выявлены и уничтожены, можно будет всю вину свалить на подставное лицо и затем (в случае чего) избавиться от него. Это было бы удобнее и в том случае, если бы реформа встретила массовое сопротивление и потерпела неудачу. Во всем виноват Никон, а царь как будто совсем ни при чем... Типично иезуитский прием.

Итак, началась пьеса, в которой у каждого была расписана его роль. 11 марта 1652 года Никон выехал на Соловки за мощами, везя с собою покаянную царскую грамоту. Соловецкой братии он сообщил, что намерен вскоре побывать на острове, якобы для того, чтобы поклониться мощам соловецких чудотворцев. Поездка по Белому морю едва не закончилась для него печально. Поднялась страшная буря. Одна ладья утонула, при этом погибло 69 человек, другую — князя И. Н. Хованского — отнесло к Николо-Корельскому монастырю, а ладью самого Никона забросило в Пудожское устье. Но, наконец добравшись до Соловецкого монастыря, Никон после торжественной службы в день Святой Троицы зачитал царскую грамоту и положил ее на гроб митрополита Филиппа. Соловецкие иноки не хотели расставаться с мощами любимого святителя, но Никон был непреклонен и 10 июня вместе с мощами покинул Соловки. Второй акт этой тщательно срежиссированной пьесы будет сыгран, когда Никон вернется в Москву.

На Соловках состоялась одна знаменательная для будущего патриарха встреча — он познакомился с сосланным сюда еще в 1649 году по подозрению в связях с униатами и католиками авантюристом Арсением Греком, неоднократно менявшим свою веру. Считается, что именно на Соловках Арсений Грек под руководством иноков научился читать по-русски, познакомился с богатой монастырской библиотекой. В продолжение двух лет своей ссылки Арсений вел беседы о вере с соловецкими старцами, причем крайне негативно оценивал нравы современных греков, так что многие из его рассказов позднее использовались старообрядцами как примеры повреждения греческого православия. Увидев Никона, Арсений будто бы упал ему в ноги и приветствовал как патриарха, что не могло не польстить тщеславному Никону.

Никон освободил Арсения и взял его с собой в Москву, где отвел ему келью в собственном доме, поручил заведование патриаршей библиотекой и с 1654 года назначил справщиком Печатного двора и переводчиком богослужебных книг. Однако в народе об Арсении Греке сложилось однозначное мнение: «волхв, еретик, звездочетец, исполнен скверны и смрада езувитских ересей». Во время мора 1654 года в Москве люди прямо говорили: «Во всем виноват патриарх, держит он ведомого еретика, старца Арсения, дал ему волю, велел ему быть у справки книг печатных, и тот чернец много книг перепортил, ведут нас к конечной погибели; а тот чернец за многие ереси вместо смерти сослан был в Соловецкий монастырь»^{11}.

В ярких апокалипсических образах рисует деятельность Арсения Грека протопоп Аввакум: «И сего еретика Арсения Никон привезши к Москве с собою из Соловецкаго монастыря, царю охвалил и стал ево у себя держать, яко подпазушную змию. Егда же учинился патриархом Никон, нападе на Святую Церковь, подобен оному зверю, его же Богослов видя восходящ от земля и имяше рога два, подобна агнчим, и глаголаше, яко змий; и область перваго зверя всю творяше пред ним, и творяше землю и вся живущая на ней поклонитися первому зверю, иже из моря исходяща. Кожа его, яко кожа рысья; уста его, яко уста львова; ноги его, яко ноги медвежьи; зубы его, яко зубы железны; ногти его, яко медяны, раздирая церковныя законы и истневая и попирая вся догматы. И того не-вернаго раба и врага Божия Арсения приставил к книжной справе на печатной двор. И почали книги казить и всякия плевелы еретическия в книги печатать»^{12}.

Действительно, тщеславный и недальновидный Никон пригрел у себя на груди змею. Когда он потеряет власть и более уже не сможет с прежней щедростью оказывать Арсению милости, тот предаст его и не задумываясь перейдет на сторону врагов бывшего патриарха.

В это время в Москве при таинственных обстоятельствах умирает патриарх Иосиф. Несомненно, престарелый патриарх понимал, что мешает реформаторам, и что они с нетерпением ждут, когда же он наконец освободит патриаршую кафедру для более сговорчивого кандидата или даже для явного сторонника новшеств. Предчувствуя скорую смерть, во время перенесения мощей патриарха Иова в Успенский собор 5 апреля 1652 года Иосиф указал царю на место рядом с гробом Иова: «Кому ж в ногах у него лежать?» «Ермогена тут положим», — ответил царь. «Пожалуй, де, государь, меня тут, грешнаго, погрести». Через десять дней патриарха не станет...

«Бог изволил скорым обычаем взять», — поспешил известить своего «собинного» друга Никона царь Алексей Михайлович. В «Статейном списке о преставлении патриарха Иосифа», адресованном Никону, царь подробно описывает внезапную болезнь и смерть патриарха: «Да с тех мест и заболел лихараткою, да трясла ево, ходячи по дням. А к Вербному воскресенью и полехчело. Да пришел утин, да грыжа, на злую силу ездилъ на осляти[2]. А кручиноват добре был: входу нихто не мог угодить, на всех кручинитца. Да и не служил сам, велел Казанскому да властем <...> Да на Страсъной неделе посылал я в понеделник и во вторник о спасении спрашивать, и он, государь, сам выходил да сказывал: «Есть, де, лехче. Прямая, де, лихаратка — и знобит, и в жар великой приводит». Да во вторник ездил отъпевать Ивана, Григорьева сына, Плещеева жену. А отъпевал, де, на злую силу, весь, де, черн в лице...»^{13}

Вряд ли патриарх Иосиф умер своей смертью. Слишком уж он мешал реформаторам. Слишком уж они торопились приступить к реализации своих авантюрных планов. «Привлекает внимание и то, что сразу после смерти наступает необычно быстрое и даже бурное разложение трупа, хотя на дворе стоит ранняя весна, и было, вероятно, достаточно прохладно. Труп разлагается столь бурно, что стоявшему рядом с гробом царю стало не по себе: «Побеги вон, тотчас тебя, вскоча, удавит!.. Да в ту ж пору как есть треснуло у него в устах и я досталь испужался»^{14}.

Преемник Иосифу был уже давно предопределен царем и его духовником. В письме Никону о смерти патриарха Иосифа Алексей Михайлович пишет: «Возвращайся Господа ради поскорее к нам обирать на патриаршество именем Феогнаста («Феогност» в переводе с греческого «известный Богу». — К. К.).

А без тебя отнюдь ни за что не примемся. А по том прошу от тобя благословения и прощения со всем государством. И по том благо-сердне челом бью»^{15}.

6 июля 1652 года митрополит Новгородский Никон, обогнав посольский поезд с мощами святого Филиппа, прибыл в Москву. Мощи были пока отправлены в Троице-Сергиев монастырь вместе с присланными от царя людьми. Царю не терпелось поскорее увидеть своего любимца и обсудить с ним сценарий предстоящих событий.

9 июля 1652 года у заставы, которая тогда находилась у Напрудного, за Сретенскими воротами, состоялась торжественная встреча мощей святого митрополита Филиппа. Навстречу мощам из Москвы вышел крестный ход во главе со старейшим русским иерархом митрополитом Ростовским и Ярославским Варлаамом и самим царем. За ними следовало многочисленное духовенство и толпы простого народа. Соединившись, обе процессии направились в Успенский собор Кремля, где мощи святого Филиппа были оставлены открытыми для поклонения.

В письме к князю Н. И. Одоевскому царь подробно описывает всю торжественную церемонию перенесения мощей: «И подаровал нам Бог, великому государю, великаго солнца: якоже древле царю Феодосию пресветлаго солнца Иоанна Злотоустаго возвратити мощи, тако и нам даровал Бог целителя, новаго Петра, и втораго Павла проповедника, и втораго Златоуста, великаго пресветлаго солнца Филиппа, митрополита московскаго и всея Росии чудотворца, возвратити мощи. <...> И таково много множество народно было, от самого Напрудного по соборную и апостолскую церковь, не мочно было ни яблоку пасть; а болных тех лежащих и вопиющих к нему, свету, безмерно много, и от великаго плача и вопля безмерной стон был. И стоял десять дней среди церкви для молящих, и во всю десять дней безпрестани с утра до вечера звонят; как есть на святой недели, так и те дни радостны были: то меншое, что человека два или три в сутки, а то пять и шесть и седмь исцеление получат...»^{16}

Однако были и другие знамения, которые заставляли задуматься. Во время крестного хода возглавлявший его в полном архиерейском облачении митрополит Ростовский и Ярославский Варлаам внезапно упал и скончался. Смерть более чем странная, особенно если учесть, что Варлаам был одним из возможных кандидатов в патриархи... Еще одно знамение — страшное видение, посетившее в ту же ночь благочестивого старца Симеона в Чудовом монастыре.

«Сущу же Никону в тыя дни в Москве, старец некий свят, живый во обители Чюда свята-го архангела Михаила, именем Симеон, виде в нощи видение страшно, яко змий велик, зело пестр и страшен видением, обогнувся около царския грановитыя полаты яже в Кремле и ужасную свою лютым ядом дышащую главу, и грозно прегибающийся ошиб (хвост. — К. К.) вложив на праг тоя полаты, лежаше. Таковое видение видя, старец той от ужаса скоро воспряну и пристрашен быв зело на мног час. Потом в себе быв поведа еив видение соборным братиям. Тии же ужасом одержими глаголаху: «что сие хощет быти?» Потом же скоро уведаша, яко во всю нощь ону, в нюже старец видение виде, Никон-митрополит во оной полате с царем беседоваста, а о чем разглаголство их было, о том молчанием покрыся»^{17}.

Несмотря на то что «разглагольство» царя с будущим патриархом «молчанием покрыся», нетрудно догадаться, о чем они в действительности могли говорить наедине. Последующие события достаточно красноречиво говорят о том, что между Алексеем Михайловичем и Никоном произошел тайный сговор. Будущие события были обсуждены и четко рассчитаны, словно в шахматной партии.

На 22 июля был назначен Собор для выборов нового предстоятеля Русской Церкви, и разыграны они были царем и Никоном, нужно сказать, мастерски. Сам Никон на Собор не явился, словно показывая этим, что вовсе не стремится к власти. После молебна в Успенском соборе перед мощами московских первосвятителей соборянам было предложено избрать достойнейшего из 12 кандидатов. Чтобы соблюсти формальность, провели жеребьевку, однако указанный жребием престарелый и всеми уважаемый архимандрит Антоний (отец одного из будущих видных реформаторов — архиепископа Илариона Рязанского) немедленно отказался. Тогда Собор единогласно избрал в патриархи Никона. Получив одобрение царя, послали за Никоном на Новгородское митрополичье подворье особую делегацию из светских и духовных лиц. На этом все вроде бы успокоились...

Однако пьесу надо было доиграть до конца. Никон стал категорически отказываться идти в Успенский собор. За ним посылали еще несколько раз, но все безрезультатно. Наконец, Алексей Михайлович послал за Никоном своих самых знатных бояр и архиереев и приказал им привести Никона, даже если он будет сопротивляться, в Успенский собор. Здесь Никон на мольбы царя и народа снова стал отказываться, называя себя «смиренным, неразумным, не могущим пасти стадо словесных овец Христовых». Тогда царь, а вслед за ним бояре и весь собор, перед мощами святого митрополита Филиппа, упали в ноги Никону и, распростершись ниц, стали слезно умолять его принять патриарший сан.

Никон, наконец, согласился, но поставил условие: «Если вам угодно, чтобы я был патриархом, произнесите обет в этой соборной церкви. что вы будете содержать евангельские догматы и соблюдать правила святых апостолов и святых отец и законы благочестивых царей. Если обещаетесь слушать и меня, как вашего главного архипастыря и отца во всем, что буду возвещать вам о догматах Божиих и о правилах, если дадите мне устроить Церковь, то я по вашему желанию и прошению не стану более отрекаться от великого архиерейства»^{18}. Царь и Собор дали Никону такое обещание. Павел Алеппский, описывая избрание Никона на патриаршество, также сообщает об условии, поставленном им, что «царь отнюдь не будет заниматься делами Церкви и духовенства», и добавляет, что это соглашение между Никоном и царем было даже скреплено особым «царским указом», то есть какой-то грамотой царя, в которой он письменно подтверждал свой отказ от участия в делах Церкви и духовенства. Дьякон Феодор подтверждает этот факт: «Царь же Никону... запись даде... своею рукою в начале поставления его, еже во всем его послушати, и от бояр оборонять, и его волю исполнять, якоже прельщенный оный отрок рукописание даде сатане, егоже Василий Великий избави молитвою от погибели тоя, — тако омрачи его Никон лестчим некако духом»^{19}.

Царь Алексей Михайлович и Никон, митрополит Новгородский, у гроба чудотворца Филиппа, митрополита Московского.

Худ. А. Д. Литовченко

23 июля 1652 года Никон был наречен патриархом, а 25 июля состоялось его торжественное возведение на патриаршество. Рукоположение[3] было совершено на Соборе архиереев во главе с митрополитом Казанским и Свияжским Корнилием по специально составленному «Чину избрания, наречения, благовествования, посвящения Никона.» Никон был одет в саккос святого митрополита Петра. В своей речи он ясно дал понять, что его интересы ограничиваются не только Русской Церковью, но и всем православным миром. Он обещал молиться, чтобы «благочестивое царство прославилось от моря и до моря и от рек до конца вселенной».

По случаю рукоположения нового патриарха царем был устроен в Грановитой палате богатый стол. «И из стола святейший Никон патриарх Московский и всеа Руси встав, ездил кругом города Кремля на осляти. А осля водили под патриархом бояре и околничие те ж, которые были у стола»^{20}. Русские архиереи, участвовавшие в поставлении Никона, дали ему настольную грамоту за своими подписями и печатями. В грамоте говорилось: «С великою нуждею умолиша его на превысочайший святительский престол». В этот день патриарху были поднесены богатые подарки, а через некоторое время царь пришлет ему золотую митру-корону — по образцу тех, что носили греческие патриархи, — вместо обычной до того времени патриаршей шапки, опушенной горностаем...

Став патриархом, Никон резко изменил поведение по отношению к своим вчерашним соратникам-боголюбцам. «Егда поставили патриархом, — пишет протопоп Аввакум, — так друзей не стал и в крестовую пускать»^{21} (то есть в залу для приемов на Патриаршем дворе). Его гордыня и упоение властью поистине не знали границ. «Он любил пышные богослужения и неустанно совершал их, привлекая для участия к сослужению всех разрядов клириков до 40–75 лиц, — писал историк церкви А. В. Карташев. — Украшался самыми дорогими облачениями из патриаршей ризницы и создавал новые, небывало роскошные. Например, к Пасхе 1655 года был заказан саккос из венецианской парчи чистого золота, усыпанный жемчугом и драгоценными камнями в таком количестве, что весил полтора пуда; одна епитрахиль, максимально украшенная, весила около пуда. Стоимость облачения по-тогдашнему оценивалась в 30 тысяч рублей[4]. Такая преувеличенная богослужебная пышность подсказывалась не просто одной суетностью, но была для Никона символом и орудием усиления его власти. Никон хотел реализовать права, какие он вычитывал для себя в букве Кормчей. Например, Павел Алеппский сообщает, что до Никона ни один епископ не ставился без царского указа. А Никон стал это делать равно единственно по своей власти — и судить, и запрещать епископов... Никон был строг и тираничен в суде над духовенством. Особые дьяки Никона ходили по церквам Москвы и доносили ему о беспорядках. Патриаршие стрельцы забирали на улицах нетрезвых попов и сажали в каталажки. Все это и раньше практиковалось. Но при Никоне приняло характер «террор». Слуги Никона тоже стали заносчивыми. Это взволновало и подняло против Никона большинство Москвы. Начиная с бывших друзей Никона — протопопов Стефана Вонифатьева, Иоанна Неронова, Аввакума — все духовенство поднялось против патриарха. Гордость и недоступность Никона были безмерными. Говорили: «У него устроено подобие адовых предписаний; страшно к воротам подойти»^{22}.

Ко всему прочему, по мере увеличения власти, в Никоне развились неимоверное самодурство и крайняя жестокость. Протопоп Иоанн Неронов писал Никону: «Какая тебе честь, что ты страшен всякому? Кто ты? Зверь лютый, или медведь, или волк, или рысь? Дал тебе благочестивый государь волю, и ты, зазнавшись, творишь всякие поругания, а ему, государю, сказываешь: «Я-де делаю по Евангелию и по отеческим Преданиям»».

Однако это было только начало, вскоре Никон, по выражению гениального протопопа Аввакума, и «яд отрыгнул»...

В конце февраля 1653 года, в самом начале Великого поста, патриарх разослал по московским церквам указ — «память», в которой всем православным с этого дня предписывалось: «Не подобает в церкви метания (то есть поклоны. — К. К.) творити на колену, но в пояс бы вам творити поклоны, еще же и трема персты бы крестились». Эта пресловутая «память», изданная патриархом единолично, без предварительного соборного обсуждения, была словно гром среди ясного неба. Но особенно тяжелое впечатление произвела она на боголюбцев, или ревнителей церковного благочестия. Так назывался кружок духовных и светских лиц, объединившихся в конце 1640-х — начале 1650-х годов в Москве вокруг протопопа Стефана Вонифатьева, духовника царя Алексея Михайловича. «Ревнители» стремились к исправлению церковной и гражданской жизни в России путем утверждения благочестия на основе строгого следования церковным уставам и постановлениям Стоглавого собора 1551 года. В него входили люди образованные и искусные в деле проповедничества: настоятель Казанского собора Иоанн Неронов, протопопы юрьевский Аввакум и муромский Логин, романовский Лазарь и костромской Даниил. Из светских лиц им сочувствовали Федор Ртищев и его сестра Анна Вельяминова, из черного духовенства — игумен Павел, будущий епископ Коломенский.

Протопоп Аввакум по прошествии многих лет прекрасно помнил это событие: «Мы же с епископом Коломенским Павлом и с духовником Стефаном, и со Иваном Нероновым, и с костромским Даниилом протопопом, и с муромским протопопом Логином, сошедшеся, задумалися: видим, яко зима хощет быти, сердце озябло и ноги задрожали»^{23}. Протопоп Иоанн Неронов на неделю затворился в келье московского Чудова монастыря, непрестанно молясь. И был ему глас от иконы Спасителя: «Время приспе страдания, подобает вам неослабно страдати!» Протопопы Аввакум и Даниил Костромской, собрав выписки из богослужебных книг о сложении перстов и о поклонах, подали их царю, который отдал челобитную протопопов непосредственно патриарху...

С лета 1653 года начался разгром боголюбцев. Было отправлено в ссылки более 10 протопопов — вождей этого движения. С Иоанна Неронова Никон снял скуфью и заточил в Спасо-Каменный монастырь, на Кубенском озере; Логина Муромского он лишил священнического сана и сослал в муромские пределы; Даниила Костромского лично мучил в Чудовом монастыре, а после сослал в Астрахань, где его уморили в земляной тюрьме; Аввакума сослали в Сибирь, где он провел 11 лет, и лишь заступничество царя спасло его от извержения из священного сана... По стране было сослано множество священников и мирян, сторонников боголюбцев, а некоторые из сосланных даже казнены.

Собор 1654 г. Старообрядческая миниатюра

Устранив наиболее активных противников, Никон решил собрать собор для узаконения своих догматических и канонических бесчинств. Собор состоялся в Москве в следующем, 1654 году. Председательствовали на соборе царь и патриарх. Среди участников было пять митрополитов, четыре архиепископа, один епископ, 11 архимандритов и игуменов, 13 протопопов, несколько приближенных царя. Кандидатуры участников собора были самым тщательным образом подобраны патриархом и царем, что дало повод отцу Иоанну Неронову назвать собор «соньмищем иудейским».

Постановления собора предрешались уже самим способом принятия решения: первым голос подавал царь Алексей Михайлович. Однако, несмотря на тщательный подбор «кадров», проводившийся царем и патриархом перед началом собора, все же нашлись недовольные, а один из епископов открыто выступил в защиту старых книг. Это был епископ Павел Коломенский, который и стал первой жертвой гордого и властолюбивого патриарха. «Мы новой веры не примем», — прямо заявил Никону епископ Павел. (Суть этой «новой веры» впоследствии очень точно выразит новообрядческий патриарх Иоаким: «Я не знаю ни старой, ни новой веры, но что велят начальницы, то я готов творить и слушать их во всем».)

Пытаясь «вразумить» непокорного епископа и обосновать необходимость книжной «справы», Никон заявил, что речь-де идет совсем не о новой вере, а лишь о некоторых «исправлениях» и что «ко исправлению требуется грамматическое художество», на что епископ Павел резонно отвечал: «Не по правилам грамматики новшества вносятся; какая грамматика повелевает вам трисоставный крест с просфор отметати? Но не по правилам грамматики седмицу просфор на службе отмещете, Символ приложеньми и отложеньми умножаете». Перечислил епископ и прочие новшества, вводимые отнюдь не по грамматическим правилам: и троение «аллилуйи», и сложение перстов, а вместо подписи своей под соборными постановлениями написал: «Если кто от преданных обычаев святой соборной Церкви отъимет, или приложит к ним, или каким-либо образом развратит, анафема да будет». Это привело Никона в ярость. Он собственноручно избил епископа Павла на соборе, сорвал с него мантию, без соборного суда лишил епископской кафедры и велел немедленно отправить в ссылку в далекий северный монастырь, где тот вскоре и погиб при невыясненных до сих пор обстоятельствах. Последовать примеру епископа Павла и открыто протестовать против новшеств никто из епископов не решился, хотя многие были с Никоном и несогласны.

Через два месяца после завершения собора, в июле того же года, Москву постигла тягчайшая эпидемия моровой язвы. Многими православными это было воспринято как наказание Божие за отступничество церковной иерархии от веры предков. В народе прекрасно чувствовали пролатинскую сущность церковной реформы Никона. В 1654 году в Москве произошел бунт, среди требований которого, в частности, было и прекращение церковной реформы. Восставшие прямо называли вещи своими именами: «Патриарх ненадежен в вере и действует не лучше еретиков и иконоборцев».

Между тем, властолюбие и гордость Никона, стремившегося стать в православном мире тем же, кем в мире западном был римский папа, вскоре привели его к разрыву даже с поддерживавшим и направлявшим его царем Алексеем Михайловичем. Да, прав был А. Мейерберг, когда писал о царе Алексее: «Любимцы у него непрочны, не только по общему пороку всех дворов, по которому положение любимцев, следуя непрочности всех человеческих дел, всегда шатко и легко рушится в прах от всякого, хоть бы и слабого, удара, но и потому еще, что это люди без твердых оснований в какой бы то ни было добродетели, укрепившись на которых громоздкое здание государевой милости стоит прочно, поддерживаемое заслугами»^{24}.

В 1658 году Никон, официально титуловавшийся «великим государем», самовольно оставляет патриарший престол, бросая таким образом свою паству на произвол судьбы. Поступая так, он, вероятно, рассчитывал на то, что царь, одумавшись, начнет его упрашивать вернуться на патриаршество и выполнит новые его требования. Но Никон уже был не нужен царю и его окружению. «Мавр сделал свое дело» — чудовищный маховик реформы был запущен.

И здесь закономерно возникает вопрос: а для чего вообще нужна была эта пресловутая никоновская, а точнее алексеевская, реформа Церкви? Формальным поводом послужило исправление якобы неисправных богослужебных книг. Реформаторы утверждали, что со времени принятия христианства при князе Владимире в богослужебные книги по вине «невежественных» переписчиков вкралось такое множество ошибок, что необходима серьезная правка. Эта мысль явилась из сличения оригиналов и переводов. Но что в данном случае принималось за оригинал? Новогреческие богослужебные книги, напечатанные в иезуитских типографиях Венеции и Парижа! Греки тогда находились под игом турок-османов, и собственные типографии им заводить запрещали. Помимо того, что за семь веков, прошедших со времени Крещения Руси, греки, заразившись латинским духом, сами существенно изменили чинопоследования многих церковных служб, к этим изменениям добавлялись еще сознательные еретические искажения, внесенные хозяевами типографий — иезуитами, стремившимися всеми правдами и неправдами подчинить православный мир римскому папе.

Тем самым никоновская «справа» стала не исправлением богослужебных книг, а их настоящей порчей, искажением. «Объективное сравнение текстов богослужебных книг пред-реформенных, иосифовской печати, и послереформенных не оставляет сомнений в ложности утверждения о недоброкачественности предреформенных богослужебных книг — описок в этих книгах, пожалуй, меньше, чем опечаток в современных нам книгах, — пишет историк Б. П. Кутузов. — Более того, сравнение текстов позволяет сделать как раз противоположные выводы: послереформенные тексты значительно уступают по доброкачественности предреформенным, поскольку в результате так называемой правки в текстах появилось огромное количество погрешностей разного рода и даже ошибок (грамматических, лексических, исторических, догматических и пр.)»^{25}.

Когда сравниваешь старые и новые тексты, то невольно соглашаешься с протопопом Аввакумом. Он в таких словах передавал наказ патриарха Никона по «исправлению» книг «справщику», выученику иезуитов Арсению Греку: «Правь, Арсен, хоть как, лишь бы не по-старому». И там, где в богослужебных книгах ранее было написано «отроки» — стало «дети», где было написано «дети» — стало «отроки»; где была «церковь» — стал «храм», где «храм» — там «церковь»... Появились и такие откровенные нелепости, как «сияние шума», «уразуметь очесы (то есть очами)», «видеть перстом», «крестообразные Моисеевы руки», не говоря уже о вставленной в чин крещения молитве «духу лукавому». Удивительный перевод! Но удивление исчезает, когда начинаешь сличать переводы с подлинниками. Оказывается, все венецианские и парижские издания греческих богослужебных книг, по которым и проводилась никоновская «справа», в текстуальном отношении весьма сильно разнятся между собой. При этом разница между изданиями может состоять не только в нескольких строках, но иногда в странице, двух и больше...

Различия между старыми и новыми обрядами

Со временем стало очевидно, что Никон и царь хотят не просто исправления каких-то погрешностей переписчиков, а изменения всех старых русских церковных чинов и обрядов в соответствии с новыми греческими. «Трагедия расколотворческой реформы в том и состояла, что была предпринята попытка «править прямое по кривому», провозгласив содержавшие погрешности формы религиозного культа позднейшего времени древнейшими, единственно верными и единственно возможными, а всякое отклонение от них — злом и ересью, подлежащей насильственному уничтожению»^{26}. И действительно, изменений было множество. Перечислим лишь некоторые, наиболее важные с точки зрения православной догматики и церковных канонов:

1. Двоеперстие, древняя, унаследованная от апостольских времен, форма перстосложения при крестном знамении, было названо «арменскою ересью» и заменено на троеперстие. В качестве священнического перстосложения для благословения была введена так называемая малакса, или именословное перстосложение. В толковании двоеперстного крестного знамения два протянутых перста означают две природы Христа (Божественную и человеческую), а три (пятый, четвертый и первый), сложенных у ладони, — Святую Троицу. Введя троеперстие (означающее только Троицу), Никон не только пренебрегал догматом о Богочеловечестве Христа, но и вводил «богострастную» ересь (то есть, по сути, утверждал, что на кресте страдала не только человеческая природа Христа, а вся Святая Троица). Это новшество, введенное в Русской Церкви Никоном, было очень серьезным догматическим искажением, поскольку крестное знамение во все времена являлось для православных христиан видимым Символом веры.

2. Были отменены принятые в дораскольной Церкви земные поклоны, являющиеся несомненным церковным преданием, установленным Самим Христом, о чем есть свидетельство в Евангелии и в святоотеческих творениях. Отмена земных поклонов была воспринята как возрождение древней ереси непоклонников, поскольку земные поклоны вообще и совершаемые в Великий пост в частности являются видимым знаком почитания Бога и Его святых, а также видимым знаком глубокого покаяния.

3. Трисоставный восьмиконечный крест, который издревле на Руси был главным символом православия, заменен двусоставным четырехконечным, ассоциировавшимся в сознании православных людей с католическим учением и называвшимся «латинским» (или «ляцким») «крыжом». После начала реформы восьмиконечный крест изгонялся из церкви.

4. Молитвенный возглас — ангельская песнь «аллилуйя» — стал четвериться у никониан, поскольку они поют трижды «аллилуйя» и четвертое, равнозначное, «Слава Тебе, Боже». Тем самым нарушается священная троичность. При этом древняя «сугубая (то есть двойная) аллилуйя» была объявлена реформаторами «богомерзкою македониевой ересью».

5. В исповедании православной веры — Символе веры, молитве, перечисляющей основные догматы христианства, из слов «в Духа Святаго Господа истиннаго и животворящаго» изъято слово «истиннаго» и тем поставлена под сомнение истинность Третьего Лица Святой Троицы. Перевод слова «то Kupiov», стоящего в греческом оригинале Символа веры, может быть двояким: и «Господа», и «истиннаго». Старый перевод Символа включал в себя оба варианта, подчеркивая равнозначность Святаго Духа с другими лицами Святой Троицы. Из сочетания «рожденна, а не сотворенна» выброшен союз «а» — тот самый «аз», за который многие готовы были идти на костер. Исключение «а» могло мыслиться как выражение сомнения в нетварной природе Христа. Вместо прежнего утверждения «Его же царствию несть (то есть нет. — К. К.) конца», введено «не будет конца», то есть бесконечность Царствия Божия оказывается отнесенной к будущему и тем самым ограниченной во времени. Изменения в Символе веры, освященном многовековой историей, воспринимались особенно болезненно.

6. В никоновских книгах было изменено само написание имени Христа: вместо прежнего Исус, встречающегося до сих пор и у других славянских народов, было введено Иисус, причем единственно правильной была объявлена исключительно вторая форма, что возводилось новообрядческими богословами в догмат.

7. Была изменена форма Исусовой молитвы, имеющей, согласно православному учению, особую мистическую силу. Вместо слов «Господи, Исусе Христе, Сыне Божии, помилуй мя грешнаго» реформаторы постановили читать «Господи, Иисусе Христе, Боже наш, помилуй мя грешнаго». Исусова молитва в ее дониконовском варианте считалась молитвой вселенской (универсальной) и вечной как основанная на евангельских текстах, как первое апостольское исповедание, на котором Исус Христос создал Свою Церковь. Она постепенно вошла во всеобщее употребление и даже в Устав церковный.

8. Во время крестных ходов, таинств крещения и венчания новообрядцы стали ходить против солнца, в то время как, согласно церковному преданию, это полагалось делать по солнцу (посолонь) — вслед за Солнцем-Христом.

9. При крещении младенцев новообрядцы стали допускать и даже оправдывать обливание и окропление водой, вопреки апостольским постановлениям о необходимости крещения в три погружения (50-е правило Святых Апостол). В связи с этим был изменен чиноприем католиков и протестантов. Если по древним церковным канонам, подтвержденным Собором 1620 года, который состоялся при патриархе Филарете, католиков и протестантов требовалось крестить с полным троекратным погружением, то теперь они принимались в господствующую церковь только через миропомазание.

10. Литургию новообрядцы стали служить на пяти просфорах, утверждая, что иначе «не может быти сущее тело и кровь Христовы» (по старым Служебникам полагалось служить на семи просфорах).

11. В церквях Никон приказал ломать «амбоны» и строить «рундуки», то есть была изменена форма амвона (предалтарного возвышения), каждая часть которого имела определенный символический смысл. В дониконовской традиции четыре амвонных столба означали четыре Евангелия, если был один столб — он означал камень, отваленный ангелом от пещеры с телом Христа. Никоновские пять столбов стали символизировать папу и пять патриархов, что содержит в себе явную латинскую ересь.

12. Белый клобук русских иерархов — символ чистоты и святости русского духовенства, выделявший их среди вселенских патриархов, — был заменен Никоном на «рогатую колпашную камилавку» греков. В глазах русских благочестивых людей «клобуцы рогатые» были скомпрометированы тем, что не раз обличались в ряде полемических сочинений против латинян (например, в рассказе о Петре Гугнивом, входившем в состав Палеи, Кириловой книги и макарьевских Четьих Миней).

13. Была изменена древняя форма архиерейских посохов. По этому поводу протопоп Аввакум с негодованием писал: «Да он-де же, зломудренный Никон, завел в нашей Росии со единомысленники своими самое худое и небогоугодное дело — вместо жезла святителя Петра чюдотворца доспел внов святительския жезлы с проклятыми змиями погубльшими прадеда нашего Адама и весь мир, юже Сам Господь проклял от всех скотов и от всех зверей земных. И ныне они тую проклятую змию освящают и почитают паче всех скотов и зверей и вносят ея во святилище Божие, во олтарь и в царския двери, яко некое освящение и всю церковную службу с теми жезлами и с проклятыми змиями соделанными действуют и везде, яко некое драгоценное сокровище, пред лицем своим на оказание всему миру тех змей носити повелевают, ими же образуют потребление православныя веры»^{27}.

14. Вместо древнего пения в церкви было введено новое — сначала польско-малороссийское, а затем итальянское. Новые иконы стали писать не по древним образцам, а по западным, отчего они стали более похожими на светские картины, чем на иконы. Все это способствовало культивированию в верующих нездоровой чувственности и экзальтации, ранее не свойственных православию.

15. Были допущены церковные браки с иноверными и лицами, состоящими в запрещенных церковью степенях родства.

16. В новообрядческой церкви был отменен древний обычай избрания духовных лиц приходом. Его заменили постановлением по назначению сверху.

17. Наконец, впоследствии новообрядцы уничтожили древнее каноническое церковное устройство и признали светскую власть главой церкви — по образцу протестантских церквей. Были и другие новшества, которые со временем все более умножались. Новшества росли, словно снежный ком.

Многие древние чинопоследования церковных таинств были существенно сокращены и изменены (чин крещения, покаяния, венчания, хиротоний), а некоторые древние чины и вовсе упразднены (чин омовения трапезы, омовения святых мощей, причащения богоявленской водой, пострижения инокини, брато-творения, чин «хотящему затворитися», чины пещного действа, начала индикта). Одновременно вводились новые, неизвестные православию чинопоследования, заимствованные из Требника митрополита Киевского Петра Могилы, образцом для которого, в свою очередь, служили католические требники.

Еще одним характерным явлением никоновской реформации стала беспрецедентная в Православной Церкви деканонизация прежде прославленных святых. Она явилась немаловажным звеном в деле реабилитации греков и дискредитации русского дореформенного православия. «Глупы наши святые были и грамоте не умели», — так объясняли свои решения реформаторы. Так, в первые годы после церковного раскола была деканонизирована святая благоверная княгиня Анна Кашинская. Следственная комиссия установила, что персты на нетленных мощах святой были сложены двоеперстно, что и послужило причиной исключения благоверной княгини из лика святых. Были деканонизированы преподобный Евфросин Псковский (в его Житии содержалось предание о «сугубой», двойной аллилуйи), преподобный Евфимий Архангелогородский, святой покровитель города Архангельска (деканонизиро-ван в 1683 году за двоеперстное сложение, с которым он изображался на иконах, и за «большую бороду» — один из внешних признаков старообрядцев), преподобный Максим Грек, преподобный Георгий, Шенкурский чудотворец, блаженный Симон Юрьевецкий. Были прекращены службы святому Нифонту, архиепископу Новгородскому, виленским святым мученикам Антонию, Иоанну и Евстафию. В новом богослужебном уставе был понижен статус службы многим русским святым: всенощное бдение праздника преподобного Сергия Радонежского было заменено обычной вечерней службой, точно так же лишились всенощной преподобный Феодосий Печерский и Димитрий Прилуцкий, был понижен статус даже первых русских святых — благоверных князей Бориса и Глеба. Список можно продолжать до бесконечности. Так официальная церковь, по словам историка Б. П. Кутузова, «потеряла инициативу в историко-национальном воспитании народа. Отечественную историю русский человек преимущественно уже будет познавать не с церковного клироса, а с оперной сцены, через картины мирских живописцев и книги светских писателей. Нетрудно понять насколько все это ускорило секуляризацию русского общества»^{28}.

Однако самое главное изменение произошло в духе Церкви. В результате никоновской реформы новообрядческая церковь утрачивает дух соборности, подпадает под власть государства и вынуждена прогибаться при каждой новой смене правительства, изменяя при этом и приспосабливая к новым веяниям свое учение — вплоть до наших дней.

Чем же руководствовались Никон и стоявший за его спиной царь, предпринимая столь неслыханные по своему масштабу реформы? Что толкало их к такому решительному разрыву со всей прежней богослужебной традицией, освященной авторитетом многочисленных русских святых? Мотивы, двигавшие реформаторами, были исключительно политическими и к духовной жизни, по сути, отношения не имели. Перед прельщенными взорами царя и патриарха заманчиво блистал цареградский венец. И тот и другой грезили об освобождении Константинополя от турок и о византийском престоле. Льстивые восточные патриархи рисовали перед их глазами картины земного торжества православия, обещая восстание порабощенных греков в ответ на объявление Россией войны турецкому султану. Русский царь должен был занять престол Константина Великого, а московский патриарх Никон — стать вселенским патриархом. Однако для достижения территориального единства православных народов требовалась лишь одна незначительная «мелочь»: сначала надо было прийти к единству обрядовому, поскольку русские чинопоследования и церковные обычаи того времени сильно отличались от греческих.

«Царь Алексей Михайлович, воспитавшийся в грекофильских воззрениях, был искренним, убежденным грекофилом, — писал историк Н. Ф. Каптерев. — Вместе со своим уважаемым духовником, — благовещенским протопопом Стефаном Вонифатьевичем, он пришел к мысли о необходимости полного единения во всем русской церкви с тогдашнею греческою и уже ранее патриаршества Никона... предпринял ряд мер для осуществления этой мысли, которой он остался верен до конца своей жизни. Сам Никон как реформатор-грекофил был, в значительной степени, созданием царя Алексея Михайловича и, сделавшись благодаря ему патриархом, должен был осуществлять в свое патриаршество мысль государя о полном единении русской церкви с тогдашнею греческою, причем царь оказывал ему в этом деле постоянную, необходимую поддержку. Без энергичной и постоянной поддержки государя одному Никону, только своею патриаршею властию, провести свои церковные грекофильские реформы было бы решительно невозможно»^{29}.

Другой, не менее важной причиной являлось то, что после воссоединения Украины с Россией (1654) возникла необходимость в создании единых норм богослужения и богослужебного языка (южнорусский, киевский извод славянского языка значительно отличался от московского извода). Грекофильская ориентация царя и патриарха привела Русскую Церковь к принятию не московской нормы богослужения (наиболее близкой к ранневизантийской), а южнорусской, в большей степени соответствовавшей греческим текстам и традициям XVII века. Здесь следует сказать, что на Украине реформа, аналогичная никоновской, была проведена на 50 лет ранее вышеназванным митрополитом Петром Могилой и привела к тому, что киевское богословие и богослужение оказались сильно заражены католическим влиянием.

О деятельности Петра Могилы хорошо написал известный русский богослов Г. Флоровский: «Все пронизано чуждым латинским духом... Это была острая романизация Православия, латинская псевдоморфоза Православия. На опустевшем месте строится латинская и латинствующая школа, и латинизации подвергается не только обряд и язык, но и богословие, и мировоззрение, и самая религиозная психология. Латинизируется самая душа народа. Эта внутренняя интоксикация религиозным латинизмом, этот «крипто-романизм» был вряд ли не опаснее самой унии... В следующем поколении латинское влияние становится еще глубже, латинские связи и навыки крепнут... Усваивались и перенимались не только отдельные схоластические мнения или взгляды, но и самая психология и душевный строй... От украинского барокко идет в «малороссийском» религиозном воззрении эта характерная эмоциональная нетрезвость, мечтательная возбудимость, какая-то своеобразная религиозная романтика... Это была псевдоморфоза религиозного сознания, псевдоморфоза православной мысли»^{30}.

О том, что в подобной реформе были, в первую очередь, заинтересованы католические круги, говорит тайная инструкция, данная польскими иезуитами в 1605 года самозванцу Лжедимитрию II, о том, как ввести унию с католиками в России, то есть, по сути, подчинить русских власти римского папы. Прекрасно зная, кто такой был на самом деле Лжедмитрий II, отцы-иезуиты прежде всего стремились доказать самозванцу, что он не имеет никаких прав на императорский титул, о котором как-то имел неосторожность заикнуться Лжедмитрий I. Вместе с тем они давали ему ряд практических советов о введении унии — советов, поражающих, с одной стороны, своей беспринципностью и неприкрытым цинизмом, а с другой — их последующим практически дословным исполнением в ходе никоно-алексеевской реформы. Вот этот документ (с небольшими купюрами):

«1)...этот титул не достался ему в наследство от предков, следовательно, надобно доказать какое-нибудь новое, им самим приобретенное право... Сами Русские против этого титула, что же сказать об иностранцах? Для принятия этого титула необходимо новое венчание, которого патриарх совершить не может; нет и курфирстров (курфюрстов, то есть специальных выборщиков. — К. К.) для этого необходимых. Но царь может достигнуть желанного через унию.

2) Хорошо, если бы государственные должности и сопряженные с ними преимущества раздавались не по древности рода: надобно, чтобы доблесть, а не происхождение получала награду. Это было бы побуждение для вельмож к верной службе, а также и к унии... Не худо бы это распоряжение отложить до унии, а тут раздавать высшие должности в виде вознаграждения более приверженным к ней, чтобы сам государь вследствие унии получил титул царский, а думные его сановники титул сенаторский, то есть чтобы все это проистекало от папы...

3) Постоянное присутствие при особе царской духовенства (православного. — К. К.) и бояр влечет за собой измены, происки и опасность для государя: пусть остаются в домах своих и ждут приказа, когда явиться.

4) Недавний пример научает, что его величеству нужны телохранители, которые бы без его ведома, прямо, как до сих пор бывало, никого не пропускали во дворец, или где будет государь. Нужно иметь между телохранителями иностранцев, хотя наполовину со своими, как для блеска, так и для безопасности. В комнатные служители надо выбирать с большим вниманием. В телохранители и комнатные служители надо выбирать таких людей, которых счастье и жизнь зависят от безопасности государя, или, говоря ясно, истинных католиков, если совершится уния. Москвитян брать в телохранители, приверженных к унии...

5) И Москвитян не очень должно отдалять от двора государева: ибо это ненавистно и опасно для государя и чужеземцев...

6) Канцелярия должна употреблять скорее народный язык, чем Латинский, особенно потому, что Латинский язык считается у туземцев поганым. Однако государю нужно иметь при себе людей, знающих Латинский язык, политику и богословие, истинных католиков, которые бы не затрудняли благого намерения, не сближали государя с еретиками, не подсовывали книг арианских и кальвинских на пагубу государству и душам, не возбуждали омерзения к Христову наместнику (папе)...

7) Перенесение столицы, по крайней мере на время, кажется необходимым по следующим причинам: а) это будет безопаснее для государя; б) удобнее будет достать иностранное войско и получить помощь от союзного короля и других государей Христианских; в) при перемене царя, для царицы (Марины. — К. К.) удобнее получить помощь от своих, безопаснее и легче выехать с драгоценностями и свободою в отечество (Польшу); однако разглашать о перенесении столицы не нужно, ибо это ни к чему не послужит, надобно жить где-нибудь, только не в Москве; д) мир Московский будет смирнее; он чтит государя, вдалеке находящегося, но буйствует в присутствии государя и мало его уважает; е) обычные пирования с думными людьми могли бы удобнее исподволь прекратиться; ж) удобнее учреждать коллегии и семинарии подле границы Польской; и) легче Московских молодых людей отправлять учиться в Вильну и другие места...

8) Еретикам, неприятелям унии (то есть протестантам. — К. К.) запретить въезд в государство.

9) Выгнать приезжающих сюда из Константинополя монахов (православных).

10) С осторожностью должно выбирать людей, с которыми об этом говорить, ибо преждевременное разглашение и теперь повредило (намек на утро 17 мая 1606 года, когда был убит Лжедмитрий I. — К. К.).

11) Государь должен держать при себе очень малое число духовенства католического. Письма, относящиеся к этому делу, как можно осторожнее принимать, писать, посылать, особенно из Рима.

12) Государю говорить об этом должно редко и осторожно, напротив, надобно заботиться о том, чтобы не от него началась речь.

13) Пусть сами Русские первые предложат о некоторых неважных предметах веры, требующих преобразований, которые могут проложить путь унии... При случае намекнуть на устройство католической церкви для соревнования... Издать закон, чтобы все подведено было под постановление соборов и отцов Греческих, и поручить исполнение закона людям благонадежным, приверженцам унии. Возникнут споры, дойдет дело до государя, который, конечно, может назначить собор, а там с Божией помощью может быть приступлено и к унии.

14) Намекнуть черному духовенству о льготах, белому о достоинстве, народу о свободе, всем о рабстве Греков, которых можно освободить только посредством унии с государями Христианскими. Учредить семинарии, для чего призвать из-за границы людей ученых, хотя светских; отправлять молодых людей для обучения в Вильну или лучше туда, где нет отщепенцев, в Италию, в Рим. Позволить москвитянам присутствовать при нашем богослужении.

15) Хорошо, если б поляки набрали здесь молодых людей и отдали их в Польше учиться отцам-иезуитам...»^{31}

Подобные «прожекты» еще в XVI веке предлагал царю Ивану Васильевичу Грозному папский посол иезуит Антонио Поссевино, однако великий государь имел тогда мудрость ответить на это: «Греки нам не Евангелие». Ну а в царствование Алексея Михайловича политика иезуитов стала блестяще осуществляться, и заезжие греческие авантюристы в глазах недалекого царя и послушного ему патриарха, похоже, заслонили собою евангельские заповеди. В результате осуществления упомянутого выше иезуитского плана были достигнуты сразу две цели. С одной стороны, втянувшись в «греческий проект», Россия отвлекала на себя значительные военные силы турок, возобновивших как раз в это время экспансию в Европу. В 1650 году серьезные административные изменения в Стамбуле возродили былую воинственность османов. В 1660 году они захватили остров Крит, принадлежавший Венеции, и, сжав кольцо вокруг Венгрии, продолжали продвижение по Дунаю в Австрию. В 1683 году они осадили Вену, находящуюся в самом сердце Европы, на полпути между Стамбулом и Па-де-Кале...

С другой стороны, втягивая Россию в «греческий проект» и непосредственно связанную с ним церковную реформу, европейцы значительно ослабляли своего давнего конкурента: успевшая оправиться после Смуты и начинавшая стремительно развиваться Россия была расчленена — если пока не физически, то, по крайней мере, духовно. Русская Церковь и русский народ раскололись, причем та часть, которая вынуждена была принять под давлением правительства реформы, на столетия заразилась духом латинства, а впоследствии — и протестантизма, усвоив многие западные обычаи и догматы, другая же часть, оставшаяся верной традициям предков, оказалась в положении гонимого и притесняемого меньшинства.

Как же была воспринята церковная реформа, начатая патриархом и царем, в сердце Русского Севера — в Соловецкой обители? Об этом в яркой эмоциональной форме повествует в своем «Житии» инок Епифаний, соузник по пустозерскому заточению и со-страдалец протопопа Аввакума: «Тогда у нас в Соловецком монастыре святии отцы и братия начата тужити и плакати горько и глаголати сице: «Братия, братия! Увы, увы! Горе, горе! Пала вера Христова, яко ж и в прочих землях, в земли Руской двема врагами Христовыми, Никоном и Арсеном». Паче же всех прежреченный Мартирию-священноинок обливашеся горкими многими слезами, возвещая трикратное отречение Арсениево от Христа, Бога нашего, оберегая детей своих духовных и прочию братию от Арсения, отступника и еретика. Тогда и аз, многогрешный, со святыми отцы тужа и плача, пребыл с ними время некое^{32}».

В августе 1655 года в монастырь прибывает Иоанн Неронов, сбежавший из ссылки в Кандалакшском монастыре. Архимандрит Илия, лично знавший Неронова и сочувствовавший ему, принял вождя никоновской оппозиции с почетом и снабдил припасами для пути в Москву. «Радушная встреча опального протопопа в монастыре не осталась незамеченной московскими властями. Архимандрит Илья находился даже некоторое время под запрещением. Из этого можно сделать вывод, что первые репрессии против лиц, не подчинившихся реформе, не встретили понимания в обители»^{33}.

В 1657 году из Москвы в монастырь были присланы новые богослужебные книги. Это были три «Скрижали» 1656 г.[5] и Служебники 1655, 1656 и 1657 гг. издания[6]. По мнению О. В. Чумичевой, книги были привезены не по просьбе монастыря, а по повелению новгородского и великолуцкого митрополита Макария, хотя о последнем из некоторых источников известно, что он саботировал проведение никоновской реформы в своей епархии. Старый архимандрит Илия передал их 10 октября на рассмотрение «соборным старцам».

Примерно в это время появляется первая реакция соловецких иноков на никоновские «новины» — сочинение Герасима Фирсова «О сложении перстов, еже которыми персты десныя руки подобает всякому православному християнину воображати на себе знамение Честнаго Креста». Это было первое старообрядческое сочинение, написанное в Соловецком монастыре. Перстосложение с древнейших времен было важнейшим знамением, в котором каждая деталь имела глубокое символическое значение, видимым Символом веры, понятным даже неграмотному человеку. Поэтому неудивительно, что именно с вопроса о перстосложении началось идейное противостояние древней обители новолюбцам.

В сочинении Герасима Фирсова, снискавшем широкое признание среди братии монастыря, выдвигались все те аргументы, которые впоследствии не раз будут встречаться в полемике между старо- и новообрядцами. «Для обоснования своей точки зрения он разворачивает две линии доказательств. Во-первых, Соловецкие иноки отвергают никоновские новшества и исправление церковных книг это традиционные средневековые доводы от авторитета — цепь свидетельств в пользу двуперстия. Во-вторых, это логический анализ различных форм перстосложения (двуперстие, трехперстие и пятиперстие) и обоснование того, что именно двуперстие может напомнить верующему верные догматы. Опираясь на подробный анализ основополагающих понятий Троицы и богочеловеческой природы Христа, Фирсов доказывает, что трехперстие неприемлемо лишь потому, что уведет мысли к ереси, внушив недостаточно грамотному христианину, что Троица была на кресте, а Христос обладает одной природой. И в первой, и во второй части трактата Герасим широко применяет и логические доказательства, и исторические сведения (например, анализируя свидетельство Мелетия)»^{34}.

Соловецкие иноки отвергают никоновские новшества и исправление церковных книг

По мнению О. С. Сапожниковой, вскоре после получения в монастыре новых Служебников выдающийся соловецкий книжник Сергий Шелонин создал кружок единомышленников, который взялся в короткий срок собрать опровержения по ряду пунктов никоновской реформы: изменение формы креста, введение троеперстия, троение аллилуйи. До наших дней сохранился рукописный полемический сборник, составленный Шелониным и ныне находящийся в собрании Российской Национальной Библиотеки. «Сам Сергий в эти годы лично не переписывал рукописи, а руководил книгописными текстологическими работами, был инициатором разного вида работ с древнерусскими памятниками... Непосредственно в переписке сочинений для полемического сборника... Сергий не участвовал, но именно он выбирал тексты и фрагменты сочинений, которым следовало в нем находиться, он руководил его созданием: им надписаны заголовки сочинений, а также выполнена правка текстов...»^{35}

Однако далеко не все в стенах монастыря готовы были оказывать неповиновение властям. Из документов явствует, что уже тогда дала о себе знать прореформаторская группа: священник Герман вместе с архидиаконом Евфимием провели службу по новому чину, за что были наказаны плетьми.

8 июня 1658 года состоялся Соловецкий «черный» (то есть иноческий) собор по поводу разбора присланных из Москвы новопечатных книг. Принесли книги, стали их читать и просматривать, увидели «чины нововводные», хулу на двуперстное крестное знамение, которым знаменовались святые Зосима и Саватий Соловецкие, Сергий Радонежский и Кирил Белозерский. «Видите, братия, — со слезами на глазах сказал архимандрит Илия, — последнее время: восстали новые учители и от веры православной и от отеческаго предания нас отвращают, велят нам служить на ляцких крыжах по новым служебникам. Помолитесь, братия, чтобы нас Бог сподобил в православной вере умереть, яко же и отцы наши, и чтобы латынской службы не принимать». После тщательного изучения текстов новопечатных книг и сверки их с древними рукописями (в библиотеке Соловецкого монастыря была богатейшая по тому времени коллекция древних манускриптов) собор вынес решение: «Новых книг не принимать, по ним не служить и за отца архимандрита стоять...»

С. Д. Милорадович. Соловецкий черный собор

Решением совета соборных старцев новые книги были запечатаны в монастырской казенной палате так и непереплетенными, а богослужение продолжали совершать по старым книгам. «Нам латинской службы и еретическаго чина не принимать, причащаться от такой службы не хотим», — единогласно постановили соловецкие иноки. Несогласные с постановлением «черного» собора священники Герман, Виталий и Спиридон послали жалобу на отца архимандрита и его соратников в Москву, патриарху Никону: «Да и все Помория он, архимарит, утвержает и по волостям монастырским и по усольям заказывает, чтобы отнюдь Служебников новых не принимали, а крестилися бы попрежнему, а кто крестится тремя персты, тово проклинает»^{36}.

Вместе с тем, не принимая новопечатных книг и оказывая церковной реформе пассивное сопротивление, соловецкие иноки в течение нескольких лет написали царю шесть челобитных, в которых умоляли его лишь об одном: разрешить им оставаться в вере своих отцов. «По преданию Никона, патриарха бывшаго, и по новоизложенным его книгам, проповедают нам ныне Никоновы ученицы (ученики. — К. К.) новую незнаемую веру, ея же веры мы и прадеды и отцы наши до сего дни не слыхали», а отеческую «нашу православную веру похулили и весь церковный чин и устав нарушили, и книги все перепечатали на свой разум, богопротивно и развращенно». «Молим твою, великого государя, благочестивую державу и плачемся вси со слезами, помилуй нас, нищих своих богомолцов и сирот, не вели, государь, у нас предания и чину преподобных отец Зосимы и Саватия переменить, повели, государь, нам быти в той же нашей старой вере, в которой отец твой государев и вси благоверные цари и великия князи и отцы наши скончались, и преподобные отцы Зосима, и Саватей, и Герман, и Филипп митрополит и вси святии отцы угодили Богу»^{37}.

Для соловецких иноков, как и для всех искренне верующих русских людей XVII столетия, измена старой вере означала измену самой Церкви Христовой и Самому Богу. А потому, подобно первым христианам, они соглашались скорее идти на пытки, мучения и верную смерть, нежели отступить от веры, в которой спасались их предки. Эту мысль четко выразили авторы составленного уже в конце XVII века «Тропаря Соловецкаго монастыря преподобномучеником новым, пострадавшим за Христа, глас 4»:

Земных благ возненавидели есте

И Небеснаго Царя Христа, Сына Божия,

возлюбили есте,

Многообразныя раны претерпели есте

И кровию своею Соловецкий остров вторым

освящением освятили есте,

И венцы от Бога яве приясте,

О нас молитеся прилежно, блажени(и),

Память всепразднъственную вам

совершающим.

Мирное противостояние

Великий Никоноре, Христу, Сыну Божию,

сострадалче,

молися, умирити паству и люди,

Той бо есть верным утверждение.

Соловецкий монастырь воспринимался его насельниками как святое место, огражденное от суетного и греховного мира и хранящее в неповрежденном виде древлее благочестие и православную веру. «Как известно, каждый монастырь в определенном смысле является иконой Небесного Иерусалима, образом, восходящим к первообразу Небесного Града. И выражается это в наличии обязательных «точек»: начиная от алтаря центрального храма и заканчивая священным колодцем, Святыми воротами и т. п. <...> возведенный на острове «во отоце окияна-моря», обретал черты иного пространства, отделенного от грешного мира и духовно, и физически. Замкнутое и идеально обустроенное хозяйство, достаточная автономность существования, полнота церковной жизни позволяли насельникам воспринимать свой малый мир как «столп каменный», переходящий в сакральное пространство <...> Соловецкий монастырь — в отличие от Воскресенского (основанного под Москвой патриархом Никоном — К. К.) — не носил официально имени Нового Иерусалима. Его физическое подобие священному граду не превышало той меры, что существовала для любого монастыря и храма. Но именно это и делало возможным его восприятие как истинно сакрального места — не искусственного и рукотворного, а поименованного самим Богом, избранного и освященного неизбежным мученичеством. Это был духовный Иерусалим, временно обретающий топографическую привязку на земле»^{38}.

На страницах «Повести об отцах и страдальцах соловецких» Семена Денисова Соловецкий монастырь предстает в образе процветшего райского сада: «Таково бяше преподобных отец саждение, таковый многоблагоплодный сад, таковое благорасленное древо, при водах Божиих законов насажденное. Темже и лист его во время великобурнаго искушения не отпаде, но зрелыя плоды и целы благосадителю возпослашася»; «Таков убо преподобных отец киновии всеблагоуханнейший и многоплодовитый виноград, таков преблагокраснейший и всесвятейший сад».

Тем временем события в Москве приняли несколько иной оборот: Никон, повздорив с царем, оставляет патриарший престол (1658). Здесь, казалось бы, появляется робкая надежда на возвращение к старой вере, ведь церковная реформа прочно связывалась в сознании ревнителей старины с одиозной личностью Никона. Преследования ревнителей древлего благочестия на время прекратились, протопопы Аввакум и Иван Неронов вернулись из ссылки, и в Соловецком монастыре продолжали служить по-старому. О Соловках и их стоянии в вере как будто на время забыли...

Однако надежды на восстановление древлеправославия оказались тщетными. 1 июля 1659 года скончался соловецкий архимандрит Илия, а 4 февраля 1660 года новгородский митрополит Макарий поставил в архимандриты Соловецкой обители иеромонаха Варфоломея, который, прибыв в монастырь в августе того же года, отстранил старых советников из состава монастырского собора и ввел туда новых, угодных себе.

Соловецкий монастырь. Икона ок. 1660 г.

Новый архимандрит был «слабым, неученым и нерешительным настоятелем, колебавшимся между старым и новым обрядом, между солидарностью с братией и страхом перед начальством»^{39}. Поставленный в Москве уже по новому чину, он пытался вводить в монастыре и новые порядки. Так, 22 декабря 1661 года он предпринял попытку ввести в обители недавно принятое в Москве «наречное» пение вместо древнего «наонного». Это вызвало ропот среди братии монастыря, а головщики (руководители церковных хоров) продолжали по-прежнему петь по старинным певческим книгам.

Так называемое наонное (от выражения «петь на он», то есть на букву «о»), или раздельноречное пение, было принято в Соловецком монастыре с незапамятных времен. Рукописи, которые использовали за богослужением иноки, продолжали традиции певческих книг XVXVI веков, в свою очередь, отражавших еще более древнее (X–XIV веков) особое церковнославянское произношение. Специфика этих книг состоит в том, что в них оглашаются современные твердый и мягкий знаки («ер» и «ерь»), которые читаются соответственно как «о» и «е», как в середине, так и в конце слов (это явление также называется «хомонией», отсюда еще одно название наонного пения — «хомовое»).

В отличие от «наонного», так называемое истинноречие, или наречное пение, появилось лишь в середине XVII века, когда традиция пения наонного подверглась резкой критике как якобы искажающая смысл богослужебных текстов, а певческие книги стали исправляться: устранялись лишние слоги, ударения в словах стали располагать, как при чтении. «Конечно, при этом была нарушена та духовная и звуковая гармония текста и напева, которая вырабатывалась в течение пяти-шести веков. Введение наречного пения принесло с собой ложную мысль о несовершенстве древнего, новый характер пения противопоставлялся старому. Для сторонников наречного пения главным оказывается восприятие богослужения молящимися, его доступность для понимания. Между тем, приверженцы хомового пения понимают церковную службу прежде всего как общение с Богом, а не с человеком»^{40}.

Реформирование певческих книг на новый лад почиталось при царе Алексее Михайловиче делом государственной важности и было поручено Приказу тайных дел. И это неслучайно. Наиболее проницательные умы древности понимали огромное значение музыки и силу ее воздействия на человеческие чувства. Последователь Конфуция древнекитайский философ Сюнь-цзы писал: «Музыка — это гармония, которую нельзя изменять. Ритуал — это порядок, который нельзя преобразовывать. Музыка объединяет подобное, церемонии различают различное. Музыка и ритуал вместе управляют человеческими сердцами. Выразить сущность реальных вещей, исчерпать возможные изменения — такова способность музыки; создать искренность и уничтожить притворство — такова задача ритуала»^{41}. Музыка и ритуал являются наиболее совершенными средствами воздействия на человеческие сердца и тем самым могут обеспечивать поддержание порядка и спокойствия. Об этом говорит Конфуций в «Луньюе»: «Если имена неправильны, то слова не имеют под собой оснований. Если слова не имеют под собой оснований, то дела не могут осуществляться. Если дела не могут осуществляться, то ритуал и музыка не процветают. Если ритуал и музыка не процветают, наказания не применяются надлежащим образом. Если наказания не применяются надлежащим образом, народ не знает как себя вести»^{42}.

Аналогичную мысль находим в челобитной царю Алексею Михайловичу соловецких иноков, выступивших против никоновской реформы: «Егда святыя церкви без мятежа и без пакости в мире бывают, тогда вся благая от Бога бывают подаваема; такоже пременения ради церковнаго пения и святых отец предания, вся злая на них приходят. Ныне же, государь, грех ради наших попущением Божиим, отнележе они новыя учители, начаша изменяти церковное пение и святых отец предание, и православную веру, от того государь времени в твоем Российском государьствии начаша быти вся неполезная, моры и войны безвременны, и пожары частыя, и скудость хлебная, и всякое благих оскудение. И аще государь толикия многия безчисленныя свидетельства на нашу православную християнскую веру яко непоколеблемо в православных догматех и в церковных исправлениих, и до сего времени пребывает, и за церковное пение пременение, видим вси наказание Божие, то кая государь нужда нам истинную православную веру, Самем Господем Богом преданную, и утверженную святыми отцы, и вселенскими верховнейшими патриархи похваленную ныне оставити, и держати новое предание и новую веру?»^{43}

Как писал британский антрополог Бронислав Малиновский, «общество, которое провозглашает свои традиции священными, тем самым достигает стабильности и укрепляет свою власть. Следовательно, такие верования и практика, окружающие традицию ореолом святости и накладывающие на нее печать сверхъестественного, буду иметь «ценность, способствующую выживанию» для того типа цивилизации, в котором они развились»^{44}. Никоновская реформа разрывала преемственность и цельность духовной жизни в России, тем самым нарушая естественный путь развития русской цивилизации.

В январе 1663 года архимандрит Варфоломей совершает новую попытку реформирования церковного пения, но она снова заканчивается полным крахом. Настоятель пытался сначала уговаривать всю монастырскую братию, а затем отдельно, в алтаре, — священников и дьяконов. Однако братия монастырская крепко стояла за старину, а дьякон Нил прямо обвинял Варфоломея в ереси, воспринятой им от Никона. Третий монастырский собор по поводу наречного пения состоялся в 1664/1665 г. и снова не привел к желанному согласию.

Наступил роковой 1666 год, пророчески предсказанный вышедшей еще в 1644 году в Москве и ставшей необычайно востребованной после начала никоновских реформ «Книгой о вере». В Москве полным ходом шла подготовка к церковному собору. О необходимости такого собора говорили как сторонники никоновских новин, так и их оппоненты. В Москву ехали восточные патриархи для суда над Никоном, что вселяло определенные надежды на возвращение к старой вере. Рядовое духовенство в массе своей не желало принимать реформы, а те, кто вынужден был служить по-новому, переучивались с трудом и нехотя. В результате, в богослужебной практике того времени царил полный хаос. Эту богослужебную какофонию ярко изобразил в своей челобитной к царю суздальский священник Никита Добрынин:

«Во многих градех твоея благочестивыя державы, наипаче же в селех церкви Божии зело возмущены. Еже есмь много хождах и не об-ретох двух или трех церквей, чтобы в них единочинно действовали и пели, но во всех разн-ствие и велий раздор. В той церкви по книгам Никоновым служат и поют, а в иной по старым. И где на праздники, или на освящении церкви два или трое священников литоргию Божию служат, и действуют по разным служебникам. А иные точию возгласы по новым возглашают, и всяко пестрят. Наипаче же в просформисании священнодействуют и просформисают семо и овамо. Овии от них по старине Агнец Божий прободают, инии же — по Никонову толкованию, в другую страну; и Богородичну часть с девятью частми полагают. А прочии части выимают и полагают, что и сказать неведомо как: овии от них треугольно части вы-имают, инии же щиплят копием и части все смешивают в груду. К тому и диаконы со иереи не согласуются: ов священнодействует по новому, а другий по старому. Инии же священники, против 52 главы никоницкие книги, велят диаконам Агнец выимати. И о том в смятении все. Такожде и певцы меж собою в несогласии: на клиросе поют тако, а на другом инако. И во многих церквах служат и поют ни по новым книгам, ни по старым. И Евангелие и Апостол и паремии чтут и стихиры кананархисают ни греческим, ни словенским согласием: понеже старое истеряли, а новое не обрели. И священнотаинственная Божия служба и весь чин церковный мнется: одни служат и поют тако, инии же инако; или — ныне служат тако, наутрие инако. И указуют на Никоновы печатные книги и на разные непостоянные указы. Такожде и в прочих всех службах раздор и непостоянство... И во всем, великий государь, в христоименитой вере благочестивого твоего государства раскол и непостоянство. И оттого, великий государь, много христианских душ, простой чади, малодушных людей погибает, еже во отчаяние впали и к церквам Божиа пооскуду учали ходить, а инии и не ходят и отцов духовных учали не иметь»^{45}.

Внутренней разноголосице богослужения соответствовала и ее внешняя «пестрота», бросавшаяся в глаза прежде всего в одеждах духовенства.

«Богомольцы твои, — продолжает Никита Добрынин, — святители Христовы меж собою одеждою разделились: ови от них носят латынские рясы и новопокройный клобук на колпашных камилавках, инии же боясь суда Божия, старины держатся. Такоже, и черные власти и весь священнический чин одеждами разделилися ж: овии священники и диаконы ходят в однорядках и скуфьях, инии же поиноземски в ляцких рясах и в римских и в колпашных камилавках. А иные, яко ж просты людины, просто волосы и шапку с соболем с заломы носят. А иноки не по иноческому чину, но поляцки, без манатей, в одних рясах аки в жидовских кафтанах и римских рогатых клобуках. В том странном одеянии неведомо: кое поп, кое чернец, или певчий дьяк, или римлянин, или лях, или жидовин»^{46}.

Сам царь Алексей Михайлович в 1665 году в своем письме иерусалимскому патриарху жаловался: «В России весь церковный чин в несо-гласим, в церквах Божиих каждый служит своим нравом». Впрочем, это вовсе не означало, что царь готов был вернуться к старому обряду.

Пользовавшийся общепризнанным авторитетом среди ревнителей древлего благочестия старец Спиридон Потемкин видел в будущем церковном соборе единственное средство устранить все еретические нововведения реформаторов и восстановить в Церкви желанный мир, а в храмах Божиих — былое благолепие. По свидетельству диакона Феодора, старец Спиридон «проси собора у царя Алексея часто на Никониянскую пестрообразную прелесть и на новыя книги его, хотя их обличити доконца, понеже зная откуду приидоша, и что в себе принесоша. Царь же глагола ему с лестию: «Будет собор, отче!» И тако много время манили ему, ждуще смерти его, понеже ведуще его мужа мудра, и всякому нечестию обличителя велика, и яко за новыя книги про-тиву ему никтоже может стояти»^{47}. Сам Спиридон пророчески говорил своим сподвижникам: «Братие, не будет у них собора, дондеже Спиридон жив; егда же изволит Бог скончатися ми, по смерти моей в той же месяц воскипит у них собор скоро».

И действительно, как только старец Спиридон отошел к Богу (случилось это 2 ноября 1665 года), царь Алексей Михайлович сразу же решил вопрос о соборе в положительную сторону. Во все концы государства Российского были разосланы царские грамоты. Большой Московский собор, на который для придания ему большей авторитетности приглашались и восточные вселенские патриархи, должен был, по замыслу царя, убить сразу двух «зайцев». Предполагалось превратить его в грандиозный судебный процесс, с одной стороны, над превысившим свои полномочия низложенным патриархом Никоном, а с другой — над упорствующими вождями церковной оппозиции. Все это в конечном итоге должно было способствовать укреплению ничем не ограниченной царской власти. Вместе с тем перед собором стояла задача избрать наконец нового патриарха — угодного и во всем послушного царю.

В конце 1665 — начале 1666 года были арестованы все находившиеся на свободе вожди старообрядческой оппозиции, а в феврале 1666 года в Москву по царским грамотам съехались все русские архиереи и видные представители духовенства. Однако еще до открытия большого собора с участием вселенских патриархов царь хотел заручиться поддержкой русских архиереев. Для этого он устроил у себя предварительное заседание всех высших русских иерархов и заставил каждого письменно ответить на три вопроса, обеспечивающих признание начатых им церковных реформ: 1) являются ли греческие патриархи — Константинопольский, Александрийский, Антиохийский и Иерусалимский — православными? 2) достоверны ли используемые в греческих церквах рукописные и печатные богослужебные книги? 3) является ли правильным Московский собор, бывший в 1654 году в царских палатах при патриархе Никоне?

К концу февраля царь уже имел на руках подписанные всеми русскими архиереями ответы, в которых в один голос говорилось, что греческие патриархи, греческие книги и церковные чины православны и священны, а Московский собор 1654 года — законен, и, следовательно, его постановления обязательны для всех православных русских людей.

Такому единодушию русских церковных иерархов не следует удивляться. Достаточно поверхностного взгляда на «послужной список» участников злополучного собора 1666 года, чтобы понять, что все эти люди оказались во главе Русской Церкви далеко не случайно. Фактически это была уже в прямом смысле слова созданная царем Алексеем Михайловичем «карманная» церковь, беспрекословно выполнявшая все его «затейки» и указания. К тому же за поддержку царских реформ, как свидетельствует дьякон Феодор, каждому архиерею было «дарствовано» Алексеем Михайловичем по сто рублей «милостыни» (сумма по тем временам весьма значительная). Причем с каждым царь проводил накануне собора предварительную беседу с глазу на глаз о том, как нужно себя вести и что говорить.

Естественно, никто не посмел возражать царю. Как отмечает историк В. О. Ключевский, новые владыки испугались за свои кафедры: «Все поняли, что дело не в древнем или новом благочестии, а в том, остаться ли на епископской кафедре без паствы, или пойти с паствой без кафедры»^{48}.

За несколько лет, прошедших с начала реформ, царь полностью сменил все высшее руководство Русской Церкви, весь епископат и руководителей крупнейших монастырей. Даже Никон теперь обвинял Алексея Михайловича в том, что тот без всякого стеснения вмешивается в церковные дела: «Когда повелит царь быть собору, то бывает, и кого велит избрать и поставить архиереями, избирают и поставляют, велит судить и осуждать — судят, осуждают и отлучают».

Итак, русские архиереи и архимандриты съехались в Москву для решения насущных церковных вопросов. Соловецкий архимандрит Варфоломей также отправляется на собор. В свою очередь, 14 февраля 1666 года, уже через несколько дней после отъезда Варфоломея в Москву, в монастыре составляется Первая соловецкая челобитная, которая высылается вслед настоятелю. В этой челобитной иноки писали:

«Пришли мы, твои царьские нищие богомолцы, во обитель благолепного Преображения Господа Бога и Спаса нашего Исуса Христа и преподобных отец Зосимы и Саватия Соловецких чюдотворцев душевнаго ради спасения, слыша их, преподобных чюдотворцев, богоугодное житие и преславная чюдеса, и по них благоугодивших Господеви чюдотворца Филиппа митрополита и преподобнаго старца Германа, и прочих святых многих иноков, добродетелное житие проходящих, и церковной чин и устав, по преданию преподобных чюдотворцев Зосимы и Саватия непоколебимо хранящих. И мы, нищие твои царьские богомолцы, предания святых чюдотворцев Зосимы и Саватия, церковной чин и устав хотели соблюсти, как и прежние отцы наши. Милосердый и праведный великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович, всеа Великия и Ма-лыя и Белыя Росии самодержец, пожалуй нас, нищих своих царьских богомолцов, не вели, государь, в своем царьском богомолье, в Соловецком монастыре, предания преподобных чюдотворцев Зосимы и Саватия, церковнаго чину и уставу пременити, чтоб нам, нищим твоим царьским богомолцам, в предании святых чюдотворцев препроводить дни своя, как и прежние отцы наши. Царь, государь, смилуйся»^{49}.

Варфоломей принял эту челобитную и отвез в Москву, однако же подписи своей под ней не поставил, а в Москве открыто перешел на сторону новообрядцев и донес властям об упорстве соловецких иноков, не желавших принимать никоновскую реформу. В результате была снаряжена особая комиссия во главе с архимандритом Спасо-Ярославского монастыря Сергием, которая 4 октября 1666 года прибывает на Соловки. А пока неугодный архимандрит долгое время отсутствовал, недовольные его политикой иноки заменили хозяйничавших от его имени на острове келаря и казначея, избрав на их место людей из числа своих единомышленников: келарем стал уважаемый «будильщик» Азарий, а казначеем — черный соловецкий поп Геронтий (в миру Григорий Рязанов), одновременно занимавший должность книгохранителя.

Подание челобитной соловецкими иноками царю Алексею Михайловичу

Относительно приглашенных на Московский собор восточных патриархов нужно сказать, что двое из них — Дионисий Константинопольский и Нектарий Иерусалимский — предпочли уклониться от суда над своим собратом Никоном, а двое других, более сговорчивых, — Макарий Антиохийский и Паисий Александрийский — прибыли в Москву только к концу 1666 года. Таким образом, первая часть собора, открывшегося 29 апреля, проходила только с участием русских иерархов. Возможно, этим объясняется меньшая радикальность решений, принятых на первой части собора, по сравнению с решениями, принятыми на второй, которая, по сути, стала уже другим, совершенно самостоятельным собором (так называемый Большой Московский собор 1666–1667 годов).

Понимая, что одной силой вопрос о законности церковных реформ не решить, царь стремился склонить на свою сторону протопопа Аввакума и его сторонников и приказал заранее привезти их из ссылки в столицу. К началу собора в Москву привезли диакона Феодора Иванова, священника Лазаря, старца Ефрема Потемкина, Иоанна Неронова (уже принявшего к этому времени иноческий постриг с именем Григорий), нескольких соловецких старцев, в том числе Герасима Фирсова, бывшего архимандрита Савино-Сторожевского монастыря Никанора и других — всего 18 человек. 1 марта 1666 года в Москву из мезенской ссылки привозят протопопа Аввакума. Для переубеждения противников никоновских реформ проводились предварительные беседы-увещевания, которыми руководили митрополит Павел Крутицкий и чудовский архимандрит Иоаким. Часть оппозиционеров, убоявшись пыток, принесли мнимое покаяние (в их числе соловляне Герасим Фирсов и архимандрит Никанор), однако главных противников реформы так и не удалось переубедить. И тогда церковные иерархи решили расстричь их и предать анафеме как еретиков. 10 мая расстригли и прокляли суздальского священника Никиту Добрынина, прозванного недругами «Пустосвятом», а спустя три дня, 13 мая 1666 года, в Успенском соборе Кремля во время литургии после «переноса», то есть Великого входа и перенесения даров, был расстрижен и проклят вместе со своим сподвижником диаконом Феодором протопоп Аввакум.

Собор 1666 года, который продолжал свою работу после расстрижения и анафематствования главных вождей церковной оппозиции, объявил все произведенные в ходе никоно-алексеевской реформы изменения в богослужебных книгах и церковных чинах православными и во всем согласными с древними греческими и славянскими книгами. Собор утверждал, что церковная реформа и книжная «справа» патриарха Никона соответствуют воле восточных Церквей и якобы их древней практике, а также осуществлены с совета и благословения восточных патриархов. Как первое, так и второе было ложью. Наряду с новопечатными книгами, содержавшими в себе множество ошибок и изменений в текстах молитв и церковных уставах по сравнению с книгами старопечатными, собор 1666 года утвердил следующие нововведения в церковной практике:

1) двоеперстное перстосложение для крестного знамения было заменено троеперстным, при этом собор вопреки исторической правде утверждал, что именно троеперстием «отцы и деды и прадеды издревле друг от друга при-емлюще тако знаменовахуся»;

2) двоеперстное перстосложение для священнического благословения было заменено так называемым имянословным перстосложением («малаксой»);

3) восьмиконечный крест на просфорах заменялся четырехконечным;

4) была изменена форма молитвы Исусовой (вместо «Господи Исусе Христе, Сыне Божии, помилуй нас» собор предписал произносить: «Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас»);

5) сугубая (двойная) аллилуйя в богослужении была заменена на трегубую (тройную), то есть вместо славословия «аллилуйя, аллилуйя, слава Тебе, Боже» собор предписывал произносить «аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, слава Тебе, Боже».

И хотя собор 1666 года формально не проклинал старых обрядов — это было сделано позже, в 1667 году, на соборе с участием «вселенских» патриархов, — тем не менее он полностью запретил их употребление в церкви, утверждая, что единственно правильными являются новопечатные книги и введенные в ходе никоновской реформы обряды.

Участники собора приняли обращенное ко всему духовенству «Наставление духовное», в котором выразили свое общее определение относительно церковного раскола. «Наставление» начиналось с перечисления «вин» старообрядцев, далее следовало повеление совершать богослужения только по новоис-правленным книгам, говорилось о необходимости причащаться и исповедоваться (против вождей старообрядчества, призывавших не принимать никаких таинств от никонианских попов). В конце было сказано о том, что все священнослужители должны иметь «Наставление» и действовать в соответствии с ним, иначе они будут подвергнуты суровым наказаниям.

22 июня 1666 года русским людям было явлено мрачное знамение, ничего хорошего не предвещавшее: «В Петров пост, в пяток, в час шестый, тьма бысть; солнце померче, луна подтекала от запада же, гнев Божий являя...» К началу июля завершился печально знаменитый Московский собор 1666 года. Все предсказания ученых богословов и боговдохновенных старцев сходились в одну точку, находя страшное подтверждение в действительности.

Собор 1666 года не выполнил всех задач, поставленных перед ним главным «заказчиком» — царем Алексеем Михайловичем. Хотя собор благословил начатую церковную реформу, а также расправу с главными вождями старообрядческой оппозиции, еще одна важная цель оставалась пока недостигнутой: в России до сих пор не было патриарха. Царь не решался предать Никона духовному суду и извергнуть его из патриаршего сана без участия «вселенских» патриархов. К тому же и самому будущему собору уж очень хотелось придать вид вселенского. Видимо, духовного авторитета собственных, купленных за деньги и запуганных до смерти архиереев не хватало...

2 ноября 1666 года прибыли в Москву долгожданные «вселенские» — патриархи Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский. Как выяснилось позже, оба они к тому времени были свержены со своих престолов и лишь впоследствии вновь заняли патриаршие престолы благодаря вмешательству русского правительства и с помощью турецких властей. «Двух. приехавших в Москву патриархов привели туда. не заботы о русской церкви, а просто желание получить от русского правительства соответствующую мзду за осуждение своего же собрата по сану, — пишет С. А. Зеньковский. — В этом отношении они не ошиблись, и за свою услугу государю каждый из них лично получил из русской казны мехов, золота и подарков на 200 000 рублей по курсу 1900 года. Когда у них появлялись какие-либо сомнения или угрызения совести, то таковые легко устранялись соответствующим финансовым давлением. Каноническое право этих двух восточных патриархов на участие в русском соборе было крайне сомнительным. Возмущенный их поездкой на суд Никона, патриарх Парфений (константинопольский. — К. К.) и созванный им собор добились у турецкого правительства смещения этих обоих неколлегиальных владык под предлогом оставления ими паствы и церкви без разрешения властей. Вообще оба патриарха были постоянно в долгах и денежных перипетиях, а патриарх Паисий по возвращении из России на Восток попал в тюрьму по обвинению в присвоении колоссальной по тому времени суммы в 70 000 золотых»^{50}.

Свою ненависть к старому русскому обряду «вселенские» патриархи-авантюристы показали уже по пути в столицу, арестовав (на чужой канонической территории!) в Симбирске престарелого местного священника Никифора, служившего по дониконовским книгам. На обратном пути из России Макарий Антиохийский написал новому патриарху из Макарьевского Желтоводского монастыря очередной донос: «В здешней стране много раскольников и противников не только между невеждами, но и между священниками: вели их смирять и крепким наказанием наказывать». В результате против одного из знаменитейших монастырей в России были приняты самые строгие меры...

5 ноября «вселенские» имели наедине с Алексеем Михайловичем достаточно продолжительную — около четырех часов — беседу, а уже 7 ноября царь пригласил в свою Столовую палату восточных патриархов, русских архиереев, бояр, окольничих и думных людей. Царь обратился к восточным патриархам с торжественной речью и передал им все материалы по «делу Никона». На ознакомление с документами было дано 20 дней. В качестве консультанта по русским делам к восточным патриархам был приставлен Паисий Лигарид, который и играл «первую скрипку» на соборе.

На личности этого человека следует остановиться отдельно, поскольку в заседаниях собора он сыграет роковую роль.

Паисий Лигарид (в миру Пантелеймон, или Панталеон) — личность крайне одиозная, бывший митрополит Газы (Палестина), тайный католик, агент иезуитов. На его примере хорошо видно, кто же был по-настоящему заинтересован в проведении никоно-алексеевской реформы в России. С тринадцати лет он воспитывался и обучался в иезуитской греческой коллегии Святого Афанасия в Риме, а после ее окончания получил степень доктора богословия и философии и был поставлен в священники униатским митрополитом Рафаилом Корсаком. В 1641 году покинул Рим и отправился в Константинополь для распространения католической веры. Позднее перебрался в Молдавию и Валахию, где был дидаскалом в ясской школе. В 1650 году принимал участие в споре о вере старца Арсения Суханова с греками. На следующий год постригся в монахи, а еще через год был поставлен иерусалимским патриархом в митрополиты Газы Иерусалимской.

Хотя Лигарид и принял для видимости православие, он продолжал вести активную переписку с иезуитской конгрегацией «Пропаганда», у которой состоял на жаловании в качестве католического миссионера, и с варшавским нунцием Пиньятелли — будущим римским папой Иннокентием XII. Как ловкий дипломат, Лигарид впоследствии вел в Москве пропаганду унии Русской Церкви с Римом. Изверженный из сана иерусалимским патриархом Нектарием, Лигарид прибыл в Москву в 1662 году по приглашению патриарха Никона для помощи и придания авторитетности его реформам. Однако после падения Никона сразу же от него отвернулся и на соборе 1666–1667 годов активно помогал царю Алексею Михайловичу расправиться со своим бывшим благодетелем.

Начитанный и обходительный, Паисий сумел вкрасться в доверие царю, угадав сокровенные его мысли: поведал о пророчестве, согласно которому греков от турок якобы должен освободить именно царь Алексей. Сохранилась его книга «пророческих сказаний» под названием «Хрисмос». Архидиакон Павел Алеппский сообщает об этой книге следующее: «Мы (патриарх Макарий Антиохийский и сам Павел. — К. К.) добыли еще от митрополита Газского другую греческую книгу, которую он составил в разных странах и из многих книг и назвал «Хрисмос», то есть книга предсказаний. Она единственная, и не имеется другого списка ее. Содержит в себе предсказания, (выбранные) из пророков, мудрецов и святых, касательно событий на Востоке: об агарянах, Константинополе и покорении ими этого города — известия весьма изумительные; также о будущих и имеющих еще совершиться событиях. Я заставил того же писца снять с нее также два списка. С большим трудом митрополит дал ее нам для переписки, но он, то есть митрополит Газский, не желал этого, пока я не добился его согласия при помощи подарков, и потому, что ему стало совестно перед нами, и он разрешил нам списать ее. Кто прочтет эту превосходную книгу, будет поражен изумлением перед ее пророчествами, изречениями и прочим содержанием...»^{51}

За время пребывания в Москве Лигарид постоянно выпрашивал у царя деньги якобы на содержание Газской епархии, к которой уже не имел никакого отношения. Также он подделал грамоту патриарха Дионисия Константинопольского, выдавая себя за патриаршего экзарха. Зарабатывал и тем, что нелегально торговал мехами, драгоценными каменьями, вином и запрещенным в России под страхом смертной казни табаком. «У Газского митрополита, — сообщает Аввакум, — выняли напоследок 60 пудов табаку, да домру, да иные тайные монастырские вещи, что поигравше творят»^{52}.

«Митрополит Паисий Лигарид, — замечает историк С. Зеньковский, — в свою очередь был проклят и отлучен от церкви своим же владыкой, патриархом Нектарием Иерусалимским, а за свои нехристианские поступки и измену православию скорее заслуживал находиться на скамье подсудимых, чем среди судей»^{53}. Патриарх Нектарий в письме к царю Алексею Михайловичу писал, что Паисий Лигарид «называется с православными православным», а «латыни свидетельствуют и называют его своим, и папа римский емлет от него всякий год по двести ефимков». Ему вторил константинопольский патриарх Дионисий: «Паисий Лигарид — лоза не константинопольского престола, я его православным не называю».

Однако, получив от патриарха Нектария такие компрометирующие сведения, царь вовсе и не думал изгонять Лигарида как обманщика и «папежника». Он... решил купить ему разрешение и прощение у иерусалимского патриарха. Уж слишком он нуждался в этом человеке. Новый патриарх оказался более покладистым и за большие деньги дал такое разрешение, хотя впоследствии и пожалел и даже вновь запретил Лигарида в служении как «латынщика».

28 ноября 1666 года в государевой Столовой палате открылся Большой Московский собор. На нем присутствовали 29 архиереев, из которых 12 были иностранцами. Присутствовали представители всех главных церквей Востока, так что действительно возникала иллюзия некоего нового «вселенского собора». Кроме двух «вселенских» патриархов, Макария Антиохийского и Паисия Александрийского, для соборного суда над Никоном в Москву прибыли 5 митрополитов Константинопольского патриархата — Григорий Никейский, Козьма Амасийский, Афанасий Иконийский (который, впрочем, за подделку полномочий вместо собора оказался в заключении в Симоновом монастыре), Филофей Трапезундский, Даниил Варнский и один архиепископ — Даниил Погонианский; из Иерусалимского патриархата и Палестины — уже упомянутый выше низверженный Газский митрополит Паисий и самостоятельный архиепископ Синайской горы Анания, из Грузии — митрополит Епифаний; из Сербии — епископ Иоаким Дьякович; из Малороссии — епископ Черниговский Лазарь (Баранович) и епископ Мстиславский Мефодий (местоблюститель Киевской митрополии).

Русских архиереев участвовало семнадцать, а именно: митрополиты — Питирим Новгородский, Лаврентий Казанский, Иона Ростовский, Павел Крутицкий, архиепископы — Симон Вологодский, Филарет Смоленский, Стефан Суздальский, Иларион Рязанский, Иоасаф Тверской, Иосиф Астраханский, Арсений Псковский; епископ — Александр Вятский. Вскоре к ним присоединились вновь избранный Московский патриарх Иоасаф II и архиереи двух новооткрытых епархий: Белгородской — митрополит Феодосий — и Коломенской — епископ Мисаил. Также присутствовало множество русских и иноземных архимандритов, игуменов, иноков и священников.

Всего состоялось восемь заседаний собора по «делу Никона»: три предварительных, четыре — посвященных собственно самому суду (два — заочных, два — в присутствии обвиняемого) и еще одно — заключительное, на котором был оглашен окончательный приговор. Никон обвинялся в самовольном оставлении им патриаршей кафедры, оскорблении церкви, государя, собора и всех православных христиан, оскорблении восточных патриархов, самовольном свержении с кафедры и изгнании епископа Павла Коломенского, в следовании католическому обычаю, что выражалось в повелении Никона носить перед собой крест, а также в незаконном устроении монастырей за пределами Патриаршей области, на землях, отнятых у монастырей других епархий. По результатам соборных заседаний Никон был приговорен к лишению сана патриарха и священства. Под приговором подписались 2 патриарха, 10 митрополитов, 7 архиепископов и 4 епископа. В ответ бывший патриарх, обращаясь к царю, сказал: «Кровь моя и грех всех буди на твоей главе», — а вечером пророчествовал о том, что всех осудивших его участников собора ждут нестерпимые муки.

Суд над патриархом Никоном

12 декабря 1666 года «вселенские» патриархи сняли с Никона черный клобук с херувимом и жемчужным крестом — знак патриаршего достоинства — и панагию и возложили на него простой монашеский клобук, сняв его с присутствовавшего здесь греческого монаха. Низложенному патриарху прочитали поучение, что он не может более называться патриархом и жить в Воскресенском монастыре, но должен отправиться в Ферапонтов монастырь, жить там тихо и немятежно и каяться в своих прегрешениях. В ответ Никон сказал: «Знаю-де и без вашего поучения, как жить, а что-де клобук и панагию с него сняли, и они бы с клобука жемчуг и панагию разделили по себе, а достанется-де жемчугу золотников по 5 и 6 и больше, и золотых по 10»...

Так бесславно оканчивалось патриаршество, некогда начинавшееся столь многообещающе. Никона, которого когда-то торжественно провозглашали патриархом в переполненном Успенском соборе в присутствии царя и многочисленного православного народа, на коленях со слезами умоляя его занять первосвятительскую кафедру, теперь расстригали тайно, в отстутствие и царя, и народа.

Последующие заседания Большого Московского собора проходили в Патриаршей Крестовой палате уже без участия Алексея Михайловича. Состоялись выборы нового патриарха Московского и всея Руси. 31 января 1667 года участники собора подали царю имена 3 кандидатов: Иоасафа, архимандрита Троице-Сергиева монастыря, Филарета, архимандрита Владимирского монастыря, и Саввы, келаря Чудова монастыря.

Характерно, что среди кандидатов на патриаршество не было ни одного архиерея. Это отчасти объясняется позицией, занятой некоторыми из них после низложения Никона. Так, митрополит Павел Крутицкий и архиепископ Иларион Рязанский всесоборно объявили, что «степень священства выше степени царского». «В этот драматический момент и выяснилось, что не напрасно Алексей Михайлович привечал греков. Последние были равнодушны к кровным интересам русских архиереев, не говоря уже о том, что выстраивали свои взаимоотношения с царской властью на иных началах. Потому оба восточных патриарха, под одобрительные голоса остальных греков, обвинили русских «князей церкви» в цезарепапизме и своим авторитетом помогли задавить новый бунт еще в зародыше»^{54}.

Особенно лез из кожи Паисий Лигарид, без меры льстя Алексею Михайловичу и заявляя, что «царю надлежит казаться и быть выше других» и соединять в своем лице «власть государя и архиерея». Алексей Михайлович воспринимал эти слова льстивого грека буквально: после своего разрыва с Никоном, примерно с 1662 года, он стал причащаться за литургией по чину священнослужителей, то есть непосредственно в алтаре и отдельно — телу и крови Христовой, подобно тому как это делали священники и дьяконы. Такой порядок причащения Алексея Михайловича соответствовал древней византийской практике причащения императора, о чем ему, вероятно, сообщил услужливый Паисий.

«Поистине, — заливался соловьем Лигарид, — наш державнейший царь, государь Алексей Михайлович, столь сведущ в делах церковных, что можно подумать, будто целую жизнь был архиереем... Ты, Богом почтенный царю Алексие, воистину человек Божий. Вы боитесь будущего, чтобы какой-нибудь новый государь, сделавшись самовластным. не поработил бы церковь российскую. Нет, нет! У доброго царя будет еще добрее сын, его наследник. Он будет попечителем о вас. Наречется новым Константином, будет царь и вместе архиерей.» В свете последующего «синодального пленения» господствующей русской церкви, осуществленного сыном Алексея Михайловича Петром I, который не только подчинил церковь государству, но и объявил самого себя ее главой, эти «пророчества» старого иезуита звучат как мрачная насмешка и издевательство.

В результате на соборе было объявлено, что царь имеет преимущество в делах гражданских, а патриарх — в церковных. Однако это была не более чем этикетная формула. Гораздо чаще соборные заседания проходили в царской Столовой палате, чем в Патриаршей Крестовой. Иларион Рязанский и Павел Крутицкий были обвинены собором в том, что они «никонствуют и папствуют», и на них была наложена епитимья. Другие русские иерархи, по замечанию Паисия Лигарида, «пришли в страх от сего неожиданного наказания».

В конечном итоге царь отдал предпочтение троицкому архимандриту Иоасафу, который был «уже тогда в глубочайшей старости и недузех повседневных». Такой выбор свидетельствовал, видимо, о том, что Алексей Михайлович не хотел видеть во главе Русской Церкви деятельного и независимого человека. 10 февраля 1667 года на патриаршество был возведен троицкий архимандрит под именем Иоасафа II. «Молчаливый потаковник прелести сатанине», — кратко и емко охарактеризует его диакон Феодор.

Однако хотя Большой Московский собор осуществил главную свою задачу — осудил и лишил сана патриарха Никона, церковная смута на этом не закончилась, но, наоборот, еще более усугубилась. Русский православный народ ожидал от собора не просто осуждения Никона, но отказа от всех дел его и всего наследия его. «Удаление Никона в Новоиерусалимский монастырь было воспринято сторонниками старого обряда как благоприятный знак, — пишет современный историк, — ушел главный инициатор пагубных новшеств, и с ним, по их убеждению, должны были кануть в вечность и его дьявольские нововведения»^{55}. В связи с этими событиями старообрядческая проповедь еще более усилилась. Усилилось и ее влияние на народ, что не могло не волновать царя и «духовные власти». После февральских и мартовских заседаний, на которых решались второстепенные вопросы, в апреле 1667 года иерархи вновь обратились к проблеме «церковных мятежников» и к проблеме церковного обряда.

Никон в Новом Иерусалиме. Худ. В. Г. Шварц

Вновь перед участниками собора предстали уже покаявшиеся церковные оппозиционеры — для нового суда и для нового покаяния. «Прибывший из Соловков архимандрит Никанор был судим первым, 20 апреля. За ним прошествовали, также каясь в своих заблуждениях, священник Амвросий, дьякон Пахомий, инок Никита и уже раскаявшиеся отец Никита Добрынин и старец Григорий Неронов»^{56}. Вслед за ними на собор доставили тех, кто принимать никонианских новшеств не хотел: дьякона Феодора, раскаявшегося в своем отказе от старой веры и вновь начавшего борьбу с «никонианством», соловецкого инока Епифания, специально пришедшего на собор из далекого северного скита и подавшего царю книгу обличений на новый обряд, священника Никифора, арестованного восточными патриархами в Симбирске за преданность двоеперстию и старым обрядам, и привезенного в Москву романовского священника Лазаря.

Тем временем шла «промывка мозгов» восточных патриархов, которые вскоре начали смотреть на русские церковные дела глазами иезуитского выученика Паисия Лигарида. А Лигарид хотел представить старообрядцев лишь как врагов греков, грубых невежд и церковных нововводителей, прекрасно понимая, что эти истинные ревнители православия и являются главным препятствием на пути проведения будущей церковной унии с католическим Римом. Вот как пристрастно витийствовал этот изящный знаток античной языческой мифологии по поводу событий церковного раскола в Русской Церкви: «Внезапно устремился на дело лукавое другой шумный рой больших бедствий, за которыми последовал какой-то всенародный избыток соков, причинивший неисцелимую болезнь православной русской церкви... Так по чрезмерной беспечности Никона, вовсе не стоящего на одном твердом мнении, но беспрестанно меняющегося, как Протей, для всеобщей заразы российской церкви возникли некоторые новые раскольники: Аввакум, Лазарь, Епифаний, Никита, Никанор, Фирс, невоздержный на слова, как Ферсит, Григорий, носящий прозвание Нерона. Бездну лжи написали они против нас, далеко превзошедшую зловонный навоз Авгия. Против сих мужей-губителей, которые для гибельного заблуждения и для распространения зла извращают древние нравы церковные и обычаи отцовские, которые, однако, думают, что хранят постановления как бы законные; когда совершилось много преступных волнений, когда несказанные нововведения наполнили эту царственную столицу: против сих мужей, поднявшихся на человеческие ухищрения и облекшихся в неправоверие, на продолжительное обличение и достаточное опровержение ереси, возникшей и преуспевшей, составили мы книгу, по царскому и соборному повелению, в которой с большою подробностию опровергли писания Никиты, ефемерного Феолога, даже и концем перста не вкусившего феологии. Книга наша потом сокращенно была переведена иеромонахом Симеоном и предана тиснению на память вековечную, на бессмертную славу»^{57}.

Между тем работа Большого Московского собора 1666–1667 годов продолжалась, и на соборе были приняты роковые решения, которые окончательно закрепили раскол в Русской Церкви. На соборе вновь был поднят вопрос о проведенной Никоном церковной реформе, и участники собора, осудившие самого Никона, не только единодушно утвердили его дело, но и произнесли еще более тяжкие проклятия на древлеправославных христиан как на еретиков. 13 мая 1667 года на соборе торжественно были преданы проклятию древлеправославные церковные чины и обряды, свято хранимые Русской Церковью до лет патриаршества Никона: «Сие наше соборное повеление и завещание ко всем, вышереченным, чином православным. Предаем и повелеваем всем неизменно хранити и покорятися святой Восточной церкви. Аще ли же кто не послушает повелеваемых от нас и не покорится святой Восточной церкви и сему освященному собору, или начнет прекословити и противлятися нам: и мы таковаго противника данною нам властию от всесвятаго и животворящаго Духа, аще ли будет от освященнаго чина, извергаем и обнажаем его всякаго священнодействия и проклятию предаем. Аще же от мирскаго чина, отлучаем и чужда сотворяем от Отца, и Сына, и Святаго Духа: и проклятию, и анафеме предаем, яко еретика и непокорника, и от право-славнаго всесочленения и стада, и от церкве Божия отсекаем, дондеже уразумится и возвратится в правду покаянием. А кто не уразумится и не возвратится в правду покаянием, и пребудет во упрямстве своем до скончания своего: да будет и по смерти отлучен, и часть его, и душа со Иудою предателем, и с распеншими Христа жидовы, и со Арием, и со прочими проклятыми еретиками: железо, камение, и древеса да разрушатся, и да растлятся, а той да будет не разрешен и не растлен, и яко тимпан, во веки веков, аминь»^{58}.

«Первую скрипку» на продолжившихся в 1667 году соборных заседаниях на этот раз играл скандально известный архимандрит Дионисий Грек. Неплохо владевший русским языком и приставленный к восточным патриархам в качестве толмача, Дионисий сумел внушить им «нужные» мысли относительно старых обрядов — то, что хотел от них услышать сам царь. Дьякон Феодор пишет: «Вси же власти русския... на толмача онаго патриарша, Дениса архимандрита, трапезы многоценныя уготовляху, и в домы своя призываху его, и дарами наделяху его, и ласкающе всяко, еже бы он патриархов своих уговорил, дабы по их хотению устроили вся, и сотворили деяние соборное их и не разорили бы, и царь-де любит то. Толмачь же той. и русскому языку и обычаем всем навычен бе, и всем новым властем знаем до конца; а патриархи те внове пришли и ничего не знали, но что он им скажет, то они и знают, тому и верят, — такова плута и приставили им нарочно, каковы и сами. И той Денис-блудодей развратил душа патриархов...»^{59} При этом Дионисий недвусмысленно запугивал патриархов, напоминая им о судьбе Максима Грека, не покорившегося воле великого князя Московского и сосланного за это в монастырь.

По сути, «вселенские» начали смотреть на раскол в Русской Церкви глазами Дионисия, незадолго до собора написавшего обширное полемическое сочинение против старообрядцев — первое в своем роде. «Беспринципный наемник, Дионисий знал, что ждет от него царь Алексей, знал также западническую ориентацию царя, ставившего все русское ни во что, поэтому и не постеснялся предать поруганию русскую церковную старину, нагло ошельмовать ее. Все особенности русского обряда церковного, заверял Дионисий, были созданы исключительно на русской почве, как следствие невежества, неразумия и самочиния русских; созданы были какими-то еретиками по наущению самого сатаны и потому «носят неправославный характер, содержат в себе прямо еретическое учение»^{60}.

Таким образом, на Большом Московском соборе 1666–1667 годов, недаром прозванном в народе «разбойничим» и «бешеным», судьба Русской Церкви оказалась в руках шайки заезжих авантюристов и откровенных корыстолюбцев, готовых за деньги на любую ложь и святотатство. Это сыграло роковую роль во всей последующей судьбе России. Народу православному стало предельно ясно, кто заправлял в те дни судьбами земной церкви, и народ в ужасе отшатнулся от предавших его иерархов.

В те дни, когда в Москве проходили заседания «разбойничего собора», Великим постом 1667 года было видение стрельцу, стоявшему на страже в Кремле у Флоровских ворот. «Виде он, — пишет дьякон Феодор, — во един от дней, по утрени, на воздусе седяща сатану на престоле, и грекотурских патриархов и русских властей седящих окрест его, и Артемона голову стрелецкаго предстояща ту (имеется в виду любимец царя А. С. Матвеев. — К. К.), и прочих от царскаго чина, над тем местом, идеже они вси собирахуся, седяще и утверждающе Никонову прелесть и новыя книги заводу его, и на кровопролитие христианское наряжающеся, и устрояюще по нашептанию льстиваго змия, иже присно кровопролитию радуяся. И воин той нача сказовати то Богом показанное видение явно всем людем, и за сие сослан бысть в ссылку без вести. И се показа Бог простых ради людей, да разумеют вси, яко на соборе их лукавом со властми не Христос седел и не Дух Истинный учил их неправде всей, но лукавый сатана, богопротивный враг и человекоубийца. И всякое диявольское дело и действо без кровопролития не бывает; Христово же божественное дело и действо Его любовию и советом благим бывает, миром и тишиною исправляется и совершается»^{61}.

Вместе с проклятием всех старых чинов и обрядов собор, возглавляемый «грекотурскими патриархами», предал поношению и преждебывшие русские церковные соборы, в первую очередь знаменитый Стоглавый собор 1551 года: «А собор иже бысть при благочестивом великом Государе Царе, и великом Князе Иоанне Васильевиче всея России, самодержце, от Макария Митрополита Московского, и что писаша о знамении Честнаго Креста, сиречь о сложении двою перстов, и о сугубой Аллилуии, и о прочем, еже писано не разсудно, простотою и невежеством, в книзе Стоглаве... Зане той Макарий Митрополит, и иже с ним, мудрствоваша невежеством своим безрассудно якоже восхотеша»^{62}. Среди этих «иже с ним» были прославленные Русской Церковью святые — Филипп, будущий митрополит Московский и всея Руси, Акакий Ростовский, Гурий и Варсонофий, Казанские чудотворцы, преподобный Максим Грек... Этими безрассудными постановлениями вся многовековая традиция русской святости была поругана и предана проклятиям.

Заключительным аккордом собора 16661667 годов, окончательно разоблачавшим его пролатинскую сущность, стало еще одно, противное практике дораскольной Церкви, постановление: «О латинском убо крещении еже действуется во имя Отца, и Сына и Святаго Духа, трикратным обливанием. весь освященный собор, слушавше выписки сия дело рассудиша: Яко не подобает приходящих от латин к святей апостольстей восточней церкви покрещевати»^{63}. Католики, по сути, были объявлены собором правоверными и православными, а их обливательное крещение признано истинным. Всякий священник, который бы теперь дерзнул принять католика через крещение, должен был быть извергнут из священного сана: «Аще же кто упорством восхощет покрещевати латины, памятвовати подобает правило святых апостол 47-е, глаголющее сице. Второе крещаяй крещеннаго истинным крещением, и не покрещеваяй оскверненного от зловерных, таковый святитель не священ»^{64}.

В принятии такого решения, прямо противоречившего не только Поместному собору 1620 года, бывшему при патриархе Филарете, но и всей практике Древней Церкви, идущей от апостольских времен, несомненно, просматривается «рука иезуитов», действовавших на соборе через своих тайных агентов Паисия Лигарида и Дионисия Грека и давно мечтавших подчинить Москву посредством унии римскому папе. Вместе с тем, была здесь и личная заинтересованность царя Алексея Михайловича, пытавшегося извлечь выгоду из сложившейся в Европе политической ситуации.

Еще в 1656 году, когда Речь Посполитая оказалась в критическом положении, теснимая с одной стороны русскими войсками, а с другой — шведскими, поляки попытались приложить все усилия, чтобы вывести Россию из войны и столкнуть ее со Швецией. Для этого они на мирных переговорах в Вильно пообещали царю Алексею Михайловичу ни больше, ни меньше, как... польскую корону, но только после короля Яна Казимира. «В Вильно польские и литовские послы принялись всеми способами поддерживать надежды царя на благополучное разрешение вопроса о престолонаследии. Они уверяли, что избрание — дело решенное и надо запастись лишь терпением и дождаться сейма. В проекте Виленского договора первая статья прямо говорила об избрании на польский трон Алексея Михайловича, так что московскому государю остается рассматривать Речь Посполитую как свое будущее достояние. И, соответственно, беречь ее»^{65}.

Одержимый бредовыми идеями «греческого проекта» и построения «вселенской православной империи», царь Алексей попался на очередную иезуитскую удочку — заключил перемирие с почти разгромленной Речью Посполитой и неосмотрительно начал войну со Швецией, которая закончилась полным поражением русских. Немалую роль в том, чтобы прекратить войну с Польшей и начать войну со шведами, сыграл тогда патриарх Никон, по некоторым сведениям, получивший за это немалую взятку от поляков^{66}. А польские шляхтичи, оправившись от прежних поражений, впоследствии выставят 21 условие, по которым русский царь не сможет получить польскую корону. Воистину, как скажет позднее протопоп Аввакум, «безумный царишко»!

После того как назначенная московскими властями комиссия во главе с архимандритом Сергием прибыла в Соловецкую обитель, в сентябре 1666 года был созван «черный» собор, на котором соловецкие иноки говорили: «Прежде от Соловецкого монастыря вся русская земля просвещалась всяким благочестием, и ни под каким зазором Соловецкий монастырь не бывал, сиял как столп и утверждение. А теперь вы учитесь новой веры от греков, когда греческие учители сами лба перекрестить по подобию не умеют и без крестов ходят». После долгих споров и пререканий о вере архимандрит Сергий несолоно хлебавши возвратился в Москву.

Вслед архимандриту была послана царю челобитная (вторая по счету), в которой говорилось: «Прислан к нам с Москвы в твое царьское богомолье, в Соловецкой монастырь, Ярославля Спаского монастыря архимарит Сергей с товарыщи учити нас церковному закону [по] преданным книгам... И милости у тебя, великого государя, вси со слезами богомолцы твои и раби твои государевы молим и просим: помилуй нас, благочестивый, милосердый великий государь, царь и великий князь Алексей Михайловичь, всея Великия и Малыя и Белыя Росии самодержец, посли нам, якож Отец Небесный, всещедрую свою и великую милость, не вели, государь, ему, священноархимариту Сергею, прародителей твоих государевых, благоверных царей и благочестивых великих князей, и началников наших и великих чюдотворцов, преподобных и богоносных отец Зосимы и Саватия и Германа и преосвященного Филиппа, митрополита Московского и всея Русии, предания нарушать. И вели, государь, в том же предании быти нам, в коем чюдотворцы наши и прочии святии отцы, и отец твой, великого государя, благочестивый великий государь, царь и великий князь Михаило Федоровичь всея Русии, и дед твой государев, блаженный Филарет Никитичь, Московский и всея Русии патриарх, богоугодным своим житием препроводиша дни своя, чтоб нам, богомолцам твоим и трудником, врознь не розбрестися и твоему, великого государя, богомолию, украинному и порубежному месту, от безлюдства не запустеть»^{67}.

Прение соловецких отцов с новопоставленным архимандритом

Как видим, монархические иллюзии, вера в доброго и справедливого царя еще долгое время были свойственны восставшим соловецким инокам, как они были свойственны и протопопу Аввакуму. «Расставаться с иллюзиями трудно. Но сама логика событий незаметно для участников ведет их к углублению конфликта с властями. Каждый новый шаг в этом направлении четко отражается в документах восстания»^{68}. Царю было не до преподобных русских чудотворцев и не до своего «украинного и порубежного богомолия». Он уже грезил о литургии в храме Святой Софии константинопольской и мысленно примерял на себя византийский венец. Челобитная соловецких иноков была оставлена без ответа. Вместе с тем власти удовлетворили их просьбу о смещении прежнего архимандрита Варфоломея. Однако новым архимандритом монастыря был поставлен не Никанор, которого желала видеть на этом месте монастырская братия, а совсем иной человек. 23 июля 1667 года был принят патриарший указ о поставлении соловецким архимандритом бывшего строителя московского подворья монастыря Иосифа, единомышленника Варфоломея. Ему было поручено ввести в Соловецком монастыре новые обряды. Узнав об этом, соловляне послали соборных старцев навстречу новому архимандриту с прямым вопросом: по каким книгам он будет служить в монастыре — по старым или по новым?

Когда соловецкие иноки узнали о том, что Иосиф — сторонник новообрядцев, то под благословение к нему не подошли. 15 сентября 1667 года в Спасо-Преображенском соборе монастыря состоялось заседание «черного» собора, на котором присутствовали и миряне. Теперь, после публичного, с участием «вселенских патриархов», проклятия старых обрядов в Москве на Соборе 1666–1667 годов, стало ясно, что проводить прежнюю политику игнорирования церковной реформы уже не удастся.

Надо было принять определенное и прямое решение. Соловецкий «черный» собор категорически отверг новые книги и обряды и отказался признать Иосифа своим архимандритом.

Вдобавок выяснилось, что прибывшие в Соловецкий монастырь архимандриты Варфоломей (бывший) и Иосиф (нынешний, не принятый собором) пытались тайно провезти целую ладью вина для спаивания братии. «А как к нам приехали, ей тебе, великому государю, пишем не затевая, малых и средних и болших вина 39 бочек, да меду и пива бочек с пятнадцать. И в том твоя, великаго государя, воля, то питье мы у них пред манастырем на пристанищи, по прежнему монастырскому чину, по преданию чюдотворцев, розбили все»^{69}.

В день собора Иосифу была вручена общая челобитная о вере (четвертая), в которой говорилось о бесполезности присылки новых увещевателей и о готовности соловецких иноков стоять насмерть: «И вели, государь, на нас свой царьской меч прислать, и от сего мятежна-го жития преселити нас на оное безмятежное и вечное житие; а мы тебе, великому государю, не противны»^{70}. Тем самым мирное противостояние превратилось в открытое восстание.

20 сентября на остров прибыл архимандрит Никанор со своими иноками, которые сложили с себя «рогатые» никонианские клобуки и покаялись в своем вынужденном отступничестве на Большом Московском соборе. Инок Геронтий Соловецкий составляет обширную Пятую челобитную, которая 22 сентября была отправлена в Москву.

В Пятой челобитной соловецкие иноки обращались к царю со следующими словами: «Милосердый благочестивый, Богом избранный, великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Великия и Малыя и Белыя Росии самодержец! Молим твою, великаго государя, благочестивую державу и плачемся вси, со слезами и милости просим, помилуй нас, нищих богомолцов своих и сирот, не вели, государь, у нас тем новым учителем и вселенским патриархом истинную нашу православную християнскую веру, самим Господем нашим Исусом Христом и святыми его апостолы преданную, и седми вселенскими соборы и твоими государевыми прародители утверженную, изменити и порудить, чтобы нам Господа Бога и Спаса нашего Исуса Христа, Царя царьствующим и Господа господьствующим не прогневить и во веки в безконечное мучение осужденным не быть, и тою новою верою прародителей твоих государевых и святых отец не посрамить, а иноземцом и хулником нашея православныя веры впредь дерзновения не подать, и вели, государь, нам быти в том же благочестии и предании, в коем чюдотворцы и началники наши Зосима и Савватий, и Герман и Филипп, митрополит Московский и всея Росии, и вси святыя угодили Богу, и вси прародители твои государевы, и отец твой блаженные памяти благочестивый и великий государь, царь и великий князь Михайло Феодорович всея Русии, и дед твой приснопамятный блаженный Филарет Никитич, Московский и всея Русии патриарх, богоугодне препроводиша дни своя, чтобы нам под запрещением и клятвою святых отец не быть, и во веки душею и телом не погибнуть. Аще ли твой, великаго государя, помазаника Божия и царя, гнев на нас грешных излиетца, и православную нашу християнскую непорочную веру тем новые веры проповедником отнять у нас попустити изволишь, и чюдотворцев наших и прочих святых отец предание изменить, и о сем тебе, великому государю, прежде в челобитной своей писали, и ныне тожде пишем: лучше нам временною смертию вмерети, нежели вечно погибнути. Или, аще, государь, огню и мукам нас те новые учители предадут, или на уды разсекут, но убо изменить апостольскаго и отеческаго предания отнюдь не будем во веки. Великий государь царь, смилуйся, пожалуй!»^{71}

И случилось неслыханное: в ответ на смиренные просьбы соловлян царь Алексей Михайлович 27 декабря 1667 года отписал все монастырские угодья в казну и категорически запретил местным жителям-поморам подвоз продовольствия на остров, во второй половине февраля 1668 года непокорные иноки были анафематствованы московским патриархом Иоасафом II и вселенскими патриархами[7], а 3 мая 1668 года царским указом для приведения в повиновение мятежной обители на Соловки уже была послана воинская команда. Началась чудовищная по своему святотатству восьмилетняя осада главной православной святыни Русского Севера.

Стрельба по святой обители

22 июня 1668 года стрельцы под командованием стряпчего Игнатия Андреевича Волохова высадились на Соловецком острове. Иноки во главе с архимандритом Никанором заперлись в обители, причем на одном из общих собраний предложили всем колеблющимся братьям, а также мирянам заблаговременно удалиться из монастыря. Таких оказалось немного — около 40 человек. Остальные, числом до полутора тысяч человек, решили стоять насмерть за старую веру и «будущих святых сладости получити», нежели, приняв новоустановленные предания, временно пребывать в сладости земного жития.

Волохов пытался наладить с восставшими переговорный процесс, однако безуспешно. «После неудачного завершения переговоров началась перестрелка. Со стен крепости стреляли как из ружей, так и из пушек, вынуждая Волохова уйти от пристани. Отряд стрельцов отплыл на версту и расположился на Большом Заяцком острове, где находились кое-какие монастырские строения и каменная пристань»^{72}.

Целых четыре года Волохов со стрельцами стоял под монастырем, весной и летом «разныя озлобления... творяше», обстреливая монастырь из пушек и пищалей. Осенью же отходил к берегу, в Сумской острог, не давая выходить из монастыря, приказывая хватать служебных старцев и слуг и после различных мучений предавать смерти. Однако местное поморское население активно помогало осажденным инокам, поставляя в монастырь необходимые съестные припасы и уведомляя о военных приготовлениях к осаде. Да и сами стрельцы, набранные в основном из жителей северных городов, неохотно участвовали в блокаде святого места. Ладьи с солью, рыбой и хлебом, направлявшиеся из района Сумского острога в Архангельск, постоянно «сбивались с пути» и приставали к Соловецким островам.

Отражение старцами воинов от обители

Летом 1670 года Волохов разослал во все соловецкие усолья «наказные памяти», угрожавшие смертной казнью «безо всякого милосердия и пощады» за поездки в монастырь и письма туда. Но и это не помогло. Поморы не прекращали поддерживать осажденный монастырь. По некоторым сведениям, в 1671 году, после разгрома восстания Степана Разина, на Соловках появились его уцелевшие участники, принявшие активное участие в обороне монастыря.

Живя во время осады монастыря в Сумском остроге вместе с непризнанным соловлянами архимандритом Иосифом, Волохов вскоре начал ссориться и враждовать с ним. Оба они усердно писали друг на друга доносы в Москву. Закончилось тем, что в 1672 году, во время церковной службы, совершавшейся Иосифом, Волохов напал на последнего, избил его, оттаскал за бороду и посадил в тюрьму на цепь. Вслед за тем и архимандрит, и Волохов были вызваны в Москву на суд. Иосиф был переведен в Казанский Спасский монастырь, а Волохов, «ничтоже успев», так и не вернулся под Соловки. Дальнейшая судьба его неизвестна.

Вместо Волохова на разорение Соловецкой обители в 1672 году был послан сотник московских стрельцов Климент Иевлев, человек лютый и немилостивый. К прежним 225 стрельцам было прибавлено еще 500. За два года Иевлев сотворил «зельнейшую тесноту» и «горчайшую нужду» святому месту: пожег вокруг монастыря все келии, «устроенные для упокоения иноков», скотный двор вместе с животными на острове Большая Муксалма и рыболовецкие снасти, пытаясь взять затворников измором. Но жестокий сотник принял за свои злодеяния справедливую кару от Бога: «поражен язвою согнития» и в болезненных страданиях взят в Москву.

Нужно отметить, что по мере усиления «утеснений» и «озлоблений» со стороны осаждавших усиливалась и радикализация восстания. Как сообщал один неизвестный соловлянин, «177-го году (1669) марта в 7-й день во вторую неделю Великого поста в Воскресение в 6-м часе дни по правилом святых апостол и святых отец Никоновых ересей монаха 172 книги в Соловецком монастыре погружены в воду»^{73}. По другим сведениям, было уничтожено порядка 300–400 книг новой печати. Тогда же, в марте, по всему монастырю четырехконечные кресты и кресты с надписями «Исус Назорей Царь Иудейский» (т. н. Пилатова титла) были сняты и заменены восьмиконечными, в том числе на выносных хоругвях, фонарях и пеленах.

Далее последовало введение бытовых и религиозных разграничений между «верными» и «неверными», к числу которых относились находившиеся в монастыре «под началом» греки. «На Пасхе греков не допустили к святыням, а с 22 апреля 1669 г. отлучили от церкви. Шли разговоры о том, что «гречан-киевлян» надо заново крестить. Грекам выделили особую посуду для еды и питья»^{74}.

Весной-летом 1669 года келарь Азарий, казначей Симон и их сторонники ввели еще одно важное изменение, касавшееся церковной службы: в традиционной молитве за «благоверного» царя конкретные имена были заменены словами о «благоверных князех», а вместо молитвы за патриарха и митрополитов появилось прошение о здравии безымянных «православных архиепископов». «Такая форма поминания соответствовала тому, как произносилась молитва до царствования Алексея Михайловича. Но в условиях восстания это фактически означало немоление за царя и патриарха — появление наиболее острой и определенной формы политического протеста старообрядчества»^{75}. Примерно того же мнения в вопросе о молении за царя придерживался и протопоп Аввакум. В письме к отцу Ионе он писал: «А иже в тропаре Кресту: «Победы благоверному царю даруй на сопротивныя», и о сем суетное словопрение: которой благоверен, о том Церковь и молит, а которой зловерен, тому и ничево... Егда и о царе-отщепенце молисся, благоверным его не нарицай, но просто имя рцы: «Спаси, Господи, царя, имрека», или «Победы царю, имяреку, на сопротивныя даруй», сиречь на бесовы и на дияволы, да и прочая по тому же о обращении их, на просвиромисании и везде. А буде, совестию угнетаем, не можешь на имя царя и патриарха просвирцы вынят, понеже оттекли от телесе Церкьви, и ты о благоверных князех вынимай и о священстве безъимянно»^{76}.

Этот принципиально важный момент — не-моление за земного, неверного царя — нашел отражение в составленном в конце XVII века кондаке соловецким преподобномученикам (глас 2):

Разумом на враги мужески вооружившеся,

и вся тех сети разрушисте,

и победу свыше приемше,

земнаго царя не послушали есте,

и Никоново злое мудрование под ноги свои

попрали есте,

и Владыце всех, Христу, Сыну Божию,

молитеся,

святии мученицы, всехвалнии,

единомысленно вопиюще:

«Коль добро и красно, еже быти з Богом».

Наконец, именно к этому времени относятся первые попытки радикально настроенных соловлян перейти фактически к беспоповской службе, порвав с не поддерживавшими их священниками. «По опубликованным источникам известно, что на заключительном этапе восстания миряне и иноки Соловецкого монастыря перестали ходить на исповедь к духовным отцам, настроенным на примирение с властями. Но архимандрит Никанор отказался от исповеди не в 1670-е гг., а раньше. К 1674 г. он не исповедовался уже около пяти лет... Никанор, как известно, заявил: «Мы-де и без священников проживем, и в церкви-де часы станем говорить, священницы-де нам не нужны». Судя по всему, в Соловецком монастыре не было полного отказа от традиционной церковной службы. Отказ от исповеди, критические высказывания в адрес священников относились, видимо, лишь к тем иеромонахам, которые, по мнению повстанцев, не были тверды в «старой вере». Иноки и миряне стремились избежать общения с «никонианами», а не со священниками вообще»^{77}.

Устав бессвященнословной службы не был каким-то собственным изобретением соловецких иноков, выступивших в защиту старой веры, но имел на Руси давнюю историю. «Беспоповщинская» практика была распространена у нас «с незапамятных времен, чуть не с самого начала христианства. — именно с той поры, когда выступают здесь простые иноки, подобные Кукше, и наряду с духовенством являются распространителями Церкви и представителями ее среди язычников»^{78}. По причине огромных пространств и крайней малочисленности священства жители многих областей привыкли в своих религиозных нуждах обходиться без священников и без храмовых богослужений. Так, церкви они заменяли часовнями, церковную службу — часовенной или келейной, священника — захожим старцем-иноком, а то и просто грамотным благочестивым мирянином.

Одновременно развивался церковный устав, приспособленный к этим условиям. Это был так называемый келейный устав, из которого впоследствии произошел устав скитский, то есть устав службы домашней. В нем чинопоследования разных церковных служб (за исключением всенощного бдения и литургии) были приспособлены к отправлению их одним лицом в его келье, даже если это был простой инок, не имевший священного сана. Келейное правило, возникшее еще на христианском Востоке, приобрело в жизни древнерусского подвижника первостепенную важность. Оно помещалось во всех Уставах, Псалтырях, Часовниках, Канониках, Старчествах, Сборниках и других богослужебных и учительных книгах. Постепенно келейное правило превратилось в скитский устав, по которому совершали службы многие монахи, особенно старчествующие и отшельники. А кое-где службы по скитскому уставу совершались даже в целых общинах.

К концу восстания (примерно с 1673–1674 гг.) беспоповская практика в Соловецком монастыре уже станет нормой. И это не только из-за недоверия к колебавшимся в вере священникам и неприятии «новин». Она коренилась также в широко распространившихся среди соловецких иноков эсхатологических настроениях. «На Соловках к 1666 г. сформировалось представление о том, что антихрист уже пришел в мир. Его воплощением считали бывшего патриарха Никона... Отношение к царю Алексею Михайловичу также было негативным. Постепенно сформировалась теория царя-антихриста»^{79}.

Апокалипсическая литература еще со времен Крещения Руси стала излюбленным чтением русского христианина. Темы конца света неоднократно затрагивались и разрабатывались в оригинальной древнерусской литературе, опиравшейся на традиции святоотеческой мысли, начиная от святых Иринея Лионского и Ипполита Римского и заканчивая святым Ефремом Сирином. Святые отцы называли антихриста «змием», «зверем», «львом», «врагом», «губителем», «диаволом», «сатаною», «бесом преисподним», «сопротивником» и «супостатом», «человеком греха и беззакония», «мерзостию запустения», «сыном погибельным», «злым вождем», «агнцем неправедным» и прочими подобными именами. Этот враг, по предсказаниям, будет человеком, родившимся «от девицы нечистыя, жидовки сущия, от колена Данова» (по другим источникам — из колена Иудина). Антихрист присвоит себе великую власть, причем сначала явится тихим, разумным, чистым и милосердным, и прельстит иудеев, которые примут его за Мессию. Но на самом деле он будет противиться Христу, пытаться истребить христианство.

По словам святого апостола Павла, «откроется человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога» (2 Сол. 2, 4). На обличение антихриста Господом будут посланы Енох, Илия и Иоанн Богослов, и благодаря им многие уверуют в Истинного Бога. Однако Илия и Енох по повелению антихриста будут убиты. Предсказывалось, что часть евреев также будет обращена Илиею и Енохом в веру Христову, но многие из них примут антихриста.

Согласно книге пророка Даниила, царство антихриста будет длиться три с половиной года. Конец же его описан у апостола Павла: «[его же] Господь Исус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего» (2 Сол. 2, 8), и у Иоанна Богослова в Апокалипсисе: «И схвачен был зверь и с ним лжепророк... оба живые брошены в озеро огненное, горящее серою» (Откр. 19, 20). По толкованию святого Андрея Кесарийского, «два же сия (антихрист и лживый пророк) в нетленнем телеси, по испраздненном ею от Бога могутстве, огневи геенскому предаетася, яже има будет смерть и убиение Христовым повелением».

С антихристом связано известное число, о котором святой апостол Иоанн Богослов пишет: «Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть» (Откр. 13, 18). Многие пытались угадать имя антихриста или связать с его числом имя какого-либо противника православия. Используя на разные лады буквенную запись чисел (а иногда обходясь и без нее), антихристом именовали то императора Нерона, то римского папу, то патриарха Никона...

В 1644 году на Московском печатном дворе вышла знаменитая «Кирилова книга», куда вошли «Сказание Кирила Иеросалимско-го на осмый век о Втором Пришествии Христа и об антихристе» и послание украинского писателя-полемиста Иоанна Вишенского, а в 1648 году — «Книга о вере единой истинной православной», в которой излагались идеи Захария Копыстенского, в том числе и высказывалось опасение, как бы по приближении 1666 года и русским не последовать за православными Юго-Западной Руси. Распространялись произведения западнорусских полемистов и в рукописях.

Когда началась никоно-алексеевская реформация, одним из первых, кто воспринял ее в свете предсказаний о наступлении «последних времен», был протопоп Иоанн Неронов, возглавивший оппозицию реформам. Тема конца света становится доминирующей в его сочинениях. В первых своих посланиях он обращается к эсхатологическим пророчествам и сопоставляет происходящие в Русской Церкви события с унией. Уния с католиками, то есть отпадение от истинного православия, по мысли Неронова, повлечет за собой гибель Святой Руси и приближение царства антихриста. Еще в 1652 году, то есть в год вступления Никона на патриарший престол, Иоанн Неронов пророчески писал Стефану Вонифатьеву: «Да не постраждет днесь Русь, яко же и юниты (униаты. — К. К.)...»

Во «Втором послании к царю Алексею Михайловичу» от 27 февраля 1654 года Неронов призывает самодержца «имети опаство», как бы не пострадать «от хотящаго приити напоследок и возмутити вселенную, его же приход, о благочестивый царю, от Божественнаго Писания всяко веси, лукав бо зело и малыми, их же утвердит Духа Святаго благодать, познаваем будет». Антихрист, по мысли Неронова, явится не в настоящем своем обличии, но в обманном — «десными (то есть правыми делами. — К. К.) народ прельстити покусится, и всяку добродетель лицемерием возлюбит, и милостив явится ко обнищавшим всяко от добродетелей, а Христовы рабы гонити будет, носящих знамение на себе Небеснаго Царя»^{80}. Впоследствии эта тема найдет продолжение в сочинениях Спиридона Потемкина, игумена Феоктиста, диакона Феодора, протопопа Аввакума и других старообрядческих богословов. Не исключено влияние идей Неронова и на руководителей Соловецкого восстания.

Вместе с тем эсхатологические воззрения участников «Соловецкого сидения» претерпели определенную эволюцию. Постепенно формировался двойственный взгляд на природу антихриста — и как чувственного, воплощенного в конкретном человеке, и как духовного. В этом смысле характерна Книга о титле («Писание обличительное...») черного дьякона Игнатия Соловецкого, оказавшая влияние на последующие богословские построения старообрядцев-беспоповцев. Антихрист, по его мнению, приходит в мир и телесно, и духовно. «Вывод о наступивших уже последних временах подкрепляется богословскими рассуждениями с применением аллегорического толкования евангельского текста. Христос символизирует истинную веру, рождаемую святой церковью, аллегорией которой является Дева Мария.

В противоположность Христу антихрист может быть определен как нечестивый дух ложного учения, порождаемый «девкою-блудницею», т. е. скверной никонианской церковью. Соответственно, с момента церковной реформы патриарха Никона антихрист в духовном смысле уже явился в мир и постепенно распространяет свое влияние. Отсюда вытекает мысль о необходимости избегать никонианской церкви, священства, всех «никониан». Будущее мира представляется Игнатию... в мрачном свете»^{81}.

В 1674 году «пришел под киновию» новый воевода Иван Алексеевич Мещеринов «и с ним воинов тысяща триста... со многими стенобитными хитростьми». При этом «неблагонадежные» стрелецкие начальники были заменены «новокрещенными иноземцами» рейтарского строя (майор Степан Келин, ротмистры Гаврило Буш и Яков Буксенден, поручики Василий Гутковский и Федор Стахорский). Царь прекрасно понимал, что сердце пришлых наемников, с трудом изъяснявшихся по-русски и принявших чужую веру из корыстных побуждений, не дрогнет перед осквернением православной святыни. «Обитель неблагодарно восхоте разорити и собра рать... богоборну и злочестиву, немца и поляков»^{82}. Для начала в июне 1674 года Мещеринов расправился с братией Анзерского скита, поддерживавшей соловчан, — все 11 старцев не принимали никоновскую реформу.

Теперь, когда прибыли настоящие специалисты военного дела, осаду монастыря стали вести по всем правилам военного искусства того времени. Мещеринов приказал спустить часть Святого озера, из-за чего в монастыре обмелели колодцы и остановилась мельница. Близ неприступных крепостных стен построили городки и шанцы, и обстрел обители стал постоянным и целенаправленным. Одновременно под три монастырские башни велись подкопы.

Но, несмотря на жестокую осаду, соловецкие иноки продолжали богослужения. Отчаявшись в помощи и милости человеческой, «с горькими слезами и воплем» просили они помощи и заступления у Бога, Пречистой Владычицы Богородицы и преподобных Зосимы и Саватия. Молитвами и слезами и «дненощенными богостоянии противу ратных вооружахуся». В обители пелось по два молебна каждый день, чтобы солдаты не поимели «дерзновения внити во ограду монастыря».

И тогда произошло настоящее чудо: «Пре-милостивый Господь, близ всем призывающим И (Его. — К. К.) воистину, посла на ня (них. — К. К.) мор великий, знамениями язв являемый». За три-четыре дня умерло около 700 человек. Испуганные этим знамением, многие из оставшихся в живых стрельцов постригались в иночество и покаянием очищали свои души. Незримое заступничество преподобных отцов Зосимы, Саватия и Германа ограждало обитель от многих приступов и пушечных выстрелов.

Штурм Мещериновым Соловецкой обители. Лубок XIX в.

Веру соловецких иноков укрепляли и иные многие чудеса, происходившие в то время в богоспасаемой обители. Об одном из них пишет протопоп Аввакум в «Книге толкований»: «И ныне явился новой святой, Илинарх[8] в Соловецком монастыре, — вместо же праха взыдет мирсина. Зрите и разумейте: не прах ли был Илинарх от, в земле лежал, кто ево знал, земля ино земля, а ныне яко мирсина взошел, зело завонял во всю Русскую землю. Мирсина бо есть древо райское, обретается к восточным странам, посреде кедров и кипарисов, и зело древо уханно, еже есть вони исполненно благой, издалеча приходящаго обвеселит. Тако и Иринарх во всей земли верных возвеселил, а никониян взбесил своим и скорбь им наведе явлением. Понеже старыя нашея изгнанныя православныя веры крин процвете, на обличение никонияном новолюбцам, врагом и отступником от Христа и от Пречистой Богородицы и от соловетцких чудотворцов. Как вы, никонияне, скрыть чудо сие умыслите? Али сице рцете, яко вашего ради достояния земля Иринарха отца изведе из недр своих ради ваших новых блядивых молитв? Гордоусы! — обмишулились, — не так, не так! не лгите на истину: пение в Соловках церковное и келейное по старому православию и книги имеют старопечатные, вашим блядям противятся, того ради от вас в осаде сидят седмь годов милые, алчни и жадни, наги и боси, терпят всякую нужду ради веры православныя. Того ради, утешая их, Бог изведе из земля стараго игумна Иринарха, бывшаго древле в православной вере при благочестивом царе Михаиле Федоровиче всея Руси. И будет Имя Господне во знамение вечно, рече Господь: еще же и не оскудеет, по словеси Божию, старое наше православие молитвами святых отец»^{83}.

Но воевода Мещеринов не останавливался ни перед чем. В безумном ослеплении приказал он своим приспешникам нацелить пушку в самый алтарь соборной церкви монастыря и стрелять. Ядро, пролетев через окно, ударило в образ Всемилостивого Спаса, находившийся в самом алтаре. Но этого показалось мало. Обстрел обители начался сразу из трех орудий (на 160, 260 и 360 железных ядер). После первых двух выстрелов ядра, пролетев над самыми крестами монастырских церквей, рвались на пустынном месте, а после третьего — одно разорвалось у гробницы преподобного Германа. В это время в церкви преподобных Зосимы и Саватия свещевозжигатель увидел «старца святолепна», подходившего к священным ковчегам со словами: «Братие Зосимо и Саватие, востаните, идем к Праведному судии Христу Богу, суда праведна на обидящия ны (нас. — К. К.) просити, котории нам покоя и в земли дати не терпят». Преподобные же, восставши в своих раках, отвечали: «Брате Германе, иди почивай прочее, уже отмщение обидящим ны посылается». И вновь возлегши, почили, и «пришедыи святолепныи старец невидим бысть».

Обстрел Соловецкой обители и церквей

Отцы Соловецкой обители отслужили благодарственные молебны Господу и преподобным чудотворцам, и еще на долгое время обитель оставалась не только недоступной воинам, но и «стреляния пушек и писчалей» не вредили ей, и никакие создаваемые трудности не могли поколебать духа иноков в их сопротивлении.

Убедившись в бесполезности артиллерийского обстрела обители, Мещеринов избрал иную тактику. Стрельцы копали рвы, делали подкопы, в которые закладывали порох, строили башни и лестницы высотой с монастырскую стену. Тогда «некий белец» (то есть мирской человек), соловецкий служитель Димитрий с высоты монастырской ограды крикнул осаждающим: «Почто много, о, любезнии, труждаетеся, и толикия подвиги и поты туне (напрасно. — К. К.) и всуе проливаете, приступающе ко стенам града? Зане (ведь. — К. К.) и пославый вы государь царь, косою смертной посекаяся, света сего отходит». Осаждавшие не приняли этих слов всерьез, посчитав их пустым юродством. Но слова эти оказались пророческими.

Преподобные соловецкие отцы восстают из гробов

Зимой 1675/1676 года Мещеринов со стрельцами остался под стенами обители, рассчитывая на скорый успех зимней кампании. 23 декабря 1675 года он совершил «великий приступ». Однако надежды Мещеринова не оправдались. Потеряв поручика Гутковского и свыше ста стрельцов, он вынужден был отступить. Монастырь, казалось, был неприступен...

Но, как пишет старообрядческий историк Семен Денисов, случается «домом великим от домашних развращатися, случается и исполином храбрым от приближенных умерщвяти-ся, случается градом крепким и непреборимым от своих соплеменник предаватися». Нашелся предатель. Некий монах по имени Феоктист ночью приходит в стан врага, оставив «обещание свое и отеческую обитель», «оставляет и древлецерковное благочестие, лобызает Ни-коново новопредание» и, подобно Иуде, предает затворников в руки палачей, указывая тайный проход через стену.

Хотя предатель пришел в полк к Мещеринову еще 9 ноября 1675 года и обещал помочь без труда овладеть обителью, но из-за светлости ночей воины не осмеливались войти в нее. И лишь в ночь на 22 января 1676 года несколько десятков стрельцов под командованием майора Степана Келина проникли в монастырь через указанное Феоктистом окно под сушилом у Белой башни. В эту ночь разыгралась страшная буря, лютый мороз объял северную землю, а обильно падавший снег заграждал видимость стражникам. Соловецкому сотнику Логину, спавшему в своей келии, был голос: «Логине, востани, что спиши, яко воинство ратующих под стеною, во град будут скоро». Пробудившись и никого не увидев, Логин перекрестился и снова заснул. Во второй раз голос пробудил его от сна: «Логине, востани, что беспечально спиши? Се воинство ратник во град входит!» Встав, он проверил стражу и, вновь осенив себя крестным знамением, уснул. Когда же в третий раз он услышал: «Логине, востани, воинство ратующих уже во град вниде!», то, разбудив отцов обители, поведал им о своем троекратном явлении. Старцы собрались в церкви принести молебное пение Господу, Пресвятой Богородице и преподобным чудотворцам, а затем, отслужив полунощницу и утреню и не видя опасности, разошлись по своим келиям.

В первый час ночи предатель Феоктист и воины, собравшиеся в сушильной комнате под крепостной стеной, сбили замки, открыли монастырские ворота и впустили оставшееся войско в святую обитель. Услышав шум, мужественные стражи Стефан, Антоний и прочие стражники и иноки числом до 30 вышли навстречу ворвавшимся, но тут же были убиты. Затворившимся по келиям инокам было обещано, что им не будет причинено никакого зла, и тогда монастырские отцы, «веру емше лису тому», вышли навстречу «победителям» с честными крестами и святыми иконами. Однако воевода, забыв про данное им обещание, нарушил клятву и приказал отобрать кресты и иконы, а иноков и бельцов развести по келиям под караул.

Проникнув в обитель, стрельцы начали бесчеловечную расправу над иноками. Мещеринов лично допрашивал старцев, задавая один и тот же вопрос: «Почто противились самодержцу и воинство посланное отбивали от ограды?» Первым был приведен сотник Самуил, который мужественно отвечал: «Не самодержцу аз противихся, но за отеческое благочестие и за святую обитель мужествовах, и хотящих разорити преподобных отец поты не пущах во ограду». Мещеринов приказал стрельцам избивать Самуила до тех пор, покуда тот не предал свою душу Богу. Тело его было брошено в ров.

Архимандрита Никанора, который от старости и многолетних молитвенных трудов уже не мог передвигаться сам, на допрос привезли на «малых саночках». Престарелый архимандрит бесстрашно отвечал мучителю: «Понеже Божиих неизменных законов, апостольских и отеческих преданий посреде вселенныя живущим соблюдати не попущают нововнесенные уставы и новшества патриарха Никона, сих ради удалихомся мира, и в морскии сии оток (остров. — К. К.) в стяжание преподобных чюдотворцев вселихомся... Вас, иже растлити древлецерковныя уставы, обругати священныя отец труды, разрушити богоспасительныя обычаи пришедших, во обитель праведно не пустихом».

Казни соловецких иноков

Архимандрита Никанора привозят к воеводе Мещеринову

Казни соловецких иноков

Не постеснявшись ни иноческого образа, ни «святолепных» седин старца, ни его великого священнического сана, воевода стал осыпать отца Никанора «бесчестною бранию и нелепыми словесы». Но и этого показалось ему мало. Мещеринов, лично избив старца тростью и выбив у него зубы, приказал за ноги вытащить его за монастырскую ограду и бросить в ров, на лютый мороз в одной сорочке. Всю ночь страдалец боролся с ранами и морозом, а с рассветом «изыде дух его от тьмы настоящей жизни в немерцающий присносущный свет, и от глубочайшаго рва в превысочайшее Небесное Царство».

Следующим был допрошен соборный старец Макарий, смело обличавший кощунственные поступки стрельцов. Он также был избит до полусмерти немилосердным воеводой, с издевками выволочен стрельцами за ноги и брошен замерзать на лед. Искусным монастырским мастерам древорезцу Хрисанфу и живописцу Феодору с учеником Андреем отсекли руки и ноги, а затем отрубили и головы. Одних иноков и бельцов за шеи и «междуребрия» подвешивали на острые крюки, других, привязав за конские хвосты, волочили по острову, «дондеже (пока. — К. К.) души испустят». Пощады не было даже для больных и немощных — их за ноги волочили на морской берег. Там во льду была вырублена огромная яма без воды. Туда, связав по двое, посадили 150 человек и начали медленно пускать воду. На дворе стоял жестокий мороз, и все страдальцы были заморожены живьем. И лишь немногих, предварительно избив, бросали в подвалы или отправляли в ссылку — в Кольский и Пустозерский остроги.

Ярости и жестокости мучителя не было границ. По списку, поданному Мещериновым новому, назначенному из Москвы настоятелю, в живых значилось лишь 14 иноков. Всего же в обители было замучено не менее пятисот иноков и бельцов! Земля и камни острова обагрились кровью неповинных страдальцев соловецких. Морская губа, омывающая монастырь с запада, вся была завалена телами убитых, заживо замороженных и казненных монахов и бельцов. «Не таяху же лед под ними и в жары велии», — сообщает анонимный автор «Описания лицевого осады и раззорения монастыря Соловецкаго»^{84}. Во множестве их тела были свалены около монастырских стен и болтались на виселицах и деревьях. После расправы тела убиенных и разрубленных на части мучеников еще с полгода лежали непогребенными, пока не пришел царский указ — предать их земле. Их сбросили в одну общую яму на острове Бабья Луда, который находится при входе в бухту Благополучия, в половине поприща от монастыря. Трупы казненных даже не были зарыты, их просто забросали камнями... Очевидцы впоследствии рассказывали о многочисленных чудесных явлениях, происходивших в этом месте: горящие свечи, необычный свет, ангельское пение.

Казни соловецких иноков

Казни соловецких иноков

Однако Мещеринов на этом не остановился. Казни и убийства сопровождались кощунственным разграблением монастырских святынь (предвосхищение будущего «изъятия церковных ценностей»). Он «экспроприировал» не только собранные за много веков пожертвования и казну, но и бесценные монастырские святыни, в том числе церковную утварь, книги и иконы. И лишь когда обитель была полностью разорена, Мещеринов посылает к царю гонца, возвещая о «победе».

Однако царю Алексею Михайловичу уже не суждено было узнать о взятии Соловков: на следующий же день после взятия монастыря, 23 января 1676 года, он внезапно заболевает, а неделю спустя, 29 января, в канун дня воспоминания Страшного суда Божия, умирает.

В сочинении «Возвещение от сына духовного ко отцу духовному» неизвестный автор, близкий к царскому двору (возможно, старший брат боярыни Ф. П. Морозовой Феодор Прокопьевич Соковнин), сообщал своему духовному отцу протопопу Аввакуму тщательно скрывавшиеся властями подробности последних дней «Тишайшего»: «Царя у нас Алексея в животе не стало февраля[9] в 29 день числа, в нощи 4-го часа, на тридесятое число в суботу против воскресения. А по Триоди тот день Страшного суда. А скорбь-та ево взяла того же февраля назад в 23-м числе. А как в болезни той был, так говорил: «Трепещет-де и ужасается душа моя сего часа, что по Триоди Судной день именуется». И спешили всяко со тщанием, как бы чем хоть мало помощь сотворить: лекарствами и волшебными хитростьми, и ничто же успели. Так уже схваталися за ризу Господню, однако смертнаго часа не отстояли. Да как преставился, тот же час из него и пошло: и ртом, и носом, и ушьми всякая смрадная скверна, не могли хлопчатой бумаги напасти, затыкая. Да тот же час и погребению предали, скоро-скоро, в воскресение то поутру, с обеднею вместе.

А до болезни той, как схватило его, тешился всяко, различными утешении и играми. Поделаны были такие игры, что во ум человеку невместно; от создания света и до потопа, и по потопе до Христа, и по Христе житии что творилося чюдотворение его, или знамение кое, — и то все против писма в ыграх было учинено: и распятие Христово, и погребение, и во ад сошествие, и воскресение, и на небеса вознесение. И таким играм иноверцы удивляяся говорят: «Есть, де, в наших странах такие игры, комидиями их зовут, толко не во многих верах». Иные, де, у нас боятся и слышати сего, что во образ Христов да мужика ко кресту будто пригвождать, и главу тернием венчать, и пузырь подделав с кровию под пазуху, будто в ребра прободать. И вместо лица Богородицы — па-нье-женке простерши власы, рыдать, и вместо Иоанна Богослова — голоусово детину сыном нарицать и ему ее предавать. Избави, де, Боже и слышати сего, что у вас в Руси затияли, таково красно, что всех иноземцов всем перещапили. Первое — платьем да ухищрением, чинами, потом уже и верою-тою всех земель иноверцов перехвастали. Да топерь уже то все улеглось, еще не до игрушек. Воспоминая прежнее веселие, слезами обливаются все»^{85}.

«Умертвие» царя Алексея

Царь умирал тяжело. «А цар-ет до смерти-тое за день — за другой крепко тосковал, четверг-от и пятницу-ту, да без зазору кричал сице: «О господие мои, помилуйте мя, умилитеся ко мне, дайте мне мало время, да ся покаюсь!» Предстоящии же ему вопрошают его со слезами: «Царь-государь, к кому ты сия глаголы вещаеш?» Он же рече им: «Приходят ко мне старцы соловецкие и пилами трут кости моя, и всяким оружием раздробляют составы моя. Прикажите свободить монастырь их». И после того суботу ту уже не говорил ничего, лише тосковал, и пены изо рта пущал. Да сидя в креслах и умер.

А до мучения тово, что ему было, видение видял страшно зело. Да одной царице сказал и заповедал никому не сказывать. И о том несть слуху подлинно. А по ево приказу послали было отступить велеть от Соловков-тех. Да на дороге вестник стретил, что уже и тех в животе несть. Ин и ево не стало»^{86}.

Ранняя смерть царя была воспринята на Руси как Божья кара за гонения и отступничество от древлего православия. Подобную интерпретацию этого события находим в послании соузника протопопа Аввакума по пустозерскому заточению дьякона Феодора: «Тако же бо и наш московский царь Алексей Михаилович, прельщенный от Никона, еретика и отступника, при смерти своей позна неправду свою и законопреступление свое и падение от правыя веры отеческия, и вопияше великим гласом, моляся новым преподобномученикам соловецким: О, господие мои! помилуйте мя, и ослабите ми поне мало, да покаюся! И предстоящии и седящии вопросиша его, глаголюще со ужасом: кому ты, государь, молишися прилежно и умильно? Он же сказа им: яко приходят ко мне, рече, старцы Соловецкаго монастыря, и растирают вся кости моя и составы тела моего пилами намелко, и не быти живу от них. Пошлите гонца скоро и велите войску отступити от монастыря их. Боляра ж послаша гонца скораго по повелению цареву. И в то время самыя болезни его взят бысть монастырь и разорен, и братия вся, иноцы и белцы побиени быша и замучены разными муками лютыми и необычными. И Никонор, преподобный архимарит и многолетный старец, иже и отец духовный ему Алексею бысть на службу, и той замучен бысть ту разными муками во едином часе от стрелецкаго головы Мещерина, сатанина угодника. И гонца он своего послал к царю на радости, чая себе великия почести, еже взял монастырь и пригубил всех живущих в нем. Гонцы же оба на пути сретостася, и сказаста друг другу, чесо ради послани, и без пользы возвратишася кождо во своя. Царь же потом скоро скончася недобре, и по смерти его той же час гной злосмрадный мног изыде из него всеми телесными чувствы, и затыкающе бумагою хлопчатою, и едва возмогоша погребсти в землю»^{87}.

Разграбление Соловецкой обители воеводой Мещериновым

Промыслительным образом были наказаны и святотатцы, разорившие Соловецкую обитель. Новый царь, Феодор Алексеевич, посылает на Соловки стольника князя В. А. Волконского, принадлежавшего к числу врагов захватившего монастырь воеводы И. А. Мещеринова. Прибыв на остров, князь Волконский сразу же начинает следствие против Мещеринова. Расследовав обстоятельства штурма и разграбление монастырских богатств (в ладье воеводы были обнаружены 2312 рублей и множество ценностей, украденных из монастырской казны, а также 200 рукописных и печатных книг), он велел наказать Мещеринова за превышение полномочий, конфисковать имущество и взять под стражу. Семен Денисов, основываясь на устных преданиях, пишет: «И тако оный мучитель немилостивый, распудитель святыя киновии зверонравный и лютейший кровопиитель, ругателно и железоносящ к царьскому граду свезен, по мале времени от суда земнаго к небесному и неумытному восхищен мучителных и кроволиятелных сеяний прегорчайшия плоды пожинати»^{88}. Однако на самом деле Мещеринов просидел в заключении на Соловках лишь 4 года и был в 1680 году освобожден. В 1688 году мы уже видим его в свите ехавшей в Савин монастырь царицы Натальи Кирилловны. В 1696 году, через 20 лет после соловецкой резни, он был еще жив...

Был наказан и предатель Феоктист. Посланный после взятия монастыря приказным старцем в Вологду, он повредился умом и ударился в блудную страсть. «По сем впаде в болезни неисцелныя, в болезни струпнаго прокажения: все бо тело окаяннаго от главы и до ногу лютым гноем кипяше. Таковым тяжким мучением, толикими нестерпимыми струпоболии зле томим на многа времена, зле испроверже презлейшую душю свою, от временнаго к бесконечному мучению немилостивно взяся»^{89}.

По окончании расследования немногих уцелевших после «соловецкого сидения» иноков перевезли на материк.

Насилие и поругание святого места отрицательно сказалось на последующей судьбе Соловков. Святые церкви опустели, приток паломников сильно сократился, не стало и настоящих подвижников благочестия. Былая слава более не возвращалась к Соловецкому монастырю, надолго ставшему тюрьмой для заточения инакомыслящих. Святоотеческие уставы и предания были изменены на новые, а братию заменили сторонниками никонианских реформ, собранными из разных монастырей. О духовном уровне этих насельников свидетельствуют жалобы нового, присланного из Москвы архимандрита Макария патриарху Иоакиму: житье на Соловках, по сравнению с другими монастырями, «вельми нужно» (бедно), иноки «поскучили», не желают есть палтусины, трески и семги, а летом «из монастыря хотят вон брести», даже не спросясь у настоятеля^{90}. По словам академика Д. С. Лихачева, «как ни стремились официальные историки монастыря представить дело так, что Соловки после подавления восстания не утратили своего морального авторитета на Севере, — дело было не так. Роль Соловков в культурной жизни на Севере резко пала. Соловки оказались окруженными старообрядческими поселениями, для которых монастырь остался только святым воспоминанием»^{91}.

Титульный лист «Истории об отцах и страдальцах Соловецких»

Собор соловецких мучеников за древлее благочестие

Однако со взятием Соловецкого монастыря влияние его не прервалось: монастырские постриженники разбрелись по всей России. Сначала проповедь ограничилась Поморьем. «...Соловецкие монахи, покидая монастырь, оседали в ближайших местах, основывая новые пустыни на хорошо им знакомых землях Соловецкой вотчины. Территории, близко прилегающие к владениям Соловецкого монастыря (Кольский, Двинский и Олонецкий уезды), также становились местами поселений соловецких выходцев. Таким образом, ареал заселения соловецкими монахами лесных просторов Севера охватывал в основном земли, примыкавшие к Белому морю. Это Соловецкий остров, Ковдская, Кандалакшская волости Кольского уезда, Варзужская волость Двинского уезда, Лопские погосты, Выгозерский и Пудожский погосты Олонецкого уезда»^{92}.

Соловецкими выходцами было основано множество обителей, в том числе и знаменитая Выгорецкая в 1694 году, сыгравшая огромную роль в истории старообрядчества. Основатель и первый киновиарх Выгорецкого общежительства Андрей Денисов писал: «Ибо малая сия речка, или кто како об нем помыслит, обще-жительство сие, глаголю, истече от источника великаго, Соловецкия глаголю преподобных отец и мирских молитвенников Зосимы и Саватия обители, яко благословением, тако чином и уставом образом сицевым. Егда бо древле соловецкие отцы не приимаху новых уставов Никона патриарха, древлесодержания церковнаго нимало уступати дерзаху; бяху бо в них тогда мужи честни и святи от многолетних подвигов постных просвещени и разумом Божественннаго Писания озарени. В них же два прочих превосходяща в премудрости и разуме и во всем ведении Священных Писаний; един Герасим Фирсов именовашеся, его же премудрость и разум каков бяше является от писания его, еже написа о знаменовании креста на лицах своих; вторый же черный дьякон Игнатий, муж святолепен и подвижник велий, и Божественнаго Писания вельми читатель и внешняго наказания искусен»^{93}.

Сравнение «Выговского чиновника» и «Устава» Соловецкого монастыря до его разорения в 1676 году обнаруживает удивительное сходство в обустройстве двух северных обителей. И там и там во главе управления стоял монастырский собор. И там и там мы находим одни и те же должностные лица. Одинаково высоким было значение настоятеля. Так же шло производство дел, которые вели такие же приказчики, заведующие хозяйством и принадлежащими монастырю вотчинами и промыслами.

Обосновавшись на севере, проповедники старой веры направились вглубь России. Арсений и Софоний первые пришли в Керженские леса, на Нижегородчине, где когда-то зарождалось движение «боголюбцев», и положили начало знаменитым впоследствии Керженским скитам. Соловецкие отцы заходили и в Сибирь. По словам Семена Денисова, «прочии же отец соловецких, ови во время разорения по странам Российским во оземствия, ови же прежде изшедше, странствованием благочестивне разсеяшася, и идеже, аще во градех и весех, аще в пустынях, скитех и отхождении житие стяжавше, добродетельными исправленьми многи на стези древлеблагочестивых церковных законов навратиша, многи на спасителное житие наставивше, от здешних преселишася»^{94}.

Поклонный крест, поставленный в память о соловецких мучениках на о. Бабья Луда

В памятнике старообрядческой письменности XVIII века «Путешественнике» Марка Топозерского Соловецкий монастырь предстает как символ старой, неповрежденной веры, противостоящий вере новой, символизируемой еретиком Никоном. После разгрома монастыря происходит массовое переселение русских людей в таинственное Беловодье: «бежали из Соловецкой обители и прочих мест Российского государства немалое число». «В отличие от града Китежа, который и сам вместе с людьми перемещается из посюстороннего мира в потусторонний, Соловецкий монастырь (во всяком случае, визуально) остается «здесь», тогда как его обитатели и духовно родственные им люди отправляются в далекую сокровенную землю, где надлежит быть некоему надприродному пространству, в котором, однако, чудесным образом сосредоточились все идеальные стороны человеческого бытия. Наряду с этими сложились и другие представления: в Беловодье «ушли» и сами Соловки. Теперь это Новые Соловки»^{95}.

Автор у поклонного креста соловецким мученикам на о. Бабья Луда. 2009 г.

Фактически такими «Новыми Соловками» стало все русское старообрядчество, рассеянное по всем концам Русской земли, во множестве своих духовных центров, скитов и монастырей — в Поморье и на Дону, в Сибири и на Керженце, в Стародубье и на Урале, за рубежами своего отечества — в Прибалтике и Польше, Швеции и Пруссии, Турции и Румынии. «Тако саждение преподобных отец Зосимы и Саватиа, изменив место отока на пустыни, паки возрастати, паки процветати, паки плодоносити Небесному Делателю не престаяше. Егда бо воинство осадити и разорити киновию готовляшеся, тогда от отец киновийских общесоборным советом мнози на брег моря отъехавше, иноцы и бельцы, по пустыням поселишася и, яко Авраамле семя, многоплодни, и многожителни, и во благочестии древлецерковном и житии отечестем крепкостоятелни показашася. И не токмо пустыни, дебри и блата, но и окрест прилежащыя грады и веси благочестия светом научивше и просветивше, сторичен плод ко Владыце принесоша»^{96}.

Это была русская Атлантида, на время погрузившаяся на дно океана истории. Но, как некогда соловецкие иноки на своем «райском острове», «центре на краю», староверы, даже пребывая в отдаленных от магистральных путей «цивилизации» местах, благодаря своему острому переживанию истории как сакрального процесса умели быть в самом сердце событий всемирной истории последних трех столетий, часто предвосхищая их развитие в своих сочинениях.

Александр Б. (Бровкович А., Никанор). Описание некоторых сочинений, написанных русскими раскольниками в пользу раскола. Ч. I: Сочинения исторические. СПб., 1861.

Барановский В., Поташенко Г. Староверие Балтии и Польши: Краткий исторический и биографический словарь. Вильнюс, 2005.

Барсков Я. Л. Памятники первых лет русского старообрядчества. СПб., 1912.

Барсов Е. В. Новые материалы для истории старообрядчества XVII–XVIII вв. М., 1890.

Барсуков Н. А. Соловецкое восстание. 16681676 гг. Петрозаводск, 1954.

Бедина Н. Н. Соловецкий текст в старообрядческой традиции // Культура и текст. № 2, 2018 (33). С. 167–183.

Бубнов Н. Ю. Памятники старообрядческой письменности: Сочинения Геронтия Соловецкого. История о патриархе Никоне. СПб., 2006.

Бубнов Н. Ю. Писатели-старообрядцы Соловецкого монастыря // Книга и книготорговля в России в XVI–XVIII вв. Л., 1884. С. 188–203.

Бубнов Н. Ю. Старообрядческая книга в России во второй половине XVII в. Источники, типы и эволюция. СПб., 1995.

Воздвиженская Е. В. Соловецкий монастырь и старообрядчество. М., 1911.

Вургафт С. Г., Ушаков И. А. Старообрядчество. Лица, события, предметы и символы. Опыт энциклопедического словаря. М., 1996.

Гуреев М. А. Повседневная жизнь Соловков: От Обители до СЛОНа. М., 2018.

Гурьянова Н. С. Об эсхатологических построениях соловецких иноков // Власть, общество и человек в исторических и литературных источниках XVI–XX вв. / отв. ред. Н. Н. Покровский; Ин-т истории СО РАН. Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2012. С. 29–43.

Денисов С. Виноград Российский, или Описание пострадавших в России за древлецерковное благочестие, написанный Симеоном Дионисиевичем (князем Мышецким). М., 2003.

Денисов С. История об отцах и страдальцах соловецких. Лицевой список из собрания Ф. Ф. Мазурина. М., 2002.

Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения. М., 1960.

Заволоко И. Н. История Церкви Христовой. Рига, 1991.

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. В 2 т. М., 2006.

Каптерев Н. Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. В 2 т. М., 1996.

Карташев А. В. Смысл старообрядчества // Сборник в честь П. Б. Струве. Прага, 1925.

Кириллов И. А. Правда старой веры. Барнаул, 2008.

Книжные центры Древней Руси. Книжники и рукописи Соловецкого монастыря. СПб., 2004.

Книжные центры Древней Руси: Книжное наследие Соловецкого монастыря / отв. ред. О. В. Панченко. СПб.: Наука, 2010.

Кожурин К. Я. Духовные учителя сокровенной Руси. 3-е издание. СПб., 2018.

Кожурин К. Я. Повседневная жизнь старообрядцев. 2-е издание. М., 2017.

Кожурин К. Я. Краткая история старообрядчества. СПб., 2020.

Криничная Н. А. От Соловков — к Беловодью: от исторической песни — к легенде // Мировоззрение и культура севернорусского населения. М., 2006. С. 175–195.

Кутузов Б. П. Церковная «реформа» XVII века как идеологическая диверсия и национальная катастрофа. М., 2004.

Кутузов Б. П. Знаменный распев — поющее богословие. Сборник статей. Изд. 2-е, доп. и переработ. М., 2009.

Лихачев Д. С. Соловки в истории русской культуры // Лихачев Д. С. Раздумья о России: сб. ст. СПб.: Logos, 1999. С. 572–615

Материалы для истории раскола за первое время его существования / под ред. Н. Н. Субботина. Т. 1–9. М., 1874–1895.

Мельников Ф. Е. История Русской Церкви (со времен царствования Алексея Михайловича до разгрома Соловецкого монастыря). Барнаул, 2006.

Мельников Ф. Е. Краткая история Древлеправославной (старообрядческой) Церкви. Барнаул, 1999.

Мировоззрение и культура севернорусского населения. М., 2006.

Окладников Н. А. Поборники древлего благочестия: [исторические очерки]. Архангельск, 2012.

Панченко О. В. Писатели и книжники Соловецкого монастыря XVII в. (20 — середина 50 гг.): дис.... канд. филол. наук / Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН. СПб., 2002.

Петров В. Соловецкое сидение // Старообрядческий Поморский церковный календарь на 2001 год. Рига, 2000. С. 90–93.

Половинкин П. В. 570 лет трудов, подвигов и страданий Соловецкой обители // Календарь Древлеправославной Поморской Церкви на 2002 год. М., 2001. С. 59–63.

Прозоров И. А. История старообрядчества. М., 2002. Пустозерская проза: Сборник. М., 1989.

Савич А. А. Соловецкая вотчина XV–XVII вв. Пермь, 1927.

Сапожникова О. С. Русский книжник XVII века Сергий Шелонин. Редакторская деятельность. М.; СПб., 2010.

Синицына Н. В. К истории раскола последней трети XVII века (Соловецкое и Московское восстания) / Макарий (Булгаков). История Русской Церкви / Н. В. Синицына. М.: Изд-во Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1994–1996. С. 3015–3024

Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3 (XVII в.). Ч. 1–4. СПб., 1992–2004.

Смирнов П. С. Внутренние вопросы в расколе в XVII веке. Исследование из начальной истории раскола по вновь открытым памятникам, изданным и рукописным. СПб., 1898.

Смирнов П. С. История русского раскола старообрядчества. СПб., 1895.

Соловецкий архив. Собрание документов эпохи / сост. Т. Г. Сидаш; ред. К. Я. Кожурин. СПб., 2015.

Соловки — это целый мир: Рек. указ. лит. / сост. М. А. Смирнова, З. В. Истомина, Л. А. Радикайнен; АОНБ им. Н. А. Добролюбова; Соловец. гос. ист. архитектур. и природ. музей-заповедник. Архангельск; Соловки: Изд-во ПГУ, 2002. Старообрядчество Русского Севера: Тезисы докладов и сообщений Каргопольской научной конференции. Каргополь, 1998.

Таранец С. В. Старообрядчество в Российской империи (конец XVII — начало XX века). Т. 1–2. Киев, 2012–2013.

Тулупов Т. С. О разделении Русской Церкви: Полемический очерк. СПб., 2012.

Урушев Д. А. Возьми крест свой (история старообрядчества в событиях и лицах). Барнаул, 2009.

Франк Сузанне К. Соловецкий текст / пер. О. Б. Лебедевой // Имагология и компаративистика. Национальный исследовательский Томский государственный университет. 2017. № 7. Ч. 1. С. 166–180.

Фруменков Г. Г. Соловецкий монастырь и оборона Поморья в XVI–XIX вв. Архангельск, 1975.

Христианство и Север. По материалам VI Каргопольской научной конференции. М., 2002.

Хронограф Литовский, сиречь Летописец степенный древлеправославного христианства / подг. Н. Морозовой и Г Поташенко. Вильнюс, 2011.

Чаев Н. С. Церковный раскол и Соловецкое восстание 1668–1676 гг. // Очерки истории СССР: период феодализма. XVII в. М., 1955. С. 312–325. Чумичева О. В. Соловецкий монастырь как старообрядческая альтернатива Новому Иерусалиму Патриарха Никона // Новые Иерусалимы. Иеротопия и иконография сакральных пространств / ред. сост. А. М. Лидов. М.: Индрик, 2009. С. 829–834 (a).

Чумичева О. В. Соловецкое восстание 16681676 годов. 2-е изд. М., 2009.

Юхименко Е. М. Выговская старообрядческая пустынь: Духовная жизнь и литература. В 2 т. М., 2002.

Юхименко Е. М. Роль соловецких старцев в распространении старообрядчества на Севере России // Соловецкий общественно-политический форум «Человек и общество: психич. здоровье и экология культуры». Архангельск; Соловки: 1992. С. 153–155.

Юхименко Е. М. Соловки и Выг: связь и преемственность // Из истории России XVII — нач. XX в.: материалы и исслед. М., 1995. С. 28–42. (Труды Государственного исторического музея; вып. 90).

Лихачев Д. С. Соловки в истории русской культуры // Лихачев Д. С. Раздумья о России: сб. ст. СПб.: Logos, 1999. С. 572–615.

Федотов Г. П. Святые Древней Руси. М., 1990. С. 161–162.

Бицадзе Н. В. Храмы неорусского стиля: идеи, проблемы, заказчики. М., 2009. С. 158

Чумичева О. В. Соловецкое восстание 1668–1676 годов. 2-е изд. М., 2009. С. 17–18.

Там же. С. 22.

Там же. С. 25.

Юхименко Е. М. Старообрядческая история Соловков // Книжные центры Древней Руси: Книжное наследие Соловецкого монастыря / отв. ред. О. В. Панченко. СПб., 2010. С. 289.

Материалы для истории раскола за первое время его существования, издаваемые Н. И. Субботиным. Т. 7. Историко и догматико-полемические сочинения первых расколоучителей. Часть 4. «Христианоопасный щит веры», Челобитная и другие сочинения инока Авраамия. Москва, 1885. С. 138–139.

История о искоренителе древняго благочестия патриархе Никоне отступнике святыя веры // Бубнов Н. Ю. Памятники старообрядческой письменности: Сочинения Геронтия Соловецкого. История о патриархе Никоне. СПб., 2006. С. 349–350.

Гуреев М. А. Повседневная жизнь Соловков: От Обители до СЛОНа. М., 2018. С.164.

Соловьев С. М. История России. М., 1960. Кн. VI. Т. 10. С. 630.

Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения. М., 1960. С. 314.

Царь Алексей Михайлович. Статейный список о преставлении патриарха Иосифа // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 17. СПб., 2013. С. 302.

Кутузов Б. П. Церковная «реформа» XVII века как идеологическая диверсия и национальная катастрофа. М., 2004. С. 329.

Царь Алексей Михайлович. Письмо Никону о смерти патриарха Иосифа // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 17. С. 299–300.

Собрание писем царя Алексея Михайловича с приложением Уложения сокольничья пути, с пояснительною к нему заметкою С. Т. Аксакова, с портретом царя и снимками его почерка. М., 1856. С. 222–223.

Повесть о житии и рождении и воспитании и о кончине Никона, бывшаго патриарха московскаго и всея России, собранная от многих достоверных повествователей, бывших во дни отец наших // Бороздин А. К. Протопоп Аввакум. Очерк из истории умственной жизни русского общества в XVII веке. Изд. 2-е, доп. и испр. СПб., 1900. С. 150 (второй пагинации).

Карташев А. В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. II. М., 2009. С. 171.

Дьякон Федор. Собрание творений. СПб., 2019. С. 102.

Цит. по: Севастьянова С. К. Материалы к «Летописи жизни...». С. 46.

Житие протопопа Аввакума. С. 64–65.

Карташев А. В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. II. С. 175–176.

Житие протопопа Аввакума. С. 315.

Мейерберг А. Путешествие в Московию // Утверждение династии / Андрей Роде. Августин Мейерберг. Самуэль Коллинс. Яков Рейтенфельс. М., 1997. С. 151.

Кутузов Б. П. Церковная «реформа» XVII века. С. 5–6.

Шахов М. О. Старообрядческое мировоззрение: Религиозно-философские основы и социальная позиция. М., 2022. С. 87.

Список с писем страдальческих священнопротопопа Аввакума // Памятники старообрядческой письменности. СПб., 2000. С. 330–331.

Кутузов Б. П. Церковная «реформа» XVII века. С. 505.

Каптерев Н. Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Сергиев Посад, 1909. Т. 2. С. 1–2.

Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991. С. 49, 51, 52, 56.

Цит. по: Славянская энциклопедия. XVII век: в 2 т. Т. 1. А-М. / авт. сост. В. В. Богуславский. М., 2004. С. 505–506.

Робинсон А. Н. Жизнеописания Аввакума и Епифания: Исследование и тексты. М.: Изд-во АН СССР, 1963. С. 180.

Чумичева О. В. Соловецкое восстание 1668–1676 годов. С. 41.

Там же. С. 28.

Сапожникова О. С. Азбуковник Сергия Шелонина и полемическая тетрадь в его составе. К вопросу об отношении к реформе патриарха Никона в Соловецком монастыре // Книжные центры Древней Руси. Книжное наследие Соловецкого монастыря. СПб., 2010. С. 281–282.

Соловецкий архив. Собрание документов эпохи / сост. Т. Г. Сидаш; ред. К. Я. Кожурин. СПб., 2015. С. 376.

Там же. С. 191.

Чумичева О. В. Соловецкий монастырь как старообрядческая альтернатива Новому Иерусалиму Патриарха Никона // Новые Иерусалимы. Иеротопия и иконография сакральных пространств / ред. сост. А. М. Лидов. М.: Индрик, 2009. С. 832–833.

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. В 2 т. М., 2006. С. 233.

Григорьев Е. А. Пособие по изучению церковного пения и чтения. Изд. 2-е, доп. и перераб. Рига, 2001. С. 9.

Цит. по: Сисаури В. И. Церемониальная музыка Китая и Японии. СПб., 2008. С. 14.

Луньюй, XIII, 3.

Древлехранилище ИРЛИ, Мезенское собрание № 24. Л. 10–10 об.

Малиновский Б. Магия, наука и религия (фрагменты книги) // Этнографическое обозрение. 1993. № 6. С. 110–111.

Цит. по: Карташев А. В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. II. С. 214.

Там же. С. 215.

Пустозерская проза: Сборник. М., 1989. С. 236.

Ключевский В. О. Сочинения в девяти томах. Курс русской истории. Ч. 3. М., 1988. С. 298.

Соловецкий архив. Собрание документов эпохи. С. 810–811.

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. С. 222.

Павел Алеппский (архидиакон). Путешествие Антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном, архидиаконом Павлом Алеппским. М., 2005. С. 569.

Житие протопопа Аввакума. С. 97.

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. С. 222.

Андреев И. Л. Алексей Михайлович. М., 2006. С. 369.

Там же. С. 373.

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. С. 226.

Каптерев Н. Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Т. II. С. 369.

Деяния Московского собора 1667 года. М., 1893. Л. 6 об. — 7.

Пустозерская проза. С. 243.

Кутузов Б. П. Церковная «реформа» XVII века. С. 230.

Пустозерская проза. С. 240.

Деяния Московского собора 1667 года. Л. 7 об. — 8.

Деяния Московского собора 1667 года. Л. 72 об. — 73.

Там же. Л. 72 об.

Андреев И. Л. Алексей Михайлович. С. 309–310.

См.: Урушев Д. Скверный анекдот // Неопалимая Купина. Вып. 3. М., 2009. С. 46–49.

Денисов С. История об отцах и страдальцах соловецких: Лицевой список из собрания Ф. Ф. Мазурина. М., 2002. С. 227–228.

Чумичева О. В. Соловецкое восстание 1668–1676 годов. С. 71.

Соловецкий архив. Собрание документов эпохи. С. 848.

Материалы для истории раскола за первое время его существования / под ред. Н. И. Субботина. Т. III. М., 1878. С. 210.

Соловецкий архив. Собрание документов эпохи. С. 846–847.

Чумичева О. В. Соловецкое восстание 16681676 годов. С. 78.

Цит. по: Чумичева О. В. Соловецкое восстание 1668–1676 годов. С. 83.

Там же. С. 85.

Там же.

Аввакум, протопоп. Собрание творений. СПб., 2017. С. 819.

Чумичева О. В. Соловецкое восстание 1668–1676 годов. С. 86.

Вознесенский Н. Происхождение и первоначальная история беспоповщины // Богословский вестник за 1898 г. Август. Отдел V. С. 12.

Чумичева О. В. Соловецкое восстание 1668–1676 годов. С. 161–162.

Протопоп Иван Неронов. Собрание документов эпохи / под ред. К. Я. Кожурина. СПб., 2012. С. 81–82.

Чумичева О. В. Соловецкое восстание 1668–1676 годов. С. 165.

Бубнов Н. Ю. Неизвестная челобитная Игнатия соловецкого царю Федору Алексеевичу // Рукописное наследие Древней Руси. Л., 1972. С. 102–103.

Аввакум, протопоп. Собрание творений. С. 538–539.

Соловецкий архив. Собрание документов эпохи. С. 350.

Памятники старообрядческой письменности. СПб., 2000. С. 231–233.

Там же. С. 242–243.

Дьякон Федор. Собрание творений. С. 233.

Денисов С. История об отцах и страдальцах соловецких. С. 75–76.

Там же. С. 76.

Материалы для истории раскола. Т. III. С. 447–449.

Лихачев Д. С. Соловки в истории русской культуры // Лихачев Д. С. Раздумья о России: сб. ст. СПб.: Logos, 1999. С. 572–615.

Старицын А. Н. География расселения соловецких выходцев — основателей староверческих пустыней во второй половине XVII в. // Старообрядчество: история, культура, современность. Вып. 16. М., 2018. С. 198–199.

Денисов А. Слово надгробное Петру Прокопьеву // Юхименко Е. М. Литературное наследие Выговского старообрядческого общежительства: в 2 т. Т. I. М., 2008. С. 48.

Денисов С. История об отцах и страдальцах соловецких. С. 96–97.

Криничная Н. А. От Соловков — к Беловодью: от исторической песни — к легенде // Мировоззрение и культура севернорусского населения. М., 2006. С. 182–183

Денисов С. История об отцах и страдальцах соловецких. С. 89.

Особенностью Соловецкого устава было то, что в определенные постные дни разрешалось вкушение рыбы. В частности, по поводу Великого поста в Соловецком уставе содержалось следующее указание: «В субботу и в воскресенье ко щам пласти или сущи вялые пласти (сушеная или вяленая рыба — К. К.) и каша», а в Соловецкой Кормчей 1493 года говорилось: «В субботу и в воскресенье рыбу едим дважды в день».

Имеется в виду так называемое шествие на осляти — древний православный обряд, совершавшийся с особой торжественностью в Русском государстве в праздник Вербного Воскресенья. Этот обряд символизировал вход Господень в Иерусалим — въезд Исуса Христа на осле.

В дониконовской Русской Церкви при поставлении архиерея в более высокий сан (например, епископа в архиепископа или в митрополита), а также при поставлении на патриаршую кафедру над кандидатом полностью повторялось архиерейское рукоположение. Особый чин поставления патриарха появляется лишь начиная с Никона.

Для сравнения: в середине XVII века за год (!) тяжёлой крестьянской работы на хозяйском довольствии молодой крепкий мужчина получал пять рублей, женщина — два с полтиной, а лошадь стоила полтора рубля.

Книга «Скрижаль» занимает особое место среди символических книг новообрядчества. В самом названии содержалась отсылка к Ветхому Завету: Никон возомнил себя новым Моисеем, давшим Закон своему народу. По сути, «Скрижаль» представляла собой компиляцию, в основу которой было положено одноимённое сочинение греческого иеромонаха Иоанна Нафанаила, напечатанное в Венеции в 1574 году и присланное Никону патриархом Паисием Иерусалимским. Сочинение Иоанна Нафанаила содержало толкование чина литургии, зодчества, священнических облачений и церковной утвари. К этому толкованию Никоном были прибавлены выдержки из послания патриарха Паисия 1655 года, несколько статей, объясняющих богослужение, а также ещё 12 статей, состав которых в разных экземплярах книги не всегда совпадал (статьи о троеперстии, слово Николая Малаксы об именословном перстосложении, статьи о тексте Символа веры). Все эти статьи объясняли и оправдывали различные никоновские нововведения. Характерно, что среди авторов статей «Скрижали» были такие одиозные личности, как Арсений Грек и Епифаний Славинецкий. Книга «Скрижаль», издававшаяся в спешном порядке, содержала в себе не только множество опечаток, но порою и прямо еретические мнения. Так, например, в ней имеется странное учение, согласно которому «лучше имать именовати Бога тьму и неведение, нежели свет», учение, идущее вразрез со всей православной «метафизикой света», Символом веры и отцами Церкви, обычно именовавшими «тьмою» дьявола. Далее говорится, что до Своего крещения Исус не был Христом. Здесь находятся и следы латинского учения о разделении Церкви на «учащую» и «учимую», что было совершенно чуждо православному учению о Церкви. Тем не менее книга, содержавшая в себе множество совершенно еретических мнений, была признана Собором 1656 года не только «непорочной», но и «достойной удивления». Собор заповедал почитать «Скрижаль» наравне с Евангелием. А впоследствии на Соборе 1667 года низверженные вселенские патриархи Паисий и Макарий советовали иметь эту книгу «в велицей чести», но при этом говорили, что «не всякому человеку прилично есть таковую богословскую книгу прочитати, токмо искуственникам и таинственникам и ученым и разумнейшим подобает таковую книгу имети и прочитати».

Одобренный Собором 1655 года новый Служебник вышел из печати 31 августа 1655 года и был введён для всеобщего употребления в Русской Церкви. Он представлял собой перевод греческого Евхология, напечатанного в иезуитской типографии в Венеции в 1602 году. В Служебнике было узаконено троеперстие, трегубая аллилуйя и прочие церковные новины. При этом новый текст содержал ложные ссылки на старые русские и греческие грамоты. Публикация нового Служебника вызвала крайне резкую реакцию со стороны противников новшеств и способствовала ещё большему разделению русского общества.

Грамоту с анафемами, кроме московского патриарха, подписали патриархи Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский. Фактически эта грамота оформила окончательный разрыв между монастырем и московским церковным начальством.

Имеется в виду открытие мощей преподобного Иринарха, игумена Соловецкого монастыря (ум. 1628). О ранних годах жизни Иринарха сведения не сохранились. В 1614 г. по воле царя Михаила Феодоровича стал игуменом Соловецкого монастыря. За период игуменства сделал много для улучшения благосостояния не только своего монастыря, но и окрестного региона, несмотря на то что во время войны со шведами был вынужден обновлять монастырские укрепления и содержать более тысячи воинов. В период игуменства Иринарха прп. Елеазаром Анзерским был основан Свято-Троицкий скит на острове Анзер. Скончался 17 июля 1628 г. В кон. 20-х — 50-х гг. XVII в. ученик Иринарха соловецкий инок Иларион Суздалец написал «Сказание о чудесах игумена Иринарха», состоящее из введения и 13 небольших повестей, в которых рассказывается о прижизненных и посмертных чудотворениях преподобного: пророчествах, явлении Иринарха. «Сказание о чудесах игумена Иринарха» было использовано соловецкими старообрядцами во время Соловецкого восстания 1668–1676 гг., очевидно, в связи с исцелениями, происходившими у гробницы Иринарха, и обретением его мощей ок. 1675 г.

В дошедшей до нас рукописи явная описка. Надо читать «января».