При знакомстве с описанием василиска в латинских бестиариях XII века выявляется странность следующего свойства. В тексте говорится о змее, а на иллюстрации представлено химерическое существо, наполовину рептилия, наполовину петух. Средневековые авторы расхождения не замечают. Существование химеры их не смущает. На это обстоятельство обратил внимание Лоуренс Брайнер^{1}, но объяснить несовпадение визуального и словесного образа не смог. Следовательно, дело не в бестиариях, которые лишь зафиксировали рождение гибридного существа. Когда и каким образом священная змейка превратилась в чудовище, состоящее из рептилии и петуха? Поиску ответа и посвящено настоящее исследование.

Я намерен показать, что змеепетух не имеет ничего общего с античным василиском, кроме имени. Это два разных существа. Если античный василиск — это ядовитая рептилия, то змеепетух — воображаемое существо, обитающее на страницах средневековых бестиариев и порталах соборов. Известно время и место его появления — XI век, Германия.

На мой взгляд, в бестиариях отражен результат неких перемен не зоологического и не литературного характера. Большинство исследователей, интересовавшихся этим вопросом, за первоисточник принимают алхимический рецепт изготовления «порошка василиска», необходимого для трансмутации меди в золото. Согласно ремесленному трактату мастера Теофила (XI в.), процесс получения ингредиента управляем. Первая часть этого процесса выглядит как физиологическая и противоестественная. Спаривают старых петухов, снесенные ими яйца согревают жабы; из яиц появляются петушки с драконьими хвостами, которых помещают в медные сосуды и зарывают в землю на шесть месяцев, потом их сжигают, растирают, примешивают толику человеческой крови и добавляют уксус. Полученная смесь, нанесенная на медные пластинки, раскаленные на огне, превращает их в золотые. Очевидно, что речь идет о трансмутации металлов, где обретение «порошка василиска» представлено как физиологический акт. Это обычный для алхимиков прием сокрытия технического рецепта.

Рассказ о рождении алхимических василисков (змеепетухов) ни при каких условиях не мог перейти на страницы бестиариев, и не перешел. Доказательство тому налицо: в средневековых бестиариях василиск соответствует его описанию в энциклопедии архиепископа Исидора Севильского (VII в.), и это — змея, а на миниатюрах, как уже сказано, видим петуха с драконьим хвостом. Авторитет Исидора Севильского удержал в неприкосновенности текст, но оказался бессилен перед лицом другого авторитета, навязавшего изображение змеепетуха вместо змеи. Кто обладал такой силой и влиянием?

Заявляя свое исследование как научную историю василиска, первой задачей я видел следующее: все скопище василисков следует разделить на самостоятельные единицы и дать им имена. Василиск Никандра Колофонского во всем отличен от василиска Плиния; а еще есть василиск Болоса, Элиана, Солина, Гор-Аполлона, Хильдегарды Бингенской, Гонория Августодунского и т. д. Неопределенное множество василисков можно упорядочить, то есть найти им место во времени и пространстве культуры, привязав их к сочинениям тех или иных авторов. На этом пути нас ждут непредвиденные ловушки. В нелинейном мире средневековой литературы возможны переходы в другие эпохи, застревание во времени, растворение в аллегории — все что угодно, только не эволюция образа. Примем во внимание парадоксальное правило. Внешний облик и свойства царя змей — условности (переменные величины), а имя — всё (неизменный знак).

Это редкий семиотический феномен. Поэтому перед тем, как ответить на вопрос, что за существо василиск, следует уточнить имя автора, пишущего о василиске. Разные авторы рассказывают о разных василисках. Так, например, Фульхерий Шартрский и Александр Неккам бесхитростно цитируют текст Солина (у этого василиска нет смертоносного взгляда). Храбан Мавр и анонимный автор Абердинского бестиария цитируют текст Исидора Севильского (у этого василиска есть смертоносный взгляд). А нелинейность проявила себя в миниатюре Абердинского бестиария, где вместо ожидаемой змеи мы видим змее-петуха.

Следующее наблюдение. В средневековых бестиариях представлен тот или иной василиск с опорой на один текст; чаще всего цитируют «Этимологии» Исидора Севильского. А в средневековых энциклопедиях, всевозможных «суммах» о природе вещей, видим портрет василиска, собранный механически из разных, иногда взаимоисключающих, фрагментов. При этом, как правило, автор энциклопедии указывает источник тех или иных дополнений. Ссылки на цитируемые тексты — одно из правил средневековой книжной культуры, унаследованное от античной науки. В современных мифологических словарях^{2} ссылки на источники отсутствуют, что лишает словари научной и культурной ценности. Это просто груда бессмысленных посланий из ниоткуда в никуда, ворох археологической пыли, закрывающей исторический горизонт, превращение сложного в примитивное, многомерного в плоское, загадочного в скуку. В таких словарях научная картина мира заменена каким-то суррогатом. Отказ разгадывать тайны истории или тайны природы означает отказ мыслить.

До сих пор остается неясным, что заставило обитателей Европы в 1096 г. отложить повседневные дела и устремиться в поход на Иерусалим, пеший путь до которого составлял около года. Удивляет внезапность массового воодушевления и появление армии паломников, не имевших ни малейшего представления, где собственно расположена Палестина. В этом безголосом потоке были исключения. Пройдя путь паломников до конца, смысл происходящего попытался постичь малоизвестный священник Фульхерий Шартрский. Свои наблюдения и сомнения он изложил в сочинении под названием «Иерусалимская история». Нас интересуют заключительные главы этого труда, поскольку в них заходит речь о василиске и других змеях.

Напомню кратко сведения об авторе. Фульхерий Шартрский — участник ключевых событий Первого крестового похода, он был капелланом Балдуина I, короля Иерусалима, около тридцати лет наблюдал за перипетиями исторической драмы и в конечном счете, видимо, разочаровался в итогах безумной эпопеи, что придает его повествованию загадочный смысл.

В третьей, заключительной книге «Иерусалимской истории» есть глава под названием «О разновидностях змей». Начинается она с описания василиска, которое заимствовано из сочинения римского писателя Гая Юлия Солина (IV в.). Возможно, крестоносцы и видели каких-то змей в пустынных местностях от Мертвого моря до Евфрата, но об этом у Фульхерия Шартрского не сказано ни слова. Может быть, рыцари слышали что-либо о василисках, прячущихся в каменистых кручах, окружающих долину Иордана? Исключено. Спрашивается, зачем историку крестового похода понадобился натуралистический экскурс о змеях из «Собрания достопамятных сведений» Солина?

Независимо от того, каким будет ответ на этот вопрос, извлечения Фульхерия из сочинения Солина документируют два факта в литературной истории василиска. Первый факт: позднеримский образ царя змей без каких-либо изменений дожил до начала XII века. Опыты франкского теолога Храбана Мавра (ок. 780–856) по аллегорическому уподоблению василиска дьяволу[1] не в счет. Василиск как был, так и остался крайне ядовитой змеей. И второй факт. Фульхерий не сомневается в достоверности рассказов Солина. Перепроверять или исправлять текст римского писателя историк крестового похода не намерен. Для описания границ мира, отделяющих освоенное пространство от гибельного и враждебного, достаточно было освященных традицией сведений о нильских крокодилах, эфиопских драконах, гирканских пантерах и тиграх, скифских грифонах и индийской мантикоре, обожающей человеческое мясо.

Все это природное многообразие призвано проиллюстрировать нехитрую мысль о том, что в силу божественного замысла области мира разделены, между ними существуют различия и непреодолимые препятствия. «Однако кому по силам в столь великом и обширном море [жизни], в котором обитает столько животных и рептилий, коим нет числа, познать и изучить все чудесные деяния Господни?» — вопрошает Фульхерий, — «Все это я, как сумел, позаимствовал у Солина, у мудрейшего исследователя и весьма сведущего рассказчика. Но то, что Александр Великий обнаружил и увидел в Индии, я расскажу позднее, и если не все, то хотя бы частично» (Фульхерий Шартрский. III. 49. 17).

Познавательный опыт крестоносцев был куда скромнее, чем открытие миров легендарным Александром. Тем не менее, в результате завоеваний крестоносцы достигли иных природных и культурных пределов. Это обстоятельство вполне осознавалось. «По причине разделения земель существует также и различие в делах и обычаях, — отмечает Фульхерий. — Одни установления приняты во Франции, другие — в Англии, третьи — в Египте или Индии. Кроме того, эти страны различаются видами птиц, рыб, равно как и деревьев. Я никогда не видел в Палестине китов или миног, сорок или малиновок. Однако здесь водятся онагры, дикобразы, а также гиена, которая раскапывает могилы умерших. Среди деревьев я не встречал здесь ни тополя, ни тиса, ни ореховых кустов, ни бузины, ни иглицы, ни клена. Совсем недавно близ Неаполя мы видели одно животное, название которого никто не знал и не слышал» (Фульхерий Шартрский. III. 48. 1–2; 49. 1).

Так зачем же понадобился экскурс о змеях? Для космографического описания пределов мира, неведомых крестоносцам и их вождям. На языке символов прозвучало предупреждение об опасности расширения границ. И структура сочинения демонстрирует эту мысль.

«Иерусалимская история» состоит из трех книг. В первой повествуется о крестовом походе и взятии Иерусалима. Вторая книга посвящена значимым для крестоносцев событиям (расширению границ Иерусалимского королевства Балдуином I, битвах и осадах); географии и достопримечательностям Святой земли (рассказывается о Мертвом море, Субботней реке и Иордане, водных источниках у горы Панейон, содомских яблоках) — все это заимствовано из «Иудейской войны» Иосифа Флавия и выглядит как присвоение чужого наследства. Особое внимание Фульхерий уделяет небесным знамениям. Астральных знаков было множество: крестоносцы видели три кометы, полет крупных метеоров, аномальные свечения, уменьшение Солнца, неурочные затмения и полярное сияние. Это были устрашающие знамения, смысл которых до конца не раскрыт. Третья книга продолжает рассказ о сражениях и поражениях нового иерусалимского короля — Балдуина II. Композиционно же Фульхерий переходит от деяний крестоносцев к деяниям Бога. Так хроника крестового похода превращается в историю Иерусалимского королевства, а завершается повествование космографическим размышлением о пределах мира. Иерусалим — город-знак, город-храм — требовал футурологического разъяснения грядущих событий.

С неизбежностью встал вопрос, стоит ли и дальше стремиться к раздвижению границ. В теологическом аспекте после обретения Иерусалима любое продвижение от сакрального центра к периферии влекло на пути в бездну ада. Расширение земных владений приблизилось к опасной черте. За линией плоского горизонта Фульхерий прозревает вертикальный разлом. Описание нашествия крыс на Палестину в 1127 г. — последний эпизод тридцатилетних размышлений Фульхерия над событиями в Святой земле — звучит как предостережение либо как приговор крестоносному проекту.

«О чуме, [вызванной нашествием] крыс. В год 1127-й от Рождества Господня, в 5-й индикт, в Палестине появилось такое превеликое множество крыс, что они, набросившись на круп одного быка, удавили и съели его, и вместе с ним пожрали еще семь баранов. После того, как они почти полностью разорили окрестности Аккона, то в поисках воды поднялись в горы в окрестностях Тира. Налетевший губительный ветер и жестокий смерч низверг эти бесчисленные тысячи обратно в долину. Из-за гниения их трупов эта область пребывала смертельно зараженной» (Фульхерий Шартрский. III. 62).

Фульхерий Шартрский — малоодаренный писатель, но добросовестный историк. Его простой и ясный стиль подходит для отображения тревожной повседневности крестоносного государства. Для прогнозов же требовался язык метафор, которым священник не владел. Выход был найден: без каких-либо разъяснений в событийное повествование о замыслах крестоносцев вставляются красочные описания мифических существ — мантикоры и василиска. Подвижные границы Иерусалимского королевства соприкасаются с воображаемым пространством запретных миров.

Таков контекст включения в третью книгу «Иерусалимской истории» экскурса о змеях, который теперь не должен казаться чужеродной вставкой. Напоминаю, это одна из заключительных глав хроники, завершающая многолетние наблюдения и размышления о судьбе Иерусалимского королевства. К чему здесь чужой рассказ о змеях, к чему отталкивающие подробности о ядовитых тварях, к чему превращение античных диковинок в нечто устрашающе отрешенное? Полагаю, это прозрение о пределах мира, к которым не стоит приближаться и в мыслях. Рассказ о змеях — это конец книги, конец истории и начало царства смерти.

«Василиск достигает длины в полфута; голова у него перехвачена белой, как митра, лентой. Он создан не только на погибель людям и животным, но и самой земле, которую отравляет и выжигает. Где бы он ни побывал, он оставляет это место безжизненным, истребляя траву и уничтожая деревья. От него в воздухе такое зловоние, что ни одна птица не может пролететь там без вреда для себя, не отравившись ядовитыми испарениями. Когда василиск двигается, половина его тела ползет, а другая половина вздыблена и высоко поднята. Даже змеи приходят в ужас от его шипения. Спасаясь от него, они спешат изо всех сил. Погибших от его укуса ни зверь не ест, ни птица не касается. Однако с ним по силам справиться ласкам, которых люди запускают в норы, где скрывается василиск. Пергамцы оценивали останки василиска в целый сестерций; [они использовали их для того], дабы замечательный храм, украшенный рукой Апеллеса, ни пауки не оплетали паутиной, ни птицы не залетали в него[2].

У амфисбены две головы, одна из которых находится на хвосте. Керасты имеют четыре рога. Старательно спрятав все тело в песках, они выдают эти рожки за корм, дабы приманить и схватить пугливых птиц[3]. Геморрой укусом выпускает кровь. Через размягчившиеся вены с кровью выходит и жизнь[4]. Тот, кого ужалил престер, опухает и погибает от непомерной тучности; за опухолью обычно начинается гниение[5].

Существуют также аммодиты, кенхрисы, элефантии, херсидры[6], хамедраконты. В общем, сколько названий змей, столько же и видов смертей.

Скорпионы, сцинки, лакерты относятся к червям, а не к змеям^{3}. Когда эти чудища шипят, они не так опасны. Они едва ли выказывают какие-либо чувства, если только не направляются к самкам. Есть еще якули, которые бросаются на любое животное, волей судьбы попавшееся им навстречу[7].

Сциталы отличаются такой пестротой красок на спине, что изяществом рисунка отвлекают тех, кто смотрит на них[8]. [Яд] дипсады умертвляет жаждой[9]. [Яд] гипнала убивает сном, и — Клеопатра тому свидетель — его используют для убийства[10]. Яд других змей, против которого имеется противоядие, заслуживает меньшего внимания[11].

Весьма поразительно и не менее удивительно то, что Александр Великий увидел в Индии. Отсюда он сообщил своему учителю Аристотелю и матери Олимпиаде следующее: «Я никогда бы не поверил, что существует столько чудес, если бы не увидел все это своими глазами»^{4}. Воистину же этот царь во всем был велик, мудр и рассудителен в делах своих. Он был полон сил и могущественен, и не метался, словно перышко, и не гнулся, подобно соломинке» (Фульхерий Шартрский. III. 60).

Ключ к экскурсу о змеях в словах: «сколько названий змей, столько же и видов смертей». Завоевательным планам крестоносцев предел положен самой природой. Расширение владений приведет их в области, где обитают бесчисленные гады и прочие хищники. Стоит ли гневить Бога в слепой жажде захвата чужих земель? Стоит ли воочию убедиться в достоверности змей из каталога Солина? И какой будет цена новых знаний? Когда-то Александр Великий осуществил военную экспедицию на Восток. Это был мудрый и рассудительный царь, предупреждающий в своих посланиях о трудностях, ожидающих завоевателей на Востоке. Столь же мудры ли предводители крестоносцев?

На этом рукопись Фульхерия прерывается. Для историка крестового похода василиск — не змея, а символ. Символ опасных искушений и неуемных желаний, уводящих истинных паломников от небесного Иерусалима в слепящую бездну. Василиск — это знак сил зла.

Во второй половине XII столетия у царя змей появится жесткий конкурент, который присвоит чужое имя, и, несмотря на авторитет Солина, свершится превращение змеи в гибридное существо. Вернее так: в истории василиска произойдет очередной разрыв — внезапный и немотивированный. Что творилось в этом «провале», мы не знаем (письменных свидетельств нет). Мы можем лишь обозначить на границе перехода появление новой фигуры, которая с прежним василиском не имеет ничего общего, кроме имени.

Крестовые походы стали для Западной Европы временем перемен, в том числе, в таких тонких сферах, как астрология, алхимия и медицина. Речь идет о знакомстве с идеями и практиками арабской науки. Но были и иные, косвенные влияния. Полагаю, что инфернальные фантазии немецкой аббатисы Хильдегарды Бингенской о соучастии древнего змия (дьявола) в рождении василиска навеяны огненными ветрами аравийских пустынь, опасно приблизившихся к границам Иерусалимского королевства крестоносцев. В этой игре загадочных влияний участник Первого крестового похода Фульхерий Шартрский непроизвольно указал точную дату начала грядущих превращений василиска. Оба они, аббатиса и священник, ставший мудрецом, говорят на языке символов ада.

В средневековой западной традиции василиск превратился в четырехногого петуха с короной, большими колючими крыльями и змеиным хвостом. Это обстоятельство представляется мне загадочным. Согласно античным источникам, из всех змей крыльями обладают только драконы[12]. Они же считались священными, не ядовитыми, а свою жертву душили в объятиях. Античный василиск в категорию драконов не входил, следовательно, крыльями обладать не должен. Средневековый василиск вообще не похож на змею, это, скорее, петух со змеиным хвостом. Такая фигура изображена в бестиарии XII века (иллюстрированная рукопись хранится в Российской национальной библиотеке — СПб. Lat. Q. v.V.1) (рис. 1). Сведений о змеепетухе и его изображений ранее XI века не существует. В то же время крылатый дракон — типичная фигура мифологического ландшафта, однако происхождение летающих драконов не связано с петухами.

Рис. 1. Василиск. Бестиарий XII века происхождение летающих драконов не связано с петухами.

На каких основаниях искусствовед Ксения Муратова в описании миниатюры в бестиарии XII века^{5}, где видим диковинного петуха, полагает, что и в древности василиска представляли крылатым змеем с головой петуха? Считать ли нам «древностью» эпоху Исидора Севильского (VII в.)? Напомню, что этот автор сведения о василиске заимствовал из сочинения Плиния и, соответственно, описывает змею без единого признака петуха[13]. И для знаменитого христианского писателя Тертуллиана (160 — ок. 220), разъясняющего таинство крещения, василиск всего лишь змея. Тертуллиан сравнивает с пустынными змеями секту гностиков, отрицавших крещение: «Ведь обычно гадюки, аспиды и даже василиски держатся сухих и безводных мест. Мы же, рыбки, вслед за «рыбой» (ixôûç) нашей Иисусом Христом, рождаемся в воде, сохраняем жизнь не иначе, как оставаясь в воде» (Тертуллиан. О крещении. 1–2). Для Тертуллиана василиск, наряду с ехидной и аспидом (египетская кобра), одна из разновидностей змей. И для Фульхерия Шартрского василиск — змея. Таких примеров море, почему же исследователи их игнорируют?

К. Муратова не одинока в своем заблуждении относительно внешнего облика василиска в древности. Многие медиевисты полагают, что василиск изначально выглядел как змея с головой петуха. За этой ошибкой стоит глубокое безразличие к предмету исследования и гипноз традиции. Покажу, как это выглядит на практике.

В «Поучениях Силуана», созданных в египетской Александрии (II–IV вв.), отец наставляет своего духовного сына, используя малопонятные метафоры. В позднеантичном мире проблема зла стала животрепещущей и получила личное измерение: «Мой сын, береги себя от зла и духа зла, не позволяй ему, чтобы он сбросил тебя в бездну. Ибо он безумный и жестокий. Он ужасен и бросает всякого в яму грязи. Великое и доброе дело не любить нечестие и даже не вспоминать о [нем] жалком совсем, ибо вспоминать о нем — это смерть. А любому человеку подпасть смерти — лишено пользы. Ибо душа, которая подпала смерти, оказывается лишенной разума. Ибо лучше не жить совсем, чем обрести жизнь скота. Остерегайся, как бы не сгорел ты в огне нечестия. Есть ведь много погруженных в огонь, которые являются его слугами. Они, которых ты не знаешь, — твои враги».

Вот так, опасайся тех, кого не знаешь. Создается впечатление, что для христианского наставника весь мир наполнен невидимыми врагами, слугами злого духа. На самом деле, огонь нечестия, о котором он бы рад умолчать, да не может — это огонь желаний, влекущий к грехам удовольствий. И здесь следует поучение, где фигурируют пустынные звери и змеи: «Слушай, душа, мои советы и не становись ни норой лисиц и змей, ни пещерой драконов и ехидн, ни местом обитания львов или прибежищем василиска. Если это случится, о душа, что ты будешь делать? Ибо это — силы противника. Все мертвое войдет в тебя через них: ибо их пища — всякая мертвечина и всякая нечистота. Ведь пока они находятся внутри тебя, что живое войдет в тебя? Живые ангелы будут ненавидеть тебя! Ты была храмом, а сделала себя могилой. Перестань быть могилой и стань храмом, чтобы праведность и божество могли пребывать в тебе! Свет, который в тебе, зажги и не гаси его! Ибо никто не зажигает светильника для диких зверей и их детенышей»^{6}.

По мысли наставника, если душа уподобится норе и пещере, то силы зла обретутся в ней наподобие диких зверей и змей. В символическом плане змеи обычно соотносятся с нижним миром и царством смерти, поэтому противопоставление склепа и храма выглядит убедительно.

В 1994 г. александрийское «Поучение Силуана» было включено в антологию педагогических текстов Средневековья. В примечании составители сборника утверждают, что василиск — фантастическое (дьявольское) существо, рождающееся от противоестественного соития двух петухов^{7}. Но, во-первых, все книги библиотеки, найденной в Наг Хаммади (Египет), еще в IV веке были объявлены еретическими и апокрифическими, поэтому не могут рассматриваться как учебное пособие в католическом христианстве. Во-вторых, это вовсе не школьный текст, а сочинение в жанре литературы премудрости. В-третьих, ни о каких петухах, порождающих дьявольского василиска, в ту эпоху не было и речи. Авторы краткого комментария к «Поучению Силуана» разделяют распространенное среди медиевистов заблуждение о том, что василиск изначально является фантастическим существом. Оснований продлевать жизнь этой ошибки нет. Для средневековых авторов, цитирующих Солина или Исидора Севильского, василиск — сверхъядовитая змея. Как она рождается, никто из них не обсуждает. Первой на тему рождения василиска откликнется Хильдегарда Бингенская (XII в.).

О змеином облике василиска свидетельствуют и некоторые эпизоды ранних апокрифических апокалипсисов. В «Завещании Авраама» описываются лики Смерти. Сюжет таков. Бессмертный Царь отправляет к праведнику Аврааму Смерть, приказав ей принять прекрасный облик. Авраам не верит, что в солнечном сиянии к нему явилась Смерть, и просит ее предстать перед ним в диком и безжалостном виде: «Тогда совлекла с себя Смерть всю свою красоту и прелесть, и всю славу и вид солнцеподобный, который приняла, и облачилась в одежды тирана. И сделала лик свой мрачным — лютее, чем лик всевозможных зверей, и всяческой нечистоты нечистее. И явила она Аврааму головы дракона огненные числом семь, и лики числом четырнадцать, дышащие огнем и великою лютостью: и темный лик, и мрачный лик ехиднин, и лик кручи ужаснейшей, и лик аспида лютый, и лик льва ужаснейшего, и лик змеи рогатой и василиска. Явила же лик меча огненного, и лик меченосный, и лик молнии, ужасно разящей, и звук грома страшного[14], явила же еще лик моря свирепого, волнами вспененного, и поток яростный, бурлящий водоворотами, и дракона трехглавого, ужасного, и чашу, ядом наполненную, и, сказать кратко, явила ему великую дикость и горечь невыносимую»^{8}.

На просьбу Авраама разъяснить ему эти превращения Смерть отвечает: «Явила же я тебе и зверей ядовитых, аспидов и василисков, и барсов, и львов, и скимнов, и медведей, и ехидн, и, сказать кратко, всякого зверя лик явила я тебе, праведнейший, потому, что многие из людей зверями умерщвляются, другие же — гадами ядовитыми, ехидной отравленные, угасают». Василиск — это гад ядовитый.

И еще один пример, примечательный тем, что он относится к началу XIII века, когда в литературе и в иконографии сложился образ змеепетуха. В одной из проповедей францисканец Антоний Падуанский использует сведения Исидора Севильского о василиске и толкует их так: ««Змея (regulus), которая должна быть названа царем гадов» — это дьявол, и аспид — тоже он; его норы и гнездо — сердца враждебные»^{9}. Таким образом, попытки разыскать хтонического змеепетуха в некой архаике не имеют убедительного основания, и ниже мы подробнее осветим этот вопрос.

Исследование же поздней традиции дает следующую картину. В словаре славянского бестиария О. В. Белова констатирует три значения лексемы василиск в древнерусских сочинениях: 1) мифический змей, убивающий взглядом; 2) зооморфное существо (змеепетух); 3) полудева — полузмей^{10}. Три значения фиксируют три различных образа, мало связанных друг с другом (змея-горгония, гибрид, Ехидна). Наша задача — объяснить причины превращений василиска. Пока же отметим, что тема василиска так и не приобрела статус научной проблемы; все ограничилось составлением словарных статей.

Большинство исследователей полагает, что «в Средние века верили, что василиск выходил из яйца, снесенного петухом и высиженного жабой»^{11}. Из того факта, что составители средневековых сочинений о природе вещей пересказывали странную историю происхождения василиска из петушиного яйца, вовсе не следует, что они верили в нее. Точно таким же образом эту историю пересказывают современные авторы мифологических словарей, умалчивая о своем отношении к василиску^{12}. Простая констатация средневекового поверья ни на шаг не продвигает нас к пониманию сути метаморфозы, приключившейся с античной змеей. Напомню, змея превратилась в змеепетуха. Момент перехода выпал из поля зрения исследователей, вынужденных по этой причине говорить о средневековых суевериях, тогда как речь должна идти о странностях ментального порядка. Или, если угодно, о парадоксах средневековой картины мира.

Сложная гибридная фигура не могла появиться на уровне «народной мифологии». Дело в том, что комбинация петуха и змеи выглядит искусственной и даже противоестественной. Во всех традициях петух сопричастен солнцу^{13}. В апокрифическом «Откровении Варуха» есть следующий эпизод: на рассвете ангелы отворяют 365 врат и отделяется свет от тьмы. В этот момент птица Феникс возглашает Солнцу: «Пошли свой свет миру», — и ударяет крыльями; тогда пробуждаются петухи на земле и поют^{14}. Исследование А. Стефановича дает ответ на вопрос о том, как воспринимался петух в эпоху готики^{15}. Восход солнца символизировал у христиан грядущее воскресение, и изображение петуха — «провозвестника дня», высекалось на каменных плитах гробниц возле надписи «с миром», в ознаменование надежды на восстание из мертвых, срок исполнения которого возвестит петушиный крик так, как, по преданию, возвестил он воскрешение Христа. В творениях отцов церкви образ петуха предстает символом бдения. Амвросий Медиоланский пишет: «Как приятна ночью песнь петуха. И не только приятна, но и полезна; как добрый сожитель, он будит вовремя спящего, предостерегает встревоженного, утешает путника, возвещая своим пением часы уходящей ночи». «Кого же означает петух, как не проповедников, заботящихся в сумерках жизни возвестить нам свет своей проповедью, пробудить нас от сна лености? — утверждает Григорий Великий. — И вот дано петуху разумение, чтобы отмечать ночные часы и будить нас своим громким криком, как мудрый проповедник должен приноровлять свои поучения к своим слушателям, чтобы не остаться непонятым. И еще есть в петухе особенность, которую хорошо отметить: в глубокую ночь, в темноте, пение его пронзительней и длится дольше, чем с наступлением дня. Вот пример проповедникам осторожным и благоразумным. Увещая грешных, должны они возвышать голос, потому что в этом случае они проповедуют в темноте глубокой ночи, но, видя, что истина проникает в души, надлежит им умерить грозность своего поучения». В метафорическом плане петух уподобляется фигуре учителя и пастыря. На этом фоне появление монструозного петуха из преисподней следует рассматривать как системную ошибку.

Напомню также, что, согласно античной теории «симпатий» и «антипатий», петух был невыносим для василиска[15], а затем эти две фигуры слились в неведомом порыве, явив немыслимое чудовище. В средневековые бестиарии змеепетух проник из символического пространства алхимии. Вот один из возможных сценариев.

На языке алхимиков василиск действительно выглядел как петух с драконьим хвостом, выращивали этого мутанта мастера, процесс был сложным, но не опасным. В манускрипте, написанном в конце X или в первой половине XI века вестфальским монахом Теофилом из бенедиктинского монастыря Гельмерсгаузена, среди различных практических советов упоминается алхимический рецепт изготовления «испанского золота». Одним из четырех ингредиентов был порошок василиска. Подробности таковы:

«Имеется также золото, которое называется испанским; оно состоит из красной меди, порошка василиска, человеческой крови и уксуса. Народы, чья опытность в этом искусстве признана, добывают василисков следующим способом: под землей у них есть каменный дом с двумя окошечками, такими маленькими, что через них едва что-либо видно. Туда они помещают двух старых петухов двенадцати или пятнадцати лет и дают много пищи. Когда они станут жирными, то они спариваются в результате жара своего жира и кладут яйца. После этого петухи удаляются, впускаются жабы, которые должны греть яйца, получая в качестве еды хлеб. Из яиц появляются детеныши, похожие на молодых петушков, у которых через семь дней вырастают драконьи хвосты и которые, если бы дом не был обложен камнями, в одно мгновение зарылись бы в землю^{16}. Чтобы этому помешать, мастера имеют круглые большие сосуды из меди с отверстиями со всех сторон и сужающимися горловинами. В них сажают детенышей, закрывают крышкой из меди и зарывают их в землю. В течение шести месяцев питают их мелкой землей, которая проникает через отверстия. После этого открывают отверстия, и сосуды ставят над сильным огнем, пока звери внутри не обгорят совсем. Когда это сделано, их вынимают после остывания, тщательно растирают, причем примешивают третью часть крови рыжеволосого, но сначала эта кровь высушивается и стирается. Обе эти составные части разбавляются в чистом сосуде крепким уксусом; затем берутся совсем тонкие листочки самой чистой красной меди, покрываются этой смесью с обеих сторон и кладутся в огонь. Когда они раскалятся добела, их нужно вынуть, погасить, и промыть в вышеуказанной смеси, и продолжать так до тех пор, пока эта смесь не разъест медь и она [медь] не примет как вес, так и цвет золота. Это золото годится для каждой работы»^{17}.

В язычниках, названных Теофилом мастерами в получении испанского золота, несложно угадать арабов Испании. Принимая во внимание исследование Марко Джиола о том, что легенда об алхимическом василиске не принадлежит западному миру^{18}, обратимся к арабским и персидским текстам, содержащим технические рецепты по трансмутации металлов.

Человеческая кровь входила в состав золотой амальгамы. По словам персидского писателя XII века Хубайша Тифлиси, процесс выглядел так: «Пусть возьмет десять дирхемов[16] кирманской тутийи[17] и по одному дирхему тинкаля, медного купороса, серебряной окалины и марказита. Пусть возьмет также по полдирхема человеческой крови из вены и йеменских квасцов. Все это очень мелко по отдельности растолчет и смешает, а затем возьмет фиников без косточек, эту смесь в них хорошо замешает и разотрет, чтобы вещества в них впитались. При этом не следует, чтобы фиников было много. Затем пусть возьмет кусок расплющенной меди, накалит над огнем, чтобы стал красным и, вынув из огня, в раскаленном виде опустит в виноградное сусло, подержит в сусле и опустит в соленую воду. Потом вынет из соленой воды, насыплет на нее сухую соль и хорошенько потрет руками. Так надо делать три-четыре раза, пока медь не станет чистой <..>» (Хубайш Тифлиси. I. 33). Вероятно, тутийа и есть «порошок» василиска в рецепте мастера Теофила.

Почему в рецепте создания искусственного золота использовалась человеческая кровь, помогут выяснить материалы, собранные ученым ал-Бируни (973-1048). Приведу его размышления об индийских алхимиках и об искусстве составления эликсиров. Секрет получения алхимического золота является фрагментом мифа об обретении долголетия.

«Склонность к занятию алхимией не является отличительной чертой индийцев, ибо ни один народ не свободен [полностью] от нее, а лишь один народ отличается от другого большим или меньшим пристрастием к ней. <..> Приверженцы этого искусства прилагают все усилия к тому, чтобы держать его в тайне и воздерживаться от общения с непосвященными. Поэтому я не имел случая узнать от индийцев те пути, которыми они следуют в алхимии и какие вещества они берут за основу: минеральные, животные или растительные. Я слышал только, как они говорили о возгонке, обжиге, плавке и о вощении талька, который на их языке называют толока, поэтому я строю догадку, что они склоняются к минералогическому методу [в алхимии]. У индийцев есть наука, подобная алхимии и специфически им присущая, которую они называют расаяна. Это название есть производное от [слова] раса, что означает «золото»[18]. Оно обозначает искусство, ограниченное некоторыми действиями, составлением лекарственных смесей и составов, большей частью из растительных веществ. Основные цели его заключаются в том, чтобы вернуть здоровье безнадежно больному, юность — умирающим старикам, чтобы они снова могли прийти в положение достигающих зрелости путем обретения черных волос вместо седых, остроты чувства, энергии молодости и половой силы, и даже достичь долгих лет жизни на свете. А почему бы и нет?» (ал-Бируни. Индия, с. 188).

Ал-Бируни знает легенду о маге Вьяди, который посвятил этому искусству свою жизнь и имущество; усилия мага не принесли ему успеха, хотя он и владел книгой рецептов. И вот почему. «Книги подобного рода написаны были иносказательно. Поэтому он ошибался в понимании одного слова в списке рецепта, значившего «масло» и «человеческая кровь», которые оба требовались для данного лекарства. Было написано рактамала, а он думал, что это значит «красный плод миробалана». При употреблении лекарство не действовало, и он не имел успеха. А когда он начал варить различные лекарства, пламя охватило его голову и высушило его мозг. Тогда он натерся маслом, полив его в большом количестве на свой череп. Он встал, [чтобы отойти] от печи за каким-то делом, но над его головой пришелся торчавший в потолке кол, ударившись о него, он рассек себе голову, и потекла кровь. Он вернулся, опустив голову от охватившей его боли, и несколько капель крови, смешанной с маслом, упали с его темени в котел, в то время как он этого не заметил. А потом, когда варево было готово, и он, и его жена намазались им для испытания, оба они полетели по воздуху. <..> Вьяди с женой, летая, отправились, куда они хотели. Он составил по этому искусству знаменитые книги. Утверждают, что он вместе с женой не умер, и они живут до сих пор».

Далее следует рассказ, который, на первый взгляд, не имеет отношения к предмету науки эликсиров. Царю, ищущему бессмертия, некий маг предлагает броситься в кипящий котел со снадобьями. Путь преображения приобретает пугающую натуральность. В индийской алхимии процесс трансмутации тела включает испытание инициационными смертью и воскрешением. Алхимик стремится покорить «материю»: он не уходит от мира, как аскет, но мечтает завоевать мир и освободиться от законов Времени и Природы. Рассказ о прерванной инициации царя глубоко метафоричен.

«В городе Дхара, столице Малавы, которой в наше время владеет Бходжадева, у дверей правителя в доме правления есть кусок чистого серебра, прямоугольной продолговатой формы, в котором видны линии членов человеческого тела. О нем рассказывают следующее: некий человек направился к царю, который был у них в давние времена, неся ему расаяну, применив которую, он мог бы стать бессмертным, победоносным и неодолимым, способным делать все, что он хочет и ищет. Царь устроил уединенное место для встречи и велел приготовить все, что тот потребует. Этот человек стал кипятить масло в течение нескольких дней, пока не добился его устойчивого состояния. Затем он сказал царю: «Бросайся в него, чтобы я мог довести до конца это дело для тебя». Но царь был устрашен тем, что видел, и не отважился рискнуть. Когда этот человек заметил его трусость, он сказал ему: «Если ты не осмеливаешься и не хочешь сделать этого для себя, согласен ли ты, чтобы я сам сделал это?» Царь сказал: «Делай, как хочешь». Тогда человек этот достал несколько мешочков с лекарствами и объяснил ему, какие признаки будут появляться, чтобы он бросал на него при появлении каждого из них по одному определенному мешочку. Человек подошел к [котлу] с маслом и бросился в него. Он тотчас распался на части и разварился. Царь стал делать, как тот ему объяснил, пока не приблизился к концу, и неброшенным остался только один мешочек. Тут царь почувствовал опасность для своего царства со стороны этого человека, если он оживет с такими качествами, каковые он сам раньше перечислил. Тогда он воздержался от того, чтобы бросить этот мешочек. Потом котел остыл, и тот человек сгустился в нем, а это и есть тот кусок серебра» (ал-Бируни. Индия, с. 189–190).

Капля человеческой крови в рецепте мастера Теофила есть имитация первого жертвоприношения плавильной печи. Металлы происходят из тела бога или принесенного в жертву сверхъестественного существа; в последнем эпизоде — это царь, отказавшийся от инициации, т. е. от буквальной трансмутации тела. Тем не менее, такие опыты имели место; но безумная жестокость царей отвергается ал-Бируни как антигуманная практика.

«Страсть невежественных индийских царей к алхимии достигает такой степени, что часто кто-нибудь из них, стремясь осуществить какой-либо алхимический опыт, умерщвляет нескольких прелестных малых детей, и это у них не считается тяжким преступлением; либо еще он занимается тем, что бросает их в огонь. Если бы этот милый способ искать [золото] был изгнан в такие места, до которых невозможно добраться, это было бы самое правильное» (ал-Бируни. Индия, с. 192). В рецепте Теофила говорится о крови рыжеволосого, т. е. человека, отмеченного особым знаком, что указывает на исходный характер индийских сюжетов, через посредство арабов достигших лабораторий европейских алхимиков.

Осталось сказать о последнем ингредиенте — уксусе. В восточной алхимии уксус использовался при создании сплавов ртути с другими металлами. Вот один из рецептов амальгамы серебра: «Придание солнечного блеска. Пусть возьмет двадцать дирхемов хорошей латуни и натрет ее напильником. Затем возьмет двадцать дирхемов [корня] баспайе, по два с половиной дирхема каменной соли, зеленого купороса и белых египетских квасцов и пять дирхемов ртути. Все это хорошо разотрет и поместит в склянку, а сверху нальет острого уксуса на высоту четырех пальцев. Потом пусть замажет горлышко известью, [склянку] обмажет глиняной обмазкой и поставит ее на слабый огонь на одну ночь. Затем пусть откроет склянку и, когда посмотрит, увидит, что уксус стал черным, как смола. Уксус пусть сольет, вещество промоет, а затем оставит, как оно получится — выйдет очень хорошее серебро» (Хубайш Тифлиси. I. 32).

В средневековой персидской космографии описан процесс получения искусственного золота, где также фигурируют некий порошок и медные пластинки, которые плавятся в огне. Повествование ведется от лица посла аббасидского халифа ал-Мансура (754–775) к императору Рума. Описывается исключительно внешняя сторона трансмутации; готовый порошок упакован и надежно охраняется. Греческий император, выступающий в роли алхимика, показывает послу 'Умару особый дворец. «Многочисленные комнаты в нем [были] запечатаны. Он открыл дверь в одну из комнат, [посол] увидел сложенные друг на друга кожаные сумы. «Возьми одну суму», — сказал [император]. Я взял. Затем он вошел в другую комнату, [в ней] лежали стеклянные фляги, и сказал: «Возьми одну!» [Я] взял. Тогда он вошел еще в одну комнату и потребовал огонь и раздувательные мехи, расплавил один ман меди, бросил в нее немного [порошка] из сумы. [Сплав] превратился в червонное золото. [Затем] он расплавил один ман свинца, добавил в него немного [жидкости] из фляги, получилось чистое серебро. [Император] сказал: «Иди, оповести повелителя верующих о моих богатствах и [знании] алхимии и о том, что у меня столько войска, что оно стоит от границ Манабит Зайтун до пределов Константинополя». 'Умара вернулся к Мансуру и рассказал обо всем. Государь Мансур приложил много стараний, дабы овладеть алхимией, но не смог» (Чудеса мира. 146). Именно этот удивительный порошок в латинской традиции получил название «порошок василиска».

Выращиваемые алхимиками петушки с драконьими хвостами не имеют ничего общего, кроме имени, с позднеантичным царем змей. Ни обликом, ни свойствами они не похожи на смертоносного василиска из ливийской пустыни. Зато подозрительно похожи на змеепетуха, известного только авторам бестиариев XII–XIII вв. Таким образом, крылья и птичьи лапы у алхимического василиска появились по праву рождения — это наследство петуха. Напомню, что в древней средиземноморской традиции совокупление петухов не относилось к числу благодетельных событий. Впрочем, Плутарх рассказывает о нем с иронией, сравнивая с некоторыми человеческими пристрастиями: «Петуха, который за неимением курицы топчет другого петуха, сжигают живьем, так как это, по словам какого-то прорицателя или толкователя знамений, предвещает ужасную беду»^{19}.

Предпринимались попытки объяснить технологический рецепт Теофила как мифологический сценарий поединка героя со змеем, хранителем священного золота^{20}; но дело в том, что в рецепте Теофила нет речи о поединке, а василиск имеет вид не змея, а петуха со змеиным хвостом. Игнорирование этих двух моментов делает сомнительными любые смелые построения, уводящие исследование в дебри праевропейской мифологии. Путь от индийских трансмутаций тела к алхимическому преобразованию металлов выглядит убедительней.

В рецепте Теофила говорится о получении алхимического золота опытным путем, а сам процесс вершится в подземелье. Сожжение искусственно выведенных петушков, растирание их до порошка, добавление крови рыжеволосого человека, разбавление смеси уксусом, о чем рассказывает мастер Теофил, это трансмутация металлов, и к поединку со змеем никакого отношения не имеет. Существовало поверье, указывающее на глубинную связь солнечной природы петуха с золотом: «По некоторым утверждениям, члены петуха, смешанные с расплавленным золотом, растворяются в нем» (Исидор Севильский. XII. 7. 50). В этих сведениях я вижу необходимое звено, объясняющее появление «петуха» в технологической цепочке рождения искусственного золота. «Петух» непременно должен превратиться в гибридное существо, имеющее хтоническую природу. Ремесленный процесс имитирует природный процесс рождения золота, поэтому он длится шесть месяцев; молодых василисков кормят землей, а потом сжигают и перетирают в порошок. Это технический процесс получения искусственной тутийи. Далее ингредиенты растираются, смешиваются, растворяются. В итоге получается искусственное золото.

В алхимических трактатах с целью скрыть от непосвященных смысл рецептов использовался специальный язык, о чем, например, сообщает Георг Агрикола (XVI в.) в трактате «О горном деле»: «Много имеется и других книг об этом, но все они темны, так как сии писатели называют вещи чужими, не собственными именами, и притом одни пользуются для их обозначения одними, ими же придуманными названиями, другие — другими, между тем как сами-то вещи являются одними и теми же. Эти учителя передают своим ученикам сведения, какими способами разрушать и приводить как-то обратно к первоначальной материи малоценные металлы»^{21}. Поскольку алхимический процесс изначально представлялся космическим браком металлов, то он описывался в терминах физиологических и сексуальных (отсюда совокупление двух петухов, высиживание яйца жабой и т. д.). В средневековой алхимии «священный брак» металлов стал комбинированием. В нашем случае это означает, что целью мастеров было появление новой комбинации — «петухов с драконьими хвостами», обозначенной термином василиск. Каким образом этот сюжет перешел в бестиарии?

В рецепте мастера Теофила содержатся два плана: рациональный (скрытый) и символический, дублирующий на языке зоологических образов трансмутацию меди в золото. В трактате Теофила это единственный пример перекодировки рецепта и придания процессу метафизического смысла; все остальные рецепты не предусматривали «трансформацию» металлов в золото. Превращение медных пластинок в золотые было усовершенствованием металла с помощью особых добавок (порошка василиска). Закапывание чудовищных петушков, спрятанных предварительно в медные сосуды, в подземелье, согласуется с хтонической природой «философского камня» и связано с архаическим представлением о земле как порождающем чреве. Мирче Элиаде, размышляя о тайнах вавилонской алхимии, пишет: «Так же, как в плавильной печи растет, «зреет» и совершенствуется «эмбрион», в реторте алхимика «усовершенствуется» обычный металл, превращаясь в золото. Одна исходная идея проглядывает за обеими этими операциями — совершенствование в процессе «рождения» и «роста»^{22}. Василиски находятся шесть месяцев в подземелье (в могиле) и затем проходят очищение огнем, что равнозначно ритуалу инициации. Это мистический опыт, который передается в терминах «рождения» и «возрождения». Считается, что картина герметического мира насыщена следующими образами: растворение представлено драконом, пожирающим человека; кислоты уподобляются хищникам — льву, орлу и тигру; ртуть — это змей, оплодотворяющий сам себя; превращение змея в дракона с крыльями и лапами символизирует соединение ртути, соли и серы^{23}.

Согласимся с тем, что «василиск» Теофила — это алхимический знак, фигура речи, скрывающая от непосвященных истинное название вещества. Перевод текста из одной знаковой системы в другую породил метафизическое существо, чья внешняя форма описывается в бестиариях на языке алхимии (петух с хвостом дракона), а свойства (смертоносный взгляд) унаследованы от античной змеи. Обстоятельством, спровоцировавшим переход василиска из алхимического пространства в бестиарное, следует признать тот факт, что начало процесса трансмутации металлов было представлено как физиологический акт.

Подтверждением этой гипотезы служат размышления Альберта Великого (1206–1280). Легендарные обстоятельства происхождения василиска, равно как и использование пепла для получения золота, вызывают у него глубокие сомнения.

«А что до утверждения, что старый петух откладывает яйцо, и помещают его в навоз, и что яйцо не имеет скорлупы, но лишь кожу, столь твердую, что она сопротивляется сильнейшим ударам, и что жар солнца высиживает василиска, который есть змея, во всем подобная петуху, за исключением того, что у нее змеиный хвост, то я не верю, что, это правда. Но Гермес говорит так, и многие люди верят ему» (Альберт Великий. О животных. XXVI. 23. 45). «И Гермес говорит, что если пепел василиска намазать на серебро, оно приобретет вес и плотность золота. <..> Иные говорят, что василиск выводится из петушьего яйца, но это совершенно неверно и невозможно. И хотя по Гермесову учению василиск производится in vitro, сие не означает действительно василиска, но некий алхимический эликсир для трансмутации металлов» (Альберт Великий. О животных. XXVI. 25. 13)^{24}.

Некоторые исследователи ссылку Альберта на Гермеса поняли как указание на опыт древних алхимиков. В античной литературе, связанной с именем Гермеса, порошок василиска для получения золота не упоминается. Это исключительно влияние средневековой арабской алхимии.

Переход алхимического василиска (рожденного из петушиного яйца, согретого жабой) из области специализированного ремесла на страницы бестиариев произошел под воздействием двух теологических импульсов. Смена фигур носила насильственный характер. Оба импульса были столь влиятельны и разрушительны, сколь же темны и скрыты.

Переходим к новой загадке. Кратко напомню результаты анализа текста мастера Теофила, где говорилось о противоестественном рождении петушков со змеиными хвостами, названных василисками. Очевидно, что они могли обрести другое имя, но тогда средневековая культура лишилась бы занимательного сюжета. Итак, некое гибридное существо, получив значимое имя, заняло скромное место в виртуальной реальности, соседствуя с другими алхимическими метафорами. Однако вскоре оно было замечено и использовано в самых неожиданных построениях. Ответ на вопрос, как это произошло, не составляет труда, а вот почему это произошло, потребует свежего решения.

Итак, в словаре алхимиков имеется слово василиск, которое обозначает змеепетуха; это безвинное создание, о котором известно лишь то, как оно появляется на свет.

В нашем распоряжении есть еще одно описание рождения василиска. Мрачная картина инфернального ужаса родилась в воображении немецкой аббатисы Хильдегарды Бингенской (1098–1179). Эта пророчица знаменита книгой видений «Знай пути». Хильдегарда принадлежала к благородному рыцарскому роду, что гарантировало ей в обществе высокий социальный статус. С неизменным расположением к ней относился Фридрих Барбаросса, с которым она состояла в переписке^{25}.

С творчеством Хильдегарды связаны неразрешимые трудности. Она не получила светского образования, однако писала научные труды по медицине. Ни с грамматикой, ни с риторикой, ни с астрономией, — одним словом, ни с одной научной дисциплиной, Хильдегарда не была знакома. Два психологических фактора — видения и болезнь — наложили особый отпечаток на весь ее облик. О первом видении она сообщает в биографической записи: «На третьем году своей жизни узрела я столь великий свет, что душа моя содрогнулась, но не могла я сего выразить по причине младенческого возраста моего». Этот свет, истолкованный ей Богом как «Тень Света Живого», будет сопровождать ее всю жизнь: на его фоне перед ее глазами вспыхивают «писания, речи, силы и определенные деяния человеческие», отражаясь в нем подобно тому, как солнце, луна и звезды отражаются в воде. В одном из видений ей было разъяснено, что Господь избрал ее для познания тайн мироздания, но одновременно поразил ее недугом, дабы не вознеслась она в надменности духа своего^{26}.

Исследователи трактуют болезнь Хильдегарды как плату за избранничество. Предположим, что видения и божественные указания дали импульс творчеству, что отчасти объясняет появление текстов с толкованиями символов, моральными наставлениями и яркими неземными картинами. Но никакими видениями не объяснить систематизированное описание лечебных свойств растений, минералов или рыб.

В первой книге медицинского трактата «О тонкостях различных свойств творений Божьих» («Subtilitates diversarum naturarum creaturarum», известен под названием «Physica»)^{27} Хильдегарда сообщает о свойствах 230 растений (трав), в третьей книге — 63 деревьев, в четвертой книге — 25 минералов, в пятой книге — 36 рыб, в шестой книге — 62 птиц (и десяти насекомых), в седьмой книге — 45 животных, в восьмой книге — 17 рептилий, где наряду с улиткой, ящерицей и дождевым червем говорится о рождении василиска. Хильдегарда знает о лечебной пользе всех этих божьих творений, за исключением василиска. Поскольку это чудовище порождено дьявольским вмешательством, пользы от него нет никакой. В преамбуле к восьмой книге медицинского трактата поясняется причина появления червей, породивших василиска и прочих гадов.

«От начала каждое сотворенное Богом создание было добрым. Когда же дьявол с помощью змия обманул человека и тот был изгнан из рая, последовала кара и создания, испытывающие волю Божью, изменились к худшему вместе с человеком. Так, зародыши жестоких и ядовитых червей возникли как кара — их смертоносная жестокость являет существование адских мук. Порождая в людях ужас ада, по божественному дозволению черви убивали их своим ядом. До падения человека в червях была не смертельная, а сладостная жидкость. Когда же земля была осквернена пролитием крови Авеля, в преисподней вспыхнул новый огонь. В нем несли наказание убийцы. И вскоре по божественной воле некое облако, вырвавшись из преисподней, простерлось над землей. Оно напитало землю вредной влажностью. Самые скверные, ядовитые и смертоносные черви постоянно возникали из этой почвы в наказание человеческой плоти, поскольку один человек убил другого» (Хильдегарда Бингенская. Physica. VIII).

Этот инфернальный пейзаж предваряет подробности противоестественного рождения василиска. Василиск Хильдегарды — существо из ада. Фантазия на тему игры темных сил создана в рамках стройной картины мира, опирающейся на непрозрачную для нас средневековую ментальность. Ключевая для Средних веков проблема соотношения между естественным и сверхъестественным законом решается в пользу последнего. Истинной реальностью является то, что отмечено божественной печатью, в тени которой скрыта печать дьявола. В мрачной истории грехопадения карающий Бог неотличим от сил ада.

Медицинское сочинение Хильдегарды — истинная загадка средневековой культуры. Здесь царят видения, вспыхивают озарения, тайное предстает явным, природа вещей прозрачна, классификации творений подчинены неведомым науке законам. По объему сведений, количеству названий редких восточных растений, птиц, зверей, рецептуре — это вполне научный трактат, вопрос лишь в том, как Хильдегарда обрела знания о природе вещей. Ответа нет.

До Хильдегарды разные авторы описывали свойства василиска, но никто не интересовался возникновением этого существа. Исключением является мастер Теофил, рассказавший, как добывают василисков: петушки с драконьими хвостами рождаются из яйца, высиженного жабой. Выше, мы уже выяснили, что Теофил интересовался не гибридными существами, а трансмутацией металлов, описывая ее в терминах зоологии. С целью прояснить происхождение сведений о рождении василиска в книге Хильдегарды сравним оба текста. Для структурного анализа следует выделить устойчивые элементы в обоих сюжетах и сопоставить их.

В алхимическом рецепте Теофила видим пять последовательных элементов: яйца, снесенные петухами; жабы, высиживающие яйца; рождение петушков с драконьими хвостами; попытка маленьких чудовищ зарыться в землю; шестимесячное созревание в закрытых сосудах. В тексте Хильдегарды присутствуют те же элементы: яйцо, куриное или змеиное (петухи не упоминаются); жаба, согревающая яйцо; рождение василиска (облик не описывается); дыханием чудовище раскалывает землю и прячется в глубине, где и вырастает. В обоих случаях речь идет о противоестественном зарождении, что оправдано в алхимическом процессе, а в живой природе выглядит как дьявольские ухищрения. Совпадает и то, что змееподобные петушки и василиск Хильдегарды не обладают губительным взглядом, — важный аргумент в пользу таинственной связи между алхимическим рецептом и фантазиями Хильдегарды.

«Василиск (basiliscus) возникает от определенных червей, в которых есть нечто от дьявольских уловок, так же как и в жабе. Если жаба, зачав и собираясь родить, видит змеиное или куриное яйцо, бывает, что оно ее привлекает, и жаба усаживается на него. Она согревает яйцо, пока не родит собственный, зачатый по ее природе плод. Ее порождения умирают, как только родятся. Увидев, что они мертвы, она снова усаживается на яйцо и согревает его, пока зародыш в этом яйце не пробудится к жизни. Вскоре особенная сила дьявольским коварством древнего змия[19] касается его. Эта сила пребывает в Антихристе, и подобно тому, как он противится всем небесным созданиям, таким же образом это животное уничтожает все живое, предавая смерти. Когда жаба почувствует, что внутри яйца есть что-то живое, то, пораженная этим, устремляется прочь. А то, [что зародилось], пробивает скорлупу и выходит наружу. По естеству своему оно испускает сильнейшее дыхание, подобное грому и молнии; огонь в нем палящий и сильнейший, как адские мучения. Оно выбирается из скорлупы и своим дыханием раскалывает землю на глубину до пяти локтей. Потом оно прячется в этой трещине во влажной земле, пока не вырастет окончательно. Тогда василиск выбирается наверх, убивая своим дыханием все живое, что ему попадается. Он не хочет и не может выносить что-либо живое. Когда василиск видит что-либо живое, от неудовольствия он испускает холод, а потом свое дыхание, убивая таким способом это существо. Оно падает сразу, словно пораженное громом и молнией. Если василиск умрет в поле или винограднике и его труп там сгниет, это место станет бесплодным. Если он умрет и сгниет в какой-нибудь крепости или доме, люди там будут все время болеть, и животные в этом месте будут часто болеть и умирать» (Хильдегарда Бингенская. Physica. VIII. 12).

Совпадение пяти элементов в описании рождения василиска показывает, что речь идет об одном и том же сюжете. Первичен алхимический текст о выращивании гибридов. Василиск Хильдегарды является производным от алхимической формулы, воспринятой ею буквально. При этом василиск отнесен ею к рептилиям, появляется из яйца и указывает на известную по другим текстам комбинированную фигуру змеепетуха. В средневековых бестиариях это единственное существо, рождение которого прописано в деталях. А создано оно воображением Хильдегарды Бингенской. Итак, первый импульс обозначен. Алхимический василиск переформатирован аббатисой в инфернального василиска.

Отметим и отличия в сравниваемых сюжетах. Мастерство алхимиков уступает место дьявольскому искусству. Абсолютно безопасные петушки с драконьими хвостами из рецепта Теофила (их берут руками и помещают в медные сосуды) превращаются в смертоносное чудовище. Однако у василиска Хильдегарды нет ни взгляда Медузы Горгоны, ни губительного яда. Он убивает дыханием, получив такую силу от Антихриста. Это еще одна загадка творчества немецкой аббатисы. Огненное дыхание василиска Хильдегарды «рождено» огнем алхимического тигля и не связано с опаляющим ядовитым дыханием василиска Исидора Севильского. Хильдегарда легко игнорирует литературную традицию бестиариев^{28}, что и позволяет ей непредумышленно создать новый образ василиска. Эта фигура уже не аллегория дьявола, а сам дьявол. Спустя столетие Брунетто Латини вернется к образу античной змеи, убивающей своим ядовитым запахом летящих птиц. Но ни одна такая попытка не будет успешной потому, что в коллективном представлении доминирует инфернальный змеепетух.

Как выглядело чудовище, высиженное жабой, Хильдегарда не сообщает. Впрочем, в ее трактате не сказано о внешнем виде ни одного существа. Скорей всего, они являлись ей в видениях в виде эмблем. Приведу в качестве примера описание грифона и дракона.

«Грифон (griffo) очень горяч^{29}. В нем сочетается естество птицы и зверя. Поскольку у него природа птицы, он быстр, и тяжесть тела не влечет его вниз; поскольку у него природа зверя, он пожирает людей». Хильдегарда знает, как рождаются грифоны: «Когда наступает время откладывать яйца, грифон ищет широкую пещеру с узким входом, в которую трудно войти. Внутри пещеры грифон бдительно охраняет яйца, опасаясь львов. Лев способен почуять эти яйца издалека, а если сможет приблизиться, то топчет их и давит. Грифон всегда на страже против льва; несмотря на его силу, самка грифона не подпустит льва близко. Однако она подпускает медведя, потому что медведь слабее льва. Самка откладывает яйца так, чтобы ни солнечный свет, ни ветер их не потревожили. Ни плоть, ни яйца и ничто другое в грифоне не используется как целебное средство, потому что в двойной природе грифона больше неполноценности, чем завершенности» (Хильдегарда Бингенская. Physica. VI. 1).

Дракон, подобно василиску, исполнен дьявольского коварства.

«Дракон (draco) имеет в себе некую сухость и не свой жар, а также некий неумеренный огонь, но глубже плоть его не огненная. Дыхание сильное и резкое, так что, когда оно выходит, сразу же воспламеняется, подобно огню, высекаемому из камня. Человека же дракон ненавидит. К тому же у него особое естество, и в нем дьявольское коварство. Посему, хоть и редко, когда дракон выпускает свое дыхание, воздушные духи приводят воздух в движение. Все, что ни находится в плоти и костях его, кроме жира, являет собой противоположность лечебным средствам человека. Потому что когда дракон выдыхает, его кровь усыхает и перестает течь. Когда же он вдыхает, кровь его становится влажной и течет. Поэтому в крови его также нет целебных свойств» (Хильдегарда Бингенская. Physica. VIII. 1).

Пожалуй, стоит добавить и описание кошки (cattus). Перед нами не кошка, а ее демоническая тень. В картине мира Хильдегарды все яды и вредные жидкости имеют свой прототип в субстанциях преисподней. Все земное объявлено инфернальным.

«Кошка скорее холодна, чем горяча, притягивает к себе вредные истечения и не испытывает отвращения к воздушным духам, равно как и они к ней. К тому же у нее есть природная связь с жабой и змеей. В самые жаркие летние месяцы, когда жарче всего, кошка суха и холодна. И поскольку ее мучит жажда, она лижет жаб или змей, из их влаги пополняя свою влагу для того, чтобы иметь жизненную силу. Иначе она не сможет выжить и погибнет. Точно так же человек с удовольствием пробует соль, чтобы насладиться хорошим вкусом. От той влаги, которую она получает от них, ее внутренности превращаются почти в яд, поэтому мозг и вся плоть ее ядовиты. Из людей она никому не благоволит, кроме того, кто ее кормит. В то время, когда она лижет жабу и змею, жар ее ядовит и вреден человеку. Когда же она носит в себе котят, ее жар вызывает у человека влечение. В другое же время ее жар не вредит здоровому человеку» (Хильдегарда Бингенская. Physica. VII. 26). Подобно тому как Храбан Мавр аллегорически уподобил василиска дьяволу, Хильдегарда объявила кошку демоническим существом^{30}.

Оригинальность бестиарных сюжетов Хильдегарды сомнению не подлежит. Кто еще в Европе размышлял о лечебных свойствах грифонов и драконов? Хильдегарда создала условный бестиарий, не связанный ни одной живой нитью с античным бестиарием. Ее трактат «О тонкостях различных свойств творений Божьих» — это частный пример решения проблемы, заключающей в себе ключ ко всему средневековому мировоззрению, — проблемы соотношения абсолютного духовного принципа жизненного предназначения, недоступного опытному познанию, со всем тем, что ему противопоставляют природа и жизнь с ее земными благами. Если угодно, описание животных, птиц и рептилий в медицинском трактате Хильдегарды знаменует рождение настоящего средневекового бестиария (а также авиария и серпентария), где природное объявлено филиалом ада. Средневековье обрело христианский бестиарий, ничем не обязанный античным авторам. Ведь даже трактат Храбана Мавра «О вселенной» с его теологическими аллегориями выглядит как заметки на полях великой (античной) книги бытия.

Вернемся к василиску. Поражает будничное указание Хильдегарды на то, что смертоносное существо может обитать в соседнем поле или винограднике, крепости или доме. Опасное сближение противоположностей, инфернального и земного, — особенность ментальной картины мира Хильдегарды. Видения аббатисы смущали посредственные умы.

В 1147–1148 гг. в Трире под руководством папы Евгения II прошел синод, собравший влиятельное духовенство из Германии, Италии, Англии и Франции. Архиепископ Майнца доложил папе о Хильдегарде, в результате папа поручил авторитетной комиссии богословов познакомиться с самой пророчицей и ее видениями. Выводы комиссии оказались благоприятными для Хильдегарды: ее видения возвышенны, они от Бога. Фрагменты ее будущей книги «Знай пути» («Scivias») были доставлены папе и зачитаны на собрании синода. Рейнская аббатиса получила признание у самой консервативной группы общества. А диковинный василиск Хильдегарды в недалеком будущем получит высшую санкцию на существование. Это церковное решение имело непредсказуемые последствия.

От теолога Гонория Августодунского, занятого аллегорическими толкованиями, трудно ожидать загадок, тем не менее, они есть. Гонорий, современник Хильдегарды, толкует образ василиска, взятый из сочинений предшественников, где он отнесен к рептилиям. К какому именно виду существ причисляет василиска сам Гонорий — неясно, поскольку тот называет его четвероногим. То, что василиск означает смерть — ожидаемо, но что означает зверек ласка в аллегорическом мире Гонория? Птиц василиск убивает ядовитым дыханием, как о том говорится у Солина; у Исидора Севильского птицы гибнут под взглядом василиска. Внезапное появление у змеи четырех ног остается загадкой. Скорей всего, это результат усилий теологов, отреагировавших на созданный писателями и художниками светский бестиарий. Влияние же Хильдегарды Бингенской на творчество Гонория проявилось не в деталях, которые наследуют традицию, а в переводе василиска в категорию «смерти». Деформации этой виртуальной фигуры коснулись ее внешнего образа, а не свойств. Неизменным осталось лишь имя.

«Василиска же, или царька, считают смертоносным четвероногим животным, от дыхания которого погибает всякий, в кого оно проникнет. Пролетающие над ним птицы сгорают от его дыхания и падают замертво, теряя оперенье, словно оно опалено огнем. Эта губительная сила, делающая все безжизненным, преодолевается лаской. Василиск означает смерть, так как своим прикосновением убивает все живое. Птицы же падают с высоты, ибо предопределено при смерти телу лишаться души. Он [василиск] опирается на четыре лапы, подобно тому, как род человеческий четырьмя путями влечется к погибели, а именно: первый — через лицемерие, второй — через нарушение естественного закона, третий — через нарушение писаного закона, четвертый — через пренебрежение Евангелием. Все они побеждаются лаской, подобно тому, как плоть Христа смерть смертью попрала[20]»^{31}.

В христианской письменности «аллегория» устанавливала связи между буквальным смыслом текста (в данном случае, зоологического) и возможными более глубокими, духовными смыслами представленных в нем образов. Содержанием христианской аллегории часто была реальность будущего. Так христианская аллегория становится подобной языческим оракулам и предсказаниям. Для человеческого рода у теологов были только мрачные прогнозы. Представление же об антипатии между василиском и лаской, восходящее к Болосу из Мендеса, причастному к герметическим знаниям эллинизированного Египта, не затерялось во времени, но, напротив, через пятнадцать столетий оформилось в аллегорию одного из важнейших христианских догматов: «плоть Христа смерть смертью попрала».

Во французском бестиарии XIII века, воспроизводящем анонимную компиляцию 1100 г., изображен четвероногий василиск (аллегория четырех путей погибели). На рисунке — фантастическое животное, передняя его часть как у петуха, а задняя часть звериная (или как у рептилии). В тексте поясняется: василиск — царь змей, которых он убивает запахом, а человека может убить взглядом, что как раз и показано на миниатюре (Dicta Chrisostomi. л. 54)^{32}. Типологически четвероногий василиск вполне сопоставим с крылатым грифоном, у которого передняя часть туловища орлиная, а задняя — львиная. В обоих случаях фигуры монструозных зверей сконструированы из двух частей. Разница лишь в том, что у грифона голова хищной птицы, а у василиска — голова безобидного петуха. Это обстоятельство представляется мне комичным. А то, что петух приобрел взгляд Горгоны, выглядит просто обезоруживающе.

Совсем иное изображение василиска представлено в английском бестиарии XII века: у него хвост дракона, лебединые крылья, гребень петуха и две птичьи лапы со шпорами^{33}. Эта фигура своим рождением обязана алхимическому рецепту мастера Теофила. Но как ремесленный текст перешел в бестиарный сюжет?

Благодаря Александру Неккаму (нач. XIII в.) мы знаем, что такой переход совершился не сразу, да и особой необходимости в нем не было. Тем не менее, змеепетух появился на страницах бестиариев. Все эти таинственные перемены произошли в тени великолепной фантазии Хильдегарды Бингенской. Ее инфернальный василиск превратил позднеантичную змею в гибридное чудовище. В силу неясных причин эта искусственная фигура получила широкое признание. Ответ на загадку следует искать вне литературы о зверях.

Пока же рассмотрим примеры деформации. Анонимный автор Абердинского бестиария (1200–1210 гг., Англия) описание василиска заимствовал у Исидора Севильского, сократив концовку, где говорилось о маленькой змее. А на миниатюре мы видим гигантского хищного петуха со змеиным хвостом. Авторитет Исидора Севильского сохраняет свою силу лишь в описании свойств василиска, тогда как визуальный образ задан новым авторитетом. И в этом заключена загадка, поскольку в тексте говорится о змее, а изображено гибридное чудовище. Как объяснить «слепоту» средневекового человека? Уточню, в чем проблема. Существует зазор между текстом и художественным образом. Они просто не совпадают. Есть основания говорить о немотивированном «провале» во времени и внезапном появлении змеепетуха, внешне не имеющего ничего общего с античной змейкой. В самом тексте о змеепетухе нет ни слова. Новое существо по-прежнему называется василиском. В системе обозначений произошел какой-то сбой. Все эти обстоятельства обычно ускользают от внимания исследователей бестиариев^{34}. Изменения связаны не с эволюцией образа, а с пополнением скопища василисков новой фигурой.

«Греческое имя василиск (basiliscus) на латынь переводится как царек (regulus), так как он царь змей. Они скрываются при виде его, ибо он губит их своим запахом, и человека способен убить, лишь взглянув на него. Ни одна птица в полете не минует невредимой его взгляда — как бы далеко она ни была, он пожрет ее огнем своей пасти. Впрочем, василиска побеждает ласка, которую люди запускают в расщелины, где он скрывается. При виде ее он бежит, а она преследует его и убивает. Таким образом, Творец не создал яда, не предусмотрев для него противоядия» (Aberdeen Bestiary, fol. 66r). Коллаж, где сочетаются древний текст и новое изображение (рис. 2), был возможен только в бестиариях.

Рис. 2. Василиск и ласка.

Абердинский бестиарий. Начало XIII века

Французский философ Этьен Жильсон в главе под многообещающим названием «Вйдение мира в XII веке» уделил несколько слов аббату Александру Неккаму, случайно затронувшему тему происхождения василиска (намеренно не указываю, какого из неопределенного множества). У Э. Жильсона для аббата припасена изрядная доля иронии. Для историка средневековой философии учительствующий Александр Неккам — мелкий персонаж. «Согласно общему правилу, — поясняет Жильсон, — авторы трактатов по минералогии, петрографии, ботанике и зоологии при изложении своих предметов не имели иной цели, кроме нравственного и религиозного наставления своих читателей. Во введении к своему трактату «О природе вещей и о похвалах Божественной мудрости» Александр Неккам (1157–1217) предупреждает, что он пишет для того, чтобы обратить умы своих читателей к Создателю всех вещей и побудить их размышлять о Христе, а не об Аристотеле. Результаты этого подхода были губительны. Автора можно извинить за несколько смутные суждения о животных, которых он никогда не видел: «Крокодил — это водяная змея большого размера, опасная для буйволов». Простим ему и описание феникса по Овидию и Клавдиану, но было ли необходимо цитировать Кодекс Юстиниана, рассказывая о такой редкой птице, как петух? Известно, что Александр составил себе о нем странное представление: он утверждал, что в старости петух начинает нестись, и из его яиц, которые высиживают жабы, появляются на свет василиски»^{35}.

Э. Жильсон не довел тему до конца, а моя попытка получить нужный фрагмент текста Кодекса оказалась безуспешной. Дело в том, что многотомный Кодекс Юстиниана — свод законов, обнародованный в 529 г. в Византии, переведен на русский язык и издан, за исключением титулов, касающихся магии. Западного исследователя, занятого высокими философскими темами, роднит с советскими юристами пренебрежение к магии. Касательно темы старых петухов и василисков ситуация не столь проста, как это видится Э. Жильсону. Одна из глав трактата Александра Неккама посвящена настоящему василиску, где слово в слово воспроизводится текст римского писателя Солина^{36}. Ни о каких петухах там и речи нет. А в другой главе Александр Неккам размышляет о превратностях природы домашних птиц и предается моральным наставлениям. И тут вновь появляется василиск (стоит ли удивляться, ведь их неопределенное множество). В тексте Александра Неккама занимательно все — и риторика, и логика.

«Менее сведущие полагают, что петух является таковым при наличии у него признаков мужского пола. Но в законах Юстиниана сказано, что петух является таковым, если предводительствует курицами. Итак, петух, выделяющийся гребнем, показывает, что проповедник должен быть укреплен шлемом надежды. Борода петуха обозначает зрелость проповеди. То, что его одного достаточно для управления многими курицами, есть напоминание учителю, что и он должен служить на пользу многим. Быстр и проворен петух, пример которого уличает бездеятельность прелата. Кротким кудахтаньем он зовет к трапезе чистым зерном. Так и церковный ректор мягким напоминанием должен обращать внимание подопечных на долженствующее быть услышанным слово ободрения, каковое для верующих является весьма полезным отдохновением души. Как петух бьет себя самого крыльями перед тем, как запеть, так и проповедник должен сам себя побуждать к благим действиям, прежде чем с рвением предаться проповеди. Провозвестник дня приветствует день радостным прославлением, порицая сонливость праздности. Так и проповедник должен предвестить день вечной славы, чтобы подопечные надеждой были подняты к вершинам.

Иногда же, обманутый собственным отражением в зеркале, петух растрачивает силы без пользы. Так и проповедник, пока (о, досада!) чрезмерно восторгается собой, совращается пустой славой, занимаясь многими бесполезными трудами.

И вот, когда петух стареет, он кладет яйцо, которое всякий раз согревает жаба и из которого появляется василиск. Так и тот, кто в старости вскармливает алчность, занят кучей дел (большая забота проявляется об этих делах), и из такого рода занятий, постыдно приобретенных, рождается страдание души, несчастное детище заботы. О, сколько есть таких, кто в старости меняется в худшую сторону, и насколько мало существует богатств, настолько же много тех, кто жаждет денег.

Обычно те, кто занят такими делами, спрашивают, почему петух поет в свой час. Ответить на это можно так: из-за большого жара, [внутренние] жидкости названной птицы закипают и приобретают соленость. Соленость вызывает зуд, зуд порождает возбуждение, от которого происходит наслаждение. Наслаждение побуждает петуха к пению. Природа же ставит определенные пределы для токов жидкостей, поэтому и поет петух в определенные часы.

Спрашивают также, откуда взялся гребень у петуха; ведь у петухов есть гребни, у куриц же их нет. Ответить можно так: причина в том, что мозг у петухов влажный. И снова же, в их мозгу некоторые кости в верхней части соединены непрочно. Тяжелые испарения, рождающиеся из влажности, выходят через поры, но поскольку они тяжелы, то пока они заперты в верхней части, возникает гребень. Напротив, нелегко объяснить, откуда происходит красный подзобок, который в просторечье называют бородой» (De naturis rerum. LXXV; пер. с лат. А. В. Банникова).

Исторически мыслящий исследователь должен объяснить, почему Александр Неккам не соотносит двух разных василисков: сверхъядовитую змею из каких-то неведомых пустынь с диковинным порождением петушиного яйца, высиженного жабой. Мы уже знаем происхождение последнего сюжета. В алхимическом рецепте мастера Теофила старые петухи спариваются и кладут яйца, которые согревает жаба. Из яиц вылупляются василиски — петушки со змеиными хвостами. Собственно, эти сведения и повторяет аббат. Получается, что символический язык алхимиков был настолько неведом большинству образованных людей XII века, что условное описание они приняли за достоверный факт. Может быть, все проще: проповедники не интересовались высоким искусством алхимии.

Здесь есть любопытный экологический аспект, которым пренебрегли и ученый аббат, и его критик, философ Э. Жильсон. Исследователи аграрной истории обратили внимание на связь между распространением на север Европы ужа обыкновенного и разведением крупного рогатого скота. Дело в том, что кучи навоза являются для ужа идеальными местами размножения. Эта неядовитая и неагрессивная змея считалась хтоническим божеством, дарующим благополучие, поэтому деревенские жители не причиняли ей вреда. В XII веке знак изменился на противоположный, благое существо было объявлено василиском^{37}. Мало того, что теологи не понимали язык алхимиков, так они еще были страшно далеки от деревенского быта. Вырисовывается портрет наставников, способных лишь компилировать чужие тексты, не вникая в суть вещей. Такой взгляд на предмет многое проясняет в сентенции Александра Неккама о старом петухе; невероятным выглядит лишь наименование домашней змейки василиском.

Приходит на ум и более интересный вопрос: надо ли полагать, что два василиска, упомянутых в трактате Александра Неккама, это просто разные существа? Так оно и есть, василиск Солина и алхимический василиск Теофила не имеют ничего общего, кроме имени. Собственно, это и требовалось доказать, поручитель тому — аббат Александр Неккам. Как можно наставлять грешников, апеллируя к змее, обозначающей зло, равного которому нет ничего на земле? Значимость сведений аббата для истории василиска заключается в литературном свидетельстве об отсутствии инфернальности в рождении некоего существа из петушиного яйца, согретого жабой. Оно названо василиском в рецепте превращения металлов без умысла, и вполне могло иметь другое имя. Остается предположить, что в чьем-то воображении произошло совмещение двух картин, одна из которых взята из сельской жизни с ее навозными кучами, ужами, петухами и жабами.

В воображении же Хильдегарды Бингенской сведения Теофила о старых петухах совместились с адской сценой рождения ледяного существа. Александр Неккам же не был знаком с творчеством мистической аббатисы.

В XII веке между норманнской Сицилией и англо-норманнской Британией наладился культурный обмен. Английские ученые и клирики отправились к сицилийскому двору. Перед ними открылась возможность ознакомиться с естественнонаучными сочинениями арабов и греков, отсутствующими в библиотеках Англии. Результаты обмена ошеломляют. В английских бестиариях середины XII в. внезапно появляются изображения, восходящие к иконографии античного мира, представленной мозаиками Сицилии. Таков сюжет охоты на детенышей тигрицы, чье внимание похититель отвлекает, разбрасывая по пути зеркала^{38}. Красочные миниатюры с изображениями рыб и подводного мира, дракона, индийского слона скопированы с римских мозаик. Такая трансляция классических сюжетов уберегла их от мертвящего дыхания христианского «Физиолога»^{39}. Добавленные толкования не изменили содержание новых сюжетов. Некоторые образы вообще остались без толкований. Эпоха Высокого Средневековья восстанавливала воображаемое прошлое в самых ярких красках.

В это время Хильдегарда Бингенская создавала свой инфернальный бестиарий.

Неслыханное чудовище Хильдегарды поражало воображение не внешним видом, а истекающим от него ужасом. Василиск Хильдегарды — целиком противоестественное существо. Он порожден дьявольским коварством древнего змия. Неслучайно у авторов бестиариев возникла защитная реакция. Механизм рассеивания ужаса действовал так. В бестиарии Пьера де Бовэ (1218) василиск рождается из яйца, которое откладывает петух и высиживает жаба (все обходится без ядовитых червей и дьявольских уловок). В энциклопедии ученого доминиканца Винцента де Бовэ (†1264) уже звучит сомнение в реальности такого рождения. А Альберт Великий (†1280) прямо заявляет: «Иные говорят, что василиск выводится из яйца петуха, но это совершенно неверно и невозможно». Таким образом, попытка «одомашнить» василиска, рассказывая о браке петухов, не прошла. Морализаторский опыт Александра Неккама остался вне бестиариев, но отразился в энциклопедиях. Сюжет же Хильдегарды, где хоть мы и видим змеиное или куриное яйцо и жабу, но все в нем вершится дьявольской силой, придал истории василиска высшую достоверность. Оставалось полшага до триумфа бестиария теологов, перенасыщенного аллегориями и инфернальной энергией.

У авторов бестиариев, ориентированных на светского читателя, была другая задача. Дитя дьявола следовало отделить от «настоящего» василиска, и потому оно получило особое имя — кокатрис^{40}. Началась сборка нового василиска. Какие фрагменты прошлого досье царя змей были использованы, показывает анализ портрета кокатриса в XVIII книге энциклопедии «О свойствах вещей» Бартоломея Английского (ок. 1250).

По традиции, заданной Исидором Севильским, сначала поясняется значение имени. «Кокатрис — имя василиска по-гречески и regulus на латыни, и означает оно царька, ибо он царь змей». Затем целиком цитируются сведения о василиске из «Этимологий» Исидора Севильского, из чего можно заключить, что кокатрис воспринимается Бартоломеем как змея. Далее энциклопедист дает обширную выписку из труда Плиния, начиная со сведений о катоблепе. По ходу изложения в текст Плиния вносятся детали, меняющие исходную картину.

Конструирование новой фигуры осуществляется так:

— Всякий, кто посмотрит в глаза катоблепу, тотчас погибает (пишет Плиний). То же самое свойство у кокатриса и змеи, которую порождает провинция Киренаика (Sуrena), имеющей тело величиной с кокатриса и хвост длиной в двенадцать пальцев; на голове у нее пятно, как драгоценный камень; шипением она отпугивает всех змей (пишет Бартоломей). Отметим: у Плиния длина змеи в двенадцать пальцев, а у кокатриса такой длины хвост.

— Иссушает и сжигает листья и травы не только прикосновением, но и шипением и словно громом и молнией, поражая гнилью и разрушая все вокруг себя (у Хильдегарды Бингенской василиск убивает жертву дыханием, словно поражая громом и молнией).

— И все же ласка побеждает его, ибо укус ласки — смерть для кокатриса, как и укус кокатриса — смерть для ласки. Но предсказывают, по правде спасет ее то, что ласка предварительно съест руту. Здесь требуется комментарий: сведения о домашней ласке и руте восходят к Аристотелю и свидетельствуют об эрудиции Бартоломея. «А ласка, когда сражается со змеей, наедается руты, так как запах ее ненавистен змеям» (Аристотель. История животных. IX. 47). В средневековой Европе «История животных» Аристотеля не была известна до перевода «Китаб ал-хайаван» («Книги о животных») ал-Джахиза с арабского языка на латинский Михаилом Скоттом в начале XIII века^{41}. Бартоломей блеснул познаниями, но сведения о противоборстве ласок с обычными змеями в данном случае бесполезны. Домашних ласок древние греки держали для ловли мышей. Поедание лаской пахучей руты, конечно же, мифологический мотив, легко утрачивающий смысл при перемещении в другие контексты[21]. У Плиния ласка не сражается с василиском. Их взаимно губит могучая сила антипатии. В этом противостоянии ласке не нужны дополнительные ресурсы в виде руты. Сведения Аристотеля о враждебности ласок к обычным змеям Бартоломей Английский превращает в битву ласки с василиском, вернее, с инфернальным кокатрисом. В этом неладно скроенном «ученом» сюжете Т. В. Цивьян видит мифологическую глубину, которой на деле там нет. Прописав досье руты^{42}, исследователь не учла досье василиска (а их неопределенное множество). При встрече ласки с василиском-горгонией рута не помогла бы. Любопытный стих Якоба ван Меерланта (XIII в.), где сказано, что победить василиска можно, обвешавшись зеленой рутой с головы до ног, Т. В. Цивьян трактует как превращение в руту, которая «оказывается воплощением Героя, вступающего в поединок с Драконом» (в рамках растительного кода модели мира). На мой взгляд, все намного проще. В средневековых легендах герой (рыцарь) для поединка с василиском обвешивался зеркалами (реплика мифа о Персее, который видит Медузу Горгону отраженной на поверхности своего медного щита), в данном случае, замененных рутой.

— И, наконец, последний пассаж, связанный с алхимической темой василиска: «И хотя, покуда он жив, от яда его нет противоядия, все же он теряет свою зловредность, будучи сожжен дотла. Пепел его считается нужным в алхимическом деле, а именно в превращении и изменении металлов». Сведения о пепле василиска отсылают к рецепту мастера Теофила о создании искусственного золота. Как алхимикам заполучить для своих опытов смертоносного кокатриса, Бартоломей не разъясняет.

Кокатрис механически собран из фрагментов трех разных василисков. Тема антипатии между лаской и василиском вытеснена описанием взаимных гибельных укусов. Путем несложных упражнений из досье василиска стерты файлы, указывавшие на его магическую и инфернальную природу. Теперь эта фигура может вновь вернуться на страницы бестиариев.

Фантазия Хильдегарды Бингенской на тему василиска, буквально воспринятая авторами энциклопедий о природе вещей, породила змеепетуха и змею, способную возбуждать ядовитую субстанцию и передавать ее взглядом. Средневековье обрело смертоносного василиска, не числящего в своей родословной змею-горгонию. С учетом тупиковых ветвей, можно говорить и о множестве василисков.

В «Бестиарии любви» Ришара де Фурниваля (XIII в.) наблюдается немыслимая путаница: «Крокодил. Это — дикий змей, коего простонародье называет василиском. Природа его такова, что, если находит он человека, пожирает его, а пожрав, оплакивает до конца своих дней»^{43}.

Единственный из старофранцузских бестиариев, упоминающий яла (eale), — бестиарий Пьера де Бовэ, — называет яла сентикорой (centicore) и рассказывает о его вражде с василиском (Пьер де Бовэ. Бестиарий любви. III. 223).

Дидактическая средневековая литература на народных языках состояла из книг для развлечения и учебных пособий. К числу первых относятся во Франции «Роман о Розе», а в Италии — «Божественная комедия» Данте с бесчисленными подражаниями; к числу вторых — «Книга сокровищ» Брунетто Латини, на французском языке, естественнонаучный труд «Строение мира» Ристоро д'Ареццо на итальянском языке, «Книга Природы» Конрада из Мегенберга на немецком языке и бесчисленные бестиарии и лапидарии. Поэзия не имела никакого значения для развития науки и научного способа мышления. Сборники различных сведений также не в состоянии были привести даже самого способного читателя к самостоятельному мышлению, как и интеллектуальная поэзия — одновременно светская и мистическая.

«Книга сокровищ» («Li livres dou Tresor») Брунетто Латини была написана около 1260 г. и получила широкое распространение. Тот факт, что ученый флорентийский хронист Филиппо Виллани называет автора «великим философом», что Данте видел в нем своего учителя и говорил о его сочинении с большим почтением, показывает, как скромны были требования, предъявлявшиеся в ту эпоху к знанию и образованию. Немецкий исследователь Леонардо Ольшки, издавший свой труд в 1918 г., удивлен столь высокой оценкой «Книги сокровищ» современниками.

«Это знаменитое произведение, — полагает Л. Ольшки, — представляет собой смесь непереваренной учености и народных суеверий, путаную компиляцию из Библии, Аристотеля, Отцов Церкви, Птолемея, Плиния и из средневековых естественнонаучных и медицинских сочинений, мудрость которых, вместе с историческими датами и указаниями для практической жизни, Брунетто почерпнул из вторых рук, обнаруживая лишь в редчайших случаях знакомство с источниками. По своей архитектонике «Trésor» соответствует большим «Summae» и «Specula», в которых отразилось в систематизированном виде все средневековое знание и которые составляли в известной мере свод официальной школьной науки. Индивидуальна в «Trésor» форма — то гладкая, то приятная, то образная, — пригодная для обучения наивных и детских умов; и так как предлагаемые Брунетто фактические знания и моральные и практические соображения никогда не являются плодом его собственного изучения или размышления, то его труд имеет значение для истории педагогики, а не для истории науки и научной формы изложения. Главы его произведения, посвященные философским проблемам, показывают нам, как мало этот флорентийский нотариус и политический деятель продумал те источники, из которых он так прилежно делал извлечения. По его рассуждениям, перескакивающим с предмета на предмет, растянутым, неуклюжим, путаным и поспешным, часто видно, что он не понял своих источников и что логическая связь идей представляла для него при самом добром желании и трогательном старании непреодолимую трудность. Широким распространением во всех кругах, стремившихся к образованию, и той популярностью, которой она пользовалась еще в просвещенном XVI в., книга эта обязана своей наглядности и доступности, достигавшимся путем вставки анекдотов и образных отступлений. <..> Он не назойлив, хотя и очень серьезно относится к своей задаче, и не слишком наивен, хотя, по-видимому, не очень высоко ценит ум своих читателей. Однако всех этих приятных свойств недостаточно для того, чтобы объяснить нам, как могло это произведение так нравиться исключительно начитанным и обладавшим даром острой наблюдательности исследователям, выдвинувшимся в XV и XVI вв. (как, например, Леонардо да Винчи). Педагогический талант автора, конечно, содействовал тому, что книга его стала одним из наиболее распространенных и долговечных учебников, какие когда-либо были написаны; но она потеряла бы свое значение, если бы устарели содержание ее и метод и если бы повысились требования со стороны лиц, стремившихся к образованию. Содержание, метод и требования оставались, однако, в эти века неизменными, ибо официальная наука, уменьшенным, но верным изображением которой является «Trésor» Брунетто, пожалуй, увеличилась в объеме, но осталась неизменной по своей системе, так как лежавшая в основе последней идея продолжала доминировать над ней и формировать ее. С помощью этих научно-популярных сочинений церковь и школы позволяли высшей мудрости и высшему знанию по каплям просачиваться в человеческий мир, но они, однако, не воспринимали, в свою очередь, из этого мира того, что могло бы им вернуть молодость. Официальная наука только давала; она не использовала опыт, накопленный людьми за столько лет необычайно деятельной жизни, и не обращала на него никакого внимания. Благодаря этому отсутствию притока свежей крови усиливался консервативный дух, отделявший школы от живого мира и сообщавший всему, что исходило от школ, неизменно цеховой и консервативный характер»^{44}.

Напомню содержание этого произведения: 1. Введение в философию, предисловие; библейская история, восточная история, троянская и римская с различными экскурсами (история Франции и Англии и др.). 2. История святых и церковная история, космография. 3. География. 4. О животных (бестиарий): рыбы. 5. О змеях и других животных. 6. Этика Аристотеля. 7. Моральная философия. 8. Риторика. 9. Политика.

Было бы странно ожидать от Брунетто Латини каких-либо загадок. В бестиарных главах он пересказывает древние тексты, не исследуя тайны природы. Тем не менее, в «Книге сокровищ» есть загадка, и связана она с василиском. Вопреки авторскому замыслу, образ василиска в книге Брунетто стал своего рода итогом дискретной истории царя змей в средневековой культуре. Разъясню, в чем загадка. Флорентийцу известна только ранняя история василиска. На рисунке же, сопровождающем текст, изображен диковинный петух с большими ушами, звериной задней частью тела и змеиным хвостом, покрытым пестрой чешуей (рис. 3). Изображение не соответствует описанию. Брунетто Латини пишет о маленькой ядовитой змее, а художник изображает монстра на четырех лапах. Текст Брунетто, восходящий к Исидору Севильскому, на шестьсот лет запаздывает относительно нового образа — змеепетуха. В результате античный сюжет и средневековая миниатюра сталкиваются в немом конфликте. Текст и символ, рожденные в разные эпохи, указывают на разрыв традиции и параллельное существование мифологем, связанных общим именем — василиск. В «Книге сокровищ» параллельные прямые пересеклись, сделав возможной встречу василиска Плиния с алхимическим мутантом, змеепетухом. И вновь мы можем говорить о «слепоте» не только иллюстратора рукописи, но и ее читателя.

Рис. 3. Василиск.

Брунетто Латини. Книга сокровищ.

Рукопись нач. XIV века

«О василиске. Василиск — это царь змей. Он чрезмерно исполнен яда, так что все его избегают; поскольку он распространяет свой внутренний яд по воздуху и по земле, вблизи и на расстоянии, то заражает воздух так, что деревья сохнут. И яд таков, что его запах убивает летящих птиц, а также людей, лишь только их взгляд упадет на него. Хотя древние говорят, что тот, кто первым взглянет на василиска, не умирает до момента, пока тот сам не посмотрит на него[22]. Величина его в половину ступни человеческой, он покрыт белыми пятнами, и гребень у него как у петуха. Он движется, держа переднюю часть прямо, оставшейся частью передвигается как прочие змеи. И, несмотря на всю его ярость, его убивает ласка. А этот зверек по размерам чуть больше мыши, и живот у него белый. И, знайте, что Александр, когда столкнулся с ними, приказал сделать больших размеров зеркала, с помощью которых люди, вступившие в схватку, могли бы видеть василисков и убивать их стрелами, в то время как те не могли увидеть [их глаза]. Такого рода уловкой он уберег себя и свое войско» (Брунетто Латини. I. 140. 1–2)^{45}. Иллюстратор, прочитав этот текст, должен был нарисовать маленькую ядовитую змею, но никак не четырехногого змеепетуха (см. рис. 3).

Создается впечатление, что современники, Брунетто Латини и Альберт Великий, жили в разные времена. Первый, рассказывая о василиске, ориентируется на античную традицию, второй отвечает на вызов своего времени, когда возник алхимический василиск. Задачи, стоявшие перед этими авторами, были разными. «Книга сокровищ» Брунетто Латини — учебное пособие, охватывающее все стороны мироздания, включая животный мир, географию, астрономию. Трактат «О животных» Альберта Великого — исследование, учитывающее естественнонаучные сочинения предшественников и предполагающее критическую оценку сомнительных утверждений.

Многочисленные рукописи «Книги сокровищ» давно исследованы специалистами. Казалось бы, несовпадение описания василиска с фигурой на миниатюре будет обнаружено и получит приемлемое объяснение. По крайней мере, такова одна из задач исторических исследований. Но этого не произошло. Умственный турнир или битва интерпретаций не состоялись, поскольку загадка осталась незамеченной. По наблюдениям И. П. Мокрецовой, специально изучавшей миниатюры кодекса, художник старался точно следовать авторскому тексту, очевидно, не пользуясь образцами, распространенными в то время среди городских художников; особенно наглядно это проявлялось при трактовке сказочных созданий или никогда не виданных им экзотических животных. По мне так очевидно, что И. П. Мокрецова не сопоставила текст и изображение, утверждая следующее:

«Из всех животных, представленных в петербургской «Книге сокровищ», наименее соответствуют действительности рыбы и земноводные, с описания которых Брунетто Латини начинает свой бестиарий. Художнику кодекса вряд ли когда-нибудь удавалось увидеть в реальности рыбу-пилу, морских свинок, рыбу-меч, морского ежа, макрель, а тем более кита или гиппопотама... Поэтому миниатюрист скрупулезно следует описаниям Брунетто Латини. При этом ему, видимо, легче было воспроизвести аспида, двуглавого змея, василиска, дракона, образы которых, постоянно встречающиеся в скульптурных рельефах соборов и в орнаментальном убранстве иллюминированных кодексов, были ближе и понятней средневековому мастеру, чем никогда не виданные им обитатели моря»^{46}. Стало быть, аспиды и драконы ближе и понятнее средневековому художнику, чем морские твари. Изображений рыб было не меньше, чем изображений змей. Если бы миниатюрист скрупулезно следовал описанию василиска, какую фигуру мы бы увидели? Очевидно, что змею. Вопреки ожиданию, в рукописи представлено немыслимое чудовище.

Как показал Марко Джиола, сведения об алхимическом змеепетухе появляются только в тосканских рукописях книги Брунетто Латини^{47}. Поэтому мы с полным основанием можем утверждать, что несовпадение иллюстрации и описания к ней сигнализирует о конфликтной ситуации, когда художник «исправляет» текст.

Два василиска, внешне разительно отличающихся друг от друга, позволяют дать ответ на вопрос, поставленный в начале исследования. Перед нами раскрылась история двух разных существ, а не эволюция одного и того же персонажа. Василиск Плиния, Солина и Исидора Севильского не имеет точек соприкосновения с василиском Хильдегарды Бингенской.

«Вырвавшийся» из реторты алхимиков безобидный василиск какими-то неведомыми путями обрел свойство распространять яд по воздуху и земле и превратился в наваждение для составителей бестиариев. Только так можно прокомментировать рисунок из средневековой рукописи, где монструозная фигура гигантского петуха-дракона нависла над смертельно испуганными людьми (New York, Pierpont Morgan MS 890)^{48} (рис. 4). Появление нового персонажа в бестиариях обязано усилиям теологов, которые перевели формулу алхимических превращений в зоологический текст. Все эти манипуляции происходили в сфере воображения, и их результат можно рассматривать как превратно понятую информацию. На практике это означало буквальное прочтение текста.

Рис. 4. Василиск как символическое выражение ужаса.

Средневековый бестиарий (formerly Cockerell's Bestiary)

В поздних Луцидариях утверждается, что это чудовище обитает в каменных подземельях Рима или Кракова. Кажется, никто из средневековых путешественников не решился говорить о змеепетухе, что косвенным образом свидетельствует о его искусственном происхождении. На это же указывает неустойчивая иконография василиска. Страшное пресмыкающееся встречается только в поздних бестиариях и на картах космографического характера. Пьер де Бовэ пересказывает легенду о появлении василиска из яйца, снесенного петухом (Пьер де Бовэ. Бестиарий любви. II. 213–214). Однако содержание истории претерпело изменения в духе христианского «террора чистоты»: вместо двух петухов, порождающих яйцо, говорится об одном петухе.

Что означают изображения удивительных рептилий на Херефордской карте мира, созданной аббатом Ричардом Хальдингамским (1276–1283)? С одной стороны, фигуры крокодила, василиска, саламандры — дань литературной традиции (собственно, и наше исследование о рептилиях не выходит за рамки этой традиции), с другой — это попытка описать неизвестные миры. За чувственными образами скрыт символ иных начал. Чудовища выступают как метафоры враждебного пространства; в противном случае придется согласиться с суждениями, занижающими интеллектуальные возможности людей XIII в. Так, обратившись к фигурам животных на Херефордской карте, К. Залевска-Лоркевич замечает, что в Индии можно было встретить мантикору и единорога^{49}. Если следовать этой логике, то надо полагать, что автор карты, изобразив Вавилонскую башню неразрушенной, а Ноев ковчег с животными, также ожидал их встретить в неком изначальном состоянии.

На средневековых латинских картах мира фантастические животные и чудовища занимают пограничные территории. Карты мира моделируют средневековый космос: все, что на них изображено, имеет знаковый характер. В этой модели мира истинной реальности сакрального центра противопоставлен хаос неосвоенных пространств. Вавилонская башня, Иерусалим, гора Арарат с Ноевым ковчегом, как и фигуры диких животных, — символы, объемлющие различные грани мироздания. Для нужд путешественников и мореплавателей использовались другие карты. Сакральная и практическая география относились к разным областям знаний, и диалог между ними, как правило, отсутствовал.

Автор Херефордской карты, аббат Ричард Хальдингамский, не случайно ссылается на «Собрание достопримечательных сведений» римского писателя Солина (III в.). Солин, делая извлечения из книг своих предшественников, ставил перед собой задачу собрать коллекцию фактов и явлений, противоречащих естественному ходу вещей. Опираясь на сведения из научных трактатов, он создал книгу о чудесах мира, предназначенную для занимательного чтения. Никаких критических размышлений или сомнений в таком сочинении быть не могло. Парадокс, однако, в том, что именно этот текст стал одним из основных источников знаний о мире для средневековых авторов.

На Херефордской карте мира (1283 г.) в Эфиопии изображена странная фигура, в которой с трудом угадывается змея с птичьим клювом. Ни гребня, ни крыльев, ни ног у нее нет. В сопровождающей надписи сказано: Basiliscus; semipedalis est, albis lineis maculatus^{50} — «Василиск, полфута [длиной], с белым пятном».

Согласно Эбсторфской карте мира (1284 г.), василиск обитает у истоков Нила. Рядом с ним изображены дракон и аспид. Дракон крылат и имеет лапы льва, аспид также крылат, и у него птичьи ноги, василиск выглядит как петух со змеиным хвостом, или змея с головой петуха. Надпись на карте не соответствует изображению: Hec terra basiliscum creat id est malum in terris singulare. Serpens est ad se-mipedis longitudinem, quasi metrulla alba. Movetur media corporis parte, altera parte arduus est et excelsus^{51} — «Эта земля порождает василиска, зло, исключительное на земле. Змея длиной почти полфута, [ее голова] словно перехвачена белой повязкой. Когда она движется, половину тела держит на земле, а другую часть выпрямленной и поднятой вверх». Согласно пояснительной надписи к рисунку, василиск — это змея, причем его образ соответствует античным представлениям (это укороченная цитата из Солина). Таким образом, на карте пересеклись две линии развития, и истинный василиск встретился со своим двойником, мутантом, змеепетухом. Впрочем, сохранялась и традиция изображать василиска в виде змеи с короной на голове^{52} (рис. 5).

Рис. 5. Василиск — змея с гребнем-короной на голове.

London, Bestiary BL Harley MS 3244, f. 59v

Рис. 6. Василиск из книги Улисса Альдрованди

В «Естественной истории змей и драконов» итальянского натуралиста Улисса Альдрованди (1522–1605) василиск наделен чешуей вместо перьев и восемью ногами (рис. 6). Видимо, это последняя мутация алхимического петуха на пути обретения исконного змеиного облика.

Демонизация василиска породила удивительный юридический казус. Петухов, которые якобы откладывали яйца, в позднее Средневековье иногда приговаривали к смерти. Например, в 1474 г. такой петух был торжественно казнен в Бале (Bale), и аналогичный инцидент произошел в 1730 г. в швейцарском Преттигау^{53}.

Писатель Афиней, родом из Египта (нач. III в.), со ссылкой на Александра из Минда (II в. н. э.), автора книг о странных явлениях, сообщает, что существуют животные, способные превращать людей в камень. «Горгона есть животное, которое ливийские кочевники там, где оно водится, называют «в-землю-гляд» (катоблеп)» (Афиней. Пир мудрецов. V. 221). Согласно Плинию, в Эфиопии обитает небольшой зверь с тяжелой головой и смертоносным взглядом; голова катоблепа всегда опущена к земле, в противном случае он «мог бы изничтожить весь род человеческий, ибо всякий, кто посмотрит ему в глаза, тотчас погибает» (Плиний. VIII. 77). Средневековые переписчики и переводчики относили катоблепа и василиска к одному классу существ. Эта славная традиция продолжалась до XVII в.

Английский священник и натуралист Эдвард Топселл (1572–1625) в своей «Истории четвероногих созданий» отождествлял катоблепа Плиния с горгоной^{54}, что само по себе верно, однако место горгоний должно быть в литературе о невероятных вещах, а не в книгах по естествознанию.

Считается, что последняя охота на василисков в Европе проходила в Варшаве в 1587 г., когда в подвале были найдены мертвыми две маленькие девочки. Власти отправили в подвал приговоренного к смертной казни, снабдив его зеркалом. Он вышел из подвала со змеей, которая была признана василиском^{55}. Весь этот ворох псевдонаучных сведений со временем породил так называемую «народную» мифологию, предмет исследования нынешних этнографов и филологов. Обрывки древних текстов слились с фольклорными легендами в непрозрачный монолит^{56}. Суеверия, связанные с василиском, можно рассматривать как последнюю стадию разрушения некогда великой мифологемы, ныне преданной забвению. География этой мифологемы включала не только Западную и Восточную Европу, но и Африку и Азию.

В 1526 г. Хасан ибн Мухаммад ал-Ваззан, известный под христианским именем Льва Африканского, завершил огромный труд под названием «Африка — третья часть света». Много путешествовавший, блестяще образованный, знающий литературу Востока и Запада, он упоминает легендарную историю рождения дракона от союза орла и волчицы. В облике этого дракона есть черты горгонии, однако свойство смертоносного взгляда каким-то образом перешло в следующую особенность чудовища: его веки так тяжелы, что их не поднять с глаз.

«Многие наши африканские историки говорят, что самец орла иногда соединяется с волчицей, и она от этого беременеет. Но она так раздувается, что подыхает, и на свет выходит дракон, который имеет клюв и крылья птицы, хвост змеи и ноги волка. Шкура у него так же, как у змей, с пятнами разного цвета. Но он не имеет силы поднять с глаз веки и живет в пещерах. Я никогда не видел его и не встречал никого, кто бы видел его, тем не менее, народная молва гласит по всей Африке, что это чудовище можно встретить»^{57}. В описании дракона очевиден перебор фантастических элементов. Нелепый гибрид имеет тяжелые веки, что напоминает брови-занавески, скрывающие морду ан'ахуша.

«Есть животное, его называют ан'ахуш. Если другое животное увидит его, сразу испустит дух. Всевышний сотворил у него брови как две занавески и прикрыл ими его морду, дабы [другие] животные не видели ее. Когда же животные слышат его голос, падают на спину, дабы [оно] прошло мимо. Если же складка приоткроет лицо, любое животное, чей взор упадет на него, подохнет. Во время случки самка, [чтобы не видеть морду самца], идет в пещеру и зарывается мордой в землю» (Чудеса мира. 185).

В сочинение среднеазиатского географа XVII века Махмуда ибн Вали включены сведения неизвестного происхождения: «Река Харандж — река эта в Туркестане. В ней обнаруживают некое существо, когда на него упадет взгляд животного, то [последнее] теряет сознание, а часто оно погибает»^{58}. Ранее этот рассказ встречается в «Диковинках стран» астронома XV века Низам-ад-дина Абд ал-Али ибн Мухаммада ибн Хусайн ал-Бирджанди. «Хазандж — некий народ [из] тюрков. Крайне жестокие; среди них распространены насилие, прелюбодеяние и азартные игры. Играют на жен, сестер и скот; до тех пор, пока находятся вместе, [все время] играют. И там есть река, в которой водятся змеи: какое бы животное на них ни взглянуло, падает замертво»; «Хотан (?) — некий народ [из] тюрков. Обладают умом и знаниями, никому не причиняют насилия, воздерживаются от запретного (греховного). Там есть особый мускус, ароматный до чрезвычайности, [однако] он теряет запах, если его оттуда вывезти. И есть там одна гора, на которой водится такой вид змей, что каждый, кто на них взглянет, умирает. И оттуда эти змеи в другие места не переходят. А также больной лихорадкой в тех местах сам по себе выздоравливает — [лихорадка] исчезает»^{59}. Последний сюжет заимствован из космографии египетского писателя XIV века ал-Бакуви^{60}, и, видимо, восходит к отчету о путешествии знаменитого исследователя X века Абу Дулафа. Похожую историю слышал и ал-Бируни: «Говорят, что на острове Рамин, в пределах Серендиба, есть животное, увидев которое человек не проживет и сорока дней»^{61}. Существо, принимающее разные облики — из класса горгоний, — охраняет запретную для всего живого зону смерти.

В русском Азбуковнике XVII в. содержатся противоречивые сведения, поскольку они отражают попытку совместить античного василиска, чья родина ливийская пустыня, с алхимическим василиском, обитающим в подземельях Рима: «Василискъ зме'. Родится в части африке, образом аки петух. Кожа мышя. Хвост змеин <..> зеркало пред ним поставляют. и как он увидит в зеркале образ сво', то умирает, о том василиску сказывают что в Риме при леоне папе в старых некиiх каменных стенах жили. i от того долгое время великая шкота в людех чинилась»^{62}.

Сведения о каменных стенах обретают ясность, если вспомнить рецепт из трактата Теофила, где говорится о подземном каменном доме для выращивания петухов с драконьими хвостами. Закодированные алхимиками способы трансмутации металлов убеждают в надежности такого засекречивания.

Благодаря извлечениям Плиния из ныне утерянных древних сочинений, мы узнаем, что пишут разные авторы о проявлении зла, исходящего от людей. Речь пойдет о недобром взоре колдуний, ненависти и зависти, порождающей вселенские бедствия. Заодно, ищем ответ на вопрос, правы ли Бория Сакс и ее коллеги, полагающие, что представление о змее-горгонии, убивающей взглядом, является вариантом древней и широко распространенной народной веры в «сглаз», вызывающий несчастье или даже смерть^{63}.

Античный мир интересовался этой темой.

«Исигон[23] и Нимфодор[24] передают, что в той же Африке есть семьи, которые занимаются колдовством; от их похвалы гибнут луга, засыхают деревья, угасают младенцы. Исигон добавляет, что такого же рода люди есть среди трибаллов и иллириев (они околдовывают взглядом и убивают тех, на кого долго пристально смотрят ненавистным, по преимуществу, взором); что зло их глаз больше ощущают взрослые; и то (что особенно примечательно), что у них в каждом глазу по два зрачка. Аполлонид[25] заявляет, что есть женщины такого же вида в Скифии, их зовут битиянками, а Филарх, что есть племя тибиев на Понте, и многие другие, подобные им, чьим отличительным знаком является сдвоенный зрачок в одном глазу и образ коня в другом^{64}, а кроме того, что их нельзя утопить, даже обремененных одеяниями. Дамон повествует о племени фармаков в Эфиопии, совершенно отличном от них, чей пот при соприкосновении тел приводит к загноению. Цицерон, что из числа наших авторов, также утверждает, что все женщины, имеющие двойные зрачки, повсюду причиняют вред своим взором. Так что подобает самой природе то, что рождает она в человеке обычай, присущий диким зверям, — пожирать человеческое мясо, как и то, что желает она вселять во всякое тело и во взор людей погибель: вот и нет нигде такого зла, которого не нашлось бы в человеке» (Плиний. VII. 2. 16–18)^{65}.

Одно из таких парадоксографических сочинений, видимо, послужило источником для Гелиодора, автора приключенческого романа, размышляющего о «дурном глазе». Гелиодор иллюстрирует свои размышления двумя «природными» примерами, рассказывая о птице харадр и василиске.

Книги о необычных явлениях пользовались спросом у определенного круга читателей. Как свидетельствует писатель Авл Геллий, в его время (II в. н. э.) труды ранних греческих парадоксографов можно было найти в продаже в Италии. Речь идет о рукописях очень древних сочинений. Эпизод из книги Авла Геллия многое раскрывает в творчестве Плиния.

«Когда мы возвращались из Греции в Италию и, прибыв в Брундизий, сойдя с корабля на землю, стали прогуливаться по той знаменитой гавани, которую Квинт Энний назвал несколько необычным, но весьма изысканным словом praepes (счастливый, сулящий счастье), то увидели связки книг, выставленных на продажу. Я сейчас же с жадностью принимаюсь за книги. Все это были греческие книги, полные чудес и сказочных историй: вещи неслыханные и невероятные, а авторы их — древние, пользовавшиеся большим авторитетом: Аристей Проконнесский, Исигон Никейский, Ктесий, Онесикрит, Филостефан и Гегесий; сами же свитки из-за длительного пребывания в неподвижности покрылись грязью и имели ужасный вид. Однако я подошел и спросил о цене, и, привлеченный удивительной, неожиданной дешевизной, я за ничтожную сумму покупаю множество книг и в ближайшие две ночи быстро их просматриваю; во время чтения я сделал кое-какие извлечения оттуда и отметил чудеса, почти неизвестные нашим писателям, и написал к ним комментарии с тем, чтобы тот, кто прочитает их, не оказался совершенно невежественным и несведущим в слухах о такого рода вещах. <..> Также в этих книгах мы нашли то, что после я прочитал и в седьмой книге «Естественной истории» Плиния Старшего: будто бы в Африке есть некие семьи людей, насылающие чары голосом и речью; стоит им похвалить красивые деревья, густые нивы, миловидных детей, превосходных коней, скот, упитанный благодаря корму и уходу, как все это погибает без всякой иной причины. В этих же книгах также было написано, что губительное колдовство может совершаться с помощью глаз, и передают, что в Иллирии есть люди, которые убивают взглядом тех, на кого долго посмотрят, будучи в гневе, и сами эти мужчины и женщины, обладающие столь вредоносным взглядом, имеют по два зрачка в одном глазу» (Авл Геллий. Аттические ночи. IX. 4. 1–7).

Вскоре отвращение удержало Авла от ненадежных записей, «поскольку они нисколько не способствуют подготовке и укреплению жизненного опыта». Восторг от находки быстро сменился скепсисом, чего не скажешь о Плинии. Упомянутый Авлом Геллием Филостефан из Кирены (III в. до н. э.) — автор географического сочинения о необычных реках, источниках и их обитателях, был почтен Плинием: 29 сюжетов Филостефана вошли в «Естественную историю».

На одной из застольных бесед Плутарха обсуждается тема «дурного глаза». Если в римскую эпоху эта тема была предметом интеллектуальных размышлений, то в Средние века, помимо ученых, ею занялись инквизиторы, с целью обосновать право на насилие над теми, кого они называли ведьмами. Собеседники Плутарха в поисках причин загадочного явления привлекают различные свидетельства, но смертоносный василиск не входит в их число. В Средние века говорят о том, как василиск распространяет взглядом яд. Иными словами, тема цепенящего взора Медузы Горгоны переходит в плоскость «дурного глаза». Знакомство с материалами начнем с диалогов Плутарха.

«На одном обеде зашла речь о тех, кто слывет обладателем так называемого дурного глаза. Гости решительно высмеивали эти представления. Но принимавший нас у себя Местрий Флор говорил, что факты удивительным образом подтверждают эти рассказы, а отказывать им в доверии на том лишь основании, что мы не можем их объяснить, несправедливо: есть ведь тысячи вполне очевидных явлений, признанное объяснение которых нам недоступно. «Вообще, — сказал он, — искать разумное объяснение для всего существующего — значит отрицать существование удивительного. Ведь именно там, где от нас ускользает понимание причины, возникает удивление, а в этом начало философии: так что отрицающие удивительное некоторым образом отвергают и философию. Надо, — сказал он, — причины фактов исследовать рассуждением, а сами факты брать из наблюдений. А наблюдается много такого удивительного. Так, узнаем мы о людях, которые вредят своим взглядом, особенно детям, как обладающим мягким и слабым сложением, легче изменяющимся в сторону порчи. В меньшей степени поддаются этому те, чья телесная природа достаточно оформилась и окрепла. Однако же Филарх сообщает, что в области Понта живет древнее племя фибий-цев, которые губительны не только для детей, но и для взрослых: кого достигнет их взгляд, их дыхание или звук их речи, тот заболевает и чахнет. Обнаружили это, очевидно, те, кто приобрел вывезенных оттуда рабов. Тут не столь удивительно губительное действие соприкосновения: известно ведь, что положенные рядом с орлиными перьями перья других птиц портятся, их опушение истлевает и опадает[26]: точно так же и соприкосновение с одним человеком может быть безвредным, а с другим — вредоносным и губительным; а вот что взгляд вредит и портит, это наблюдается, как я уже сказал, но вызывает недоверие вследствие невозможности отыскать причину».

«Да вот, — сказал я, — ты сам напал на какой-то след этой причины, придя к мысли о неких истечениях, испускаемых телами: ведь и запах, и голос, и токи дыхания — все это некие частицы, посылаемые живыми телами и воздействующие на затронутые ими наши органы чувств. Естественно, что подобные токи возникают более всего именно от живых существ вследствие их теплоты и подвижности: дыхание создает своего рода пульсирующие толчки, сотрясающие тело и заставляющие его непрерывно посылать такие истечения. И направляются эти истечения по преимуществу, как это и понятно, через глаза: ведь наш орган зрения, будучи чрезвычайно подвижным, вместе с дуновением, несущим его огненный блеск, рассеивает какую-то удивительную силу, порождающую у человека многие переживания и действия. Ведь в соответствии с тем, что человек видит, он испытывает и наслаждения, и огорчения; так, зрение полагает начало и эротических переживаний, сильнее и глубже всего волнующих душу: когда влюбленный взирает на красоту предмета его любви, он как бы тает, изливаясь в своем чувстве, обращенном к ней. Было бы, полагаю я, удивительно, если бы кто, допуская, что человек может через посредство зрения подвергаться внешнему воздействию и претерпевать вред, отрицал бы возможность таким же путем воздействовать и вредить. Встречающиеся друг с другом взоры любящих своим то ли светом, то ли истечением заставляют их таять и замирать, вызывая у них смешанное с болью наслаждение, которое они сами называют «сладко-горьким»: ни осязание, ни слух не могут так ранить, как эти сливающиеся взоры. Такова эта взаимная передача через зрение, что надо считать вовсе далекими от любовных переживаний тех, кто удивляется, что мидийская нефть воспринимает пламя от находящегося на расстоянии огня^{66}. Ведь взоры любимого, хотя бы и направляемые издали, зажигают огонь в душе влюбленного. Далее, мы часто узнаем о помощи, которую получают больные желтухой от вида ржанки: посмотрев на эту птицу, они излечиваются. Очевидно, ей присущи такая природа и такое растворение, что она притягивает и воспринимает болезнь, устремляющуюся, как поток, через орган зрения. Поэтому ржанка и не выдерживает взгляда, а отворачивается и закрывает глаза: не из нежелания предоставить лечебную помощь, как полагают некоторые, а по той причине, что сама испытывает при этом как бы ранящий ее удар[27]. А из остальных болезней более всего передаются заразой глазные: такова способность глаз передать другому болезнетворное начало».

«Это очень правильно, — сказал Патрокл, — но только относительно телесных явлений; что же касается душевных, каковым и является сглаз, то каким образом вредоносность взгляда воздействует на тех, кого он затрагивает?» — «Разве ты не знаешь, — возразил я, — что душевные движения соответственно располагают и тело?.. От огорчений, денежных забот, ревности человек бледнеет и худеет; зависть, не менее глубоко внедряющаяся в человеческую душу, злой порчей наполняет и тело, как это выразительно передают живописцы, отображая ее в своих произведениях. И вот, когда человек, проникнутый таким настроением, устремляет на кого-нибудь свои взоры, то его глаза как орган, ближе всего расположенный к местопребыванию души, втянув в себя порчу, поражают того как бы отравленными стрелами» (Плутарх. Застольные беседы. V. 7. 1–3).

Спустя два столетия герои любовно-приключенческого романа Гелиодора, который сегодня рассматривается как аллегорический роман, как сознательное иносказание^{67}, обсуждают тему «дурного глаза», и один из них в качестве примера ссылается на губительное свойство василиска: «Ведь вот в чем дело: этот окружающий нас воздух проникает вглубь нас через глаза, ноздри, дыхание и другие пути. Те свойства, какими обладал он снаружи, вносит он в тех, кто его впивает, занося в них семена тех недугов, что были в нем, когда он вошел в тело. Поэтому, когда с завистью взирают на красоту, то наполняется окружающий воздух этим дурным свойством, и завистник источает на ближних свое дыхание, полное горечи. Оно очень тонко, и поэтому проникает до самого мозга костей. И многим болезни приносит зависть, имя которой — дурной глаз. К тому же, Хрикл, обрати внимание еще вот на что: сколько людей заразилось глазными болезнями и сколько — разными поветриями, вовсе не прикасаясь к больным, удаляясь от их ложа и от стола и только подышав с ними одним воздухом. Я могу это тебе подтвердить если не иным примером, то хоть возникновением любовной страсти: своим зарождением она обязана видимым предметам, и, словно дуновение, через глаза, стрелою вонзается в душу страсть. Да это и очень естественно, ведь из средств наших ощущений зрение — самое подвижное и горячее, — оно наиболее восприимчиво к истечениям и свойственным ему огневым духом навлекает любовь с ее переменами. Если, для примера, надо тебе привести действительный случай, записанный в наших священных книгах о животных, так вот он: харадрий исцеляет страждающих желтухой^{68}. Если больной этой болезнью взглянет на эту птицу, она убегает, отвратив свой взор, с закрытыми глазами, не потому, как думают некоторые, будто бы она отказывает в своей помощи, но оттого, что, увидав такого больного, она, естественно, притянет к себе его болезнь. Вот почему она избегает взгляда, как удара. Ты, может быть, слышал о змее, называемом василиском, который одним своим дыханием и взглядом сушит и губит все, что ему попадается. Поэтому не надо удивляться, если случается людям сглазить тех, кто им всего дороже и кому они желают лишь добра: природа вызывает в них зависть, и они творят не то, чего желают, а то, что свойственно их природе»^{69}.

Ни при каких условиях смертоносный взгляд василиска к сглазу отношения иметь не может. Те, кто наделил ядовитую змею свойством Горгоны, исследовали стремление к смерти, — тайну, не разгаданную до сих пор. Гелиодор же ставит ее в один ряд с дурным глазом. У Гелиодора тема оцепенения под оком змеи-горгонии вытесняется темой порчи завистливым взглядом. В последнем случае из глаз направляются истечения и поражают словно отравленные стрелы.

Ибн Сина так определял природу сглаза: «Причина его кроется в удивительном душевном состоянии, оказывающем воздействие удивлением, выражаемым по поводу какого-либо качества объекта удивления»^{70}.

В заключение вернемся к вопросу Б. Сакс: почему искушенные люди восемнадцатого и девятнадцатого веков продолжали приписывать силу злого глаза гремучим змеям, тогда как в человеческом контексте это явление они считают абсурдным суеверием? Согласно Гаррисону и Аренсбергу, вера в колдовство наиболее характерна для сравнительно однородных культур, в то время как вера в сглаз характерна для культур, которые подверглись расслоению, но еще не бюрократизированы. И колдовство, и сглаз, как правило, являются выражением зависти, направленной через барьеры статуса. Авторы утверждают, что вера как в колдовство, так и в дурной глаз ослабевает, когда политические и социальные системы становятся бюрократизированными, а власть — все более безличной^{71}.

По мнению Б. Сакс, сведения о василиске и гремучей змее соответствуют предложенным Гаррисоном и Аренсбергом моделям. Как показал Артур Лавджой в своей классической книге «Великая цепь бытия», с древних времен преобладающее представление о природе было иерархическим, независимо от того, был ли восходящий порядок задан «провидением» или «эволюцией»^{72}. Человека обычно помещают на вершину земных существ, ниже следуют млекопитающие, птицы и рептилии. Гремучая змея, как и василиск до нее, почти всегда характеризуется способностью воздействовать на «высшие» существа. В природе многие гремучие змеи питаются ящерицами, но в сведениях начала девятнадцатого века в качестве жертвы обычно упоминаются только птицы и тушканчики. Дарвиновская теория намекает на социальную мобильность в феодальном царстве природы, но это применимо только к видам, а не к отдельным существам. Гремучая змея была символом бунта против сложного иерархического порядка природы. Ее сначала демонизировали, затем ей приписали человеческую мотивацию вместо инстинктов, и, наконец, произошло стирание границ между змеями и людьми, что, по мысли Б. Сакс, выглядит проекцией социальных моделей на царство животных.

Неустойчивая двойственность василиска задана изначально. В одном из своих превращений сверхъядовитая змея из поэмы Никандра обретает дополнительное оружие — смертоносный взгляд Медузы Горгоны. Это избыточное усиление вредоносности. То же самое могло произойти с катоблепом, согласно пояснению Афинея, губящим жертву не ядовитым дыханием, а неким излучением от особенной природы его глаз (Афиней. Пир мудрецов. V. 221). Ядовитое дыхание и смертоносный взгляд у горгоний конкурируют до тех пор, пока не обретает популярность античная теория об истечении из глаз порчи и яда. Василиск магов — змея-горгония, случайно попавшая в свиток энциклопедии Плиния, окончательно покидает пространство европейской средневековой культуры. Горгонию, под чьим взглядом жертва каменела, сменяет змея, рассылающая ядовитую энергию. Эта фигура была бы достойна нового имени.

Мысль о том, что смертоносность взгляда василиска заключается в возбуждении ядовитой субстанции, направляемой на жертву, в научном аспекте изложена ученым-францисканцем Роджером Бэконом, в познавательном — в учебном пособии Брунетто Латини, в поэтическом — анонимным автором «Бестиария любви». Ядовитая змея (из поэмы Никандра) избавилась от своей сумрачной тени — василиска магов, и вновь убивает жертву исключительно ядом. Только теперь ядовиты не истечения змеи или ее дыхание, а взгляд.

Вопрос о том, существует ли связь между способностью человека видеть и передавать взглядом порчу, волновал ученого Ибн Сину (Авиценну)^{74}. Сочинение Авиценны было известно теологу Фоме Аквинскому (12251274). В «Молоте ведьм», трактате, изданном в 1487 г. монахами-инквизиторами в качестве пособия по борьбе с ведьмами, имеется выписка, вероятно, из «Зерцала природы» Винцентия де Бовэ. «Большая сила лежит в глазах, если мы обратим свое внимание на то, что происходит в природе. Видя первым, волк не воет. Василиск убивает, если видит первым. Он умирает сам, когда его первого увидят[28]. Причина тому, что василиск своим взглядом убивает человека, заключается в том, что взгляд и воображение возбуждают в нем ядовитые вещества, которые из его глаз передаются окружающему воздуху, а оттуда проникают через дыхание в человека. От этого он околдовывается и умирает. Если же человек первым увидит василиска и пожелает его убить, то для этого должен предварительно обвеситься зеркалами. Как только василиск посмотрит в них, то зараженный им воздух отразится от них и вернется на него, отчего он и умирает. Неизвестно, почему человек, убивающий василиска, сам не умирает. Здесь мы имеем дело со скрытой причиной»^{75}.

Мысль о том, что у загадочных явлений есть причина и она скрыта, не могла родиться в головах инквизиторов. Их трактат — механическая сумма выписок из чужих сочинений. На вопрос же, почему человек, первым увидевший василиска, сам не умирает, ответ простой — умирает, а постановка вопроса является ложной. Самое любопытное утверждение касается того, что ядовитые истечения можно отразить зеркалом. Кому принадлежит эта смелая идея?

Теория о возбуждении некой субстанции (species), которая может быть как ядовитой, так и благотворной, передаваемой взглядом, разрабатывалась ученым Роджером Бэконом (1214–1292) и изложена им трактате «О тайных деяниях искусства и природы и о ничтожности магии». Суть ее такова: «И поскольку истина ни в чем не может навредить, следует со всем тщанием рассмотреть то обстоятельство, что любое действующее производит от себя во внешнюю материю силу и species; и не только субстанция, но и действующая акциденция из третьего вида качества. И вещами производятся силы, одни из которых чувственно воспринимаемы, а другие — нет. И поэтому человек может производить вне себя силу и species, прежде всего потому, что он благороднее всех телесных вещей (преимущественно благодаря силе разумной души); тем не менее, от человека, как и от прочих животных, исходят запахи и тепло. И мы видим, что прочие животные изменяют вещи, которые им попадаются, например, василиск убивает одним взглядом, волк делает голос человека хриплым, если ранее видел человека, а гиена не позволяет собаке лаять в своей тени, как рассказывает Солин в «Чудесах мира», а также другие авторы[29]. <..> Солин рассказывает, что в Скифии есть женщины, имеющие два зрачка в одном глазу, которые могут, находясь в гневе, убить человека одним взглядом[30] (отсюда слова Овидия «вредит двойной зрачок»). И мы знаем, что человек с меланхолическим темпераментом и больной заразной болезнью, например проказой, эпилепсией, лихорадкой, глазными недугами и т. п., заражает других, находящихся рядом. И наоборот, люди с сангвиническим темпераментом, здоровые, а особенно юные, воздействуют на окружающих благотворно, и они радуются их присутствию. И это, как говорит Гален в своем «Искусстве», происходит по причине приятного дыхания, благотворных и приятных испарений и естественному хорошему теплу, а также благодаря силам и species, от них исходящих»^{76}.

Как мы уже выяснили, в образе василиска сопряжены свойства двух фигур — Медузы Горгоны и змеи, следовательно, можно говорить о комбинации смертоносного взгляда и особой ядовитости. Вот почему взгляду василиска приписывается способность распространять яд в пределах, доступных его взору. Таким образом, эта змея отравляет огромные пространства. Писателя Брунетто Латини, современника Роджера Бэкона, смущало чрезмерное накопление смертоносных характеристик василиска. В его представлении змея настолько ядовита, что заражает воздух так, что деревья сохнут. А людей убивает, лишь только их взгляд упадет на змею. В этом пункте он вынужден сослаться на авторитетное мнение: «Хотя древние говорят, что тот, кто первым взглянет на василиска, не умирает до момента, пока тот сам не посмотрит на него». На самом деле, эту тему обсуждали сирийцы и арабы и посвятили в нее первых крестоносцев. Античных авторов интересовала сила взгляда диких зверей. Согласно Плинию, «в Италии верят, что взор волков вреден и что у человека, которого они увидят раньше [чем он их], тотчас отнимается речь» (Плиний. VIII. 80). Таким образом, тема взгляда Медузы Горгоны окончательно вытесняется из бестиариев.

На пике популярности «Молота ведьм» был опубликован трактат «О причинах естественных явлений или о чародействе» итальянского профессора философии Пьетро Помпонацци (1462–1525). Ученый полагает, что благодаря изучению естественных наук человек может осуществить действия, доступные демонам, безо всякого содействия с их стороны. Этот сложный выверт — реверанс в сторону инквизиции, стоящей на страже интересов церкви. Прелаты церкви полагали, что только у них есть право трактовать тайны мироздания. С позиции церкви, истинными являются божественные чудеса, исследование же природных загадок равносильно колдовским практикам, а награда исследователю — костер.

Пьетро Помпонацци перечисляет известные с античности природные загадки, в одной из которых упоминается свойство василиска, способного отравить воздух на больших пространствах (таков василиск Солина, губящий птиц ядовитым дыханием). Профессору известен василиск, с которым еще не произошло ни одного превращения.

«И если верно то, что рассказывают многие достойные доверия люди, а именно, что существуют известные травы, минералы, либо иные такого рода предметы, отвращающие гром, дождь и ветер, и что могут быть естественным образом обнаружены иные предметы, их наводящие, то люди могут познавать эти вещи естественным путем и, прилагая активные начала к пассивным, могут наводить град и дожди и отвращать их. По-моему, это вполне возможно: уж если рыба величиной с палец может удерживать на месте нагруженный корабль длиной в 200 футов и более, движимый веслами и ветром, и электрический скат поражать незаметно на расстоянии, а царек или василиск может отравить воздух на огромном пространстве, и многие виды змей могут совершать подобные невероятные действия, о чем много рассказывают философы и врачи, и если тюлень и лавровое дерево отталкивают молнии, и если происходит бесконечное множество других подобных явлений, то не кажется невероятным, что можно обнаружить такие предметы, которые производят град и дождь, и другие, способные их отвращать. Мне кажется, если демоны делают это, прилагая активные начала к пассивным^{77}, то и люди могут познать подобное естественным путем»^{78}.

Все перечисленные здесь примеры взяты из античных книг и относятся к невероятным явлениям, которые вошли в сборники парадоксографов и обсуждались Плинием и Плутархом. В этом плане профессор Пьетро Помпонацци оказался заложником литературной (ненаучной) традиции. Новость была в том, что ученый заявил о своем праве на обсуждение природных загадок, при этом оставив в неприкосновенности сохраненный церковью дискурс о демонах, соучаствующих в магических ритуалах. За трепетным отношением церкви к демонам стоит неосуществленное стремление уничтожить науку прорицаний (теургию), открывавшую античному человеку путь к общению с духами и ангелами.

Согласно исследованию Э. Р. Доддса, из двух ветвей теургии первая, известная как телестика, связана с одушевлением магических статуй для того, чтобы получать от них оракулы^{79}. Вот свидетельство Климента Александрийского: «Знающие заклинания воздвигают статуи около храмов и могил усопших, вызывают души умерших, называя их демонами и научая тех из них, кто отличался праведной жизнью, служить людям, путешествуя в околоземном пространстве. Ведь они знают, что души некоторым естественным путем управляют телом» (Климент Александрийский. Строматы. VI. 31. 5). Обряды, заставляющие демонов исполнять приказы заклинающего их человека, не имеют отношения к предмету интереса парадоксографов — удивительным явлениям в природе, причина которых неизвестна.

Пьетро Помпонацци упомянул ската и ремору. Что о них пишут древние авторы? Эффект оцепенения, производимый электрическими свойствами некоторых морских животных (мраморным электрическим скатом Torpedo marmorata или Torpedo Narce Risso), каким-то малопонятным образом породил античную легенду о реморе (из породы присасывающихся рыб), которая, прилипнув к судну, способна его остановить. Ремора хорошо известна зоологам. Отличительной ее чертой является большая плоская овальная присоска в верхней части головы, на месте спинного плавника. С помощью присоски рыба прикрепляется к более крупной рыбе либо к днищу корабля и таким образом перемещается по морю. Плиний пишет о ней следующее: «Существует маленькая рыбешка, обычно водится она возле скал и называется эхенеис; люди полагают, что, когда она присасывается к находящемуся в воде килю корабля, корабль замедляет ход; поэтому ее так назвали [ремора — «помеха»]; и также по этой причине у нее дурная слава, ибо она приносит неудачу в любовных делах, ибо ею околдовывают и мужчин, и женщин, и лишают их любовного пыла и страсти; так же вредит она в делах судейских, затягивая решение дела и судебное разбирательство» (Плиний. IX. 79)^{80}.

На одном из пиров, где присутствовал Плутарх, гости обсуждают вопрос о реморе: «Однажды, когда было подано блюдо разной мелкой рыбы, траллиец Херемониан, указав нам на одну рыбку с удлиненной и заостренной головой, сказал, что она похожа на ремору, которую он видел, плывя в Сицилийском море: он тогда удивился силе, которая позволяла этой реморе резко замедлять ход корабля, пока начальник гребцов не захватил ее, обнаружив присосавшейся снаружи к кораблю. Некоторые из присутствовавших смеялись, говоря, что Херемониан поверил неправдоподобной сказочной выдумке. Но были и такие, кто приводил весьма распространенные рассказы о всевозможных так называемых антипатиях».

Плутарх предлагает другое объяснение загадки, предварительно указав, что люди часто путают причину и сопутствующий признак: «Общей причиной вызвано и то, что корабль медленно плывет, и то, что он привлекает ремору: пока корабль не у тратил сухости и не очень отяжелел от проникающей в древесину влаги, киль легко скользит в воде, разрезая волны, которые без сопротивления уступают чистому дереву; а когда корабль сильно пропитается влагой и обрастет водорослями и мшистым налетом, то притупляется древесное острие, а волны, встречая обросшую поверхность, дольше на ней задерживаются. Поэтому моряки и очищают поверхность корабля от наростов. А так как именно к этим наростам вследствие их вязкости особенно часто присасывается ремора, то ее и сочли за причину замедления хода корабля, а не за следствие той причины, которая в действительности вызвала это замедление» (Плутарх. Застольные беседы. II. 7).

Пьетро Помпонацци заимствовал у Плиния и сведения о магических свойствах лавра и тюленьей шкуры: «Только в лавровые деревья — из всех порождений земли — молния никогда не бьет. В землю она проникает на глубину не более пяти футов. Поэтому кто боится молний, полагают наиболее безопасными пещеры большей глубины или палатки из шкур зверей — так называемых тюленей, потому что из всех морских зверей молния не бьет только в тюленя, подобно тому как из птиц она не поражает только орла, которого за это и изображают держащим в когтях молнии» (Плиний. II. 56)^{81}.

«Многие достойные доверия люди», рассказывающие о травах, минералах и прочих магических предметах, на которых благоразумно ссылается Пьетро Помпонацци, — это греческие авторы сочинений о необычных явлениях, в их числе и Болос из Мендеса, чьи идеи передает Плиний.

В поздних переводных сочинениях уже ничто не сдерживало фантазию авторов, творивших новую реальность на материале древних мифов. Словарь-разговорник XIII–XIV вв. «Речь тонкословия греческого» в разделе «о зверех» определяет ехидну как змею: «змия пестрая, ехыдна»^{82}. В сочинении XVII века под названием «Книга глаголемая Козмография, сложена от древних философ, переведена с римского языка» сообщается: «Второй же остров надъ востокомъ солнца, тут живутъ василиски лице и власы дьвичьи, от пупа хобот змиевъ и крилаты»^{83}. То же самое говорится в «Краткой Космографии» 1670 г., чьи сведения опираются на византийские источники^{84}. В этих источниках василиск заменен описанием ехидны, чей образ заимствован у нимфы Ехидны, порождения морского божества Кето:

В одном из Азбуковников говорится: «Ехидна змия велми велика, от главы до пояса яко не есть девица. от пояса ж коркодилов образ имат. имат хобот велий змиев»^{85}. Крылья у василиска-ехидны заимствованы у аспида, ср.: «Аспид есть змия крылата; нос имеет птичей и два хобота; а в коей земле вселится, ту землю пусту учинит; живет в горах каменных» (Азбуковник XVII в.)^{86}.

В закрытом от свежих ветров мире напыщенной учености василиск превратился в античную нимфу Ехидну с прекрасным лицом, змеиным телом и крыльями. Его, словно тень, сопровождает аспид, творение филологов, змея с птичьим клювом и двумя хвостами, превращающая место обитания в безмолвие. Каменистая пустыня — их владения. Все это выглядит как результат непреодолимых трудностей перевода.

Краткий обзор письменных свидетельств о василиске за двухтысячелетний период призван показать, что эта фигура существовала на нескольких параллельных уровнях (магическом, эзотерическом, парадоксографическом). Странности происходили в точках их соприкосновения. Так, Плиний соединил свойства трех василисков. Это существо могло убивать жертву двумя разными способами: ядом и взглядом, а само гибло при встрече со зверьком лаской. Путь десакрализации божества нижнего мира, когда Никандр Колофонский включил царя змей в каталог наряду с обычными рептилиями, был прерван его мифологизацией в сочинениях магов. Именно в книгах магов василиск обрел смертоносный взгляд, что, однако, не вызвало особого интереса у образованного читателя. Участники застольных бесед Плутарха и Макробия («Сатурналии») обсуждают все что угодно, только не природную загадку змеи, бросившей вызов всему живому. Античные врачи и естествоиспытатели не уделяют ей должного внимания. Эзотерическая загадка привлекает авторов иносказательных романов и толкователя египетских иероглифов, скрытого под именем Гор-Аполлон. Ядовитая рептилия и ее сумрачная тень — змея-горгония сосуществуют, не встречаясь в литературном пространстве. В духовном универсуме христианских теологов василиск символизирует дьявола. Это уже третий уровень реальности, и именно на нем в XII веке появляется инфернальный василиск.

а) В древнегреческих «Рассказах о диковинках» Псевдо-Аристотеля (III в. до н. э.) содержится одно из самых ранних свидетельств о царе змей. Он убивает простым прикосновением, чем устрашает даже крупных рептилий. О его власти над змеями говорится во всех описаниях василиска на протяжении полутора тысяч лет. И хотя, на первый взгляд, речь идет о живом существе, перед нами маска смерти. На нее указывает и описание загадочного ритуала с магическим кругом, непреодолимым для змеи. Архаичное женское божество, представавшее в своем зооморфическом прошлом в облике змеи, на каком-то этапе выглядит как богиня со змеями в руках, и, наконец, змея и женщина противопоставлены друг другу. Убивая змею, она освобождается от своей хтонической сущности. Великая богиня-мать известна как родительница и губительница всего живого.

«В Фессалии, как рассказывают, змея, называемая священной, убивает на своем пути все живое, даже от простого прикосновения. Поэтому, заслышав характерный при ее приближении звук (изредка она показывается), все змеи, гадюки и другие животные разбегаются. Сама она небольшая, средней величины. Рассказывают, что когда-то давно в фессалийском городе Тенос некая женщина убила такую змею вот каким способом: она очертила (на земле) круг и, поместив туда противоядие, вошла внутрь вместе с сыном, а затем воспроизвела звук, характерный для этого животного; змея откликнулась и стала приближаться[31]. Но когда змея издала ответный звук, женщина впала в сомнамбулическое состояние. Змея между тем приближалась, а женщина никак не могла проснуться. Стоявший рядом сын тряс ее и будил ударами, как она ему наказывала, твердя, что, если она не проснется, они погибнут оба, если же она очнется и заманит змею, они будут спасены оба; как только змея подползла к кругу, она моментально вытянулась, бездыханная» (Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках. 151).

В книге Аристотеля сказано: «Есть какая-то небольшая змейка, которую называют иногда священной, от которой бегут самые большие змеи; самое большее, она величиной в локоть и на вид мохната; куда бы она ни укусила, сейчас же это место кругом загнивает» (Аристотель. История животных. VIII. 29. 171). Это первое упоминание василиска в древних научных текстах.

Убивать простым прикосновением не могла ни одна из змей — только василиск. Подобным ядом владели богиня Кирка (лат. Цирцея) и царица Медея, причастные к чародейству и колдовству. «Считается, что от укуса гадюки или другой змеи имеются противоядия. Я слышал, что некоторые из них употребляются как питье, другие как мази, заклинания тоже успокаивают ужаленного ядом. Также я слышал, что только укус аспида неисцелим и сильнее любого средства. И это животное заслужило ненависть за свой счастливый жребий, данный ему во вред другим. Но чудовище более нечестивое и от которого тем более не убережешься — колдунья, каковыми были, как мы слышали, Медея и Кирка, так как яд аспидов — результат укуса, а их же яд, как говорят, умерщвляет одним только прикосновением» (Элиан. О свойствах животных. I. 54).

b) Художественный мир древнегреческого дидактического поэта Никандра Колофонского (II в. до н. э.) исполнен ужаса и кровавых подробностей. Стихотворное произведение «Териака» об укусах ядовитых змей, скорпионов и пауков и лечении нанесенных ими ран выходит за рамки обозначенного предмета. Никандр ведет читателя по отталкивающему пути опасностей и непредсказуемых несчастий. Вымышленный мир ядовитых существ во всем противоположен эпическому миру красоты^{87}. В стихотворении говорится и о василиске, чьи преувеличенные ядовитые особенности указывают на интерес поэта к темной стороне жизни. Василиск — маленькая и крайне опасная змея. Жертва ее укуса превращается в смертоносный источник отравления и губит все живое. О цепенящем взгляде змеи не говорится.

«Рассмотрим царя змей, небольшого, однако самого выдающегося из всех змей: его голова заострена; он золотистого цвета, длиной в три ладони. Воистину, ни одно из тяжелых извивающихся земных чудовищ не выдерживает его шипения; когда в полдень он устремляется на кормежку, в лес или в поисках водопоя, они разворачиваются и уползают. От его укуса распухает человеческое тело, а с конечностей отваливается мертвенно-бледная и почерневшая плоть. Ни одна из птиц, выслеживающих падаль, будь то орел, стервятник или ворон, каркающий перед дождем, ни один дикий зверь, охотящийся на пастбищах и холмах, не будет питаться ею из-за ужасного зловония, которое она распространяет. Но если все же роковая жадность приблизит одного из них в неведении, то смерть и быстрый конец ожидают его в тот же миг» (Никандр. Териака. 396–410).

Василиска Никандра определяют как египетскую эфу (Echis pyramidum). Эфа предупреждает о своем присутствии шумом, но это не змеиное шипение. Перед атакой змея сворачивается словно пружина, при этом ее чешуйки трутся друг о друга и создают характерный шум.

с) Болос из Мендеса (II в. до н. э.) — темная фигура, творившая на стыке натурфилософии, парадоксографии и ученой магии. Болос был занят выявлением жизненных сил или свойств, естественно присущих вещам, а также раскрытием механики чудесной паутины, связывавшей все в мире симпатией или антипатией. Его сочинение относится к литературному жанру парадоксографии, возникшей как классификации чудесных или необычных явлений. В частности, Болос пишет об «антипатии» между василиском и лаской, когда неодолимые природные силы «отталкивания» разрывают ливийскую змею на части, если она приблизится к норе ласки. В другом случае под воздействием этих сил гибнет ласка. Ни о каком сражении между василиском и лаской и речи нет. Их противостояние задано законами магического универсума. Аналогичным образом василиска разрывает на части от крика петуха, а медлительный хамелеон низвергает на землю летящего ястреба и делает беспомощным, пока его терзают другие птицы (Авл Геллий. Аттические ночи. X. 12. 1–8). Авл Геллий излагает содержание сочинения Болоса «О силе и природе хамелеона».

Большинство таких свидетельств выглядят необъяснимыми^{88}. «Марико Смирнский, который написал о добродетелях простоты, сообщает, что морские сколопендры разрываются от плевка; то же самое происходит с жабами и прочими лягушачьими; Офилий — что змеи, если им плюнуть в открытую пасть[32]» (Плиний. XXVIII. 7. 38; пер. Г. М. Севера). Сам Плиний полагал, что «было бы в одинаковой степени чудом найти причину всех вещей или знать причину какой-то из них» (Плиний. II. 55).

Книги Болоса приписывали авторству знаменитого философа Демокрита. «Вот что говорит Демокрит, который видел это существо своими глазами: «василиск, кинад — так он его называет — маленький, медлительный при движении; его голова заострена, и на ее верху корона в форме звезды; он желтого цвета; его сила несравнима ни с чем и не может быть превзойдена. Он встречается в отдаленных областях Ливии, в Киренаике, где также обитает племя псиллов^{89}. Укусы кинада и вправду лечат псиллы[33]. Домашняя ласка по своей природе противоположна кинаду, она не выдерживает ни звука, ни его вида, и тотчас же погибает. Но если ласка находит его рядом со своей норой, то его разрывает на куски; такова сила антипатии»^{90}. Смертоносного взгляда у василиска Болоса нет.

Сведения Болоса о взаимной непереносимости ласки и василиска были использованы Плинием. В дальнейшем утрата контекста привела к тому, что противостояние ласки и василиска понималось как реальный поединок. Так появилось нелепое заблуждение о том, что ласка способна победить василиска, которое присутствует во всех нынешних мифологических словарях.

d) «Естественная история» Гая Плиния Секунда (I в. н. э.) состоит из 37 книг. Плиний с гордостью сообщает, что им было собрано 20 тысяч достойных внимания фактов из двух тысяч томов более ста греческих и римских авторов. Для каждой книги называется сумма упомянутых в ней явлений и фактов, историй и суждений. В первой книге перечисляются имена авторов, трудами которых Плиний пользовался при получении материала для своего сочинения^{91}. Среди прочих имен при составлении восьмой книги назван Демокрит; речь идет о Болосе. Вероятно, Плиний использовал труд Болоса «Об антипатии и симпатии». Так в рассказе Плиния о василиске появился эпизод о том, как зверек ласка губит змею.

В книге Плиния сведения о диком эфиопском животном по имени катоблеп, василиске и волках объединяет тема губительного взгляда. Рассказ о катоблепе-горгонии имеется также в книге Александра из Минда (I в. н. э.), и заимствован он из сочинения ливийского царя Юбы. Оно же послужило источником и для Плиния. В неком сочинении магов сказано, что василиск является горгонией. Обратим внимание и на повторяющуюся характеристику: у Болоса хамелеон и василиск медлительны; медлителен и катоблеп, при этом они соперничают со стремительными существами.

«Дикий зверь, называемый катоблеп, небольшого размера, неуклюжий и медлительный во всех своих движениях, только голова у него так велика, что он с трудом ее носит, опустив к земле, а ежели бы он так не делал, то мог бы изничтожить весь род человеческий, ибо всякий, кто посмотрит ему в глаза, тотчас погибает. Такой же силой обладает и василиск; порождает его провинция Киренаика; величиной он не более двенадцати пальцев; на голове у него белое пятно, которое по форме напоминает диадему. Шипением он обращает в бегство всех змей; при движении не извивается многократно, и, продвигаясь вперед, половину тела держит на земле, а другую часть выпрямленной и поднятой вверх. Он уничтожает заросли кустарника, не прикасаясь к ним, а поистине, лишь выдыхая яд; сжигает траву и дробит камни: такое от него зло. Существует предание, что, будучи убит копьем с лошади, силой яда, поднявшегося по копью, он уничтожил не только всадника, но и лошадь. Поистине, зачастую даже цари страстно желали бы видеть, как умерщвляют этого ужасного монстра. Ядовитые ласки являются для него смертельными: в природе не подобает существовать чему-либо без противодействия. Ласок запускают в расщелины, которые легко распознаются по гнойным выделениям вокруг нор. Ласки убивают их своим запахом, и в то же время погибают сами. Так завершается эта битва согласно природе. В Италии также верят, что волчий глаз обладает губительным влиянием и что у человека, которого они увидят раньше [чем он их], тотчас отнимается речь» (Плиний. VIII. 77–80).

Сведения о свойствах крови василиска взяты из сочинений магов. К ухищрениям магов Плиний относился с нескрываемой иронией, даже презрением.

«Маги широко восхваляют чудодейственную кровь василисков, убивающих своим запахом, от которых бегут даже змеи, а человек, как говорят, погибает, лишь только на него взглянет василиск. Это густая смесь, по виду и цвету напоминающая смолу. При разбавлении она становится светлее драконовой крови^{92}. Приписывают ей свойство приносить удачу при обращении с прошениями к власть имущим, и даже с молитвами к богам, а также ее используют как средство против болезней и как амулет против отравителей. Ее называют также кровью Сатурна» (Плиний. XXIX. 66).

Ранее Плиний упоминает о средствах защиты от змей, предлагаемых магами, и отклоняет их как колдовство (Плиний. XXIX. 20). А вот его оценка магических свойств саламандры: «Если бы имело основание то, что ложно утверждают маги, т. е. что некоторые части тела саламандры представляют прекрасное средство против пожара, так как это единственное животное, которое гасит огонь, то Рим давно бы произвел подобный опыт» (Плиний. XXIX. 76). Сведения же магов о губительном взгляде василиска оставлены им без внимания. Таким образом, Плиний дал санкцию на существование змеи-горгонии.

е) В поэме Лукана, современника Плиния, римские легионеры гибнут в пустыне от укусов ливийских змей. Как и в поэме Никандра, сначала охарактеризованы змеи, затем — последствия их укусов. Свойства василиска таковы: «И испускающий свист и всех устрашающий гадов, кто до укуса убьет, — их всех себе подчиняет, царь безграничных пустынь — василиск, и без яда губящий[34]» (Лукан. Фарсалия. IX. 724–726). Должен признаться, что смысл этих строк остается мне неясным. Как убивает змея: прикосновением, ядовитым дыханием или взглядом? Лукан так описывает гибель легионера: яд василиска устремляется по копью, которым тот проткнул змею. Что в таком случае означают слова: «и без яда губящий»? Простым прикосновением убивала все живое священная змея Псевдо-Аристотеля.

По мнению Элейна Фантхэма, экскурс Лукана о Медузе Горгоне композиционно связан с его каталогом змей. В ливийской пустыне, давнем владении Медузы Горгоны, врагом римлян выступает сама природа: воздух источает множество смертей, а земля смешана с тайными ядами. В перечне змей также сокрыто зло Медузы Горгоны, представленное василиском; он, подобно Медузе, убивает без укуса. Василиск правит пустыней, подчиняя себе всех гадов. Эта строка отсылает к пустынным владениям Горгоны: «Дикие были поля Медузы, дочери Форка, — не под листвою дерев, бороздой не разрыхлены плуга, полные только камней, порожденных владычицы взором» (Лукан. Фарсалия. 626628). Василиск повторяет превращение Ливии в пустыню, столь же безжизненную, как и легендарное царство Медузы^{93}.

Анализирует каталог змей Лукана и Себастьян Барбара. По его мнению, выбор Медузы как прародительницы ливийских змей и привкус парадокса приводят поэта к внутренним противоречиям: пример тому василиск, «и без яда губящий» (ante uenena nocens). Придерживаясь распространенного мнения о змееподобном сибиусе и придавая его свисту удивительную силу, Лукан ослабил ядовитую силу животного^{94}.

f) Клавдий Элиан (кон. II — нач. III в.) — римлянин, писавший книги по-гречески. Занимал высокую жреческую должность. Италию никогда не покидал. Автор сочинения «О свойствах животных» в семнадцати книгах. Все рассказы о животных Африки и Индии взяты им из чужих сочинений. Элиан не исследует природу животных; он использует сведения о поведении и особенностях зверей, птиц, пресмыкающихся для нравственных наставлений. Большая же часть сюжетов отобрана им по причине их занимательности.

О себе он пишет так: «Меня занимают лисицы, ящерицы, жуки, змеи, львы, и как ведет себя леопард, и как аист любит своих птенцов, и как сладостен голос соловья, и как разумен слон, и породы рыб, и перелеты журавлей, и какие бывают драконы, и все прочее, что я постарался собрать и сохранить в этой книге; и я совсем не хотел бы, чтобы меня считали богачом и причисляли к ним. Я хочу и всеми силами стараюсь войти в число тех славных людей, среди которых есть и мудрые поэты, и тонкие наблюдатели, и знатоки тайн природы, и многоопытнейшие писатели; и думаю, что рассуждаю лучше, чем мои советчики. Мне хотелось бы превосходить людей только своими знаниями, а вовсе не имуществом и деньгами прославленных богачей» (пер. М. Л. Гаспарова).

В сочинении Элиана василиск упоминается шесть раз.

«Исследовать странности природы — не мое дело, — заявляет Элиан. — В природе вещей, что лев страшится петуха[35], его же [страшится] и василиск, а слон опасается свиньи. Все те, кто часто проводит досуг в поисках причин этого, пренебрегают своим временем и не достигнут цели своего исследования» (Элиан. О свойствах животных. VIII. 28). «Своим пением петух пугает льва и убивает василиска; сам же он, в свою очередь, не выносит ни кошек, ни коршунов» (Там же. V. 50). «Петуха боится лев. И василиск также, как говорят, страшится этой птицы, и при виде его приходит в трепет, а услышав петушиный крик, разрывается на части и умирает. Поэтому путешествующие по Ливии, которая по праву считается кормилицей такого рода тварей, берут с собой петуха и держат его при себе на протяжении всего пути, для того чтобы он избавил их от зла» (Там же. III. 31). Все эти сведения взяты из сочинений парадоксографов и входят в число примеров античной теории природных «симпатий» и «антипатий». Согласно этой теории, василиска от крика петуха разрывает на части в силу «антипатии»^{95}.

Свойства царя змей таковы: «Длина василиска составляет пядь[36], и верно то, что при виде его самая длинная из змей мгновенно иссыхает не от его нападения, а только лишь от его дыхания. Если же человек держит в руках палку, и василиск укусит ее, то владелец палки умрет» (Там же. II. 5). «Архелай говорит, что в Ливии раненых или павших от жажды мулов бросают умирать. И часто змеи самого разного рода стекаются для того, чтобы пожрать их плоть, заслышав же шипение василиска, они как можно быстрее скрываются в норах или прячутся в песке; он же приближается и в полном спокойствии принимается за еду. Затем он снова начинает свистеть и удаляется; а мулов же и место пиршества он отмечает, как говорится, звездами» (Там же. II. 7). У Элиана василиск — ядовитая змея, которой страшатся другие змеи. Смертоносного взгляда у нее нет.

g) Гай Юлий Солин (III в.), специально выписавший из книг Плиния самые удивительные сюжеты, ни словом не обмолвился о взгляде василиска. Змея отравляет своим ядом землю и воздух. Ее дыхание смертоносно.

«Слева от Кирены простирается Африка, справа — Египет, впереди — бурное и лишенное бухт море, а сзади — различные варварские племена и недоступная пустыня, в которой водится василиск — пагуба, равной которой нет на земле. На вид это — змея длиной почти полфута [15 см]. Голова василиска как бы перехвачена белой повязкой. Он несет с собой гибель не только человеку и другим животным, но и самой земле, которую это чудовище отравляет и сжигает повсюду, где обитает. Таким образом, василиск уничтожает траву, губит деревья, портит даже сам воздух, так что ни одна птица не может пролететь по воздуху, отравленному губительным дыханием. Когда василиск передвигается, половина его тела ползет по земле, а другая половина круто задрана вверх. Шипения василиска страшатся даже змеи, так что, заслышав его, они поспешно скрываются. Зверь не касается, птица не клюет то животное, что погибло от укуса василиска. Однако над василисками все же берут верх ласки, которых приносят туда люди, запуская их прямо в трещины, в которых они скрываются. Но и мертвый василиск остается ядовитым. Поэтому жители Пергама покупали их за большие деньги, чтобы в храм, украшенный славным Апеллесом, не проникали ни пауки, ни птицы» (Солин. 27. 50–53).

К портрету василиска Солин добавил новые подробности. Это следует оценивать не как результат эволюции образа, а сборку фигуры из обломков чужих мифов. Спрашивается, как может ядовитая шкура василиска защитить храм от пауков и птиц и при этом быть безопасной для людей? Защитными свойствами обладала земля, позже — талисманы. Такое явление упоминает римский архитектор и механик Витрувий (I в. до н. э.).

«Есть еще африканский город Зама, который царь Юба обнес двойной стеною и учредил в нем свою резиденцию. В двадцати милях от него есть городок Исмук, земельные владения которого окаймлены невероятной границей. А именно, хотя Африка является родительницей и кормилицей хищных тварей и главным образом змей, на землях этого городка их совсем не водится, и если как-нибудь принести туда и оставить такую тварь, она там умирает на месте; и мало того: если привезти земли из этой местности в другую, то и там эта тварь умрет. Такого рода земля, говорят, есть и на Балеарских островах» (Витрувий. VIII. 3. 24)^{96}.

h) Следующее известие о василиске взято из «Книги иероглифов» Гор-Аполлона, которая, вследствие своего сомнительного содержания, требует краткого введения в тему толкования рисуночного письма. Рассмотрим три примера.

Античный философ-идеалист Плотин (205270) полагает, что за иероглификой стоит не речевое мышление, а мышление образами. «Мне известно, что и египетские мудрецы, опираясь на точную науку или на [бессознательный] инстинкт, если хотят обнаружить свою мудрость о том или другом предмете, пользуются не буквенными знаками, выражающими слова и предложения и обозначающими звуки и произносимые суждения, но рисуют [целые] изображения и напечатливают для каждого предмета одно специальное изображение в святилищах для того, чтобы показать, что тамошняя мудрость не является дискурсивным мышлением, так что каждое такое изображение является там наукой и мудростью, и именно — в своей субстратной цельности, не в качестве дискурсивного мышления или убеждения» (Плотин. Эннеады. V. 8. 6). Конкретных примеров изображений Плотин не приводит.

Христианский апологет Климент Александрийский (нач. III в.) также интересовался иероглифической письменностью, в то время уже совершенно забытой. Тем не менее, в своем сочинении «Строматы» в главе «О египетском символизме» он толкует иероглифы. «Египтяне не доверяют таинства первому встречному и не открывают непосвященным знания о божественном, но передают их только тем, кому предназначено наследовать трон, и жрецам, которым предпочтение оказывается уже по самому способу их воспитания, образования и происхождения. Египетские загадки и таинства очень похожи на те, которые были в ходу среди иудеев. Так, Солнце представлялось ими в виде корабля или же крокодила. Означает это то, что Солнце, совершая свой путь через мягкий и влажный воздух, порождает время, символом которого в некоторых священных мифах был крокодил. В Диополисе Египетском на храме, именуемом Пилон (на одной стене), высечены фигуры ребенка как символа рождения, старца как символа разрушения, а с другой стороны — сокол, символ Бога, и рыба, символ ненависти. Немного далее изображен крокодил, который означает наглость. Будучи сведенными вместе, эти символы могут означать: «О, вы, рождающиеся и умирающие, Бог ненавидит наглость». Те же из египтян, которые изготавливают из дерева изображения ушей и глаз и, освятив их, жертвуют богам в храмах, очевидно, указывают этим на то, что Бог все видит и слышит. Точно так же лев символизировал силу и мощь, вол, по-видимому, всю землю, земледелие и питание. Сфинкс же означал силу, соединенную с разумом, поскольку его тело львиное, а лицо — человеческое. Аналогично изображение человека высекали на стене храма для того, чтобы указать на разум, память, силу и искусность» (Климент Александрийский. Строматы. V. 41–42).

И последний пример. Эпикуреец Цельс написал сочинение против христиан и назвал его «Истинное слово». Свободного человека не могла не удивлять слепая вера и энтузиазм адептов новой религии. Христиане полагали, что они нашли путь из бездны порока к нравственной устойчивости, что, на самом деле, было утопией. «Некоторые из них, — пишет Цельс, — не желают ни высказывать, ни выслушивать никакого основания для того, во что они веруют, и руководятся только положением: «Не исследуй, а верь — вера твоя спасет тебя». Однако в лице Оригена Александрийского (248 г. н. э.) Цельс нашел достойного оппонента. Истолковав слова Цель-са о том, что тот знает вероучение христиан, как дерзкую попытку объявить себя знающим всё, Ориген заявляет следующее: «Мне кажется, что с ним произошло то же, что может случиться с человеком, отправившимся путешествовать по Египту. Там мудрецы египетские изучают писания отеческие и много философствуют о том, что у них почитается священным; простецы же выслушивают какие-нибудь басни, смысла которых они не понимают, хотя сильно гордятся этим [знанием]. И если [тому путешественнику] случается научиться от простецов тем басням, он уже думает, что познал всю египетскую мудрость, хотя на самом деле он и не сообщался ни с кем из жрецов и ни у кого из них не учился египетским тайнам. Что я сказал о египетских мудрецах и простецах, это же можно наблюдать и у персов. У них точно так же есть мистерии, но самый смысл последних постигают у них только ученые, простой же народ, довольствующийся поверхностным знанием, понимает в них только внешнюю форму. То же самое нужно сказать о сирийцах и индийцах, словом, о всех народах, у которых есть мифы и литература» (Ориген. Против Цельса. I. XII).

Автор «Книги иероглифов» подпадает под характеристику простецов Оригена. Василиск поставлен в неожиданный контекст: речь идет о древнеегипетском иероглифе, обозначающем понятие вечности. Василиск предстает бессмертной змеей, обладающей сверхъестественным свойством убивать жертву шипением; ранее шипением он предупреждал о своем появлении. О взгляде змеи ничего не говорится.

«Как изображают вечность. Изображая вечность, рисуют Солнце и Луну, поскольку они являются вечными элементами. Когда же хотят иным образом изобразить вечность, то рисуют змею, прячущую хвост под своим телом, которую египтяне называют урей, что по-гречески именуется василиском. Змею делают из золота и вокруг нее располагают богов. Вечность же, как говорят египтяне, изображается также этим животным, поскольку из трех имеющихся видов этих змей только эта является бессмертной, остальные же обретают смерть. К тому же она своим шипением убивает любое другое животное, не кусая его. Поэтому она, вероятно, управляет жизнью и смертью, вследствие чего ее [изображением] украшают головы богов» (Гор-Аполлон. Книга иероглифов. I. 1).

Речь идет о египетской кобре, или гае (Naja haje), известной также под именем настоящего аспида. Эта крупная змея, длиной до двух метров, обитает в Северной Африке и на Аравийском полуострове. В случае опасности змея принимает характерную для всех кобр оборонительную позу, но расширенный шейный «капюшон» у нее заметно уже, чем у индийской кобры. Ее изображение (урей) украшало головной убор фараонов.

Во второй книге Гор-Аполлона толкование рисунка вообще не имеет отношения к иероглифике: «Как изображают человека, заболевшего вследствие ложного обвинения. Когда хотят изобразить человека, занемогшего вследствие ложного обвинения, то рисуют василиска. Ибо тот своим дыханием убивает приблизившегося к нему» (Гор-Аполлон. Книга иероглифов. II. 61). Об иссушающем дыхании василиска пишет Элиан, а Павсаний — о ядовитом дыхании аспида (Павсаний. IX. 28. 2).

i) Римский историк и офицер Аммиан Марцеллин, хотя и бывал в Египте, в описании рептилий этой страны следует литературной традиции. «И в самом Египте водится чрезвычайно много змей и притом страшно ядовитых: василиск, амфисбена, скитала, аконтия, дипсада, ехидна и много других. Всех их превосходит размерами и красотой аспид, который никогда сам не покидает вод Нила» (Аммиан Марцеллин. XXII. 15. 27). Краткая заметка о змеях интересна тем, что Аммиан Марцеллин, как и веком ранее римский писатель Артемидор Далдианский, толкующий сны, не ведает о василиске-горгонии.

j) Писатель Афиней, родом из Египта (нач. III в.), пародирует в своей книге пир мудрецов. Тема горгоний обыгрывается им с изысканной иронией. «А знаете ли вы, что Александр из Минда утверждает, будто действительно существуют животные, способные превращать людей в камень? Во второй книге «Рассказов о птицах» он пишет: «Горгона есть животное, которое ливийские кочевники там, где оно водится, называют «в-землю-гляд» (катоблеп). По виду ее шкуры обычно полагают, что она похожа на дикую овцу; однако некоторые говорят, что на теленка. Ее дыхание будто бы столь сильно, что убивает всякого встречного. [На самом же деле] она имеет гриву, которая свисает со лба, закрывая глаза, и всякий раз, когда она встряхивает ею (а это тяжело и трудно), то не дыханием убивает, а неким излучением от особенной природы ее глаз. Обнаружено это животное было так. Несколько солдат из войска Мария, посланного против Югурты, увидели горгону и, решив из-за ее низко опущенной головы и медленной походки, что перед ними дикая овца, погнались за ней, чтобы зарезать мечами. Но животное испугалось, встряхнуло гривой, лежавшей на глазах, и тотчас умертвило бросившихся на него людей. И снова и снова повторялось то же самое, и каждый раз подступавшие к нему погибали, пока кто-то не догадался расспросить туземцев о природе этого существа. Тогда по приказу Мария туземные всадники, устроив засаду, убили животное копьями издали и принесли командующему». Такое животное существовало, ручательство тому — его шкура и экспедиция Мария» (Афиней. Пир мудрецов. V. 221). Катоблеп-горгония интересен тем, что в ранем Средневековье был забыт. Он не вошел в «Этимологии» Исидора Севильского и объявился по прошествии тысячи лет в трактате Альберта Великого «О животных» (Альберт Великий. XXII. I. 32). Упоминается в латино-славянском лексиконе XVII в.: «Catoblepas, глава(ч) зверь лютый единым зрением человека убивающий»^{97}.

k) Архиепископ Исидор Севильский (ок. 570636) видел ключ к познанию тайн мироздания в выяснении происхождения имени того или иного предмета, животного или явления. У Исидора, опиравшегося на труды античных писателей, речь идет о змее (в его «Этимологиях» василиск внесен в раздел рептилий). Описание змеи восходит к Плинию, поэтому у нее смертоносный взгляд. Если у Солина василиск отравляет воздух и летящих птиц губительным дыханием, то у Исидора василиск убивает птиц взглядом. Некогда олимпийские боги одержали победу над хтоническими силами хаоса, теперь же порождение бездны вновь оказалось в земном мире. Однако это сверхмогущественное существо не смущает архиепископа.

«Греческое имя василиск (basiliscus) на латынь переводится как царек (regulus), так как он царь змей. Они скрываются при виде его, ибо он губит их своим запахом, и человека убивает, когда глядит на него. Ни одна птица в полете не минует невредимой его взгляда, — как бы далеко она ни была, он пожрет ее огнем своей пасти. Впрочем, василиска побеждает ласка, которую люди запускают в расщелины, где он скрывается. При виде ее он бежит, а она преследует его и убивает. Таким образом, Творец не создал яда, не предусмотрев для него противоядия. Длиной василиск полфута, испещрен белыми пятнами. Василиски, подобно скорпионам, обитают в безводных местах, а когда приходят к водам, то распространяют там водобоязнь и безумие. Сибиус («шипящий») — другое название василиска. Шипением он убивает до того, как укусит или сожжет» (Исидор Севильский. Этимологии. XII. 4. 6–9). Последняя характеристика взята из неизвестного источника.

l) Арабским ученым античный василиск известен благодаря сирийским переводам. О способности змеи убивать шипением (свистом) ранее сказано в «Книге иероглифов» Гор-Аполлона. «Ибн Мандавейх говорит о [змее] басиликун, а это значит «царь», что эта змея названа так благодаря венцу на ее голове; согласно описанию, она имеет в длину не больше трех шибров[37]; голова у нее острая, глаза красные, цвет [кожи] желтый с черным оттенком. Когда она ползает, то сжигает все, мимо чего продвигается. Поэтому животные избегают и остерегаются ее. Птицы, когда пролетают над нею, падают на землю, и умирает всякий, кто увидит ее [хоть] издали или услышит ее свист на расстоянии полета стрелы и дальше. Животные, приблизившиеся к телу ужаленного ею, также умирают. Водится она в стране тюрков и в Нубии, а это страна, расположенная южнее Египта, из областей западных чернокожих» (ал-Бируни. Минералогия, с. 88). Восходят ли сведения о смертоносном взгляде василиска к Плинию или непосредственно к книгам магов, — пока неясно.

т) Ученый и врач Ибн Сина использовал тот же письменный источник о василиске, что и ал-Бируни. Книжные сведения Ибн Сина дополняет указанием на двойника василиска, получившего имя джармана. «Знатоки дел, касающихся змей и их естественных свойств, разделяют их на три вида. <..> Говорят: «В первый разряд змей входит несколько родов. Такова, например, змея, называемая «царицей», по-гречески басиликус, — она убивает своим взглядом и звуком своего голоса. <..> Укус басиликуса. Это первая из «глухих» змей, и [за ней идет] джармана, и я не знаю, та же это [змея] или другая. Некоторые говорят, что эту [змею] назвали «царицей» потому, что у нее на голове венец. Длиною она от двух до трех пядей, голова у нее очень острая, глаза красные, окраска — черноватая и желтоватая. Она сжигает все, на что заползет, и вокруг ее норы ничего не растет. Когда над ее норой пролетает птица, она падает, и [всякое] животное, едва почуяв ее, бежит, а если оно оказывается слишком близко, то цепенеет и не [может] двинуться; эта змея убивает своим свистом на расстоянии полета стрелы. Тот, на кого издали упадет ее взор, умирает, и неправильно говорят, будто умирает тот, чей взор упадет на эту змею. У того, кого она ужалит, тает и распухает тело, он истекает гноем и тут же умирает, и умирает всякое животное, которое приближается к этому мертвецу. Редко кто избавляется от вреда при соседстве с нею, но иногда, в некоторых случаях, ее можно коснуться палкой, хотя всего чаще тот, кто касается ее палкой, погибает через посредство палки. Поэтому, когда один всадник дотронулся до нее копьем, то умерли и всадник, и его вьючное животное, а змея ужалила коня в губу, и конь [тоже] умер вместе с всадником. Эти змеи изобилуют в землях тюрков и в Ливии. Признаки укуса басиликуса. Они состоят в том, что ты видишь внезапную смерть без видимой явной причины, особенно если она случилась в месте, знаменитом этими змеями. Лечения от этого совершенно нет» (Ибн Сина. Канон. Кн. IV. 6. 3. 20, 21, 22).

п) Фантазия Хильдегарды Бингенской на тему василиска прервала литературную традицию, идущую от Солина и Исидора Севильского. Вместо ядовитой змеи и горгонии появляется инфернальное существо, уничтожающее все живое своим дыханием. Это дыхание дьявола. И хотя текст Хильдегарды не цитирует ни один средневековый автор, влияние его таково, что василиск меняет облик и становится змеепетухом на двух или четырех лапах.

«Василиск (basiliscus) возникает от определенных червей, в которых есть нечто от дьявольских уловок, так же как и в жабе. Если жаба, зачав и собираясь родить, видит змеиное или куриное яйцо, бывает, что оно ее привлекает, и жаба усаживается на него. Она согревает яйцо, пока не родит собственный, зачатый по ее природе плод. Ее порождения умирают, как только родятся. Увидев, что они мертвы, она снова усаживается на яйцо и согревает его, пока зародыш в этом яйце не пробудится к жизни. Вскоре особенная сила дьявольским коварством древнего змия касается его. Эта сила пребывает в Антихристе, и подобно тому, как он противится всем небесным созданиям, таким же образом это животное уничтожает все живое, предавая смерти. Когда жаба почувствует, что внутри яйца есть что-то живое, то, пораженная этим, устремляется прочь. А то, [что зародилось], пробивает скорлупу и выходит наружу. По естеству своему оно испускает сильнейшее дыхание, подобное грому и молнии; огонь в нем палящий и сильнейший, как адские мучения. Оно выбирается из скорлупы и своим дыханием раскалывает землю на глубину до пяти локтей. Потом оно прячется в этой трещине во влажной земле, пока не вырастет окончательно. Тогда василиск выбирается наверх, убивая своим дыханием все живое, что ему попадается. Он не хочет и не может выносить что-либо живое. Когда василиск видит что-либо живое, от неудовольствия он испускает холод, а потом свое дыхание, убивая таким способом это существо. Оно падает сразу, словно пораженное громом и молнией. Если василиск умрет в поле или винограднике и его труп там сгниет, это место станет бесплодным. Если он умрет и сгниет в какой-нибудь крепости или доме, люди там будут все время болеть и животные в этом месте будут часто болеть и умирать» (Хильдегарда Бингенская. Physica. VIII. 12).

о) В «Книге сокровищ» флорентийского писателя и политика Брунетто Латини (ок. 12201294) вопреки описанию изображен четырехногий монстр с грудью и головой петуха и змеиным хвостом. Смертоносный яд он распространяет взглядом. «О василиске. Василиск — это царь змей. Он чрезмерно исполнен яда, так что все его избегают; поскольку он распространяет свой внутренний яд по воздуху и по земле, вблизи и на расстоянии, то заражает воздух так, что деревья сохнут. И яд таков, что его запах убивает летящих птиц, а также людей, лишь только их взгляд упадет на него. Хотя древние говорят, что тот, кто первым взглянет на василиска, не умирает до момента, пока тот сам не посмотрит на него. Величина его в половину ступни человеческой, он покрыт белыми пятнами, и гребень у него как у петуха. Он движется, держа переднюю часть прямо, оставшейся частью передвигается как прочие змеи. И, несмотря на всю его ярость, его убивает ласка. А этот зверек по размерам чуть больше мыши, и живот у него белый. И, знайте, что Александр, когда столкнулся с ними, приказал сделать больших размеров зеркала, с помощью которых люди, вступившие в схватку, могли бы видеть василисков и убивать их стрелами, в то время как те не могли увидеть [их глаза]. Такого рода уловкой он уберег себя и свое войско» (Брунетто Латини. I. 140. 1–2).

р) С 1225 по 1260 гг. профессор философии и теологии Фома из Кантимпрэ (12011272) составлял и дополнял свой трактат «О природе вещей» как минимум пять раз. За это время он сделал извлечения из 130 разнородных сочинений, включая зоологические тексты Аристотеля, энциклопедии Исидора Севильского и Плиния, историографический трактат Ненния, травник Псевдо-Апулея и труды медицинской школы Салерно. Эти выписки были объединены в единое целое, чтобы дать описание универсума для обучения проповедников и их аудитории. В Прологе трактата названы и другие имена: Августин, Солин, Гален, Алдельмо из Малмсбери, Яков де Витри, таинственный Экспериментатор, Физиолог. Перед нами не бестиарий, а энциклопедия, где материал представлен в алфавитном порядке.

Статья о василиске механически собрана из разных источников. Фома пишет о змее, которая людей убивает взглядом. Лучи глаз василиска поражают зрение человека, а затем повреждаются жизненные силы, связанные с сердцем и мозгом. Теория о возбуждении ядовитой субстанции, передаваемой взглядом василиска на расстояние, восторжествовала. Вопреки авторитетным текстам, Фома не воспринимает василиска как змею-горгонию.

Первой идет цитата из «Восточной истории» Якова де Витри (1160–1240), епископа Акры. По сведениям епископа, если змея первой увидит человека, тот сразу же умрет, если же человек ее опередит, то погибнет змея. Якову де Витри известно содержание споров восточных ученых о чудесах, где сюжет запутан до предела. Так, при встрече с некой индийской змеей происходили невероятные вещи. «Если змея посмотрит на человека прежде, чем он увидит ее, — она околевает; если одновременно посмотрят друг на друга, — погибают оба. Это самая зловредная из змей»^{98}. Из возможных комбинаций самая диковинная выглядит так: «В Мисре (Египет) есть змея, морда которой подобна человеческому лицу. Если взгляд человека упадет на змею, змея тотчас подохнет» (Чудеса мира. 64). Врач Ибн Сина попытался внести ясность в спор, но не учел, что у мифа своя логика. «Тот, на кого издали упадет ее взор, умирает, и неправильно говорят, будто умирает тот, чей взор упадет на эту змею» (Ибн Сина. Канон. Кн. IV. 6. 3. 21). Вопреки мнению Ибн Сины, первоначально каждый взглянувший в лицо Медузы Горгоны превращался в камень.

«Василиск, как говорит Яков, это змея, которую называют царем змей. Ведь василиск по-гречески значит то же самое, что «regulus» («царек») по-латыни. Итак, василиск является единственным в своем роде злом на земле; длиной в половину фута, он отмечен белыми пятнами, покрывающими его голову подобно диадеме; дыханием он разрушает камни. Эту змею другие змеи страшатся и избегают, поскольку она губит их одним дыханием. Людей же она убивает взглядом. Так, если она первой увидела человека, то человек умирает тут же; если же человек прежде ее увидел, то она погибает, как говорит Яков, [епископ] Акры. То же самое, как кажется, отмечает Плиний, когда говорит о животном катоблепе, которое убивает людей взглядом, добавляя: «Та же сила, — говорит он, — заключена в змее василиске»; и после в XXIX книге: «Взглядом, — говорит, — человека убивает». Каким образом это может происходить, дает представление книга Экспериментатора[38]. Ведь он говорит, что лучи глаз василиска поражают зрение человека, через которое повреждаются остальные жизненные силы, которые исходят от мозга и жизни сердца; и так человек умирает.

Василиски, подобно скорпионам, стремятся ко всяким засушливым местам, а когда приползают к водам, то распространяют там водобоязнь и безумие[39].

И не только человеку или другим животным (василиск) несет погибель, но и земле, каковую смертельно оскверняет и выжигает, где бы ни устроил пагубное пристанище. Одним словом, уничтожает траву и целиком пораженные деревья сжигает, губит плоды, разрушает камни; также воздух портит настолько, что зараженное пространство ни одна из птиц безнаказанно не перелетит из-за вредоносного духа. Когда движется, извивается в средней части тела. Другие змеи ужасаются даже шипения его и, когда слышат [его], то спешно удаляются, кто куда может. Все то, что погибло от [его] укуса, не станет есть зверь и не тронет птица. Однако его побеждают (зверьки) ласки, каковых люди запускают в те пещеры, в которых он прячется[40].

После того как он гибнет, говорит Плиний, умирают и ласки, и так завершается эта природная вражда. Ведь сообразно законам природы не существует что-либо без равного противодействия. Однако даже после гибели василиска, сила [его естества] не исчезает. Везде, где только будет развеян его пепел, там ни пауки не смогут соткать паутину, ни какая-либо ядовитая тварь прикоснуться. Говорят, что в Греции есть храм, посыпанный его пеплом. Говорят также, что это наблюдают и в любом храме, где хранится часть его кожи. Говорят еще, что серебро, покрытое его пеплом, приобретает цвет золота. [Существует некий вид василисков, которые летают, но не оставляют пределов своего места обитания, каковые для них установило божественное предопределение, чтобы они не устремились опустошать круг земной. Есть и другой род василиска, о котором ищи в книге «О пернатых» в главе «О петухе»]» (Фома из Кантимпрэ. О природе вещей. VIII. 4; пер. с лат. А. В. Банникова)^{99}.

На этом заканчивается средневековая история василиска, вернее, неопределенного множества фигур, носящих это имя.

В начале XVII века в Германии на основе античных книг о животных и некоторых статей «Физиолога» был написан трактат о животных, специально предназначенный для «изучающих богословие и слушателей слова»^{100}. Именно богословы, а не естествоиспытатели могли найти здесь предмет для упражнений. Трактат был переведен на русский язык в 1803 г. под названием «История о животных безсловесных... с присовокуплением нравоучительных уподоблений, из природы их взятых». Из этого трактата ниже приводится статья о василиске. Наиболее любопытными в ней являются два обстоятельства: критический взгляд на невообразимую натуру змеи и полное игнорирование средневековых сведений о змеепетухе. Последнее объясняется тем, что автор трактата опирался только на античные источники. Ситуацию можно рассматривать как свертывание избыточной информации о превращениях василиска и одновременно как возвращение к исходному образу, который, в свою очередь, также легко подвержен критике. С позиции здравого смысла, существование такой змеи невозможно, вернее, невозможно ее описать, потому что любой наблюдатель, оказавшись в зоне влияния ее губительных свойств, непременно умирал. Если же василиск существует, то либо его никто не видел, либо, вопреки традиции, василиск должен обладать иными свойствами. Напряжение парадокса снимается тем, что автор трактата непроизвольно возвращается к характеристике царя змей, данной Аристотелем. Василиск оказывается просто очень ядовитой змеей. Литературные метаморфозы, превратившие василиска в чудовище, сметаются как нечто лишнее. Таким образом, круг наших поисков замкнулся, и, следовательно, возможно новое повторение этой истории.

«Василиск (Basiliscus).

I) Василиск, то есть царь змеев, имеет тело желтое, голову острую и на оной три шишки, пятнами беловатыми испещренные, наподобие диадемы, отчего и назван царем змеев. И для того назван царем, понеже когда идет, переднюю часть тела вверх поднимает, и аки прямо ходит.

II) Великая в яде его сила. Ибо до трупа его самые звери и птицы прикоснуться не смеют и внезапно умирают, ежели что съедят от самого василиска, или от другого животного, которое от его угрызения умерло. Лютость сего яда и вблизи находящийся воздух заражает, повреждает дерева и травы, к которым прикасается; и не только всяких птиц, но и малейших насекомых, проницая чрез воздух, погубляет. Посему Пергамские граждане великою ценою купили кожу василиска, которую повесили пред капищем Аполлона, дабы чрез то птицы и пауки до капища не прикасались. Хотя сие есть изображением дьявола, которого лютостью погубляются все обращающиеся не только с дьяволом, однако не без пристойности отнестися может к людям, злостью зараженным. Ибо как своим дыханием василиск умерщвляет, так злословители гласом клевещущим многих погубляют.

III) Из людей и те умирают, которые хотя палкою прикасаются к василиску, потому что острота яда сквозь палку проходит до руки, и, как говорят, всадники умирают, когда конь ужален от василиска. Свидетельствуют, что василиски и прочим змеям пагубу наносят, ибо, когда прочие или на ловитву выходят, или с оной возвращаются, тогда же, как увидят василиска, убегают. Пишет Элиан (Кн. II. гл. 7), «что в Африке лошаков, когда оные или жаждою утомленные, или от битья изнуренные лежат на земле, пожирают змеи. Но когда услышат свист василиска, которым о скором его приближении удостоверяются, все оттуда мгновенно уходят, и ему одному место оставляют. Насытясь, василиск вскоре удаляется, опять свист издает, и тогда прочие змеи к сему месту вновь возвращаются».

Сии все происшествия, и иные многие, более страшнейшие, о василиске повествуются, и многие утверждают, что сей змей одним свистом и взором умерщвляет; но других опыт противное сему доказует. И, кажется, что из тех повестей некоторые слишком не статны, и некоторые наипаче сами себя опровергают. Ибо кто мог василиска природу описать, ежели никто без вреда на него смотреть не должен? Довольно того, что он, как говорят, прочих змеев побеждает и прогоняет.

IV) Но благоволила природа или, лучше сказать, Бог природную вражду положить между ласкою и василиском, понеже ласка, будучи впущена в нору василиска, одним более дыханием своим его задушает. Так природа ничему не благоволила быть без чего-нибудь полезного.

V) От Исаии (XI. 8) Церковь можно сравнить с младенцем, который сидит в пещере аспидов, и на ложе исчадий аспидских (по переводу других — василисковых) руку возложит. Ибо

— как оных змеев вредительность неизреченная, так враги Церкви суть злейшие;

— как младенец не разумеет великости бедствия, в котором находится, и никакою помощью человеческою не огражден против вредительнейших змеев, так Церковь не всегда разумеет хитрости дьявола и мира, и не имеет явных защит человеческих, но нужду имеет, чтобы от единого Бога зависела.

VI) Древние писатели обыкновенно василиска уподобляют греху. Ибо

— как василиск, по мнению древних, единым только дыханием убивает не только животных, но и травы изсушает, разрывает камни и мертвит дерева, так и греха вредоносная есть сила, которая погубляет не только человеков, но и целые их семейства, грады и страны.

— как василиск не любит света, но тьму, так в грешниках никакого нет познания о Боге, смирения, оплакивания своей немощи, и прочее.

— как сему чудовищу ласка бывает вредоносна, и в нору василиска впускается, дабы от ее духа он умер, так Христос был смерть смерти и греха.

— как говорят, что ласка умирает от умерщвления василиска, так Христос для умерщвления смерти и сам был смертью поражен.

— как аспиды и василиски имеют неисцеленный яд, то благочестивым обещается всевышняя помощь и избавление, и могут они наступить на аспида и василиска, как говорится (Псалмы. XC. 13)»^{101}.

Диапазон современных трактовок образа василиска включает и мистические построения, и теорию, опирающуюся на вульгарный материализм. Их объединяет отсутствие ясности и невнимание к подробностям. Они тяготеют к оценке предмета, без исследования всей суммы источников. Таковы, в первую очередь, мистические толкования, основанные на сомнительных текстах.

Так, в «Словаре символов» Х. Э. Керлота сообщается: «Василиск. Сказочное животное со змеиным телом, остроконечной головой и гребнем с тремя шипами. По средневековым описаниям, он рождается из яйца без желтка, отложенного петухом и высиженного жабой на подстилке из навоза. У василиска хвост с тремя шипами, сверкающие глаза и корона на голове. Существовало поверье, что его взгляд смертелен, так что убить его можно только глядя в зеркало. Это поверье связано с мифом о голове Горгоны. На востоке тело василиска предположительно было составлено из петуха, змеи и жабы. Согласно Дилю, эта проекция образа человеческой души носит чисто инфернальный характер, как видно по его тройственным атрибутам (гребень с тремя шипами и такой же хвост), поскольку они являются инверсией качеств Троицы; а также благодаря преобладанию злых составляющих, таких как жаба и змея. Упоминается во многих легендах как «страж сокровищ»^{102}. Размышления Х. Э. Керлота, на фоне критических замечаний Альберта Великого, полагавшего неверным и невозможным рождение василиска из петушиного яйца, следует рассматривать как попытку поддержать одну из тупиковых линий в развитии позднесредневековой мистики. Сомнительно выглядит предположение Х. Э. Керлота о некой восточной комбинации фигуры василиска, где участвуют петух, жаба и змея. Арабо-персидский мир не знал такой гибридной фигуры.

Если судить по некоторым популярным справочникам, например, книге «Флора и Фавн», которые дают представление о том, что творится в нынешнем массовом сознании, то ситуация кажется безнадежной: «Василиск — «маленький царь», магическое чудовище, наводившее ужас на древних людей. Его внешний облик в воображении людей со временем менялся, но чаще всего это была ядовитая змея с лапами и клювом птицы. <..> Василиск родился из капель крови убитой Персеем Медузы, а может быть, как говорили, он явился из яйца, снесенного петухом и высиженного самой омерзительной жабой»^{103}. Все может быть. Ядовитая змея с клювом птицы и оно же — магическое чудовище, видимо, внушало людям такой ужас, что они не решились оставить ни одного свидетельства об этом ужасе.

Наконец, василиском занялась эмбриолог, доктор биологических наук О. М. Иванова-Казас. Где исследовательница взяла материал для анализа и сопоставлений? Ожидалось, что, имея опыт научных занятий, она обратится к первоисточникам: античным сочинениям, средневековым бестиариям и трактатам о природе вещей. Профессор выбрала другой путь: все сведения она почерпнула в современных мифологических словарях и энциклопедиях. В целом это антинаучное сочинение не раскрывает ни одной загадки василиска, но зато порождает новую: спрашивается, откуда взяты сведения о том, что василиск питается камнями? Здесь ложно все, начиная с утверждения, что василиск фигурирует в Библии, и заканчивая указанием на то, что он дробит взглядом скалы. Вот как выглядит механическое суммирование статей из разных сомнительных словарей:

«Василиск — «царь змей»; он упоминается уже в библейских текстах. Самый смертоносный из всех змеев. Василиск имеет вид черного петуха с крыльями летучей мыши и змеиным хвостом; по другому описанию — голова петуха, тело жабы, крылья птицы и хвост змеи с ядовитым жалом на конце; иногда его изображают с четырьмя или даже восьмью ногами. Ест василиск только камни, у него нет самки, он сам откладывает яйца, которые высиживает жаба, из них выводятся новые василиски. По описанию Плиния Старшего, василиск убивает (превращает в камень) простым прикосновением и взглядом (что роднит его с Медузой), его взгляд сжигает траву и раскалывает скалы. Василиск настолько ядовит, что всадник, убивший его копьем, погиб вместе с лошадью, так как яд дошел до них через копье. Однако, если поставить перед ним зеркало, он умирает, увидев собственное отражение. Существует легенда, что некогда в Англии было очень много василисков, но их истребил рыцарь, одетый в зеркала, как в латы»^{104}.

Продолжение легенды об английском рыцаре найдем в замечательной энциклопедии К. М. Королева: «Василиски, пытавшиеся на него напасть, валились замертво, увидев в зеркалах собственное отражение (следует отметить, что эта легенда — греческого происхождения, она приводится в «Александрии» Псевдо-Каллисфена; впервые подобный способ борьбы с василисками использовал, как считается, Александр Македонский)»^{105}. Энциклопедист К. М. Королев ошибается. В древнегреческой версии Романа об Александре Псевдо-Каллисфена эпизода с зеркалом нет, как нет и упоминания василисков. Хитрость Александра с зеркалом, укрепленным на щите, впервые описана в «Римских деяниях», латинском сочинении XIII века. Василиск, увидев свое отражение в зеркале, гибнет. Средневековый сюжет о победе героя над василиском — перевернутая версия героического мифа о Персее, которому вручила волшебный щит Афина. Увидеть Медузу Горгону можно было, лишь глядя в медный щит на ее отражение. Зеркальная поверхность щита Афины отображала иной мир. Приблизившись к спящей Медузе Горгоне, Персей отрубил ей голову. Щит, позволивший герою ориентироваться в царстве смерти, в средневековой легенде становится оружием, сражающим змею-горгонию.

Английская писательница Д. Дж. Конвей располагает интересными сведениями: «Аристотель считал, что, если василиск увидит свое отражение в зеркале, он сам окаменеет»^{106}. Во времена Аристотеля василиск воспринимался как священная и крайне ядовитая змейка; смертоносный взгляд ей припишут в другую эпоху. Средневековый же василиск обладал способностью возбуждать ядовитую субстанцию и передавать ее взглядом. Об этом пишет ученый-францисканец Роджер Бэкон (1214–1292), размышляя об оптическом оружии. «Можно также так сформировать тела, чтобы ядовитые и заразные species и испарения были направлены туда, куда пожелает человек. Ибо сообщают, что так Аристотель научил Александра: по этому свидетельству, он сумел направить яд василиска, поднятого на городской стене против [нападавшего на город] войска, на сам город»^{107}. В эпизоде с зеркалом Аристотеля произошла окончательная утрата мотивировок античного мифа. Как зеркало может направлять ядовитые потоки? Сведения о хитрости Аристотеля Д. Дж. Конвей заимствовала из трактата Роджера Бэкона.

С точки зрения советских биологов, критиковавших мифы с рациональных позиций, а на самом деле создававших некую рациональную мифологию, тайна василиска выглядела так. Способность петуха нести яйца биолог И. И. Акимушкин объясняет нарушением нормальных физиологических процессов в организме птицы. Речь идет о петухах-гермафродитах. Далее биолог с высоты позитивного знания заявляет: «Наука освободила нас от власти мрачных суеверий, но сотни лет назад, когда зарождалась вера в происхождение василисков от петухов-оборотней, даже самые образованные и умные люди были бессильны дать правильное объяснение столь странному превращению птиц. В течение столетий люди сжились с легендой о повелителе змей, рожденном от петуха и жабы, и не замечали уже вопиющих противоречий и нелепостей, которыми она изобиловала. Василиск прочно вошел, так сказать, в быт средневекового обывателя»^{108}. Предположим, биолог прав, и петух, у которого были гормональные нарушения, мог снести яйцо, но при чем здесь царица змей? К чему эти пафосные заявления о зарождении веры в василисков из петушьего яйца (они неверны по сути), если речь шла об ужах, размножавшихся в навозных кучах. Что касается средневекового городского быта, то в нем не было места василиску. Об этой фигуре можно было прочитать в бестиариях и повести о деяниях Александра Македонского или увидеть ее скульптурное изображение в храмовых композициях. И то, и другое не имело отношения к повседневности средневекового человека.

Назвав загадочное явление мрачным суеверием, мы не приблизимся к решению вопроса. Ведь петухи-гермафродиты, надо полагать, водились и до XI столетия, однако василиска они не породили. Разумеется, дело вовсе не в петухах, а в психологии авторов средневековых энциклопедий о природе вещей, заимствовавших этот занимательный сюжет из алхимического сочинения. На мой взгляд, ни о каких наблюдениях не могло быть и речи, поскольку авторы бестиариев были ограничены исходным литературным материалом «Физиолога», «Собранием достопамятных сведений» Солина и двенадцатой книгой «Этимологий» Исидора Севильского. Перед ними стояла задача воспроизвести те или иные сюжеты символической зоологии, и эта работа не предполагала ни критического подхода к материалу, ни наблюдений, ни различений. Скорей всего, даже знакомство с исходной версией Аристотеля не повлекло бы пересмотра и отторжения бестиарных сюжетов, поскольку речь идет о разных уровнях реальности. Бестиарии не следует рассматривать как научные зоологические трактаты или пособия по разведению животных. Средневековый бестиарий — это книга о тайнах мироздания, не подлежащих исследованию и, одновременно, путеводитель для христианского человечества в сферах, малодоступных для повседневного опыта. Вместе с тем, это литература высоких развлечений, удовлетворяющая одну из глубинных потребностей человеческой натуры, а именно — приобщение к тайному миру необычных созданий природы^{109}.

Напомню также размышления Клайва Льюиса о сути средневековых бестиариев: «Как практическая география не имела ничего общего с mappa munde (картой мира), так и практическая зоология не имела ничего общего с бестиариями. <..> Книжная зоология того времени посвящена главным образом небылицам о созданиях, которых авторы никогда в глаза не видели и часто не верили в них самих. Честь изобретения этих небылиц или вина принятия их на веру принадлежит не Средним векам. Обыкновенно они передавали дальше то, что сами получили от античности»^{110}. Так и сведения Болоса о василиске, привлекшие внимание Плиния, были переданы Исидором Севильским средневековым читателям и эхом отразились в бестиариях.

Греческий врач, анатом, фармаколог и философ Гален написал сотни сочинений, на многих из которых лежит печать споров с оппонентами. Так, Галену сомнительными казались рекомендации врача Ксенократа Афродисийского, заимствованные из малодостоверных книг, о лечебной пользе частей редких африканских животных. В трактате «О распознавании и лечении заблуждений всякой души» Гален настаивает на исследовании предмета, а не на повторении непроверенных сведений.

«Умозрительно люди без всякого стыда и разумного доказательства могут предполагать все что угодно и при этом считать, что они обладают большим опытом в тех вещах, о которых рассуждают. Если бы они рассуждали об этом в своем кругу или наедине, то в этом случае их претензии на знание были бы более обоснованными, так как о них никто ничего не знает. Они не хотят понять, что познание вещей возможно только при исследовании. Поэтому человек, способный обнаружить природу предмета, должен представить четкие доказательства, а также познакомить нас с определенным способом анализа для разрешения той или иной задачи. Только в этом случае он сможет отделить истинное от ложного в утверждениях, выглядящих одинаково, и определить, где находится погрешность. Если же человек не в состоянии сделать это, то он уже не будет достоин доверия»^{111}.

Так и нынешние составители словарей могут писать о василиске все что угодно. Чтобы появилось доверие к их трудам, требуется не пересказ сомнительных известий, а исследование предмета.

Застывшее время античного василиска хранило его образ в неприкосновенности до XVI века. В средневековой Европе никто не ставил под сомнение авторитет Плиния, который из интереса к парадоксальным явлениям в природе извлек из чужих сочинений описание удивительной змеи. Несколько строк змее-горгонии уделил в своей обширной энциклопедии Исидор Севильский (VII в.). Между этими упоминаниями василиска лежат столетия забвения. До эпохи крестовых походов античный василиск в обеих своих ипостасях — ядовитой змеи и змеи-горгонии — оставался малоизвестной фигурой книжной культуры. Наступил XII век, время готических соборов и светских бестиариев, основания первых университетов, переводов с арабского на латынь научных трактатов, и все изменилось. Имя василиска используют алхимики; вслед за ними теологи, составители энциклопедий о природе вещей, ученые, поэты и авторы исторических романов.

Перемены коснулись облика и свойств василиска. Каждая новая фигура не вытесняла прежнюю, а занимала свою нишу в многомерном пространстве средневековой культуры. Все это скопище василисков решительным образом отменяет постулаты теории знаков.

Мистическая тайна рождения металлов в чреве земли проявилась в наиболее любопытной метаморфозе, которую можно обозначить как алхимическая мутация василиска. В технологической цепочке получения заветного порошка искусственно выводятся петушки с драконьими хвостами. Трансмутация меди в золото описана как физиологический акт. Вскоре змеепетух из алхимического текста перешел на страницы бестиариев. Инфернальная фантазия Хильдегарды Бингенской породила демоническую фигуру, получившую, в конце концов, имя кокатрис. Взгляд этого существа возбуждает ядовитую субстанцию и передает ее на расстояние. Казалось бы, ядовитая змея (из поэмы Никандра Колофонского) избавилась от своей сумрачной тени — василиска магов с его смертоносным взглядом Медузы Горгоны. Но нет. Этот образ спрятан в глубине, недоступной для поверхностных перемен. Притягательность темы смерти преодолела все барьеры. На арабском Востоке василиск магов был предметом диалогов о чудесах мира. Благодаря контактам крестоносцев с арабами, тема смертоносного взгляда василиска вновь просочилась на страницы средневековых латинских энциклопедий, давая пищу мистическим концепциям и внушая достоверность диковинок дальних стран.

Авл Геллий. Аттические ночи — Авл Геллий. Аттические ночи. Книги I–X / Пер. с лат. под общ. ред. А. Я. Тыжова. СПб., 2007; Аттические ночи. Книги XI–XX / Пер. с лат. под общ. ред. А. Я. Тыжова, А. П. Бехтер. СПб., 2008.

Альберт Великий. О животных — Alberti Magni Opera omnia / Ed. A. et E. Borgnet. Paris, 1898. Vol. 9.

Аммиан Марцеллин — Аммиан Марцеллин. Римская история / Пер. с лат. Ю. А. Кулаковского, A. Сонни; науч. ред. Л. Ю. Лукомский. СПб., 1994.

Аристотель. История животных — Аристотель. История животных / Пер. с древнегреч. B. П. Карпова; Под ред. и с примеч. Б. А. Старостина. М., 1996.

Артемидор. Сонник — Артемидор Далдианский. Сонник. Кн. I / Пер. с древнегреч. М. Л. Гаспарова и В. С. Зилитинкевич; Кн. II / Пер. с древнегреч. М. Л. Гаспарова и И. А. Левинской; Кн. III / Пер. и коммент. Э. Г. Юнца; Кн. IV / Пер. и коммент. И. А. Левинской; под общ. ред. Я. М. Боровского // Вестник древней истории. М., 1989. № 4; 1990. № 1–4; 1991. № 1–2.

Афиней. Пир мудрецов — Афиней. Пир мудрецов. В пятнадцати книгах. Книги I–VIII / Изд. подгот. Н. Т. Голинкевич, М. Г Витковская, А. А. Григорьева, О. Л. Левинская, Б. М. Никольский. М., 2003. Афиней. Пир мудрецов. Книги IX–XV / Изд. подгот. Н. Т. Голинкевич. М., 2016.

ал-Бируни. Минералогия — Абу-р-Райхан Мухаммад ибн Ахмед ал-Бируни. Собрание сведений для познания драгоценностей (Минералогия) / Пер. с араб. А. М. Беленицкого. [Л.], 1963.

ал-Бируни. Книга о лечебных веществах — Абу Рейхан Бируни. Избранные произведения. Т. IV: Фармакогнозия в медицине (Китаб ас-сайдана фи-т-тибб) / Исслед., пер., прим. и указ. У. И. Каримова. Ташкент, 1973.

ал-Бируни. Индия — Абу Рейхан Бируни. Индия / Пер. с араб. А. Б. Халидова и Ю. Н. Завадовского; коммент. В. Эрмана и А. Халидова. М., 1995.

Брунетто Латини — Li livres dou Tresor de Brunetto Latini / Éd. critique par F. J. Carmody. California, 1948.

Гесиод. Теогония — Эллинские поэты VIII–III вв. до н. э. Эпос, элегия, ямбы, мелика / Изд. подгот. М. Л. Гаспаров, О. П. Цыбенко, В. Н. Ярхо. М., 1990.

Гор-Аполлон. Книга иероглифов — Horapollo Nilous. Des Niloten Horapollon Hieroglyphenbuch / Hrsg. und übers. von H. J. Thissen. München, Leipyig, 2001. Bd. I. Text und Übersetzung. (Archiv für Papyrusforschung und verwandte Gebiete Beih.) — (Пер. с древнегреч. С. В. Аксенова).

Ибн Сина. Канон — Абу Али Ибн Сина (Авиценна). Канон врачебной науки. Книга II: О простых лекарствах / Пер. с араб. Ю. Н. Завадовского, С. М. Мирзаева при участии М. А. Салье. Ташкент, 1956; Абу Али Ибн Сина (Авиценна). Канон врачебной науки. Книга IV / Пер. с араб. М. А. Салье. Ташкент, 1980. Изд. 2-е.

Исидор Севильский — Isidore de Séville Étymologies. Livre XII. Des animaux / Texte établi, traduit et commenté par J. André. Paris, 1986. Перевод XII книги частично цитируется по изданию: Из «Этимологий» Исидора Севильского / Вступ. ст., пер. и публ. Е. М. Леменевой // Одиссей. Человек в истории. 1998: Личность и общество: проблемы самоидентификации. М., 1999. С. 310–347.

Климент Александрийский. Строматы — Климент Александрийский. Строматы. Книги I–VII / Пер. с древнегреч., предисл., коммент. и библиогр. Е. В. Афонасина. Изд. 2-е, испр. и дополн. СПб., 2018.

Лукан. Фарсалия — Марк Анней Лукан. Фарсалия, или Поэма о гражданской войне / Пер. с лат. Л. Е. Остроумова; ред., ст. и коммент. Ф. А. Петровского. М., 1993.

Никандр. Териака — Nicandre ceuvres. T. II. Les thériaques. Text établi et traduit par J.-M. Jacques. Paris, 2002.

Оппиан. Искусство псовой охоты — Oppian. Cynegetica, Halieutica / Ed. A. W. Mair. Loeb Series. London, 1928. (Пер. с древнегреч. Б. Н. Сяськова).

Ориген. Против Цельса — Против Цельса. Апология христианства. Сочинение Оригена, учителя Александрийского / Пер. с греч. Л. Писарева. М., 1996.

Павсаний — Павсаний. Описание Эллады / Пер. с древнегреч. и вступ. ст. С. П. Кондратьева. М., 1994. Т. I–II.

Плиний. Естественная история — C. Plinius Secundus d. Ä. Naturkunde. Lateinisch-deutsch. Buch VI. Geographie: Asien. Herausgegeben und übersetzt von K. Brodersen; Buch VII. Anthropologie. Herausgegeben und übersetzt von R. König in Zusammenarbeit mit G. Winkler; Buch VII–VIII. Darmstadt, 1996.

Плотин. Эннеады — Плотин. Пятая эннеада / Пер. с древнегреч. и послесл. Т. Г. Сидаша. СПб., 2005.

Плутарх. Застольные беседы — Плутарх. Застольные беседы / Пер. с древнегреч. Я. М. Боровского. Л., 1990.

Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках — Псевдо-Аристотель. Рассказы о диковинках (Pseudo-AristoteLis. De auscultationibus mirabilibus) / Пер. с древнегреч., вступ. ст. и коммент. Н. А. Поздняковой // Вестник древней истории. М., 1987. № 3–4.

Пьер де Бове. Бестиарий любви — Le bestiaire de Pierre de Beauvais, version courte. Paris, 1977.

Солин — Гай Юлий Солин. Собрание достопамятных сведений / Пер. с лат. И. И. Маханькова // Знание за пределами науки. Мистицизм, герметизм, астрология, алхимия в интеллектуальных традициях I–XIV веков. М., 1996. Лат. текст: Solinus Caius Julius. Collectanea rerum memorabilium / Ed. Th. Mommsen. Berlin, 1895.

Тертуллиан. О крещении — Тертуллиан Квинт Септимий Флорент. Избранные сочинения / Общ. ред. и сост. А. А. Столярова. М., 1994.

Тимофей. О животных — Юрченко А. Г Тигрица и грифон. Сакральные символы животного мира. СПб., 2002.

Физиолог — Физиолог / Изд. подгот. Е. И. Ванеева. СПб., 1996.

Фульхерий Шартрский — Фульхерий Шартрский. Иерусалимская история / Пер. с лат., вступ. ст. и примеч. А. Н. Слёзкина. СПб., 2020.

Хильдегарда Бингенская. Physica — Hildegard. Subtilitates diversarum naturarum creaturarum / J. P. Migne // Patrologia Latina. 1855. T. 197. Col. 1117–1352.

Храбан Мавр — Hrabanus Maurus. De rerum naturis // Patrologia Latina. Т. 111.

Хубайш Тифлиси — Абу-л-Фазл Хубайш Тифлиси. Описание ремесел (Байён ан-сан§'ат) / Пер. с перс., введ. и коммент. Г. П. Михалевич. М., 1976.

Чудеса мира — Аджа'иб ад-дунйа (чудеса мира) / Критический текст, пер. с перс., введение, коммент. и указ. Л. П. Смирновой. М., 1993. (Памятники письменности Востока. LXXXIII).

Элиан. О свойствах животных — Aelian. On the characteristics of animals, with an english translation by A. F. Scholfield. In three vols. 1–3. London, Cambridge, Mass., 1958–1959.

Breiner L. A. The Career of the Cockatrice // Isis. Vol. 70. 1979. P. 35.

Керлот Х. Э. Словарь символов. М., 1994. С. 105; Энциклопедия сверхъестественных существ / Сост. К. Королев. М., 1997. С. 84–86; Флора и Фавн. Мифы о растениях и животных. Краткий словарь. Составитель В. М. Федосеенко. М., 1998. С. 129; Тресиддер Дж. Словарь символов. М., 2001; Шапарова Н. С. Краткая энциклопедия славянской мифологии. М., 2001; Иванов В. А., Иванов В. В. Словарь «Мифы языческой Руси». Ярославль, 2001; Конвей Д. Дж. Полная энциклопедия мифологических существ. История, происхождение, магические свойства. М., 2011. С. 159–161; Ивик О. История и зоология мифических животных. М., 2012. С. 164–165; Уайт Т. Х. Средневековый бестиарий. Что думали наши предки об окружающем их мире. М., 2013. С. 179–182.

Исидор Севильский относит скорпиона к червям (Isidori. XII. 5. 4), а лакерту, так же как и змей, к пресмыкающимся, хотя и отличает ее от змей, поскольку лакерта имеет четыре лапы (Isidori. XII. 4. 3). О сцинке Исидор Севильский не упоминает, о нем пишет Плиний Старший (Плиний. VIII. 38). Сцинка обычно отождествляют с вараном (или сухопутным крокодилом) или ящерицей под названием «сцинк аптечный» (Scincus officinalis). Плиний упоминает индийского и арабского сцинков. Самым большим из них считался индийский, за ним — арабский. Под сухопутным крокодилом Индийского океана, по мысли О. Келлера, следует понимать индийского водного варана (Varanus salvator), который до недавнего времени применялся для изготовления смертельного яда (Keller O. Die antike Tierwelt. 2 Vols. Leipzig, 1913. Bd. II. S. 276).

Письма Александра к Аристотелю или к матери Олимпиаде являются фиктивными. Издание: Der Brief Alexanders an Aristoteles über die Wunder Indiens / Ed. M. Feldsbuch. Meisenheim am Glan, 1976.

Средневековый бестиарий: [Текст и миниатюры] / Автор ст. и коммент. К. Муратова. М., 1984. С. 192.

Хосроев А. Л. Александрийское христианство по данным текстов из Наг Хаммади (II. 7; VI. 3; VII. 4; IX. 3). М., 1991. С. 194–195.

Антология педагогической мысли христианского Средневековья / Сост. В. Г. Безрогов, О. И. Варьяш. М., 1994. Т. I. С. 52.

Апокрифические апокалипсисы / Пер., вступ. ст. и коммент. М. Витковской и В. Витковского. СПб., 2000. С. 179.

Антоний Падуанский. Проповеди / Под ред. В. Л. Задворного. М., 1997. С. 113.

Белова О. В. Славянский бестиарий. Словарь названий и символики. М., 2000. С. 67–68; Белова О. В. Василиск // Славянские древности. Этнолингвистический словарь под ред. Н. И. Толстого. М., 1995. Т. 1. С. 292–293.

Мифы народов мира. М., 1980. Т. 1. С. 181; Ср.: Воротников Ю. Л. «На аспида и василиска наступиши...» // Русская речь. 1993. № 1. С. 110; Задорожный В. Василиск — царек в изгнании // Наука и религия. 1990. № 4. С. 48–49.

Иванова-Казас О. М. Мифологическая зоология. СПб., 2004. С. 48.

Абу Рейхан Бируни. Избранные произведения. Т. VI: Книга вразумления начаткам науки о звездах / Вступ. ст., пер. и прим. Б. А. Розенфельда и А. Ахмедова. Ташкент, 1975. С. 190; Иностранцев К. А. Материалы из арабских источников для культурной истории сасанидской Персии. Приметы и поверья // Записки Восточного отделения Имп. Русского археологического общества. СПб., 1908. Т. XVIII. Вып. II–III. С. 202–203; Бертельс Е. Э. Избранные труды. Суфизм и суфийская литература. М., 1965. С. 282–284; Топоров В. Н. Петух // Мифы народов мира. М., 1980. Т. 2. С. 309–310.

Соколов М. И. Феникс в апокрифах об Энохе и Варухе // Новый сборник статей по славяноведению, составленный и изданный учениками В. И. Ламанского. СПб., 1905. С. 402.

Стефанович А. Петух на готическом соборе IXXIII вв. // Средневековый быт. Сб. ст. Л., 1925. С. 272–279.

О. Ивик полагает, что в рецепте мастера Теофила говорится о выращивании ядовитых василисков, способных убивать взглядом, см.: Ивик О. История и зоология мифических животных. М., 2012. С. 164–165. Спрашивается, читал ли О. Ивик текст рецепта?

Манускрипт Теофила. «Записка о разных искусствах» / Пер. А. А. Морозова, ред. и прим. А. В. Винера // Сообщения Всесоюзной Центральной научно-исследовательской лаборатории по консервации и реставрации музейных художественных ценностей. М., 1963. № 7. (III. 48).

Giola M. Per l'immaginario zoologico tra Due e Trecento: tre stravaganze del Tesoro toscano // Dante e il mondo animale, a cura di G. Crimi e L. Marcozzi. Roma, Carocci. 2013. P. 196–197.

Плутарх. Грилл, или О том, что животные обладают разумом // Поздняя греческая проза. М., 1960. С. 137.

Харитонович Д. Э. В единоборстве с василиском: опыт историко-культурной интерпретации средневековых ремесленных рецептов // Одиссей. 1989. № 1. С. 77–97.

Георг Агрикола. О горном деле и металлургии: в двенадцати книгах / Пер. и прим. В. А. Гальминаса и А. И. Дробинского; под ред. С. В. Шухардина. М., 1986. С. 11.

Элиаде М. Азиатская алхимия. М., 1998. С. 137.

Рабинович В. Л. Алхимия как феномен средневековой культуры. М., 1979. С. 72–77.

Цит. по: Харитонович Д. Э. Альберт Великий и естественнонаучное знание XIII века (На примере «Mineralia») // Одиссей. Человек в истории 2001. М., 2001. С. 262.

Перну Р. Хильдегарда Бингенская. М.: Издательство францисканцев, 2014.

Гуревич Р. В. Хильдегарда Бингенская и ее книга «Знай пути» // Известия Российской Академии наук. Серия литературы и языка. М., 2005. № 1. С. 39; Сурта Е. Средневековая женская мистика: Хильдегарда фон Бинген // Иной взгляд. Минск, 2003. № 3; Szczap A. Fenomen sw. Hildegardy z Bingen w kulturze sredniowiecznej Europy // Парадигма: философско-культурологический альманах. 2018.

См. перевод фрагментов: Шульман О. И. Хильдегарда из Бингена и ее трактат «Physica» // Человек: иллюстр. научно-популярный журнал. М., 2004. № 2. С. 79–83; Морозова Л. Жанр компиляции в немецкой медицинской литературе Средневековья // Актуальные проблемы филологической науки: взгляд нового поколения. М., 2002. Вып. 1. С. 79; Heepen G. H. Heilwissen der Hildegard von Bingen: Naturheilmittel — Ernährung — Edelsteine. München: GU; 2015; Haydar Akin. Sapientia ile Sci-entia Arasinda: Bingenli Hildegard'in Hayvanlar Kitabi / Between Sapientia and Scientia: Hildegard of Bingen's Books on Animals // Kebikeç, 47. 2019.

Проиллюстрирую эту мысль на примере пантеры. Вот как видит ее Хильдегарда: «В естестве пантеры особый жар. Она тщетно ищет славы и воздает всем зверям, кто хоть чем-то подобен ей. Остальным зверям ради их любви оказывает внимание, следуя природному свойству. Она не всегда ест чистую пищу, поэтому ее дыхание нечисто, и даже ядовито, хотя иногда кажется, что оно благоухает. От ее органов не много проку для медицины» (Physica. VII. 7). В александрийском «Физиологе» представлена эзотерическая загадка: «Физиолог говорит о пантере, что имеет такое свойство: из всех животных она самое любезное и враг змею; многоцветна, как хитон Иосифа, и прекрасна; молчалива и кротка весьма. Когда поест и насытится, спит в логове. На третий день восстает ото сна и громким голосом ревет, крича. [...] И дальние и ближние звери слышат ее голос. И от голоса ее исходит всяческое благоухание ароматов. И следуя благоуханию голоса пантеры, звери приходят к ней» (Физиолог, с. 135). То, что пантера, по сути, не животное, а символ Хозяйки зверей, архаической Великой Матери, со всей очевидностью показывает описание Исидора Севильского: «Пантера называется так или потому, что она друг всем животным, кроме дракона, или потому, что она находит удовольствие во всеобщей связи; и то, что она получает, с равной одинаковостью возвращает» (Исидор Севильский. XII. 2. 8). На миниатюре французского бестиария XIII в. пантера шествует впереди огромного стада животных, и лишь змей прячется в нору (Dicta Chrisostomi, л. 37 об.). В тексте, сопровождающем миниатюру, говорится: пантера — прекрасное животное, единственный враг которого — дракон. Когда пантера бывает сыта, она удаляется в пещеру, где засыпает на три дня. Просыпается с оглушительным ревом и начинает источать изумительный запах, привлекающий всех зверей, кроме дракона, который в ужасе прячется в свою нору. См. также: Абрамова М. А.

«Любовный бестиарий» Ришара де Фурниваля: проблема жанра // Кентавр. Centaurus. Studia classica et mediaevalia. М., 2006. № 3. С. 132–146. Подборку текстов о пантере см.: Cipriani Mattia. Il Physiologus nel Liber de natura rerum di Tommaso di Cantimpré // RursuSpicae [En ligne], 2 | 2019, mis en ligne le 20 décembre 2019, consulté le 10 janvier 2020. URL: http:// journals.openedition.org/rursuspicae/609; DOI: 10.4000/rursuspicae.609.

Средневековые врачи различали четыре степени тепла, холода, сухости, влажности. В основу этого деления положен трактат Галена «О степенях простых средств» и аналогичное сочинение Константина Африканского. Учет степеней требовался при составлении сложных смесей. Речь идет не о физических свойствах, а о потенциях, заключенных в веществе растений. Например, Хильдегарда пишет: triticum calidum est — «пшеница горяча». Эту фразу следует понимать так, что в естестве пшеницы заключена горячая сила такой-то степени. Какой именно степени — Хильдегарда не говорит. В отличие от нее, знаток растений Одо из Мена пишет, что, например, в розе заключена сухая и холодная сила первой степени. Хильдегарда переносит эту градацию и на субстанции животного происхождения и на натуру самих зверей. У читателя может появиться ложное представление, будто бы некоторые растения и звери холодны или горячи, а другие влажны или сухи. На самом же деле, на профессиональном языке средневековых врачей речь шла о том, какой степенью холода и влажности наделено то или иное вещество.

Ср. с переводом и комментарием к нему А. Е. Махова: Махов А. Е. HOSTIS ANTIQUUS: Категории и образы средневековой христианской демонологии. Опыт словаря. М., 2006. C. 228–230. По мнению А. Е. Махова, «вера в якобы присущие кошке разнообразные демонические свойства коренится в средневековых представлениях о кошачьей физиологии, ярким примером которых служит глава о коте» из сочинения Хильдегарды. На мой взгляд, сведения Хильдегарды о кошке настолько оригинальны, что найти им параллели в предшествующей традиции невозможно. Бестиарий Хильдегарды во всем отличен от античного бестиария. В «Соннике» Артемидо-ра «кот означает прелюбодея, потому что он охотится за птицами, а птицы, как я уже отмечал в первой книге, сходны с женщинами» (Артемидор. Сонник. III. 11). Тимофей из Газы (V в.) уточняет, что домашнюю кошку, которая ловит мышей, в просторечии называют катта: «Говорят, что кошка (айлур), которую мы обычно называем [ее] римским именем catta, произошла от союза барсов в Ливии. И, как говорят, самка больше напоминает блудницу, и во время совокупления ласкает самца» (Тимофей. О животных. 36). Столетием позже Исидор Севильский отметит в своих «Этимологиях»: «Кошка (musio) названа так, потому что враждебна мышам (mus). Народ зовет ее обычно котом (catus), от слова «ловля» (captura). Другие говорят, что она называется cattus, потому что она зоркая. Ведь она так остро видит, что блеск ее глаз преодолевает тени ночи» (Исидор Севильский. XII. 2. 38). В древнеегипетском соннике сказано: «Если женщине приснится, что она родила кошку, будет у нее много детей» (Папирус Карлсберг XIV, f 1, пер. С. В. Архиповой), см.: Чудеса и оракулы в эпоху древности и средневековья. М., 2007.

Чистоплотность кошек известна. «Говорят, что кошки не терпят и испытывают отвращение к любому зловонию. Именно поэтому они выделяют свои экскременты не раньше, чем выкопают ямку, чтобы скрыть их, забросав землей» (Элиан. О свойствах животных. VI. 27).

Проповедникам ничего не оставалось, как тиражировать безыскусные истории о зловонных котах (символе дьявола). Иаков Ворагинский (ок. 1229–1298), архиепископ Генуи, включил в повествование о Доминике следующий эпизод. «Во время проповеди святого Доминика некие почтенные жены, соблазненные речами еретиков, пали к его ногам, говоря: «Раб Божий, помоги нам! Если истинно все, о чем ты проповедовал сегодня, наши души были надолго ослеплены заблуждением». Доминик ответил им: «Будьте тверды и подождите немного: скоро вы увидите, какому господину служили». Тотчас женщины увидели, как между ними прошмыгнул ужасный кот размером с большую собаку. У него были огромные горящие глаза и длинный широкий, обагренный кровью язык, свисавший до пупа. Обрезанный хвост был задран вверх, и, куда бы кот ни повернулся, он показывал срамное место, издававшее невыносимое зловоние. Немного покрутившись вокруг женщин, кот по веревке колокола залез на колокольню и пропал, оставив за собой мерзкий след. Возблагодарив Бога, эти женщины обратились к католической вере» (Иаков Ворагинский. Золотая легенда / Пер. с лат. И. И. Аникьева, И. В. Кувшинской. М., 2018. Т. 2. С. 153. Гл. CXIII). Скорей всего, в христианской Европе демонизация кошки началась с Хильдегарды.

В персидском сочинении XII в., посвященном секретам разных ремесел, в разделе «Об особенностях разных животных» кошка предстает существом, связанным с колдовством и любовной магией. «Польза от кошки [кота]. Если поесть мясо черного кота, то над этим человеком будет всегда бессильно колдовство. И если кто-нибудь высушит яички черного кота, мелко их разотрет, смешает с маслом и будет намазывать на член перед совокуплением с той, кого он желает, то каждая женщина, с которой он будет совокупляться, никого ему не предпочтет, даже если он некрасив. Если кто-нибудь высушит сердце черного кота, зашьет его в волчью кожу и будет носить это на правой руке, то никакой враг его не одолеет и он [никогда] не струсит. Если носить с собой зубы черного кота, то не почувствуешь ночью страха. И если кто-нибудь высушит желчь черного кота, потом разотрет ее, как сурьму, и будет мазать глаза, то он будет видеть ночью так же хорошо, как и днем. Если кто-либо намажет член кровью черного кота и совокупится с женщиной, то [эта] женщина станет его любить» (Хубайш Тифлиси. Х11.17а-д).

Honorius Augustodunensis. Opera Omnia I // Patrologia Latina / Ed. J. P. Minge. Vol. 172. Paris, 1854. P 915.

Мокрецова И. П., Романова В. Л. Французская книжная миниатюра XIII века в советских собраниях. 1200–1270. М., 1983. С. 156.

Средневековый бестиарий / Автор ст. и коммент. К. Муратова. М., 1984. л. 80. Факсимильное издание: Bestiario de San Petersburgo. Madrid: Coldicion Biblioteca National de Russia. A. y N. Ediciones. 2003. 2 vol.

Ковригина И. В. Гибридные существа в средневековой бестиарной литературе // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2014. № 1 (2). История. С. 284.

Жильсон Э. Философия в Средние века. М., 2010. С. 247.

Alexander Neckam. De Naturis Rerum / Thomas Wright (ed.) London, 1863. P. 198 (гл. CXX).

Lenders H. J. R., Janssen I. A. W. The Grass Snake and the Basilisk: From Pre-Christian Protective House God to the Antichrist // Environment and History. Vol. 20, iss. 3. 2014. P 319–346.

Муратова К. М. Англия и Сицилия в XII в.: к вопросу о циркуляции художественных моделей // Древнерусское искусство. Искусство рукописной книги. Византия. Древняя Русь. СПб., 2004. С. 150–151.

Юрченко А. Г Александрийский «Физиолог». Зоологическая мистерия. СПб., 2001.

О происхождении слова кокатрис (cockatrice), которое обозначало и ихневмона, и крокодила, и монструозного василиска, см.: Breiner L. A. The Career of the Cockatrice // Isis. LXX, 1979. P. 30–36.

Aristotle. De animalibus: Michael Scot's Arabic-Latin translation. Part three. Books XV–XIX: Generation of Animals / Ed. by A. M. I. Van Oppenraaij. Brill, Leiden-London-Köln, 1992.

Цивьян Т. В. О мифологическом гербарии (рута) // Балто-славянские исследования. Сборник научных трудов. 1987. М., 1989. С. 70–73.

Ришар де Фурниваль. «Бестиарий любви» // Малые жанры старофранцузской литературы. Киев, 1995. С. 125.

Ольшки Л. История научной литературы на новых языках. Т. 1. Литература техники и прикладных наук от Средних веков до эпохи Возрождения. М., 2000.

Иллюстрации анализируются по изданию: Li Livres dou Tresor Brunetto Latini. Barselona, 2000. (Faksimile)

Мокрецова И. П. Иконографические особенности иллюминации «Книги сокровищ» Брунетто Латини (РНБ. Fr. F. v. III, 4) // Вспомогательные исторические дисциплины. СПб., 2002. Т. XXVIII, I. С. 148.

Giola M. Per l'immaginario zoologico tra Due e Trecento: tre stravaganze del Tesoro toscano // Dante e il mondo animale, a cura di G. Crimi e L. Marcozzi. Roma, Carocci. 2013. P. 196–197.

Воспроизведена: Baxter R. Bestiaries and their users in the Middle Ages. Sutton; London, 1998. P. 157.

Zalewska-Lorkiewicz K. Ilustrowane mappae mundi jako obraz swiata. Sredniowiecze i poczgtek okresu nowozytnego. Warszawa, 1997. S. 41.

Miller K. Mappaemundi. Die ältes ten Weltkarten. Stuttgart, 1896. IV: Die Herefordkarte. S. 45. Здесь же см. подробный перечень западных средневековых источников, где упоминается василиск.

Miller K. Mappaemundi. Die ältesten Weltkarten. Stuttgart, 1896. V: Die Ebstorfkarte. S. 61.

Bestiary BL Harley MS 3244 f 59v, рисунок воспроизведен в кн.: Baxter R. Bestiaries and their users in the Middle Ages. Sutton; London, 1998. P. 158.

Evans E. P. The criminal prosecution and capital punishment of animals. London, 1987. P. 10, 162. О сути явления: Канторович Я. А. Процессы против животных в Средние века. М., 2011; Dinzelbacher P. Animal trails: a multidisciplinary approach // Journal of interdisciplinary history. Cambridge (Mass.), 2001. Vol. 32, № 3. P. 405–421.

Topsell E., Mouffit T. History of Four-Footed Beasts, Serpents and Insects (vols. 1–3). A reproduction of the 1657 edition. New York, 1968. Book I. P. 206–207.

Cohen D. The encyclopedia of monsters. New York: Dorset Press. 1989. P. 227.

Белова О. В. Василиск // Славянские древности. Этнолингвистический словарь под ред. Н. И. Толстого. М., 1995. Т. 1. С. 292–293; Башиħ И., Узелац А. Базилиск (змиjа-петао) и њгова симболика у општем и]jужнословенском контексту // Glasnik Etnografskog institute SAMU. 66/1. 2018.

Лев Африканский. Африка — третья часть света. Описание Африки и достопримечательностей, которые в ней есть / Пер. с итал., коммент. и ст. B. В. Матвеева. Л., 1983. С. 369–370.

Махмуд ибн Вали. Море тайн относительно доблестей благородных. (География) / Введ., пер., прим., указ. Б. А. Ахмедова. Ташкент, 1977. C. 96.

Материалы по истории киргизов и Киргизии. М., 1973. С. 170. Пер. с перс. З. Н. Ворожейкиной.

«Страна хатийанов. Это — тюрки. Протяженность их страны — двадцать дней [пути]. Они умны и рассудительны. В противоположность другим тюркам они женятся истинно, [как мусульмане]. У них есть шейх — очень умный, который вершит суд между ними. Есть там мускус с очень душистым запахом, который держится, пока находится на их земле. Есть там гора со змеями, и если кто-нибудь на них посмотрит, то умирает. Однако [змеи] никогда не покидают этой горы», см.: 'Абд ар-Рашид ал-Бакуви. Китāб Талхис ал-āсāр ва'аджа'иб ал-малик ал-каххар. («Сокращение книги о «памятниках» и чудеса царя могучего») / Изд. текста, пер., предисл., прим. и прил. З. М. Буниятова. М., 1971. VI. 14.

Абу Рейхан Бируни. Избранные произведения. Т. I: Памятники минувших поколений / Пер. с араб. и прим. А. М. Салье. Ташкент, 1957. С. 394.

Цит. по: Славянский бестиарий, с. 67.

Sax B. The Basilisk and Rattlesnake, or a European Monster comes to America // Society & Animals. Boston, 1994. Vol. 2. № 1. P 3–15.

Этот отрывок переведен и разъяснен другими исследователями, исправившими ошибку в тексте Плиния. «Еще Я. Далекампий, в XVIII веке издавший «Естественную историю», в комментарии к этому месту отметил, что Плиний недостаточно хорошо понял текст Филарха. Дело в том, что греч. слово ἵππος наряду с самым распространенным значением «лошадь» может означать врожденный порок глаза, который дрожит и постоянно движется. Плиний, вероятно, не знал этого значения греческого слова, и потому в «Естественной истории» появилось странное сообщение об изображении лошади в глазах у волшебниц. Представление о недобром взоре колдуний родилось, возможно, из-за вызывавшего неприятное чувство порока глаз некоторых женщин. Этому же пороку, по-видимому, надо приписать и впечатление о наличии двух зрачков в глазах колдуний» (Подосинов А. В., Скржинская М. В. Римские географические источники: Помпоний Мела и Плиний Старший. М., 2011. С. 360).

Цит. по: Плиний Старший. Естественная история. Кн. VII / Пер. и коммент. А. А. Павлова // Адам и Ева. Альманах гендерной истории. М., 2009. № 17. С. 214.

Рецепт изготовления мидийского масла излагает римский историк Аммиан Марцеллин (IV в.), когда описывает персидскую провинцию Мидию: «В этой стране изготовляется мидийское масло. Если смазанная им стрела будет выпущена из слабо натянутого лука и вонзится во что-нибудь, то она разгорается сильным огнем — при быстром полете огонь тухнет; если кто захочет потушить огонь водой, то вызовет более сильное горение, и нет иного средства потушить, кроме как посыпать землей. Изготовляется оно так: специалисты этого дела настаивают обыкновенное масло на особой траве и дают отстояться; когда оно сгустится, его делают еще гуще, примешивая к нему натуральный продукт, похожий на густое масло. Этот продукт имеется в Персии и называется, как было сказано, местным словом «нафта»» (Аммиан Марцеллин. XXIII. 6. 37–38).

Протопопова И. А. Ксенофонт Эфесский и поэтика иносказания. М., 2001. С. 299–347.

История о харадре вошла в «Физиолог». По поведению птицы гадают — умрет больной или нет. «Есть птица, называемая харадр, как написано во Второзаконии. Физиолог говорит о нем, что эта птица целиком белая, не имеющая никакой черноты, а внутренности ее целительны для глаз ослепших. В царских дворах обитает. И когда кто-то заболевает, от нее узнают, будет ли жив [человек] или умрет — если болезнь человека к смерти, отворачивает лицо свое харадр от больного человека, и все узнают, что умрет; если же болезнь к жизни, прямо глядит харадр на больного, и больной на харадра, и поглощает харадр болезнь больного, взлетает на солнечный эфир, сжигает болезнь болеющего и рассеивает ее. И спасаются [оба], и харадр, и человек» (Физиолог, с. 126). Если в «Физиологе» исчезает упоминание желтухи, от которой только и излечивал харадр, то у Хильдегарды не говорится о том, что птица вбирает болезнь взглядом.

Хильдегарда харадра (caladrius) именует wid-derwalo. «Харадр горяч и непостоянен и по природе печален. Человек, у которого желтуха, пусть привяжет эту мертвую птицу с перьями себе на живот. Желтуха перейдет на нее, и он выздоровеет» (Physica. VI. 62).

Гелиодор. Эфиопика / Пер. с древнегреч. А. Егунова. М., 1965. Кн. III.

Ибн Сина. Избранные философские произведения. М., 1980. С. 381.

Maloney С. (Ed.) The evil eye. New York: Columbia University Press, 1976. P 322–324.

Лавджой А. Великая цепь бытия: история идеи / Пер. с анг. В. Софронова-Антомони. М., 2001. С. 249–254.

Бестиарий любви в стихах, сочиненный автором, который предпочел остаться безымянным: [анонимная поэма XIII в.] / Пер. со старофр. и послесл. П. Рыжакова. М., 2015. С. 98–99.

Ибн Сина. Избранные философские произведения. М., 1980.

Шпренгер Я., Инститорис Г. Молот ведьм / Пер. с лат. Н. Цветкова; предисл. С. Лозинского. М., 1990. С. 93.

Цит. по: Роджер Бэкон. Избранное / Пер. с лат. И. В. Лупандина. М., 2005. С. 423–425.

«Некоторые говорят, что эпидемии, град, бури и подобные напасти происходят не только по причинам естественным, но также вследствие гнева демонов и злых ангелов. Так, рассказывают, что клеонейские маги, наблюдая небесные явления, могли с помощью песнопений и жертв отвратить угрозу и гнев демонов, когда облака уже готовы были разразиться градом. А если поблизости не случалось никакого животного, то для жертвоприношения они использовали кровь своего пальца» (Климент Александрийский. Строматы. VI. 31. 1–3).

Пьетро Помпонацци. Трактаты «О бессмертии души», «О причинах естественных явлений или о чародействе» / Пер. и примеч. А. Х. Горфункеля. М., 1990. С. 144–145.

Доддс Э. Р. Язычник и христианин в смутное время. Некоторые аспекты религиозных практик в период от Марка Аврелия до Константина. СПб., 2003. С. 251.

Цит. по: Плиний. Естественная история. Кн. IX / Пер. с лат., коммент. и послесл. Г. С. Литичевского // Архив истории науки и техники. Сб. статей. М., 1995. Вып. 1. С. 141–190.

Цит. по: Плиний. Естественная история. Кн. II / Пер. с лат., коммент. и послесл. Б. А. Старостина // Архив истории науки и техники. Сб. статей. М., 2007. Вып. 3.

Памятники древней письменности и искусства. СПб. 1896. Вып. 114. С. 12.

Цит. по: Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 2. М., 1975. С. 58.

Старинные гравированные карты и планы XV–XVIII веков / Составление и текст Н. А. Борисковской. М., 1992. С. 161.

Цит. по: Белова О. В. Что мы знаем о ехидне? // Русская речь. 1992. № 2. С. 103.

Цит. по: Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 1. М., 1975. С. 55.

Overduin F. The Anti-bucolic World of Nicander's Theriaca // Classical Quarterly. Vol. 64. 2014. P. 623–641.

Barbara S. Zoologie et paradoxographie en marge du bellum Actiacum // C. Février (éd.). L'Animal et le Savoir (Caen, 9–10 mai 2006), Caen, 2009. P. 1–20; Schepens G., Delcroix K. Ancient Paradoxography; Origin, Evolution, Production and Reception // La letteratura di consumo nel mondo grecolatino. Atti del convegno internazionale Cassino, 14–17 settembre 1994. Cassino, 1996. P. 373–460.

О псиллах: Colin F. Les peuples libyens de la Cyrénaïque à l'Égypte d'après les sources de l'Antiquité classique // Académie Royale de Belgique, Mémoires de la classe des lettres, 3^e série, tome XXV, Bruxelles, 2000. P. 170–173. Книжные легенды о псиллах пережили столетия и были записаны епископом Конрадом, побывавшим в Неаполе в 1194 г. Письмо Конрада включено в хронику Арнольда Любекского. Конрад обращается к своему школьному учителю латинского языка, что дает ему возможность погрузиться в языческие древности Сицилии. «Мы видели там сарацин, которые одним плевком убивают ядовитых животных, и коротко расскажем, каким образом они получили этот дар. Апостол Павел, потерпев кораблекрушение, пристал к острову Капри, который в Деяниях апостолов называется Митиленой, и, спасшись вместе со многими другими, был радушно принят местными жителями. И вот, когда потерпевшие кораблекрушение собрали хворост и разожгли огонь, из хвороста, спасаясь огня, выползла прятавшаяся там змея и ужалила Павла за руку. Местные жители, увидев это, сказали: «Воистину, этот человек — грешник и преступник, недостойный жизни, если, после того как он спасся от смерти, Бог приговорил его к еще более тяжкой смерти». Но Павел спокойно взмахнул рукой, и рука тут же выздоровела. Удивленные этим сарацины стали очень уважать Павла. Поэтому заслугами Павла им, а также их детям и внукам вплоть до наших дней был в награду за их человечность в отношении гостя Павла пожалован дар: одним плевком убивать ядовитых животных. И, какое бы место они ни обошли кругом, туда более не вступает ни одна ядовитая тварь, не осмеливается заползать ни одна змея. Поэтому, когда у них рождается сын, они кладут его в лодку вместе со змеей и оставляют какое-то время качаться на волнах. А затем, если отец находит ребенка невредимым, то признает его своим сыном и обнимает с отцовской любовью. Если же он находит его раненым, то тут же разрубает на куски и наказывает свою жену, как виновную в супружеской измене» (Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники / Пер. с лат. И. В. Дьяконова, Л. В. Разумовской. М., 2011. С. 406–407). Суть парадоксографического сюжета осталась неизменной; привнесение чудесной истории с Павлом выглядит как оформление внешней рамки.

Barbara S. Exégèse d'un zoonyme oublié: Le basilic KivaSgo // Revue de philologie, de Littérature et d'histoire anciennes, vol. tome lxxix, no. 1, 2005. P. 19–20.

Литичевский Г. С. Природа моря в контексте натурфилософских представлений Плиния Старшего // Архив истории науки и техники. Сб. статей. М., 1995. Вып. 1. С. 195–196.

Драконова кровь — красная смола, получаемая из различных видов деревьев семейства лилейных, в том числе из драконового дерева — Dracaena draco L., или Dracaena Cinnabari BaLf., или Calamus draco WiLLd. См. также: Trinquier J. Cinnabaris et «sang-dragon»: Le «cinabre» des Anciens entre minéral, végétal et animal // Revue archéologique 56 (2): 305. January 2013.

Fantham E. Lucan's Medusa-Excursus: Its Design and Purpose // Materiali e discussioni per l'analisi dei testi classici. № 29. 1992. P. 109.

Barbara S. Science, mythe et poésie dans le «Catalogue des serpents» de Lucain (Phars., IX, 700–733) // Mythes et savoirs dans les textes grecs et latins / J.-P. Aygon, R. Courtray (éds.). Toulouse, 2008. P. 266.

Подробнее см.: Юрченко А. Г. Василиск античных врачей и магов. СПб., 2020. С. 59–76. Античные представления об антипатии, с полной утратой контекста, сохранились в поздних русских поверьях: «Всяк, отправившись в дорогу, берет с собою петуха и таким образом бывает, что спасется от василиска». Возможно, полагает О. В. Белова, это представление оставило след в поверье о том, что чумаки, отправляясь в путь, берут с собой петуха-царика, которому не страшен сам дьявол, см.: Белова О. В. Василиск // Славянские древности. Этнолингвистический словарь. М., 1995. Т. 1. С. 292.

Витрувий. Десять книг об архитектуре / Пер. с лат. Ф. А. Петровского. М., 2003.

Лексикон латинський Е. Славинецького. Лексикон словено-латинський Е. Славинецького та А. Корецького-Сатановського. Київ, 1973. Л. 52об.

Бузург ибн Шахрияр. Чудеса Индии / Пер. с араб. Р. Л. Эрлих. М., 1959. С. 47–48.

Thomas Cantimpratensis. Liber de naturis rerum, redazioni I–II / Cipriani Mattia (ed.), versione parziale ma con riscontro delle fonti aggiornato al novembre 2017. URL: http://sourcencyme.irht. cnrs.fr/encyclopedie/voir/972.

Wolfg. Franzii. Historia animalium sacra, ect. Witeberg, 1612.

История о животных безсловесных, или Физическое описание известнейших зверей, птиц, рыб, земноводных, насекомых, червей, и животнорастений, с присовокуплением нравоучительных уподоблений, из природы их взятых / Пер. с лат. М., 1803. Ч. 4. С. 35–38.

Керлот Х. Э. Словарь символов. М., 1994. С. 105.

Флора и Фавн. Мифы о растениях и животных. Краткий словарь. Составитель В. М. Федосеенко. М., 1998. С. 129.

Иванова-Казас О. М. Мифологическая зоология. СПб., 2004. С. 48.

Королев К. М. Энциклопедия символов, знаков, эмблем. М., 2005. С. 55–56.

Конвей Д. Дж. Полная энциклопедия мифологических существ. История, происхождение, магические свойства. М., 2011. С. 159–161.

Цит. по: Роджер Бэкон. Избранное / Пер. с лат. И. В. Лупандина. М., 2005. С. 433.

Акимушкин И. И. Тропою легенд. Рассказы о единорогах и василисках, о драконах... М., 1961. С. 70–71.

Nickel H. Presents to Princes: A Bestiary of Strange and Wondrous Beasts, Once Known, for a Time Forgotten, and Rediscovered // Metropolitan Museum Journal, 26. New York, 1991. P 129–138; Roberts L. D. Approaches to Nature in the Middle Ages // Medieval and Renaissanse Texts and Studies, 16. New York, 1982.

Льюис К. С. Избранные работы по истории культуры. М., 2015. С. 769–770.

Гален. Сочинения. Т. I / Пер. с древнегреч. А. П. Щеглова. М., 2014. С. 297.

«Василиск означает дьявола, который ядом своих гнусностей открыто убивает беспечных и неосмотрительных» (Храбан Мавр. О Вселенной. Гл. 3: О змеях. Col. 231).

Solinus. Collectanea rerum memorabilium. 27. 51–53.

Ibid. 27. 28–29.

«Геморроем зовется ядовитая змея, укус которой вызывает кровавый пот, так что через размягченные вены с кровью выходит и остаток жизни» (Isidori Hispalensis Episcopi Etymologiarum sive Originum Libri XX. Ed. Lindsay W. M. Oxford, 1911. XII. 4. 15. (Пер. А. Слёзкина).

Исидор Севильский. Этимологии. XII. 4. 16.

Там же. XII. 4. 26–39. Среди ливийских способов смерти, поджидавших легионеров в пустыне, Лукан называет укусы двух змей — хелидра и земноводного херсидра:

«В Сиртах рожден, в их равнинах живет и херсидр земноводный,

Также хелидр, что ползет, дымящийся след оставляя»

(Лукан. Фарсалия. IX. 710–711).

В «Этимологиях» Исидора Севильского (XII. 4. 24) обе змеи сливаются в одну фигуру: «Хелидр — змея, называемая еще «херсидр», так как обитает и в воде, и на суше. Ведь греки называют «землю» χερσον, а «воду» υδωρ. Эта змея заставляет дымиться землю, по которой ползет, что такими словами описывает Эмилий Марк: «Либо пенящаяся кожа испускает яд, / Либо дымится земля, по которой ползет / Отвратительный змей»» (Исидор Севильский. XII. 4. 24). Неудачные опыты Исидора Севильского следует отвергнуть, потому что у его предшественников речь идет о разных змеях. Хелидр имеет отличительную особенность — ядовитую кожу. Что же касается херсидра, то это одна из земноводных змей.

«Они взбираются на деревья, и, когда какое-нибудь животное попадается им навстречу, бросаются сверху и убивают его; по этой причине они и названы якули» (Isidori. XII, 4, 29. Пер. А. Слёзкина); jaculum — бросок, метание, дротик.

Исидор Севильский. Этимологии. XII. 4. 19.

«Ее [дипсады] яд обезвоживает быстрее, чем это начинает чувствоваться, так что в преддверии смерти лицо умирающего [не успевает] стать угрюмым» (Isidori. XII. 4. 32. Пер. А. Слёзкина).

Исидор Севильский. Этимологии. XII. 4. 14.

Solinus. Collectanea rerum memorabilium. 27. 30–34.

Ср.: Лукан. Фарсалия. IX. 733.

См. подборку переводов в разделе «Галерея портретов» василиска.

Неисповедимы пути литературных метафор; по версии Хильдегарды Бингенской, жертва василиска умирала, словно пораженная громом и молнией.

См. раздел «Галерея портретов», пункт f.

Дирхем — мера веса, равная 3,125 г.

Тутийа — медный купорос или окись цинка. В средневековой восточной литературе различают два вида тутийи: рудничную и искусственную. Природная тутийа — цинковые руды галмей и смитсонит (цинковый шпат). Искусственная тутийа представляет собой продукт возгонки, оседающий в печах при обжигании указанных выше руд, а также при получении латуни (ал-Бируни. Книга о лечебных веществах. 225). Использовалась в медицине, помогала при болях в глазах и язвах (Ибн Сина. Канон. II. 725).

Ал-Бируни ошибся. Как указал М. Элиаде, слово rasâ, буквально «сок», означало ртуть; следовательно, rasâyana означает «путь (или знак) ртути», см.: Элиаде М. Азиатская алхимия. М., 1998. С. 214.

Ср.: «И низвержен был великий дракон, древний змей, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним» (Откр. 12:9).

Благодарю Андрея Слёзкина за разъяснение «темных» аллегорий Гонория.

В арабском лечебнике рекомендуется: «Как прогнать ласку. Говорят, что ее прогоняет запах руты» (Ибн Сина. Канон. IV. 6. 3. 12).

Сведения восходят к «Восточной истории» Якова де Витри, где сказано: если змея первой увидит человека, тот сразу же умрет, если же человек ее опередит, то погибнет змея.

Исигон Никейский — греческий географ-парадоксограф, написавший книгу «О невероятном». Годы жизни неизвестны (датируют от III в. до н. э. до начала I в. н. э.).

Нимфодор — греческий историк IV в. до н. э.

Аполлонид — греческий географ первой половины I в. до н. э., написавший «Перипл Европы».

К подобному же роду явлений следует отнести ситуацию, описываемую в «Книге иероглифов»: «Как [изображают] человека, побежденного более слабым. Когда хотят изобразить человека, побежденного более слабым, то рисуют две шкуры, одна из которых — гиены, другая же — леопарда. Поскольку, если эти две шкуры положить рядом, то шкура леопарда теряет волосы, другая же нет» (Гор-Аполлон. Книга иероглифов. II. 70). О том, что тимпаны или литавры, сделанные из волчьих шкур, заставляют «неметь» другие тимпаны, пишет Оппиан. «Если, содрав с волка шкуру, ты сделаешь хорошо звучащий тимпан, дидимийский, «теряющий плод», то он зазвучит наравне со всеми; другие же тимпаны, сначала громко звучащие, он заставляет смолкнуть, и, наконец, заглушает все звуки. Мертвая овца содрогается от ужаса до смерти, хотя и волк мертв» (Оппиан. Искусство псовой охоты. III. 282–287). «Если шкуру льва положить на другие шкуры, то изо всех них вылезет вон шерсть» (Хубайш Тифлиси. XII. 34а).

«У ржанки есть такой дар, за который, клянусь Зевсом, она достойна самого большого почитания. Если человек, больной желтухой, пристально посмотрит на нее, и она ответит, не отводя взгляда, как будто соперничая, то этот ответный взгляд излечивает человека от названного недуга» (Элиан. О свойствах животных. XVII. 13).

Это цитата из «Восточной истории» Якова де Витри (1160–1240), епископа Акры.

Представление о том, что гиена могла воздействовать на свою жертву через ее тень, восходит к древнегреческим «Рассказам о диковинках»: «В Аравии, как рассказывают, водится разновидность гиен, которые, взглянув в глаза животного или наступив на тень человека, вызывают у тех оцепенение и такую неподвижность, что они не в состоянии пошевелиться. Такое же воздействие они оказывают на собак» (Псевдо-Аристотель. 145). У Элиана, наоборот, особое свойство приписывается тени самой гиены: «На собак она нападает следующим образом: в полнолуние, оставив блеск луны позади себя, отбрасывает свою тень на собак, тотчас заставляя их молчать, и, зачаровав, как колдунья, увлекает их за собой со связанными языками и делает с ними тогда что хочет» (Элиан. О свойствах животных. VI. 14).

В свою очередь, Солин ссылается на Аполлонида, автора описания плавания вокруг Европы (жил не ранее первой половины I в. до н. э.). «Аполлонид сообщает, что в Скифии встречаются женщины, которых называют битиями. У них в глазах двойные зрачки, и если такая женщина в сердцах на кого посмотрит, тот человек умирает» (Солин. 1. 101).

Представление о магическом круге из венка травы цестрон, известной как черная буквица, отражено в поэме Одо из Меунга (XI в.): «Если из буквицы, свежей гирляндой сплетенной, окружишь змей, — и об этом найти подтвержденье у Плиния можно, — то никакая змея не дерзнет за нее перебраться, но от укусов своих и ударов хвоста погибает» (Одо из Меунга. О свойствах трав. XI. 483–485. Цит. по: Медицина в памятниках латинской и греческой литературы. М., 1966. С. 230).

В конце концов, эти сведения вошли в арабские лечебники: «Если постящийся человек плюнет змее в рот, особенно держа во рту нашатырь, это один из способов ее убить» (Ибн Сина. Канон. IV. 6. 3. 7).

Племя псиллов славилось искусством заклинания ядовитых змей и лечения от их укусов; этими змеями были аспиды, но не василиски.

sibilaque effundens cunctas terrentia pestes, ante uenena nocens, late sibi summouet omne uulgus et in uacua regnat basiliscus harena.

Сведения об этом вошли и в средневековый персидский трактат: «Если лев увидит белого петуха, он убежит от него» (Хубайш Тифлиси. XII. 8а).

Пядь — половина локтя; локоть примерно 44 см. О такой же длине змеи говорит и Аристотель.

Шибр — пядь, мера длины, равная примерно 22,5 см. Следовательно, длина змеи была около 70 см

«Experimentator». Анонимная латинская энциклопедия о природе (начало XIII в.).

Исидор Севильский. Этимологии. XII. 4. 9.

Solinus. Collectanea rerum memorabilium. 27. 51–53.