«Алексей Кручёных. Поэмы. Фонетический роман. 1920–1940» – издание из серии «Неизданный Кручёных», впервые представляющее подборку крупных произведений позднего периода творчества поэта. В книгу вошли поэмы и уникальный „фонетический роман“: это тексты, в которых главным выразительным средством становится звучание языка, а не привычный смысл слов. Кручёных здесь продолжает радикальные эксперименты с формой, развивая идеи зауми и футуризма в новых художественных стратегиях. Тексты публикуются по архивным материалам и сопровождаются подробными комментариями и иллюстрациями. Издание раскрывает важный пласт „подпольного“ авангарда и показывает, как поэт переосмыслял жанровые границы. Для исследователей русского авангарда, филологов и всех, кто интересуется смелыми опытами в поэзии.
Version 1.0 – Создание документа – Padma
© Книгоиздательство «Гилея», составление, подготовка текстов, комментарии и примечания, 2025
Имя Алексея Кручёных (1886–1968) обычно связывают с ранними годами русского авангарда, с временем футуризма и кавказской заумной школы, хотя даже известная часть сочинений этого
И правда, совсем нетрудно поверить, что с наступлением других времён он просто перестал писать. К такому заключению, например, может прийти не очень внимательный читатель единственного в России собрания его поэзии, которое, как и издание Маркова, завершается 1930 годом, последним в его «печатной» карьере[3]. В предисловии к книге между тем даётся существенное пояснение: «Потом 38 лет отлучения от литературы, но не измены себе, не отказу от своих принципов. 38 лет творчества для себя и для тех, кто был рядом, вернее – с кем он был рядом»[4]. В свою очередь, из разных свидетельств о нём (особенно здесь выделяются циничные очерки Асеева и Вознесенского) сложилось общее мнение, что если Кручёных и не забросил прежние занятия, то они стали для него чем-то маловажным, эпизодическим, – что «грандиозарь» буквально переквалифицировался в библиографа, книжного старьёвщика и торговца чужими рукописями[5]. Наверняка не всем приходит в голову мысль, что этот непоэтический род деятельности был для него одним из немногих способов физического выживания. Ситуацию, в которой поэт оказался незадолго до смерти, предельно ясно охарактеризовал Борис Слуцкий:
Ко времени нашего знакомства Кручёных был на самом дне. Давным-давно выброшенный из печатной литературы в литографированные издания, давным-давно лишённый и литографии, он был забыт. Не знали даже, жив ли он.
Между тем он был жив и нуждался в одеянии и пропитании. Пусть самых приблизительных[6].
Словно в укор всем равнодушным или предвзятым суждениям в архивах продолжает храниться богатейший пласт сочинявшегося бывшим заумником «в стол». «Поздний» Кручёных ещё как существует – не повторяющий себя, но и действительно себе не изменивший (что, наверное, и есть самое важное), разве что порой разменивавший свой дар на полудомашние шутливые вирши или на малоудачные попытки писать «на злобу дня». В сущности, он сохранил верность и фундаментальному принципу своей поэтики, сформулированному в совместной с Хлебниковым книге-манифесте «Слово как таковое» (нет сомнений, что этот пункт предложил именно Кручёных): «Чтоб писалось туго и читалось туго, неудобнее смазных сапог или грузовика в гостиной»[7]. И заумь из его произведений на самом деле никуда не исчезла – осев в авторской поэтической памяти и став точкой отсчёта, возрождённая в необычной лексике «фонетических романов», она ушла в иные формы, обернувшись сюрреализмом «адских» текстов и абсурдизмом бытовых этюдов, графическими изломами и брутальной звукописью лирики, сюжетами об игре случая и новым словотворчеством. Это по-прежнему большой мастер, что не уставал доказывать собеседникам (в том числе Ахматовой) тот же Харджиев. И когда «всё сочинённое» Алексеем Кручёных будет собрано и издано, то вполне может стать очевидным, что его короткий «беспредметный» период был всего лишь ярчайшей предпосылкой к тем произведениям, которые он писал всю последующую жизнь.
Интерес к позднему наследию Кручёных возник, судя по всему, в конце семидесятых, когда в парижском альманахе «Ковчег» следом за эссе Владимира Казакова «Зудесник» было напечатано стихотворение 1940-х годов «Сон о Филонове»[8]. В начале восьмидесятых фрагмент одного из послевоенных текстов привёл в своих воспоминаниях об Асееве литературовед Дмитрий Молдавский[9]. Вскоре в альманахе «Neue Russische Literatur» (Зальцбург) появился сборный материал, подготовленный Розмари Циглер[10], а Сергей Сигей (С.В. Сигов) начал серию публикаций в своём с Ры Никоновой самодельном журнале «Транспонанс» (Ейск)[11]. Среди прочего в нём были воспроизведены вторая версия поэмы «Игра в аду» (1940) и циклы 1943–1945 годов – «Арабески из Гоголя» и «Слово о подвигах Гоголя»[12]. В 1986 году Сигей собрал тексты «Кручёныхиады» Феофана Буки – вереницы экспромтов Николая Харджиева, дополненной стихами самого Кручёных и их общими опусами, – и изготовил машинописную книжечку, которую семь лет спустя переиздала «Гилея»[13]. Чуть позже в вышедшем в Италии научном сборнике он опубликовал подборку стихов Кручёных и Павла Васильева (частично совместных), обращённых к Нине Голицыной[14]. В те же годы отдельные поздние вещи были напечатаны в разных периодических изданиях[15]; стихотворение середины 1930-х, адресованное бывшему участнику группы «41°» Игорю Терентьеву, добавил в его «Собрание сочинений» Марцио Марцадури[16]; три текста привёл в вышедшей в Германии первой биографии поэта Сергей Сухопаров, до этого сделавший ряд публикаций в украинской прессе[17]. В конце девяностых Нина Гурьянова обстоятельно прокомментировала и поместила в том с мемуарами Кручёных целый блок его стихов, в том числе два «гоголевских» цикла и около тридцати текстов из тетрадей «Борису Пастернаку» (1942)[18]. Уже в начале нашего столетия Евгений Арензон представил стихи из машинописного сборника «Московские встречи» (1943), включая интереснейшую автобиографическую поэму «Встречи с художниками»[19]. Наконец, в 2010-м сотрудниками Государственного музея В.В. Маяковского был репродуцирован рукописный сборник «Ночные каракули» (1932)[20].
П. Васильев. Пародия на О. Мандельштама. 1933. Запись и пометы рукой Кручёных, подпись П. Васильева (ГЛМ, фонд П. Васильева)
Здесь дан едва ли не полный обзор тех материалов, которые по крупицам выуживались из архивов в течение нескольких десятилетий. Этот довольно внушительный перечень, к сожалению, не только не охватывает написанного поэтом за годы его вынужденного «подполья», но отражает лишь малую часть того, что должно быть открыто читателям в первую очередь. Не исчерпан сегодня и массив «постзаумного» Кручёных 1920-х годов – сведения о нём ограничены авторскими печатными «продукциями» и редкими стихами, просочившимися за их пределы, а также единственным дополняющим эти источники недавним исследованием[21]. Выпуски «Неизданного Кручёных» представляют обширный корпус его неизвестных текстов советских лет – это поэмы, любовные и «адские» стихотворные циклы, десятки отдельных стихотворений. Всё это печатается по авторским оригиналам – рукописям, машинописям, черновикам. Самыми неожиданными находками оказались спонтанные поэтические зарисовки, имеющие, по сути, дневниковый характер и не предназначенные даже близкому кругу людей. В сборники войдёт и немногое из ранее опубликованного – уже в этом, первом из них, заново воспроизводятся важные тексты, до сих пор фактически пребывавшие «в слепой зоне» (при этом они даются в поздних версиях), ещё несколько вещей появлялось вне тех или иных авторских циклов, которые теперь будут напечатаны целиком. Надо добавить, что при знакомстве с бесчисленными тетрадями и папками архивов трудно избежать ощущения, что Кручёных затеял с нами очередную игру – только куда более изощрённую, чем его заумь и всевозможные весёлые выходки[22]. Сумбур в записях, обилие редакций, паутина сменяющих друг друга правок, почти непроницаемый почерк черновиков делают работу над подготовкой изданий малопредсказуемой и потому чрезвычайно увлекательной.
Пока намечено три-четыре выпуска «Неизданного Кручёных», но финальная точка в проекте не обозначена. План серии может быть расширен как более глубокими разысканиями, так и новыми идеями, которые, скорее всего, внесут коррективы и в её жанровые или временные границы. Не исключено, что наши «продукции» пополнятся образцами прозы, письмами, неизвестными ранними экспериментами или же, например, агитационными стихами, затерянными в азербайджанских советских газетах. Безусловно, в проекте смогут принять участие любые «друзья Кручёных», готовые поделиться такими открытиями. В заключение хочу поблагодарить Александра Умняшова, без чьей активной помощи эта работа вряд ли смогла бы продвинуться дальше самого общего замысла.
«Козёл-американец». Страница рукописи (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)
Отто Дикс. Военные калеки. Офорт. 1920
«Игра в аду. Поэма вторая». Начальная страница черновой рукописи (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)
Неизвестный художник. Игра в карты. Нач. 1920-х гг. (РГАЛИ, фонд Л. Брик и В. Катаняна)
1940 г.
«Темнота косматая». Первая страница черновой машинописи (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)
М. Синякова. Рисунок из рукописи «уголовного романа» «Разбойник Ванька-Каин и Сонька-маникюрщица» (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)
Публ. по авт. рук. (РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 1–12). Судя по составленной Кручёных библиографии «Книги будетлян» (1932), поэма впервые была опубл. в вып. IX серии «Мятеж», напечатанном на гектографе в 1920 г. в Баку, см.:
Карандашный текст архивной тетради по начертанию букв и расположению строк идентичен московскому изд., однако в ней отсутствует заключительное четверостишие «Шлюстра шипит над осенью хмурой…»; на обл. чернилами вписана дата «22/III – 21 г.» В последующие годы автор вносил в рук. существенную правку (убирал фрагменты, добавлял строки, исправлял ошибки, заменял слова), таким образом, эта версия является более поздней. Текст сопровождается коммент. на полях и на оборотах л., не все из которых удалось разобрать. Запись на последнем л. поэмы, относящаяся к её содержанию, помечена 1936 г.: «Против [нрзб.]? Или скотоложства?! Что же за месть? Родовую? Новая Анна Каренина?» В записи на обл. можно встретить упоминание В. Хлебникова: «На 3 стр. автор 2 строчки – В.Х. Сюда надо окончател[ьную] (?) редакцию 1930 года!»
Публ. по маш. с авт. правкой, включённой в сб. Кручёных «Шатры звучарей: Сб. стихов. 1922–32 гг. Москва» (РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 4–7). Впервые текст был опубл. в 1925 г. в 7-м номере ж. «Леф» (с. 30–32) под назв. «1914–24 гг. (Вольный перевод с немецкого)», без эпигр. Черн. вар-т поэмы носит то же назв., но подзаг. отсутствует (РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 19–20).
Н. Харджиев охарактеризовал этот «антимилитаристский памфлет» как «конгениальную стиховую параллель „жестоким“ гротескам Жоржа Гросса», см.:
Публ. версия поэмы, по всей видимости, является наиболее поздней (текст полностью совпадает с предыдущей версией, но указание на пер. из И. Бехера зачёркн.). Произведение является первым из трёх текстов Кручёных, в центре которых находится собирательный образ нем. солдата, инвалида Первой мировой войны, следующие два до сих пор известны не были (см. далее в наст. изд.). В предисл. к кн. Кручёных поэт Борис Несмелов писал: «Сейчас он готовит цикл поэм „Иоганн Протеза“, один из самых ярких литературных протестов против войны, этой фабрики механизированных обрубков человеческого мяса…», см.:
Публ. по авт. рук. (РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 22–29). Текст относится к сер. 1920-х гг.
Публ. по маш. с авт. правкой (РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 31–33). Текст относится к сер. 1920-х гг.
Публ. по авт. рук. (РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 47. Л. 17–23). Тетрадь датирована 1927 г. Автором внесена карандашная правка, не все коммент. на полях нам удалось разобрать.
Публ. по маш. (РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 67–78). Существует также черн. рук. поэмы с подзаг. «Поэма вторая» (зачёркн. «bis»), датированная 21 авг. 1940 г. (там же… Л. 52–66). Текст впервые был опубл. С. Сигеем в самиздатском журн. «Транспонанс» (№ 22 (1984). С. 103–124) по экз. поэмы, предоставленному Н. Харджиевым. Впоследствии он был воспроизведён Сигеем в редком изд.:
Публ. вар-т поэмы слегка отличается от версии «Транспонанса», т. к. содержит мелкую карандашную правку, внесённую автором, очевидно, в 1940-е гг. (на это, в частности, указывает запись на 1-м л. рук., датированная 3 февр. 1944 г.). В нём изменён подзаг. – такая его версия, как кажется, подчёркивает бóльшую связь текста 1940 г. с первой «Игрой в аду».
Известно, что Кручёных был заядлым картёжником, см.: Алексей Кручёных в свидетельствах современников / Сост., вступ. ст., подг. текста и коммент. С. Сухопарова. München: Otto Zagner, 1994. С. 63, 80, 86, 89, 93, 101–102, 199–200. Стихии азартной игры посвящено несколько его произведений разных лет: «В игорном доме» (1913), «Игрок (по Достоевскому)» (нач. 1930-х), «Триптих игроцкий» (1930-е – 1940-е), «Игрок. Поэма игры» (1945), «Безумие игроков» (1950–1953) и др. Тема карт отражена также в его заметке «Германн и Германия» (1944).
В кратком предисловии к этому тексту сказано: «В Америке изобретен новый газ луисит (ливисит); от действия этого газа поражаются дыхательные пути, кожа покрывается нарывами и появляется обильное слезотечение…», см.: Там же. См. также фантастический роман И. Бехера «Люизит, или Единственная справедливая война» (1926), в рус. пер.:
Публ. по маш. (РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 13–31), одной из двух известных нам редакций произведения. Каждая из маш. имеет свою авт. правку и, судя по коммент. на полях, обе планировались к дальнейшей доработке. Вторая маш. (л. 32–51; далее – «версия Б») отличается от первой рядом деталей. Между ними есть и пунктуационные разночт. – в частности, в публ. версии отсутствует большинство восклицательных знаков в репликах персонажей, проставленных в версии Б. Наиболее существенные правки в публ. версии, а также основные расхождения её базового текста с версией Б отмечены в примеч. Сравнение версий также позволило сделать небольшие уточнения в тексте. Существует неполная черн. маш. произведения (там же. Ед. хр. 3. Л. 62–65) – загл. в ней отсутствует, но перед текстом вписано от руки: «Фонетический уголовный роман».
Набросок этой вещи можно обнаружить в тетради 1930 г. (там же. Ед. хр. 49. Л. 40–41). В свою очередь, она указана в содержании сб. текстов 1931 гг. (там же. Ед. хр. 10. Л. 105, 119), планировавшегося Кручёных к изд. В «Темноте косматой» автор продолжил раскрытие темы «патологически-будничной стороны убийства», заявленной в «уголовном романе» «Дунька-Рубиха» (см.:
См.:
См.:
См.:
См.: Там же. С. 34.
См.: Алексей Кручёных в свидетельствах современников / Сост., вступ. ст., подг. текста и коммент. С. Сухопарова. München: Otto Zagner, 1994. С. 70–83, 87–92, 99–100, 133–136, 165 и др.
См.: Там же. С. 174.
См.:
См.: Ковчег: Лит. журн. Париж. 1978. № 1. С. 44. Н. Гурьянова, перепечатавшая этот текст, полагает, что Казаков и был его публикатором, см.: Память теперь многое разворачивает: Из лит. наследия Кручёных / Сост., послесл., публ. текстов и комм. Н. Гурьяновой. Berkeley: Berkeley Slavic Specialties, 1999. С. 414.
См.:
См.:
См.: Транспонанс. № 16 (1983). С. 99–116; № 21 (1984). С. 84–85; № 22 (1984). С. 99–138; № 24 (1984). С. 125–132; № 25 (1984). С. 160–189.
Позднее «Арабески из Гоголя» были переизд. Сигеем на типографской основе (см.:
См.:
См.:
См.: День поэзии. 1986. М.: Сов. писатель, 1986. С. 125–126 (публ. С.М. Сухопарова);
См.:
См.:
См.: Память теперь многое разворачивает. С. 261–309.
См.:
См.: Взорваль. Футуристическая кн. в собр. московских коллекционеров М.Л. Либермана и И.Н. Розанова: Альбом-каталог / Сост. Д.В. Карпова, Е.А. Пономарёвой. М.: Контакт-культура, 2010. С. 140–151.
См.:
Поэт Лев Озеров писал: «Он никогда не паясничал, хотя что-то озорное жило в нём. Что-то детское. Это был ребёнок, дитя. Игрун. До старости лет. Он не взрослел. С годами это озорство стало заметным. Бедствовал и озорничал» (см.: Алексей Кручёных в свидетельствах современников. С. 145). Об одной из таких выходок рассказала дочь поэта Якова Шведова (речь идёт о 1950-х годах): «Наверное, он был человек озорной. Сейчас, по истечении стольких лет, мне так кажется потому, что проходя мимо нас, детей, игравших во дворе, или при встрече с ним на лестничной площадке нашего дома, он ещё глубже засовывал руки в карманы, поднимал плечи, сводил брови и крякал. Да как крякал! Это производило на нас, малышей, жуткое впечатление. При виде нашего испуга глаза его начинали смеяться, и он ещё раз крякал, но уже не „угрожающе“, а удовлетворённо» (см.: Там же. С. 130–131).
Варианты: зазывающей потаскушки; попрошайки.
Вариант: залихватски.
Строка сопровождается коммент. на полях: Страна, богатая чадрами!! Увы.
Вариант: буйвол.
Вариант: губе.
Вариант: вытягивалась.
Варианты: свою дочурку; чернавку.
Вариант: чертяшка.
Слово вычеркн., на полях рядом с ним несколько нрзб. и зачёркн. слов.
Вариант: подносике.
Вариант: выбегаю.
Вариант: Ковыряя.
Вверху л. вписано: Все шипят к[а]к змеи.
Вариант: поперёк.
Вариант: из-под колеса.
Вверху л. вписано: У-у-у, подколёсная змея.
Вариант: месяц.
Вариант: собачьи.
Внизу страницы вписано карандашом: Мне батюшка всё объяснил: что есть блюд, что преблюдеяние. Лесков.
Коммент. на об. предыдущего л.: Моя вера в директора оказалась не пустой.
Варианты: услужливо окрысившись; шарообразно улыбаясь.
Коммент. на об. предыдущего л.: Преподнёс драму [нрзб.], нашумевшую в «Зарницах», «Тебе посвящается» – посвящение.
Вариант: В тепле.
Варианты: неверку последнему; единичнику недоверке.
Вариант: темнячок. Рядом на полях – нрзб. коммент. или недоработанная вставка.
Вариант: знобят.