Повесть молодой канадской писательницы Нелли Аркан (р. 1975) написана от лица профессиональной проститутки, которая решила доверить бумаге то, о чем не решается рассказать никому, даже своему психоаналитику. Читателю открываются глубины подсознания представительницы древнейшей профессии, раздираемой страшнейшими комплексами.
1.0
Да, мне это не приснилось, жизнь прошла сквозь меня, и все эти мужчины, тысячи мужчин в моей постели, в моем рту, их сперма на мне, на моем лице, в моих глазах, это не выдумка, я все это видела, и это все еще продолжается, каждый день или почти, только мужские концы, концы их концов, которые возбуждаются сама не знаю отчего, потому что не на меня они встают, никогда на меня, а на то, что я шлюха, на тот факт, что я здесь как раз для этого, чтобы сосать им, опять сосать эти нанизывающиеся друг на друга концы, словно я должна безвозвратно их опустошить, извлечь из них раз и навсегда то, что они имеют сказать, и к тому же я тут вообще ни при чем, в этих излияниях, это могла бы быть другая, даже не шлюха, а надувная кукла, частица конкретного образа, точка схода, разинутый на них рот, пока они наслаждаются мыслью, что делают именно то, что доставляет наслаждение, пока суетятся в постели, заставляя показывать то искаженное лицо, то отвердевшие соски, то взмокшую, судорожно дергающуюся щель, пока пытаются уверить себя, что эти ошметки женщины предназначены им и что они единственные, кто способен заставить их заговорить, единственные, кто способен подчинить их своему желанию, желанию видеть их подчиненными.
И не моя собственная жизнь ведет меня, а всегда чья-то чужая, всякий раз, когда мое тело приходит в движение, кто-то другой им распорядился, кто-то другой его сотрясал, требовал принять позу, на коленях, по-собачьи, или широко раскрывшись, на спине, мое тело стало просто резонатором, и исходящие из моего рта звуки не мои, я это знаю, потому что они отвечают чьему-то ожиданию, желанию возбуждаться от моего голоса, от моей ставшей слышимой щели, чтобы члены туда проваливались, чтобы терялись в моих собачьих поскуливаниях, нарочно предназначенных для чьего-то уха, и порой я даже получаю удовольствие, не могу отрицать, всегда, когда моему голосу удается убедить меня, когда в моих криках то тут, то там сквозит что-то естественное, непроизвольное, некая достигающая цели песнь, будто точный удар, будто своевременная мысль, и тогда впечатление, будто я здесь ради чего-то настоящего, хорошего, ради моих отцов, моих учителей, ради воплощения моего умения-жить-ради-чего-то, впечатление, будто я здесь, чтобы ублажать моих пророков, пронизывает мое тело шлюхи и возвращает мне мое собственное.
И я бы не сумела сказать, что они видят, глядя на меня, эти мужчины, я ищу это в зеркале каждый день и не нахожу, а то, что они видят, это не я, не может быть мной, это может быть лишь какая-то другая, смутная изменчивая форма, принимающая цвет стен, я уже не знаю, красива ли я и насколько, молода или уже слишком стара, меня, конечно, по большому счету, видят как женщину, наделенную грудями, изгибами тела и талантом опускать глаза, но женщина может быть женщиной только в сравнении с другими, это женщина среди прочих, а стало быть, трахая меня, они трахаются с целым полчищем женщин, и вот в этой-то толпе я и растворяюсь, нахожу свое место падшей женщины.
И пока я отдаюсь любому, кто готов платить, я занята тем, что делает меня женщиной, благодаря чему я пользуюсь успехом, впрочем, только этим я и занята, я могу утверждать, что преуспела в этой области, и это результат не столько практики или техники, сколько бесконечной податливости, которой я наделена и которая поглощает меня целиком, когда не подкрепляется ударами или ласками, да, я утверждаю, что женственность это нескончаемая податливость, которая должна подпитывать сама себя, чтобы не иссякнуть, и если я всегда падаю, где угодно, в любой ситуации, от страха, от радости, от скуки, то потому, что даже сесть или лечь мне никогда не достаточно, чтобы достичь дна в своем падении, мне бы надо упасть под стул, под кровать, надо бы, чтобы земля разверзлась и я бесконечно погружалась в ее недра, и еще глубже, чтобы отлетели назад мои руки, голова, все части тела, нагромождение которых определяет меня как женщину, пока не останется лишь освобожденное от своих покровов сердце принцессы, частичка королевства, продолжающая свой полет в надежде вырваться в некое, неведомое мужчинам небо. Да, я уже воображаю себе это сердце, бьющееся в себе самом, ради себя самого, ничего никому не несущее, сердце бесполезное, но наполненное.
И хватает всего нескольких дней, чтобы приобрести привычку, всего нескольких месяцев блуда с господином «кто попало» в меблирашке на Доктор-Пенфилд, куда я прихожу каждое или почти каждое утро, хватает двух-трех клиентов, чтобы понять, что вот, кончено, жизнь уже никогда не будет такой, как прежде, одного раза хватило, чтобы оказаться здесь, в этой комнате с неизменно торчащим членом, на который я натыкаюсь снова и снова, заводной солдатик, у которого нет представления о стенах, который продолжает двигаться навстречу смерти даже завалившись набок, задрав ноги вверх, но какая стойкость и убежденность, и я все болтаю и болтаю, в своей голове, в слезах без грусти, текущих по членам, которые мне запихивают в горло, ожидая оргазма, и даже после, в терпкости спермы, попадания которой в рот я так и не научилась избегать, надо же делать свою работу, впрочем, чаще всего ничто не предвещает извержения, они не подают вида, прикидываются, будто сами ничего такого не ожидали, будто отказывались от этого ради продления удовольствия, и это случается всегда в моменты затишья, когда они вдруг замирают, без звука, без содрогания, но все же к моей большой радости, потому что все кончено, это конец всему, гимнастике, притворству, слезам, податливости, но иногда мне приходится делать это снова, на этот раз обычно — анальный секс, тогда меня ласкают, чтобы подготовить, кончиками пальцев или языком, а я могу только уступать, потому что ни боль, ни отвращение в перспективе не смогли бы поколебать их уверенность, что я нахожу в этом удовольствие, и я говорю нет, а они говорят да, и я говорю, это больно, а они говорят, я потихоньку, вот увидишь, тебе будет хорошо, ну да, правда, это хорошо, это больно потихоньку, и чего стоит эта почти боль по сравнению с их наслаждением, что значит больно, когда это всего лишь я, что можно хотеть, думать или решать, когда виснешь на всех шеях, на всех членах, задрав ноги вверх, когда тело смято этой силой, которая позволяет мне жить и при этом убивает, и если я не умею ни кричать, ни жестикулировать вне постели, когда меня об этом не просят, то, быть может, слова, эти слова, полные моего крика, смогут поразить всех, и даже больше, весь мир, и женщин тоже, потому что своим блудом я отвергаю все человечество, отца, мать, детей, если бы я их имела, если б могла их иметь, я забываю, что бесплодна, выжжена, что вся сперма в мире не сможет пробудить во мне что бы то ни было.
Но сейчас мне двадцать лет, я прекрасно сложена, у меня голубые глаза, округлости и взгляд снизу вверх, белокурые, почти белые волосы, но в этом нет жизни, а потому как мне не сникать на ходу под устремленными на меня взглядами, которые отсылают меня к чему-то такому, что мне не удается увидеть в зеркале, в этих преследующих меня зеркалах магазинов и кафе, где отражаешься в полный рост, и среди них я перестаю существовать, люди проходят мимо, не обращая на меня внимания, мой пол недостаточно выражен, я недостаточно накрашена для женщины, нет, мне нужен какой-то убор, вторая, добавочная оболочка для того, чем я не могу быть без ухищрений, все и так отлично видят, что я женщина, но я должна показать это еще раз, чтобы никто не ошибся, чтобы ни в коем случае не было видно то, что не украшено, необработанное тело, лишенное того, что делает его по-настоящему женским, дразнящим своей ухоженностью, оголяющей одеждой, напомаженным трепещущим ртом, распирающей корсет грудью и беспрестанно развевающимися волосами, потому что стоит им опасть, как забывается то, что они укрыли, плечи, многообещающая спина да затянутая в корсет грудь, которую никак не удается разглядеть.
И меня уже упрекали за то, как я смотрю на женщин, я хочу сказать по-мужски, учащенно дыша и обрывая мысль, но если я и разглядываю их с пристрастием, то наверняка ради того, чтобы уловить в них нечто, чего мне самой не хватает, нечто, что мне не удается разглядеть или заполучить, я должна найти в них какой-то изъян, хоть малюсенький, мое вечное разочарование, потому что чужие изъяны порой так прелестны, так привлекательны, почти прекрасны, потому-то и надо к ним придраться, чтобы очеловечить, чтобы лишить того, что в них есть большего, лучшего, так что они тоже могут смотреть на меня по-мужски, и я, таким образом, могу смотреть на женщину, которая в ответ смотрит на меня, мы прищуриваем глаза, когда это случается, переглядываемся между собой, этакие слепые колдуньи, ревнивые мачехи, свет мой зеркальце, скажи, так кто там на свете всех милей, ну, это точно не я, я это знаю, потому что, разговаривая со мной, мне всегда говорят о ком-то другом, моей особы явно не достаточно для разговоров, и клиенты говорят со мной только о других, рассказывают мне, как те это делают, и какой у них обхват талии, уточняют, какая грудь и какие губы, волосы до самой попы и ноги от ушей, и когда я остаюсь одна, я ищу у себя тот обхват талии и те ноги, ищу, но ничего не нахожу из того, что было отмечено и одобрено, что ж такое случилось, что я настолько не соответствую, настолько вне определения, что зеркала отражают лишь мою подкладку, которая ничего не хочет, не ищет, или самую малость, лишь подтверждение видимости, я декорация, которая демонтируется как только к ней поворачиваются спиной, и когда это происходит, я кричу невесть каким органом, потому что голосом мне кричать не удается, кричать не раздумывая, словно от этого зависит жизнь, словно в каком-нибудь переулке среди ночи, не надо забывать, что крик тоже вырабатывается, это такая же черта женственности, как покачивание бедрами на перроне метро, как платочек, поднесенный к уголку глаз в кино, когда герой покидает героиню, отправляясь завоевывать мир.
А рассказывать про все эти первый, второй, трехтысячный раз, когда мужчины меня брали, можно только в минус, а не в плюс, впрочем, вы ведь уже знаете про сто двадцать дней Содома, вы о них читали, не сумев дотерпеть до конца, ну так знайте, у меня сейчас сто двадцать первый день, все было сделано по правилам и продолжается до сих пор, сто двадцать второй, сто двадцать третий, сначала надо утром связаться по телефону с агентством, чтобы забить место, звонить надо как можно раньше, чтобы мне разрешили выйти в этот день, записали в дневной расклад, не могу ли я поработать на вас сегодня, можно ли мне заняться проституцией в ваших квартирах, и мне очень жаль за вчерашнее, жаль, что не смогла выйти, как договаривались, видите ли, у меня были месячные, но сегодня все кончилось, ну, почти, и я уже обо всем позаботилась, все здесь — губка и красные туфельки, белье и крем для массажа, а после первого утреннего звонка, после того как мне дано согласие хозяина на выход, я должна отправиться на Доктор-Пенфилд в разумное время, потому что клиенты, кажется, уже ждут снаружи, выстроившись в очередь, ждут, чтобы дневная шлюха облегчила их, прежде чем они отправятся по своим конторам, на деловые совещания в центре города, и конечно же, они хотят начать день с той ноги, секс уменьшает напряжение, это общеизвестно, по крайней мере, так утверждают в иллюстрированных журналах сексологи и врачи, так что я должна поскорее явиться сюда, в эту комнату, затаившуюся в самом конце массивного бурого здания, возведенного тут по дешевке во всем своем уродстве, словно гигантский улей, набитый крохотными затхлыми сотами, потом надо сменить простыни, если их не меняли накануне, вытряхнуть мусор из корзин, если еще не вытряхнули, надо подкраситься и ждать, и делать все, что от тебя хотят, но чтобы без шума и чтобы это не вышло за пределы квартиры, ждать телефонного звонка, возвещающего о прибытии первого клиента, ждать, чтобы постучали в дверь, чтобы клиент вошел, заплатил, разделся, и сосать, опять сосать, давать сосать себя, свести контакт к минимуму, я сама так хочу, по крайней мере хотеть — это почти что добиться. А потом трахаться, я сверху, потом снизу и наконец раком, вот что я предпочитаю, потому что так соприкасаются только половые органы, я могу гримасничать сколько влезет, могу всплакнуть немного и даже кончить, но втихомолку, и так шесть, семь, восемь раз подряд с шестью, семью, восемью разными клиентами, после восьмого, как это оговорено, я могу уйти, и как вы думаете куда, к себе домой? ну уж нет, потому что я не хочу возвращаться домой, я хочу только умереть как можно скорее, но не здесь, не в этой комнате, полиция, следствие, родители, внезапно впутанные в это дело, допрос, пытка, и что там еще, мои муки продолжатся и после смерти в тех, кто породил меня, а теперь обнаружил мое фиглярство, мое распутство, то единственное, чем я честно владею, дальше некуда, а вообще-то нет, потому что шлюх ведь множество, и всякого пошиба, особенно моего, из породы молодых, преждевременно постаревших женщин, надоедающих трескотней своих мыслей, плачущих изнанкой глаз, чтобы не подпортить законченный образ шлюхи, брошенной сюда со всеми своими каблуками и насмешливыми улыбками задирать ноги и дразнить клиента неистощимой гибкостью и податливостью.
И надо видеть комнату, где я жду клиентов, надо видеть ее, чтобы что-то понять в этой жизни, состоящей из ожидания, когда мужчина постучит в дверь, надо видеть постель, ночной столик и кресло, образующие треугольник, которые смотрят друг на друга с тех пор, как их поставили, с тех пор, как они начали одиноко служить всем, не принадлежа никому, и нести на себе следы износа, не приобретя души, как вокзальные скамьи, на которых люди теряют терпение, поглядывая на часы каждые пятнадцать минут, надо видеть единственную лампу, из-за желтого света которой дни похожи на вечера, белую кровать из прессованного дерева, под которой скапливаются волосы клиентов, образуя маленькие комочки, перекатывающиеся от сквозняка, стоит открыть дверь, через всю комнату, словно серые котята, комочки, которые я никогда не выметаю, не мешаю им перекатываться туда-сюда, потому что хочу, чтобы они были на виду, чтобы определяли мои отношения с клиентами, мне нравится, когда тем не слишком-то по себе, пусть знают, что они не единственные, кто бывает в этой комнате, что другие тоже сюда заглядывают, что они всего лишь крохотное звено в цепочке приходящих мужчин и тоже окажутся в общей кучке на полу, я хочу, чтобы они поняли, что эта комната не моя и что в ней бывает столько народу, что не стоит труда наводить тут чистоту, ведь в любом случае скоро придет другой, так что ему надо поторапливаться, одеваться, как только кончил, и сразу же уходить, чтобы не столкнуться со следующим, и надо видеть, в какой спешке они одеваются, надо слышать, как бегут по коридору, чтобы заскочить в лифт, надо представить себе их потуги вести себя как ни в чем не бывало, словно ничего такого и не происходит, словно заплатить женщине, чтобы лечь с ней, немыслимо только при свидетелях, и есть еще стопка иллюстрированных журналов, которые я не читаю, купленных агентством и положенных на ночной столик для развлечения шлюх, журнальчики как раз для меня, но, сама не знаю почему, разглядывание полуголых девчонок, которые пялятся на меня своими полуоткрытыми ротиками с каждой страницы, меня не развлекает, а скорее пугает, уж лучше повернуть их лицом вниз, уж лучше сорвать обложку, где томно выгибается старшая телка, лучшая работница месяца, окруженная дурацкими рекламными призывами, всегда одними и теми же, особый секс, все для секса, будто мало заниматься им все время, будто о нем надо еще и говорить, снова и снова, раскладывать по полочкам, распространять, десять неотразимых уловок обольщения, десять платьев, чтобы вскружить голову, и как ненароком наклониться вперед, чтобы встало у начальника, надо бы их изорвать в клочки один за другим, забросить под кровать к оберткам от презервативов, валяющимся тут же, потому что мусорной корзины нет под рукой, потому что она и так переполнена, но это бесполезно, потому что их слишком много, другие журналы положат стопкой сюда же на следующей неделе, другие телки будут искушать меня изодрать их в клочья, ничего не поделаешь против того, что возобновляется каждую неделю, так что лучше их не трогать, пусть остаются со своими пятнадцатью годами и изощренной полуоткрытостью рта, пусть остаются в своем королевстве жутких поз.
И в этой комнате всегда темно, потому что нельзя открывать шторы, надо держать их закрытыми, чтобы не привлекать внимания соседей, которые могли бы поминутно подглядывать через кухонное окно, моя посуду или нарезая лук, соседи не должны знать, что тут происходит, но, быть может, уже давно все знают, и я тоже могу себе представить, как они моют посуду или режут лук, замечая, что шторы квартиры напротив упрямо задернуты вот уже больше года, что время от времени высовывается женская рука, чтобы открыть окно, никогда при этом не отдергивая шторы, могу представить себе их размышления о странности людей, мол, мир сошел с ума, соседи — параноики, а быть может, они и сами клиенты, кто знает, клиенты, которым расхвалили достоинства шлюхи, разрекламировали по телефону мое тело, тридцать шесть на двадцать четыре на тридцать шесть, двадцать лет, голубые глаза, да, месье, очень миловидна и хорошо работает, может обслужить вас много раз подряд, отсосет вам, как никто, можете также поиметь ее в задницу, она позволяет за небольшую доплату, так сказать, дополнительная услуга, так что загляните в интернет, там есть фото, где она показывает свои груди, в общем, как раз то, что надо, чтобы встало, а заодно почитайте, что о ней пишут на дискуссионном сайте Canada's Best, куда вся Америка сходится хвастать своими подвигами, это знаменитость, звезда нашего агентства, ее все обожают, потому что она так выкладывается, так отдает себя, вы наверняка снова ее закажете, так мне делают рекламу в обмен на половину моего заработка, я ведь работаю на агентство, размещающее свои объявления в англоязычных газетах,
Моя мать никогда этого не делала, она занималась проституцией только с одним мужчиной, с моим отцом, и если я трахаюсь, то делаю это и за нее тоже, я трахаюсь, чтобы отцу было не так одиноко, слишком уж грустно смотреть на этого человека, восставшего, как Бог Отец, против грехов мира, против моего греха и против своего тоже, потому что я трахаюсь и с ним при посредстве всех тех отцов, у которых на меня стоит, чей покрасневший конец тянется к моему рту, толкает меня к постели, их пыхтенье, слюна, оргазм и уход, а что еще сказать о ней, об этих слишком тонких губах, уголками вниз, словно жалеющих самих себя, о чем говорить, если не об этой ведьминой щели, которую и ртом-то не назовешь, нет, это всего лишь черта, придающая лицу похоронный вид, а эти пальцы, изгрызенные до того, что превратились в какие-то клещи-кусачки, скрючившиеся, ни на что не годные, надо сказать, что моя мать грызет свои ногти не ртом, целиком занятым тем, чтобы быть всего лишь щелью, а пальцами, которые как бы пожирают друг друга, слышно лишь сухое пощелкивание, когда ноготь царапает палец, оставляя капельки крови, щелк, потом опять щелк, красные точки совершенно не заботят ни мою мать, ни ее руки, которые устраивают схватку, лежа у нее на ляжках, словно они живут собственной жизнью, словно так и надо, словно все остальное тело сумасшедшей старухи, пребывающее в оцепенении, существует только для того, чтобы присутствовать при их суете, и она делает это постоянно, без единого слова, потому что никогда не разговаривает, а только кричит или молчит, безмолвствует под щелканье своих пальцев, наполняющее комнату, словно назойливое тиканье часов с маятником в мертвый послеобеденный час, в воскресенье, когда дети играют на улице, и это безмолвие сводит меня с ума, мы обе безумны и обе храним молчание, чтобы сильнее друг друга ненавидеть, но какие же у тебя большие уши, бабуля, какие большие глаза, это чтобы лучше слышать тебя, дитятко, чтобы лучше видеть тебя, но не заблуждайтесь, лучше она меня не видит и не слышит, уши и глаза у нее лишь для нее самой, лишь для моего отца, которому они ни к чему, которого вообще тут нет, потому что он ждет конца света на высотах своей Библии, призывая новый потоп, и скорее бы это все кончилось, и эти руки, изнуряющие себя в поединке, и этот рот, который не может принять ни одного поцелуя, и весь этот набор глаз и морщин, красноты и кожи, к тому же в любом случае мой отец больше не касается ее, он мне это сам сказал, на свой лад, дескать, его это не интересует, дескать, он мог бы жить и без этого, без секса, но это неправда, потому что он бегает к шлюхам, это видно по его глазам, когда он разглядывает девиц на улице, по его слюнявому взгляду, скользящему сверху вниз, он больше не трахает мою мать, но трахает других, да и как может быть иначе, если тело моей матери противно инстинкту, противно самой жизни, оно истончается и уплотняется одновременно, и не артрит, и не рак его гложет, и даже не тоска, но собственное, разрастающееся уродство, ее уже почти не видно из-за этих красных пятен по всему телу и лоснящейся кожи, из-за этой сгорбленной спины и изжелта-седых волос, плохо прожитой старости и вида всеми брошенной суки.
А я должна держаться прямо, чтобы отсрочить миг, когда меня настигнет такой же, как у нее, сколиоз, когда он одолеет меня, согнув пополам, когда такой же, как у нее, горб будет пригибать меня все ниже за глажением, нет, нельзя, об этом и речи быть не может, только не сейчас, главное, держаться прямо и носить накладные ногти, а моя кожа, что делать с ней, кроме как покрыть ее другой кожей, спрятать то, что в конце концов появится на поверхности, жилки и блеск, а силикон для губ, с чего бы мне жить без губ, почему я должна выставлять напоказ эту щель, через которую могу извергнуть лишь свое отвращение к ней, да, деньги для того и нужны, чтобы отделиться от матери, дать себе собственное лицо, порвать с этим проклятием уродства, которое так гнусно передается по наследству к великому несчастью юных старлеток и будущих телок, грядущих шлюх, которым захочется щеголять своей белокуростью перед всем кварталом и которым дадут понять, что нельзя стареть, ни в коем случае, надо оставаться игривой и бездетной, чтобы возбуждать мужчин между двумя деловыми свиданиями, мама, папа, скажите, кто самая красивая, конечно же это не я, мой нос, мои груди и мои ляжки, что я могу с ними поделать, кроме как разбазарить по всему свету, передать в дар науке, сослать в хирургический кабинет, что я могу поделать с собой, кроме как держаться подальше от того, что осталось от моей матери, от желания моего отца, и если я считаю себя такой уродиной, то наверное из-за всех этих девиц, по крайней мере мне так кажется, из-за всех этих телок в наваленных тут иллюстрированных журналах, которые так и просятся, чтобы их рассмотрели повнимательнее, одну за другой, и все они одинаковые, эти телки, что на телевидении, что на улицах, юные четырнадцатилетние куколки, нахваливающие новый крем от морщин, с маленьким носиком и пухлыми губками, с загорелыми попками и твердыми сосками, торчащими из-под коротеньких маечек, достаточно ли они миловидны, вы говорите да, я это чувствую, и это не вопрос, потому что пока есть вопрос, есть и надежда, что ошибаешься, а у меня нет ни надежды, ни планов обзавестись ею когда-нибудь, нет у меня и вопросов, потому что я уже разучилась обманывать себя, я знаю о себе все, или уже ничего не хочу знать, что одно и то же, а впрочем, если бы вы мне заявили, что не хотите их, я бы вам плюнула в лицо, а если бы вы мне признались, что да, это правда, я бы тоже плюнула, потому что мне плевать на других, главное то отвращение, которое я испытываю оттого, что я ничтожество, личинка, порождение другой личинки, отвращение к матери, которую я ненавижу каждую минуту даже в самых дальних своих задних мыслях, и если я ненавижу ее до такой степени, то не из-за ее тирании, не из-за власти, которую она коварно обрела надо мной, нет, но за ее личиночью жизнь, за жизнь, в которой она только и делает, что ерзает на одном месте, ворочается в своем бессилии, за ее нытье от невыносимости быть собой, безразличной моему отцу, за ее жизнь с мыслью, что отец изводит ее и хочет ей зла, но мой отец ничего не хочет ни ей, ни от нее, у него нет к ней ни любви, ни ненависти, и он только из жалости не уходит на своем паруснике в кругосветное путешествие, и она это знает, но ничего не делает, впрочем, делала ли она хоть что-нибудь в своей личиночьей жизни, только ерзала да ныла, шлеп-шлеп со спины на живот и обратно, сгибалась да разгибалась в супружеской постели, умирала под брачным покрывалом оттого, что она личинка, Спящая красавица, и вовсе не красавица, и даже не спящая, ведь, чтобы спать по-настоящему, здоровым сном, как спят спокойные матери, надо уметь жить без моего отца, а я вам говорю, что она без него не может ни спать, ни просыпаться, ни даже есть, она без него не может, а он ее не хочет, а он не обращает к ней ни одного жеста, который она все ловит глазами, как собака, ждущая часа прогулки.
И вот я сама хнычу тут, плод сексуально невозможного, но все ж таки случившегося отклонения, и долго ли еще мне придется прочищать себе мозги, избавляя их от изъяна, почему бы просто не вышибить их градом пуль, размазать себя по стенам комнаты, переполошить соседей и вынудить весь дом погрязнуть в этом деле, в деле шлюхи, умершей из-за того, что слишком ненавидела она свою мать, почему бы окончательно не испортить работу хирурга, который укоротил мне нос и добавил полноты губам, лучше уж пусть очередной клиент прибьет меня раз и навсегда, чтобы заставить умолкнуть, потому что сама я не остановлюсь, а даже если остановлюсь, то это не остановится, это продолжится еще сильнее за моими глазами, в замкнутом кругу моей мысли, извращенной уродством моей матери, нет, в конце концов, умереть не так-то легко, легче болтать, превращаться в личинку, хныкать, впрочем, моя мать так ведь и не умертвила себя, а почему, не знаю, наверняка потому, что нужна сила, чтобы перерезать себе вены, потому что для того, чтобы убить себя, сначала нужно быть живым.
Вот почему я живу одна, и нет мужчины в моей жизни, и я не сижу дома, чтобы ждать его с работы, готовить ему ужин, строить планы на летний отпуск, нет, я предпочитаю наибольшее их количество, скопление клиентов, преподавателей, врачей и психоаналитиков, у каждого своя специальность, каждый возится с той или иной частью меня, способствуя моему общему здоровому развитию, один-единственный мужчина в моей жизни был бы опасен, слишком уж много ненависти во мне, одной головы для нее маловато, мне нужна планета, весь род человеческий, а впрочем, что я могла бы ему предложить, ничего, продолжение моей матери, труп, вылезающий из постели, чтобы помочиться, чтобы продемонстрировать свою агонию в этом ползанье туда-сюда между постелью и ванной, я ничего не смогла бы ему предложить, и он мне, впрочем, тоже, он мог бы только вопрошать меня взглядом, искать во мне что-то, за что можно ухватиться, что-то жизнестойкое, что он мог бы заметить с расстояния, вроде рук, борющихся на ляжках моей матери, вроде ее навязчивого стремления быть личинкой, изъясняющейся кончиками пальцев, да, этот мужчина стоял бы на пороге, готовый уйти в любой миг, и он бросил бы меня, сначала все откладывая и откладывая свой уход, а однажды ушел бы по-настоящему, без возврата в перспективе, и в тот день живущая во мне пустота разрослась бы безмерно, это был бы последний удар, нанесенный небытию, которое взорвалось бы наконец, найдя выход и простершись так далеко, как только возможно, до самых пределов этого мира, из которого я по-прежнему изгнана, добровольно или почти, и куда никогда не была звана, или очень редко, разве что моими клиентами, быть может, и ради самой малости, почти пустяка, ради болезненного наслаждения, словно вырванного у их уставшего члена.
И если бы я любила какого-нибудь мужчину так сильно, чтобы умереть из-за его ухода, то разве не было бы это любовью личинки, любовью, которая искала бы уголки потемнее и извивалась бы вокруг самой себя из-за своей неразделенности, ну да, я ведь не умею любить настоящей любовью, которая ничего не просит, все отдает, вплоть до жизни, и не какой-нибудь жизни, а героической, исполненной отваги, любовью пророка, старого мудрого мужчины, у которого уже не стоит, нет, я умею любить только любовью прощания, любовью ухода от меня куда подальше, которая в любом случае отвратила бы вас, даже если бы вы очень сильно старались и наступали себе на горло, я бы вам вернула образ того, что мне самой было дано, но это так мало, скажете вы, то, что мне было дано, хотя это еще так себе, мало не значит ничего, это минимум, потребный для жизни, скелет, покрытый плотью и несколькими хлопками по спине от икоты, двумя-тремя взмахами расчески и новым платьем в начале учебного года, и, если хорошенько подумать, я больше-то и не помню о том прежнем времени, о старом добром времени молочных леденцов и игр в классы, о времени кузенов и кузин, которые, спустив штаны за сараем на заднем дворе, смеялись, видя себя мальчиками и девочками, о времени, когда я сама была маленькой девочкой, помню краешек грозовой тучи на горизонте, больше почти ничего, но я уже была восприимчивой куклой и не хотела ходить растрепой, мне уже начинали указывать пальцем на то, что вылезало наружу, руки во рту, палец в носу, круглое пятно крови на моем пораненном колене, на белых колготках, но та, на кого показывали пальцем, была уже не совсем я, это была пустота, покрывавшая прахом мою личность, прахом ничтожества, которая в конце концов все заполонила собой, заняла то место на пороге жизни, которое мне надо было суметь занять самой, и уж лучше бы я гордо потрясала красным пятном на своих белых колготках перед лицом обвинителя, лучше бы я и дальше ковыряла в носу, забыв о вульгарности жеста, заменив его противоположным, подвиг ребенка, который ищет, откуда он взялся, который касается самого запретного из того, что составляет его суть, но как я могла поступать иначе, я, видевшая только то, что могло сделать из меня существо, предпочитаемое другому, которое скорее то, чем это, скорее хорошее, чем плохое, скорее красивое, чем некрасивое, что я могла знать о хорошем и плохом, о красоте и уродстве, я, всегда все делавшая невпопад и попадавшаяся с поличным, я, ревевшая оттого, что моя желтая жилетка была слишком желтой, оттого что младенец Иисус под рождественской елкой был слишком велик, чтобы поместиться на руках у Марии, оттого что учившая меня музыке сестра, раздраженная моей медлительностью, переворачивала страницы нотной тетради слишком быстро, словно это могло ускорить бег моих пальцев по клавишам, что я могла об этом знать, ничего я об этом не знала, да и по-прежнему ничего не знаю, я могу только предполагать, на что скоро станут показывать пальцем, на живот, округляющийся год от года, на седые волосы, которые я буду прятать под краской, на отметины, оставшиеся на мне после хирургических операций, и этому не будет конца, слишком тонкие губы, исчезающие с лица, прячась от невесть какой внешней опасности, кожа, которая покраснеет из-за миллиарда испещривших лицо лопнувших сосудиков, да, надо сказать, что это и есть уродство, подробный перечень ущерба, список подлежащего устранению, о пятнах же, покрывающих остальное, имеющееся в виду, говорить не хочется, потому что ничего особо шокирующего нет ни в симметричных ушах, ни в голубых глазах, ни в маленьких ступнях, ни в руках пианистки, ни в пупке точно на своем месте, ни в талии, ни в бедрах, которыми я верчу во все стороны, сидя на члене моих клиентов.
А что же, думаете вы, окажется под всем этим, если снять оболочку, найдется ли там приятность новехонькой кожи, звездная улыбка и грудь, что вдохновляет полет молитв и весь мир повергает во прах своим сиянием, предстанет ли там взору хеппи-энд заходящего солнца и небо, пересеченное длинными боа из розовой ваты, или же там совсем ничего нет, еще меньше, чем жилки и асимметрия, бездна глубже разочарования, провал дерьма, которое не смогло превратиться в золото и неизбежно стало чем-то другим, доселе невиданным, опустошенность тела, покинутого самим собой, мясо, то, чему не осмелишься дать название, не знаю, но на этом бы дело не остановилось, наверняка нет, еще нет, то, что там окажется, по-прежнему придется сдирать с тела слой за слоем, чтобы избавиться от него, загнать подальше, голодать, делая впалым живот, роя себе могилу, и не подумайте, будто это что-то исключительное, нет, миллионы женщин делают на своем теле карьеру, превращают питание в искусство, мастерски расправляясь с такими крошечными кусочками фруктов, что хоть плачь, а главное, что они этим говорят другим, посмотрите-ка, какие вы жирные, как отвисают ваши ягодицы, как трясутся бока в такт походке, какой ужас, какая тяжесть, не стоит ли потерпеть, чтобы жить нормально, у женщин часто все бывает чересчур, они всегда слишком то, что есть, слишком зациклены на своем поле, на том, что о нем говорят, они неспособны придумать себе новую историю или думать о жизни не только то, что почерпнули из журналов мод, бесконечно далеки от того, чем, как им кажется, они должны быть, куклы, испытывающие оргазм, когда от них этого требуют, куклы с такой-то талией, с такой-то прической, которые ничего не хотят и всегда хотят большего, которые мастурбируют по любому поводу и им всегда мало, которые целиком поглощены тем, чтобы возбуждать мужчин, и не имеют другой цели в жизни, кроме как смотреться в зеркало и сравнивать себя с другими, свои задницу и грудь, удостоверяясь, что тут больше, а там хуже, говорить о мужчинах и о других куклах, перескакивать из постели в парикмахерскую, потом к визажистке в гимнастический зал в магазин к маникюрше на диету к хирургу на стриптиз и опять в постель, зарабатывать этим деньги, проституция как самоцель, зацикленность на себе самой и на чужом желании, и, наконец, болтать обо всем этом, о прическе о макияже о гимнастике о слишком маленьких или слишком отвислых ягодицах и грудях о тряпках о маникюре о диете о хирурге о стриптизе и о трахе, да, женщина — все это, только это, бесконечно тоскливая кукла, телка, шлюха, существо, превращающее свою жизнь в жизнь личинки, которая двигается только для того, чтобы видели, что она двигается, делает что-то только для того, чтобы показать, что делает, и это еще не все, потому что ей для счастья надо быть единственной в своем роде, единственной телкой на деревне среди сотни бычков, ничья мать, ничья дочь, кокетка в чистом виде, которая существует только ради своего кокетства, из этой самой породы, ни мать, ни дочь, из тех, кто живет только ради того, чтобы на них вставало, и беспрестанно удостоверяться, что на них встает, что они на это способны ко всеобщему великому удовольствию, потому что мужчинам не хрен делать ни с матерями, ни с дочерьми, они хотят мочь трахать их всех, даже свою мать и свою дочь, они хотят думать о них как о телках, мычащих от радости, видя себя такими красивыми и белокурыми, видя себя в зеркальце, с которым не расстаются из страха остаться в одиночестве, да, женщина — это прежде всего половой орган, способный вызывать влечение, потому что сам по себе он влечения не вызывает, это требует труда, усилий всей жизни, до самой смерти, потому что даже старые и отвратные женщины вспоминают время, когда такими не были, когда могли страстно отдаваться своей личиночьей жизни, циклиться на собственном пупке, краситься, вертя задом, и этот труд продолжается в памяти, которую они тоже пытаются накрасить.
И не думайте, будто я какое-то исключение, я женщина худшей породы, я женщина, которая строит из себя женщину, которая удостоверяется, что все на месте в ее красных трусиках, мелькающих в момент скрещивания ног, женщина, у которой ни для кого нет секрета, нет, все, что происходит в моей голове, сразу же становится заметно на моей коже, ход размышлений немедленно отражается в цвете лица, мои мысли беззастенчиво выставляются на всеобщее обозрение, их может лапать кто угодно, я ведь шлюха, марионетка на веревочке, привязанной к концу члена, и не надо думать, будто мое детство было основанием великолепного замка с высокими башнями, откуда всегда можно заметить врага, явившегося на завоевание королевства, и отбросить его от границ, вовсе нет, речь идет скорее о некоем скелете, остановившемся в пути, который никогда, или почти никогда, не нес на себе ничего, кроме своей фарфоровой хрупкости, кроме своей участи праха, к тому же и без того есть о чем подумать, о слишком многом, слишком много пустот заполнить, соляной столп из отцовой Библии, постепенно тающий в чередовании времен года, мертвые звезды, свет от взрыва которых доходит до нас лишь через три миллиона световых лет, кишение японцев в Токио, мельтешение вопящей толпы, увиденной с очень высокой точки, с высоты Кинг-Конга, нависшего над городом, и ее же замедленная поступь, увиденная с земли, с точки зрения бегущего, шизофрения моей кузины, которая разговаривает с красками, и смехотворность моего несчастья по сравнению со столкновением галактик, по сравнению с образованием черных дыр, мимоходом обращающих в пыль тысячи планет, вот почему вы не должны ждать от меня какой-то истории, развязки, потому что и без того есть о чем подумать, о слишком многом, что мне не удается высказать, потому что во всем, что касается меня, я могу лишь топтаться вокруг мысли об опрокинутой на спину шлюхе, предлагающей возможность совокупления между двумя деловыми встречами, раздвинувшей ноги аж до Японии, до крайней точки на глобусе, где днем ночь, а ночью день, и эта шлюха может быть мной, но может также и не быть, она могла бы быть другой, остановимся на образе кого или чего угодно, с чем сталкиваются клиенты, от обутой ноги до ожесточенного взгляда, от запущенности женщины-пьяницы до сопротивления той, кому это противно, ну да, верно, у меня есть свои особенности, предпочтения, есть вещи, которые я люблю, и другие, которые ненавижу, и когда я трахаюсь, например, то предпочитаю раком, глядя на грязную стену, как послушная собачка, пока там сзади соединяются два половых органа, как бы независимо от тела, словно у них нет ничего общего с человеческой волей, со мной, с моей головой, отстраненной как можно дальше от этой встречи, которая меня не касается, по крайней мере не лично, ведь имеют-то не меня и даже не мою щель, а собственное представление о том, что такое женщина, о расположении женского полового органа, но это неважно, потому что в такой позе, по-собачьи, легче избегать поцелуев, наложения их особы на мою, а они могут ласкать меня руками, руки мне нравятся, это суше, это меньше в себе содержит, и голова может быть занята чем-то другим, болтовней, придумыванием разных историй о том, какой должна быть жизнь, а можно заменить пыхтящего клиента преподавателем философии, напротив которого я сажусь и который так пыхтит при этом, будто собирается открыть мне истину, или психоаналитиком, пыхтящим, когда я ложусь на его кушетку, будто собирается лечь рядом, в общем, я могу думать обо всех этих мужчинах, которых никогда не увижу во время занятий своим ремеслом, потому что они не ходят к шлюхам, только не они, они предпочитают книги, получают оргазм от слов и понятий, от звездного пространства воли к власти и вечного повторения, они не думают обо мне, потому что я слишком обременена своей плотью, слишком громоздка, и когда я говорю, это звучит порой очень надоедливо, я всегда выговариваю ряд каких-то бессвязных и неуместных предложений, это тело, которое вызывает желание, в котором есть все, что нужно, и которое, однако, не совпадает само с собой, никогда не оставаясь тем же самым от раза к разу, изо дня в день, слишком уж оно напоминает мне тело моей личинки-матери, и я в бешенстве извожу его, отталкивая изо всех сил, избегая, будто могу когда-нибудь от него отделаться.
Я часто думаю о своих родителях, которые однажды, возможно, прочтут эти страницы, но что они там увидят, что откроют для себя кроме моего блуда, моей жизни, в которой я продаюсь кому попало, чтобы доказать им, что происхожу не от них, что я чужая всему, что их касается, что делаю то, что хочу, а главное, то, что они не хотели бы, чтобы я делала, отдаюсь мужчинам, каким угодно, лишь бы те платили, а впрочем, о чем я могу сообщить, кроме как о своем отвращении, о своем решительном противлении стареющей и скучающей чете, где один трахает других, а другая умирает оттого, что не трахают ее, и оба изводят себя, живя вместе и не имея возможности заниматься хоть чем-нибудь приятным, и только разочаровываются, словно еще ждут чего-то друг от друга, хотя нет, неправда, потому что они давно уже разочаровались и ничего уже не ждут, и это еще хуже, потому что в конце концов они разозлятся на себя за то, что они такие, и с годами все больше и больше становятся такими, потому что не хотят ничего, только не отвечать, не ждать, и потом, в любом случае им не хватит сил дочитать меня досюда, а значит, они не смогут признать эти лишенные истории фразы, которые, однако, так похожи на них, да и к чему мне их признание в конечном счете, если вся эта книга — о том, что меня от них отделяет, нет, я как раз и не хочу, чтобы они вторгались на эту территорию, чтобы топтали то, что им не удалось окончательно испохабить, ту часть меня, которая от них ускользнула, потому что они не предполагали, что есть и другие способы изжить этот недуг — жизнь.
Лучше вернуться к главному, к якшанию моего рта с бесчисленными членами, которым не терпится спустить и возобновить свой нетерпеж, так вот, вы не можете знать, если только вы сами не шлюха или не клиент, что, в конце концов, вполне вероятно, не можете представить себе, что значит иметь дело с чужим желанием, которому нужно ваше, а у вас его нет, в общем, уже нет, потому что оно исчерпано, клитор под настойчивостью ласк становится как заноза, это становится тиранством — наслаждение, которое стремятся доставить, не задумываясь, что слишком — это слишком и что добавлять уже незачем, что можно сойти с ума, когда слишком часто видишь повторение одного и того же жеста, это как китайская пытка, как капля воды, упрямо долбящая в одну точку на темечке, вы не представляете, что такое все эти мужчины, которым и в голову не приходит, что есть предел тому, что женщина может дать и получить, которые и слышать не желают, что у всего есть свой конец, что она, возможно, уже ничего не может дать или получить, которые и знать не хотят, что я умираю от желания сказать им, что ничего от них не хочу, а если и хочу, то самую малость, только деньги в конечном счете, но они стараются забыть, что для желания нужно нечто большее, чем их необъятный член, большее, чем сосать еще и еще, сосать до смерти, они не хотят понять, что нужно время, чтобы родилось желание, по крайней мере больше того, что уходит на вынимание денег из бумажника, они не понимают, что эта сделка возможна только при обоюдном соглашении ни в коем случае не высказывать всю правду и что надо верить во что-то другое, в некую иллюзию, будто аппетит может вызвать первый же встречный, даже жирный или глупый, и потом, они в любом случае замечают тучность только у женщин, сами-то они могут быть какими угодно, посредственными и обрюзгшими, у них может вставать лишь наполовину, тогда как женщинам дряблость и морщины не прощают, это совершенно неприлично, не надо забывать, что именно тело определяет женщину, шлюха тому подтверждение, она подхватывает эстафету у слишком старых, слишком уродливых, подменяет своим телом тех, кому больше не удается удовлетворить требования мужчин, у которых стоит всегда на более крепких, более молодых.
Это верно, я несправедлива, это не все, есть и кое-что другое, даже у мужчин, потребность нравиться, например, ощущать себя красивым и добрым, впрочем, они придают слишком уж большое значение размеру своего члена, достаточно ли он толстый, вполне ли длинный, а еще они хотят доставить мне оргазм любой ценой и единственно ради моего удовольствия, водят по мне языком, словно я одна большая половая щель, словно это нормально, делать такое женщине, которую видишь впервые, женщине, которая могла бы быть им дочерью, никогда не надо об этом забывать, а также оставляют большие слюнявые потеки у меня на бедрах, а потом смотрят на них, будто это из меня натекло, ты протекла аж до колен, милочка, сама видишь, как тебе это нравится, а я им любезно улыбаюсь, продолжай, дорогой, главное, не останавливайся, а что делают их жены во время этих меж-двух-деловых-встреч, не зарятся ли они на водопроводчика или почтальона, как в старых добрых фарсах о том, откуда берутся дети, или они сейчас спят, как моя мать, умирают под одеялом оттого, что их так мало видят, так мало касаются, кожа у них на животе дрябнет, руки покрываются бурыми пятнами и пожирают друг друга, а позволяют ли они своей дочери вдоволь набаловаться с членом отца, дорогого папочки и дядьев, у которых встает, когда они берут ее к себе на колени, чтобы прокатить, слегка подбрасывая, на сон грядущий, маленький галоп перед вечерней молитвой, податливость еще растущей плоти, которую хотят перехватить на лету.
Мне не нравится ход этих размышлений, есть тут что-то, чего я не понимаю, чего не могу понять, мне это не нравится, но все равно лучше не отступать, раз я не знаю ответа, который в любом случае приходит гораздо раньше вопроса, это как у насекомых и крыс, неистребимых при любой катастрофе, жизнь помоек, побеждающая смерть, победа инстинкта над добром, и что такое добро, этого я тоже не знаю, я могу лишь плакать над трупом своей матери, пока мой отец все чаще бегает по шлюхам, перебирая их одну за другой, но однажды он наткнется на меня, на плоть от плоти своей, от которой меня тошнит, потому что она обетована забвению, и пусть он заберет ее обратно, эту плоть, в конце концов, у него к ней наверняка больше желания, чем у меня, так что пусть швырнет ее о какую угодно стену, руками, членом, пусть возьмет меня наконец, чтобы покончить с этой вечной натянутостью между отцами и дочерьми, ну как можно, думаете вы, да точно так же, как это можно здесь, в рамках моего шлюхиного ремесла, в этой комнате, куда мой отец в конце концов скоро придет, да, придет рано или поздно с мыслью, что за дверью, быть может, окажусь я, а я ему открою, тоже думая, что он вполне мог бы тут очутиться, и каждый из нас, увидев друг друга там, будет шокирован, оказавшись соответственно в ролях шлюхи и клиента, и мы хлопнем дверью, крича, какой срам, куда катится это общество, где дочери шлюхи, а отцы клиенты, и давно ли катится, боюсь, всегда, с тех пор, как у отцов есть член, а у дочерей свежее тело, чтобы поделиться им с целым светом, и отец с дочерью вернутся к своей жизни с впечатлением, что разыгралась некая драма, давно намечавшаяся, правда, как окончание века, он и она лицом к лицу, и оба с мыслью я это знал, я это знала.
А вы наверняка задаетесь вопросом, к чему тогда все это, почему я не брошу это занятие, которое сама же изобличаю и которое меня убивает, понятия не имею, быть может, такова моя природная склонность, раздеваться и ложиться в любое время, сносить ласки и любить все это, я хочу сказать, что да, предполагаю, что люблю это, в общем, если бы я умела любить, я бы это наверняка любила, но и деньги тоже, кажется, я еще не говорила о деньгах, которые наполняют мою жизнь вещами, которые можно покупать, перекрашивать и переставлять, не говорила, что с этими деньгами я могу заниматься собой сколько угодно, в любую минуту, до бесконечности мыть волосы новым шампунем, бегать по хирургам, поддерживать ту молодость, без которой я ничто, и ту белокурость, которая придает сексуальность моему взгляду, деньги для поддержания, во-первых, моей молодости, а затем привлекательности, для того, что повторяется здесь, клиент за клиентом, чего я не приемлю, и что испытываю каждый день, эти мужчины, которых нет там, где они должны быть, и которые идут туда, куда не имеют права, вам надо знать, что я стала шлюхой отнюдь не с первым клиентом, нет, я была ею гораздо раньше, еще в детстве с фигурным катанием и чечеткой, я была ею в волшебных сказках, где требовалось быть самой красивой и безудержно спать, я телка, утонувшая в зеркале среди сотен своих бычков, которые порой приходят к ней, чтобы напомнить, кто она такая, приходят между двумя приключениями, когда устанут сочинять свою жизнь и обследовать местность, когда им надоест сидеть на верхушках своего леса, представляя себе Глотку, хохочущую над тем, как хитро они сами себя провели, и тогда, в эти мимолетные моменты, они смотрят на телку, а та смотрит на себя, и думают, какая она красивая, когда думает, что она такая красивая, какая желанная, когда ищет в зеркале абсолютную черту своей красоты.
Не надо думать, будто все мужчины одинаковы, будто у всех каждый раз встает одним и тем же параллельным движением, потому что среди них найдутся два-три, которые мне все же сопротивляются, я хочу сказать, делают это нарочно, словно обязаны очень крепко держать себя в руках, опасаясь, что вот-вот дрогнут, и среди таких мой психоаналитик, я знаю, какое впечатление производит это слово на людей, они сразу воображают себе старика с палочкой, который то подносит заметки к своим близоруким глазам, то отдаляет, поправляя указательным пальцем очки на носу, засыпает под рассказы своих больных, потому что слышал слишком много жалоб на то, что они не были всем для своей мамочки, сумрачная комната, пахнущая безумием людей, которые пришли сюда поведать о своей безысходности, отсыревшие книги и каменные образины, в общем, нездоровая наука для не совсем нормальных людей, и вы вправе думать так, потому что почти так оно и есть, и к тому же этого надо было ожидать, с постели на кушетку, от клиента к психоаналитику, это почти одно и то же, мужчина и женщина, поминутно думающие о том, чего не должны делать, не глядя друг на друга, а если глядя, то очень мало, только при приходе и уходе, это сделка между мной, говорящей о том, каково сосать на потоке, и им, подглядывающим против своей воли, два извращенца, которые наяву стараются не касаться друг друга, удерживаются в границах дозволенного, в равновесии между тем, что говорится, и тем, что не делается, и так мы склоняемся к тому единственному, что может нас объединить, к моему несчастью, к моей участи личинки, к чему он снисходит, следуя за мной, словно чтобы избавить меня от этого, но, по сути, тут он бессилен, потому что я слишком близка к смерти, а на это потребовалось бы время, слишком много времени, чтобы увидеть, как земля разверзается под моими ногами, потребовалось бы слишком много слов, чтобы остановить мое падение, для этого надо, чтобы я не была сама собой, не была настолько своей матерью, надо, чтобы моя мать убила себя, покончила с собой, чтобы я смогла ненавидеть ее вслух и жить этой ненавистью, разбудить ее, вывести из глубины мрака, вынудить к возмущению, оговаривая ее все больше и больше, чтобы вернуть из царства мертвых, и так мы убивали бы друг друга, пока между нами не исчезла бы любая причина для ненависти или любви, пока мы не стали бы чужими, неузнаваемыми, разбросав нашу память на все четыре стороны, чтобы никогда даже не догадываться о существовании друг друга, то, что надо, непомерно, беспримерно, я требую не чего-нибудь, а начать все с самого начала, а тут уж никто ничего не может поделать, понять, что надо, еще можно, но поделать уже ничего нельзя, вот почему в рассказе о моих горестях мы всегда возвращаемся к этому, к делу обольщения, я тяжело выдыхаю свою историю, словно в самый разгар соития, изнемогаю и замираю, расплачиваюсь, глядя куда-то в сторону, словно о деньгах между нами и речи не было, замалчиваю слова, которые наполняют комнату из-за этого замалчивания и выявляют то, что я бесконечно желаю, проклиная, то, чего не должна желать, все-таки ради психоанализа этого желать нельзя, а нельзя как раз потому, что хочется, и чем больше хочется, тем больше нельзя, совсем как мы с отцом, когда захлопнем дверь друг перед другом, и тем сильнее, оттого что будем знать, кто стоит за ней, поскольку на тысячу ладов воображали уже себе нашу встречу, встречу его члена и моей щели, недоступных и все же таких близких.
И должна ли я бояться этого события больше других, ну нет, этого я не боюсь, у того, чего я хочу, нет привычки сбываться, это никогда не сбудется, хотя было бы лучше, если бы сбылось, чтобы мне проснуться или убить себя, чтобы началось наконец хоть что-нибудь, мне надоела эта вечно откладываемая на потом возможность, и я ненормальная, раз хочу всего этого, все подруги мне это говорят, по крайней мере, если бы у меня были подруги, они бы все мне это сказали, я ненормальная, но никому не позволю отнять у меня и это, аномалию желания, способного меня уничтожить, я никому не позволю помешать мне желать смерти, потому что это все, что у меня есть, по крайней мере все, чего я хочу, ведь хотеть по-настоящему значит хотеть чего-то одного, без альтернатив, без компромисса, который слишком похож на мою мать, на личинку между сном и ожиданием превращения во что-нибудь.
Теперь мне надо вспомнить, когда и как все началось, как я смогла в первый раз отдаться мужчине за деньги, думаю, сперва это было ради денег, но потом стало чем-то другим, и уже было что-то другое в самой потребности денег, наверняка я торопилась покончить со своей девственностью, вынудить мужчин взять меня, потому что я была тут, я и никакая другая, я не знала еще, что можно трахать женщину, думая о другой, не знала, что вымысел может заслонять собой реальность, впрочем, откуда бы я могла узнать, что можно распаляться и от какого-нибудь образа, всегда одного и того же, от шевеления пальцев на ноге или же от выговаривания похабных слов, кончать от каких-то обрывков, не принадлежащих миру живых, от нейлонового чулка, от отпечатка красных губ на белом воротничке рубашки, откуда мне было знать, что след былого может будить воображение сильнее, чем сам предмет, и не надо думать, что это меня шокировало, нисколько, у меня теперь и у самой есть маленькие причуды, собственные странности, сегодня я совершенно освоилась с нелепостью того, что внезапно приходит мне в голову во время оргазма, распирающие корсаж женские груди, уступающие подтяжки, дядя с племянницей сквозь приоткрытую дверь, отныне я знаю слишком много о том, что творится в голове моих клиентов, чтобы чувствовать себя задетой, когда у них встает, а вообще-то я уже ничего не знаю, похоже, мне надоело знать, понимать, что я тут ни при чем, что я оказалась не там, где надо, но ловушка захлопнулась, не могу сказать какая, быть может деньги, возможность валяться под одеялом или в пенной воде ванны, слоняться месяцами, не имея другой заботы, кроме как купить себе новые туфли, ласкать себя весь день, поджидая очередного клиента, обедать в ресторане и напиваться с другими шлюхами, которые мне на самом деле не настоящие подруги, а скорее товарищи по работе, нас связывает тайное братство, где насмехаются над членом клиентов, перемигиваются, делая вид, что не могут удержаться от смеха, словно мы сообщницы, словно сообщничество в этом и состоит, в ухмылке шлюхи, обращенной к товарке под самым носом клиента.
И у меня нет памяти о моей прежней жизни, я уже не могу представить себя иначе, отныне у меня есть звание, должность и репутация, я шлюха крупного калибра, на меня очень большой спрос, я могу путешествовать по жарким странам с белыми людьми, которые, как веером, обмахиваются банкнотами, с клиентами, которые покупают все с таким видом, будто для них это пустяк, чтобы показать свое превосходство белого человека, чтобы дать понять, что купить можно все, женщин и чужую нищету, а то, что они вдвое старше меня, уже ни на кого не производит впечатления, видя нас на пляже, люди сразу же смекают, о чем речь, я это вижу по тому, как они не обращают на нас внимания, а впрочем, я часто задумываюсь, что подумала бы моя мать, увидев меня вот так на пляже с мужчиной ее возраста, ничего бы не подумала, потому что она не умеет видеть такие вещи, контрасты и несообразности, и к тому же она не добралась бы сюда, на пляж, это слишком далеко, слишком жарко и надо лететь самолетом, рак кожи и все такое прочее, опасность есть в непривычное время непривычную пищу, я и так в сотне тысяч лье от ее личиночьей жизни, она об этом даже не думает, и мне тоже надо бы думать об этом поменьше, но это сильнее меня, лучше бы там оказалась она, а не я, лучше бы она еще раз стала молодой и красивой, а потом вернулась в свою постель и взяла с собой этот миг и долго его там обдумывала, перебирала в памяти снова и снова, до тех пор пока ее жизнь не свелась бы к этому единственному мгновению солнца и пляжа, где ее кожа не нуждается больше в подкраске, где ее рот станет настоящим ртом, а не просто чертой, и сможет улыбаться настоящей улыбкой, уголками губ кверху, где ее тело перестанет зарываться в нору и превратится в мост между нею и другими людьми, между ее собственной жизнью и жизнью моего отца.
А то, что на пляже во мне распознают шлюху, волнует меня меньше всего на свете, очевидность торговых операций, совершаемых относительно моей особы, меня ничуть не смущает, но клиентов, возможно, да, в общем, могла бы смутить, если бы они умели стыдиться того, что не обольстили женщину, а купили ее, но, быть может, им нравится лишний раз выставить напоказ свою покупательную способность, может, они хотят щегольнуть этой молодкой рядом с собой, потому что она дорого стоит, или, быть может, они считают, что женщины могут любить кого угодно, что они бегут как маленькие щенки, за первым встречным, готовые отдать ему всю свою любовь и нежность, жалкие твари, понятия не имеющие об уродстве и глупости, и они были бы вправе так думать, потому что почти так оно и есть, но я опять несправедлива, они не так убоги, как я утверждаю, я хочу сказать женщины, шлюхи и телки, с их косностью и слабостью, со всей этой тошнотворной податливостью, существуют женщины сильные и деятельные, это все скажут, все таких знают, тем лучше для них, и для вас, если вы таких знаете, в сущности, это я больная, раз не умею рукоплескать тому, чем не умею быть, сильной и деятельной, это не ваша проблема, если я смотрю на мир из постели моей матери, из глубины ее жалкого сна, сна женщины, которая ждет того, что никогда не случится, поцелуя прекрасного принца, прошедшего сквозь колючие дебри, чтобы добраться до нее, превратившего свою жизнь в путь к ней, но он никогда не придет, потому что его нет и никогда не было, но было бы лучше, если бы она решила, что он умер по дороге, где-то среди ненасытных растений, было бы лучше сказать моей матери, что он оказался в плену у камыша, чтобы она могла умереть, воображая, что была безумно желанна, что ее неудавшаяся жизнь не удалась вовсе не из-за нее самой, а из-за кого-то другого, кому было суждено сгинуть ради нее, Спящей красавицы, умершей оттого, что слишком долго спала.
А я не сплю, не могу спать, как мне спать, когда она у меня на руках, я могу только думать о ней и беситься, что она спит вот так, вынуждая меня проживать две жизни, и свою, и ее, вынуждая делать дважды все то, что она не сумела сделать с моей разгуливающей по свету вагиной, с моим телом, которое могло бы понести ребенка любой нации, и к чему бы это привело, думаете вы, вот так совокупляться без счета, словно это цель жизни, а была бы она удовлетворена моей жизнью, которой я живу ради нее, сумела ли бы порадоваться чужим излишествам и тому, что жила ради этого, ради меня, чтобы позволить мне таскаться из постели в постель и переигрывать тысячу раз момент ухода, чтобы ложиться и сразу же вставать, ну, почти, после нескольких ласк, покидать постель прежде, чем ее сон настигнет меня, покидать еще до того, как станет невозможно там оставаться, потому что с годами она потеряет свою память о беспрерывной любви, примет форму моего ухода, и в тот день я смогу сказать, что мне это удалось, я бы целую жизнь потратила на этот подвиг, покинуть тысячу мужчин, забыть их имя в тот самый миг, как только встану с постели.
Трудно думать о клиентах по одному, их слишком много, они слишком похожи друг на друга, как и их комментарии в интернете, неотличимые одно от другого тявканья, одни и те же слюнявые восклицания,
Но порой это выше моих сил, я имею в виду забыть, свести клиентов к одному-единственному мужчине, а потом и к одному члену, порой они занимают слишком много места со своими причудами, забываешь даже, что у них есть половой орган, видя, до какой степени они не в себе, хочется плакать вместе с ними, потому что это единственное, что тут уместно, и в такие моменты я думаю уже не о деньгах, невозможно думать о деньгах в такие моменты, можно думать лишь о том, что никогда не сумеешь забыть, как убого мужчины любят женщин, и о собственной роли в этом убожестве, о предназначенных нам безысходных ласках и о замыкающейся вокруг нас комнате, и я говорю, что даже если очень сильно зажмурить глаза, если только это и делать, на все зажмуривать глаза, даже если убежать очень далеко, убегать всю жизнь, ничто не заставит нас забыть эту опустошенность, которая объединила шлюху и ее клиента, ничто не заставит забыть это безумие, увиденное с такой близи, что его и не признаешь, не сразу, по крайней мере только когда остаешься одна и не можешь не думать об этом снова и снова, как в тот раз, когда дверь закрылась за Майклом-псом, мужиком шести футов ростом, который хотел, чтобы ему выдавливали глаза большими пальцами, я ничего о нем не знаю, потому что он никогда мне ничего не рассказывал, и, если хорошенько подумать, ему бы понадобилось слишком много времени, чтобы поведать мне всю цепочку событий, в конце которой он пришел к тому, что стал кончать от обращенного к нему презрения и мастурбировать, представляя себе, как его пинают ногами, не зря же его зовут псом, как забыть этого человека, который визжит и скулит, как животное, и просит, чтобы я его била по лицу и кричала, чтоб он не смел спускать, тебя не просили на меня смотреть, собака, опусти глаза и лижи, бери, будешь знать, и что же это за личинка такая собачья, что за пес, у которого встает несмотря на все побои, несмотря на всю нелепость этого возбуждения от боли и стыда, от того, что он мне, шлюхе, показывает самое грустное из представлений, безграничную преданность раба своему хозяину, а потом, чего уж там, как после таких картин не почувствовать омерзения, как не выискивать того, что кроется под костюмами всех этих мужчин там, на улице, когда они идут на работу, помахивая кейсом, который придает им солидность, как сдержать тошноту от учреждений и контор, в общем, от всей этой системы, где псы корчат из себя деловых людей, и если бы однажды я с ним столкнулась снаружи, в настоящем мире, вне этой комнаты, я бы отвернулась из страха, что не увижу в нем ничего ненормального, из страха, что не замечу признаков безумия и сама немного сойду с ума, ну да, разве не сумасшедшей надо быть, чтобы бить людей только потому, что они об этом просят, разве не личинкой надо быть, чтобы вот так блудить с псами, вплоть до того, что начинаешь забывать, до какой степени разучилась отказывать в чем бы то ни было, вплоть до того, что перестаешь понимать, что во всех прочих случаях сама становлюсь сукой, пресмыкающейся личинкой, которая скулит, когда ее об этом просят, и опускает голову, когда ей дают деньги.
Так почему же я не могу высоко держать голову и, бросая дерзкий вызов клиенту, считать и пересчитывать перед ним купюры, чтобы он почувствовал, что его присутствие неуместно, чтобы дать ему понять, что никогда не унижусь до того, что читаю в его взгляде, до этой пресмыкающейся и угодливой твари, у которой сил хватает только на то, чтобы склониться и закрыть глаза, не знаю, но если я опускаю голову, то не для того ли, в самом деле, чтобы не встретиться лицом к лицу с тем, чем я стала, тоже уже не знаю, быть может, потому что все все время повторяется, потому что, бросая день за днем вызов трем тысячам мужчин, я бы только измотала себя понапрасну, потому что лучше как можно скорее уступить и склониться, чтобы покончить с нескончаемостью этой борьбы, которой я в любом случае не хочу, и разве сами они не убогие, раз платят за то, только за то, чтобы им сосали, словно шлюхи только для того и живут, чтобы опускаться на колени перед кем попало, на своем пути от постели к зеркалу и от зеркала к постели, словно это должно непременно выражаться в деньгах, ну, я тоже не знаю, потому что невозможно знать что бы то ни было, если вопросы, которые задаешь, не настоящие, если они ни к кому не обращены или, наоборот, к слишком многим людям сразу, так, может, они все-таки убогие, но это неважно, убогий тот, кто платит, или нет, они всегда будут выше тех, кто получает плату, опустив голову, не я это придумала, это закон природы, достаточно лишь понаблюдать схватку волков между собой, волков и львов, которые ничего не знают о том, что взгляды различаются в зависимости от точки зрения, они умеют только то, что им диктует инстинкт, выпячивать грудь, когда побеждают, и поджимать хвост, когда проигрывают, член или торчит, или прячется между ног, только животные умеют оставаться честными, вот это правда, а все остальное лишь шутовство и религия, то, чем себя утешают, чтобы не умереть от правды.
И эти три тысячи мужчин, исчезающие за дверью, понятия не имеют, что мне пришлось нагородить, чтобы избавиться от их присутствия, чтобы от них остались лишь их деньги, они ничего не знают о моей ненависти, потому что не подозревают о ней, потому что им охота, и только это имеет для них значение, потому что только это и надо понять, ибо жизнь, в сущности, так проста, так безнадежно легка, впрочем, им надо убегать, возвращаться к своим обязанностям, председательствовать на своих совещаниях, к своим отцовским повадкам, и порой, когда я здесь одна и ничего не происходит, я неподвижно лежу в постели, слушая звуки жизни, оживляющие дом, громыханье кастрюль в соседской кухне, журчание воды, доносящееся откуда-то снизу, слева, слушаю шум улицы и гудки на Доктор-Пенфилд и сознаю, что невозможно, чтобы меня саму не было слышно, голос кончающей женщины может проникнуть сквозь любые стены, до самого вестибюля, мой голос должен долететь до улицы, чтобы потеряться в городской какофонии, чтобы заглохнуть меж двух гудков, и, уверенная, что буду услышана кипящей вокруг жизнью, я разговариваю сама с собой, как это делают сумасшедшие, говорю обо всем и ни о чем, без остановки, чтобы между словами не было пробелов, чтобы это походило на молитву, и пусть слова налезают друг на друга, чтобы тому, что исходит не от меня, не было места, я говорю как пишу, сидя на постели перед окном с задернутыми шторами, кручусь на месте, тыкаясь взглядом в стены, в простыни, в кресло, в ночной столик, в пол, обращаюсь ко всему, что тут есть, зная, что это бессмысленно, что это ни к чему не ведет, но надо продолжать, чтобы не умереть вдруг от долгого напряженного молчания, надо говорить и говорить, а главное, не бояться повториться, хватит двух-трех мыслей, чтобы наполнить одну-единственную голову, дать направление целой жизни.
Когда я была маленькой, меня необычайно влекли к себе космос и Антарктика, Гренландия, такая выпуклая и желтая на глобусе, который подарил мне отец, признавшись по секрету, что хотел бы стать мореплавателем, чтобы жить в открытом море и плыть куда несет ветер, без забот о прокорме семьи, и, сидя на полу между стеллажами в библиотеке начальной школы и листая журналы, я плакала над этими холодными, волокнистыми, безжалостными пейзажами, я думала, что это чересчур, ну почему красота должна так далеко сторониться людей, почему она является нам только сквозь линзу телескопа или в таких областях земного шара, что надо всю жизнь тренироваться, чтобы там жить, и я видела себя то плывущей где-то в розоватой космической пыли, то в какой-нибудь бирюзовой расщелине, где двести миллионов лет назад микроорганизмы свили свое гнездо, я воображала себе маленькую планету, которая носила бы мое имя и которую я могла бы обойти вокруг за одну минуту, серую планету, покрытую крошечными кратерами, между которыми я бы выращивала розы, я представляла себе, как я еду через вечную белизну полярных областей, кутаясь в волчьи шкуры, огромные глыбы льда, кое-где оседающие летом, и что же было такого удивительного в этих краях, почему я задерживалась на них, а не на чем-нибудь другом, наверняка потому, что их цвета были несовместимы с жизнью, потому что эти места были бесплодны, вот что меня восхищало больше всего, невозможность воспроизводить себя там, невозможность увидеть там любящих друг друга мужчину и женщину, основать семью, деревню, нацию, вот что такое истинная сила, положившая предел упрямству людей расселяться и обживаться повсюду, и я хочу верить, что космос и полярные области такими и останутся, хочу верить, что бесплодие одержит верх над всем остальным, и если меня ужасают толпы, человеческое кишение и рев голосов, если я отвожу свой взгляд подальше от массовых явлений, то это, быть может, потому, что мне слишком часто повторяли, будто я всего лишь пылинка в необъятности вселенной, кучка молекул, срок жизни которой иначе как смехотворным не назовешь, искорка, которая ничего не изменит в последствиях Большого Взрыва, и, лежа в траве, считая звезды вместе с соседскими детьми, отыскивая Большую Медведицу, я, быть может, сказала себе, что если уж нужно, чтобы я была пылинкой, то, по крайней мере, я буду отдельной пылинкой, подальше от других, слипающихся в кучу пылинок, подальше от суеты, от отчаяния, когда они понимают, что всего лишь пыль, и с того самого дня, как меня впервые отправили в школу, с пустым ранцем за плечами, с тех пор, как я поняла, что в мире миллионы детей, таких же как я, плача без стеснения над восковыми карандашами, от которых остались одни ни на что не годные огрызки, потому что сотни детей их уже исписали, я знала, что теперь либо я, либо они, что не надо больше любить книги и людей, потому что их слишком много, и что я должна вырваться из этого «слишком», обратить его в ничто, потому что иначе оно может все собой заполонить и заставить кого-то, сама не знаю кого, забыть про меня, видите, я всегда первая готова сделать это, уйти и забыть, и я никому не позволю пригвоздить меня к постели, никогда в жизни, и я не собираюсь говорить вам о своей матери, успокойтесь, у меня к этому больше нет никакой охоты, я уже далеко от ее мира снов и постелей, теперь мне надо догнать моего отца в его хождении взад-вперед между работой и домом, чтобы удостовериться, что он вполне то, что есть, что он той же породы, что и остальные, те, над которыми я насмехаюсь, перемигиваясь со своими приятельницами за столиком.
Мой отец верующий, ходит в церковь и припутывает Бога ко всему, ему всегда есть дело до людской злобы, впрочем, его это никогда не утомляет, но всякий раз удивляет, вернее, он делает вид, будто удивляется, но я-то знаю, что он всегда начеку, что слышит он только дурные новости по телевизору и в газетах, мировые катаклизмы пробуждают в нем словоохотливость, и он меня утомляет, потому что повторяется, несет ерунду, да и вообще разговоры о войне меня не интересуют, это слишком большая тема, слишком далекая от моего белья от Лежаби, война меня не интересует, кроме дымящихся под африканским небом груд трупов, которые я видела в репортаже о Руанде, сотни тысяч изрубленных тесаками тел на сорокаградусной жаре, такое не забыть, даже мне, забывающей все, и трупы в той стране уже нельзя назвать трупами, так быстро они разлагаются, так сильна природа в том краю, что возвращает себе все, грибы растут прямо на глазах, а дерьмо превращается в цветок, это и есть закон джунглей, жизнь берет свое, и запах тоже, красная кровь на черной коже, это буйство красок как у фовистов, эта бойня в стране холеры и мачете, я не могу этого понять, я, телка, которую заботит только фигура, которая наводит красоту перед завтраком, и потом, политика и все такое, это не самые доступные темы для такого отца, как мой, это слишком сложно и требует усилий, надо уметь забывать о Боге на то время, пока внимательно всматриваешься в мир, а главное, мой отец хочет верить, что все люди, и черные, и белые, заражены властолюбием, эгоистичны и бессердечны, ему нравится думать, что мы живем под игом зла и чего-то там еще, что жизнь на этом свете никогда не будет просто жизнью, но испытанием, жестокой борьбой против тысяч пороков, которые надо изобличить, да, надо больше страдать, иначе мысль о рае будет не так привлекательна, и чем больше страдаешь, тем лучше доказываешь глупость других людей и их грязных желаний, а чем больше страдаешь от глупости, тем возможнее становится рай, и зачем нам половые органы, если мы так ими пользуемся, половые органы, за которые приходится расплачиваться вечной мукой, гореть заживо, гореть подобно тому, как я падаю, бесконечно, тело возрождается прямо в огне, чтобы гореть снова, вот она, настоящая мука, кожа остается девственной, поскольку не несет следов вчерашнего ожога, и ты падаешь в этот вечный костер, и уже не можешь выбраться, и беспрестанно умираешь, но никогда до конца.
Правда, я не уверена, что мой отец верит в это по-настоящему, в вечные муки и вечное блаженство, а впрочем, верит или нет, это не имеет никакого значения, потому что все это сказки, что он мне рассказывал перед сном, из которых я больше всего помню про золотого тельца и Чермное, то есть Красное море, которое я таким себе и представляла, красным, про Содом и соляной столп у его подножия, про женщину, окаменевшую оттого, что обернулась на пылающий город, образ был так прекрасен чрезмерностью кары, женщина, мгновенно превратившаяся в белокаменную статую, и я часто думала, что же с ней стало потом, после того как город был уничтожен, на следующий день, в свете того, что случилось, может, ее перевезли и сохранили как произведение искусства, или просто бросили, фигура, которую сглаживает ветер, пока она не обратится в бесполезный прах, кто знает, история об этом умалчивает, история не интересуется такого рода вещами, судьбой после судьбы, и мой отец тоже не интересуется, но он все же предостерег меня от непослушания, рассказав о безрассудстве женщины, пожелавшей вкусить запретный плод, он мне сказал еще, что неизвестно, почему той женщине нельзя было оборачиваться на город, главное, что она это сделала, вот что надо себе уяснить, это было только испытание, чтобы проверить, до какой степени она дорожила жизнью, до какой степени ее исконная природа могла отвратить ее от Бога, но папа, спрашивала я, неужели я тоже превращусь в соляную статую, неужели Бог и меня подвергнет испытанию, не знаю, дочка, но ты должна оставаться послушной и просить прощения, всегда, прощения у тех, кого обидела, прощения за то, что солгала, украла, убила, прощения за то, что на тебе неизгладимое пятно, укус змия, надо сказать, что отец любил рассказывать мне о змеях и о Марии, об этой Матери Божией, стоящей на маленьком глобусе, попирая ногой голову черной змеи, а почему она босиком, опять спрашивала я, ну как змея ее укусит, ей бы надо кожаные сапоги, чтобы обезопасить себя, и каждый вечер я молилась, сложив руки перед ртом, Господи, сделай так, чтобы я была хорошей, чтобы папа меня любил и чтобы я была хорошей, защити мою семью и что там еще, все это осталось слишком далеко, и в любом случае я уже никогда не буду молиться, мне смешно даже думать об этом. Господи, сделай так, чтобы я была хорошей, дай мне мужества, прости мне мои прегрешения и сделай так, чтобы мой отец считал меня хорошей, мне пришлось повторять эту фразу два года подряд, потому что он как-то раз застукал меня нагишом с одним мальчишкой, который нащупывал кончиками пальцев одну точку у меня между ног, у меня были закрыты глаза от боли, и именно в этот момент, когда ничего уже не хотелось, я услышала голос отца, голос конца света, который произнес мое имя, а потом жизнь уже не была прежней, с тех пор меж нами все время стоял мой призрак с искаженным лицом, мне было лет десять или чуть меньше, когда это случилось, стало быть, в десять лет я совершила свой первый грех, перестала быть дочерью своего отца, это был День Матерей, я помню, такая жара стояла снаружи, и в тот день стыд и майское солнце слились для меня воедино, я тогда должна была быть вместе с ней, должна была показать, как я счастлива, что она моя мать, должна была быть с ней, а выбрала мальчишку, потому что уже тогда предпочитала мужчин уродству, впрочем, я в то время была очень хорошенькая, половая зрелость еще не совершила своих разрушений, я и не думала худеть, и уже носила лифчик, в который подкладывала носовые платки, по два в каждую чашечку, потому что в моем рвении поскорее стать женщиной мне и в голову не приходило, что груди могут быть разного размера, я не знала, что бремя роста может распределяться не поровну.
Когда я была маленькая, я была самой красивой, и меня называли голубые глазки, вот голубые глазки пришли, вот голубые глазки плачут, я была прекрасным сном, о котором тоскуешь весь день до следующей ночи, и опять весь день вспоминаешь этот сон, говоря себе, что было бы лучше там остаться, что желаемое ближе к смене времен года, что жизнь должна походить скорее на это, чем на что-то другое, скорее на меня, чем на что угодно, что подвертывается мне под руку, вроде членов моих клиентов, ну да, я хорошо знаю, связь слишком проста, если имеется рука или рот, тут же находится и член, но не я так решила, это жизнь реальных мужчин и женщин, а не сон, и уж точно не мой сон, где я такая красивая, что невозможно глаз оторвать, я такая, что совершенно невозможно меня забыть, стоит только увидеть один раз, я навсегда поселяюсь в людской памяти благодаря этой несравненной красоте, зеленые глаза, сверкающие под темными, почти черными волосами, высокий лоб и крошечный носик, выпуклые щеки, розовые, пухлые губы на пол-лица, губы, которые хочется немедленно поцеловать, способные на убийственную улыбку, женщина, ради которой любой мужчина сразу же бросил бы свою жену, женщина, которая могла бы выбрать себе любого мужчину из всех мужчин земли, женщина со своей судьбой, настоящей, в которой она могла бы быть только собой и никакой иной, только самой красивой и самой желанной во всех королевствах, и каждый произносил бы мое имя по многу раз на дню, и я предпочитала бы тех мужчин, которые сердились бы на меня за то, что я так их пленила, отняла желание смотреть в другую сторону и любить другую женщину, и в этом сне у меня была бы еще сестра, на которую я была бы похожа, мы были бы неразлучными двойняшками, ей бы удавалось то, в чем я потерпела неудачу и наоборот, у нас у каждой были бы свои сильные и слабые стороны, потому что даже во сне надо оставаться просто человеком, мы были бы прелестны и безжалостны, мы бы никогда не предавали друг друга, и если бы и предавали, то быстро бы мирились со слезами и сожалениями, с радостью, что нас снова объединяют узы, которые никто не способен разрушить, даже мужчина, потому что мы бы никогда не ссорились из-за них, нет, мы обе были бы друг другу зеркалом, в котором узнавали бы себя, мы были бы одновременно и той, и другой, одной и той же женщиной, покоряющей мир благодаря своему раздвоению.
Иногда я говорю психоаналитику о своем двойнике, о той
До моего рождения отец уже жил как мужчина, он в то время был гораздо моложе, лет двадцати, а надо сказать, что в молодости гораздо легче встает и проще забыть Бога, облегчаясь, и он уже дал понять моей матери, что она не единственная женщина в его жизни, что никогда не сможет такой стать, потому что разве можно устоять перед таким множеством женщин, годных для любви, перед их выставленными напоказ грудями, которые колышутся в такт походке и манят, пока не скроются из виду, ну что тут поделаешь, можно только хотеть прикоснуться к ним, привлечь к себе, чтобы получше рассмотреть, как, без сомнения, и делал мой отец на той фабрике нижнего белья, где работал несколько лет и где, похоже, швеям приходилось демонстрировать ему нижнее белье прямо на себе, чтобы он мог проверить его качество, подправить при надобности там, где было слишком туго или, наоборот, слишком свободно, воображаю себе, как он подтягивает бретельки или пробегает кончиками пальцев по шитью, тянет шов и, когда тот распускается, задумчиво смотрит на результат, моему отцу был поручен контроль за качеством нижнего белья, мать сама мне об этом сказала, он был представителем отдела продаж, вот почему он много разъезжал за пределами страны, с маленьким чемоданчиком, полным образцов, но это не все, потому что он предлагал деньги за примерки, и некоторые годились для этого больше, чем другие, наверняка самые красивые и молодые, в общем, те, кого ему приходилось упрашивать больше других, те, для кого и любят производить белье с кружевными вставками, позволяющими видеть соски.
Отец охладел к моей матери еще до моего рождения, тогда она и стала умирать, но она, как и другие, вполне могла бы сгодиться для занятий такого рода, выставлять себя напоказ перед мужчинами, возбуждая их, раздеваться где угодно и позволять всем кому не лень ощупывать себе грудь и другие места, да, уж лучше бы она это делала, уж лучше бы стала шлюхой, но тут в эту ее молодость, когда еще не поздно быть красивой, явилась я, и она отяжелела мной и стала выглядеть матерью в своих юбках, и она уже ни для кого не могла быть шлюхой, теперь, став матерью, она заслуживала уважения за то, что дала жизнь, и, думаю, этого ей было достаточно, потому что я осталась единственным ребенком, ну, почти, мертвые сестры не в счет, когда приходит пора менять пеленки и сидеть дома, в то время как отец разъезжает по делам, в то время как у него полным-полно других, с их грудями, с их возможностью блудить на свободе, не думая о ребенке, которого надо укладывать в постель, а впрочем, отец к ней и не прикасался с тех пор, как выполнил свой долг, сделав ей ребенка, с тех пор, как занялся своими работницами, заставляя их перемеривать тысячи атласных лифчиков, которые потом оказались на магазинных полках и были проданы тысячам матерей, желавшим возбудить своих мужей, напрасно впрочем, потому что атлас на еще не рожавших девушках волнует больше, любой мужчина это скажет, вот почему не надо больше рожать детей, никогда, чтобы мужчины перестали лакомиться юностью, надо не только остерегаться больших злых волков, требующих маленькую красную шапочку, а преподать им хороший урок, надо им показать, что они тоже стали старыми и уродливыми, что они могут сесть на свое место и держать руки при себе, но все впустую, потому что я одна на это жалуюсь, я сама не хочу стареть и дрябнуть под грузом беременности, которая никуда не девается после рождения ребенка, вот почему у меня никогда его не будет, чтобы вдруг не обзавестись дочерью, которая каждый миг будет напоминать, что мне уже не двадцать лет, чтобы не видеть, как она выставляет себя напоказ в нижнем белье и блудит с Пьером, Жаном и Жаком, с отцом, который будет замечать только ее.
И я бы лучше рассказала вам о великолепии пейзажей и закатов, о запахе сирени и обо всем прочем, что делает счастливым, о чем-нибудь безобидном, что не имеет пола, как звездная ночь или же история какого-нибудь народа, рождение Христа и освоение Антарктики, я могла бы вам описать красоту мира, если бы умела ее видеть, поведать, как вера и мужество могут преодолеть величайшие невзгоды, но я слишком занята своим умиранием, надо идти прямо к сути, к тому, что меня убивает, а главное, я должна понять, почему так получилось, я это и так уже знаю, но надо себя в этом убедить, понять, уже ни в чем не сомневаясь, что мне делать, оплатить собственной жизнью смерть моей матери, да, я убила свою мать, отняла у нее молодость и мужское внимание, но это не моя вина, скажете вы, потому что не сама же я это выбрала, родиться таким образом, от этой матери и в этой семье, а я себе говорю, что можно быть виноватой, ничего не выбирая, не сделав чего бы то ни было, можно быть виноватой в том, что оказалась где-то, где не надо было, что видела и слышала такое, что тебя не касалось, в смерти Христа или истреблении евреев, в задержке сезона дождей и падении самолета в море, а я виновата в уродстве моей матери, и в своем тоже, я не должна больше заражать им мир или передавать его кому-то, другой, которая тоже будет умирать от него, и то, что меня убивает, было тут задолго до меня, где-то в зародыше, в каких-то жестах, которых моя мать не сделала, у пустоты ведь есть свой вес, и клянусь вам, что можно ее унаследовать, можно нести в себе повесть о трех веках без истории, о десяти поколениях, которые всеми забыты, потому что о них нечего сказать или же можно сказать только то, чего не было на самом деле, и не надо мне ни этих нерассказанных историй, ни каких других, о знаменитостях и гаремах, о завороженных толпах и об атлетах в инвалидных креслах, не надо мне этой расписанной по часам жизни, где между подъемом и отходом ко сну тратишь себя на заученные жесты, на деловые встречи, не надо жизни, которой живут все, жизни без сучка без задоринки, или почти, маленький кризис в подростковом возрасте и другой в сорок, развод и ипотека, досадные мелочи, из которых соткана повседневность, ничего общего со мной, с бревном в моем глазу, с моими мыслями, увязшими в постели матери.
Если хорошенько подумать, я не знаю никого, даже эту мать, которая, однако, не выходит у меня из головы, как можно знать кого-то, кто только спит да молчит, кого-то, кто на самом деле никто, потому нет ее здесь, потому что она лишь соляная статуя в памяти некоего бога, который давно о ней забыл, по крайней мере с тех пор, как ветер унес ее красоту, а впрочем, ее уже все забыли, кроме меня, может, я должна думать о ней за всех тех, кто о ней больше не думает, вот почему я ее ненавижу за то, что она сделала из меня ту, которая должна о ней думать, единственную, кто должен заставлять ее жить день за днем в своей голове, даже если эта жизнь состоит из ненависти и постели, и по всем этим причинам мой рассудок тоже умирает, умирает под тяжестью моей матери, и не просто под тяжестью, а под тяжестью одеревенелого трупа, который выносят лишь с великим трудом, застревая на лестнице, вот насколько жизнь для нее неестественна, и мне бы надо похоронить ее раз и навсегда, придавить самыми твердыми металлами, чтобы она уже не смогла вынырнуть на поверхность и преследовать меня своей осьминожьей хваткой, своим зловещим вороньим карканьем, лучше бы она встала и в последний раз сама понесла свою собственную тяжесть, бросилась бы с высоты обрыва и разбилась о скалы, но чтобы убить себя, нужно мужество, нужно много мужества, чтобы признать свою тяжесть — быть здесь и не быть, чтобы перестать быть личинкой хотя бы на тот миг, когда избавляешь от себя мир.
Это правда, я много говорю, слишком много, но перед психоаналитиком — никогда, его присутствие стесняет ход моей мысли, впрочем, его это не интересует, он слишком специализирован, сосредоточен на том, что, как он предполагает, кроется за моими словами, на том, что я знаю, сама об этом не зная, бесполезно говорить о чем бы то ни было, когда заранее знают, что это не то, что надо было сказать, когда в любом случае внимание психоаналитика обращено на что-то другое, туда, где ничего нет, туда, от чего ни жарко ни холодно, и временами мне это надоедает, лежа на кушетке я уже не могу позволить ему укрываться в его повседневных заботах, будь то хождение за покупками или писание очередной книги, и, когда мое желание вырвать его из комфорта становится сильнее моего молчания, я рассказываю ему сны, которые вижу ночью, чтобы они могли говорить вместо меня, выслушайте это, господин психоаналитик, и судите сами, насколько я интереснее ночью, сон делает меня почти прелестной, я вижу широкоформатные сны с бурями и грозами, со смертельными опасностями и секретными кодами, я вижу свободное падение лифтов, которые разбиваются на тысячном, подземном этаже, беспрепятственно мчатся к мирам сырости и тараканов, откуда уже невозможно выбраться, потому что шахта закрывается, по мере того как они туда спускаются, мне снятся здания в тысячу этажей, которые рушатся на голову разбегающимся людям, полчища слепых муравьев, которые снуют, не обращая внимания на проезжающие машины, мне снятся глубины бездонных морей и обрыв телефонной связи, алло, мама, я тебя больше не слышу, не плачь, мама, где ты, я потеряла твой номер, я его забыла, ответь же мне, я тебя плохо слышу, и почему мои пальцы парализованы, почему я не могу говорить, это продолжается на тысячу ладов, никто мне не отвечает, телефон звонит в пустоте, в бесконечном пространстве электрических токов, мне не отвечают, потому что знают, что это я, потому что это не тот номер, потому что линия занята и у меня кончились деньги, я заблудилась на краю света, на самом верху готового рухнуть здания, или же на дне какого-то каменного колодца, алло, мама, где ты, как я могла оказаться в такой дали от тебя, в тысяче лье от твоей жизни, где ты больше не слышишь мой голос, как я могла оставить тебя одну в этой постели, где ты умираешь, но теперь пора перейти к чему-то другому, я уже не могу говорить об этих снах, которые мне снятся, кажется, всю жизнь, с тех пор как я увидела свою мать плачущей, потому что отец не звонил ей, отец тогда отправился в деловую поездку за счет предприятия, он меня забыл, могла бы она мне сказать, если бы отдавала себе отчет в моем присутствии, он не думает обо мне, о тебе, впрочем, тоже, он с какой-то другой женщиной, подразумевала она, быть может, но оставим ее, потому что мне никогда не добраться до конца того, чего она мне не сказала, а на прошлой неделе или в прошедшем месяце, не помню точно, мне приснилось, будто мне снова десять лет, я была дочкой своего отца и хотела ему нравиться, он рассматривал мои детские рисунки, которые я сделала в школе, белое небо и голубые облака, желтое солнце с красными лучами, и зеленый луг, самый что ни на есть ребячий рисунок, с трубами вкривь и вкось на крышах домов, но отец был другого мнения, смотри, сказал он мне, в небе Зло, оно в зародыше и готово родиться, чтобы покраснеть, чтобы воспламенить бумагу, и когда я взглянула на небо на моем рисунке, оно сплошь было покрыто синими змеевидными штрихами, небо темнело, хмурилось, и в его бурунах тонули звезды отхлынувшего Млечного пути, и скоро небо зашевелилось, закишело синими змеями, которые все темнели и чернели, это чернота змеиной крови, ответил мне отец, словно я задала ему вопрос, словно я сама этого уже не знала, потому что небо стало отвратительным из-за миллионов черных змей, да нет же, папа, ты ошибаешься, это всего лишь небо, бело-голубое, как платье Марии, ну да, правда, сегодня оно голубое, но все же в нем таится Зло, оно просочилось меж облаков, присмотрись внимательнее, оно там угадывается, оно повсюду, особенно в детских рисунках, особенно в детских головках, потому что позже ты тоже станешь змеей, ты не будешь на нее похожа, но ты ею будешь, будешь копошиться за видимостью голубого неба, но это же неправда, папа, это не может быть правдой, и мне стало грустно в том сне, потому что ничего уже нельзя было поделать, неизбежное зло свершилось, и когда я захотела показать ему другие рисунки, которые держала в руке, чтобы доказать, что в них нет никакого подвоха, они вдруг вспыхнули, луга превратились в пиратские корабли, на палубе которых люди убивали друг друга и бросали за борт, потом там подняли флаг смерти и море покраснело, а сквозь крики послышался гулкий глас, возвестивший, что все они прокляты, какой трагический сон, господин психоаналитик, в десять лет я и стала плохой, вот что надо из него заключить, это было началом конца, моего пути к блуду, моего падения, и на этом я себя убиваю, потому что все уже сказано, очевидное объяснять незачем, оно и без того всем понятно, как всегда говорят, когда хотят покончить с вопросами, и снова молчание и мысли о предстоящих покупках, и если я не стремлюсь больше говорить, если не хочу больше знать об этом, то потому, что мои сны слишком ясны, я страдаю от собственной связности и от жизни, которая дает мне слишком много ответов, и вообще, зачем мне психоаналитик, чтобы добавить веса моим рассказам, чтобы докучать самой себе словами, которые я не слушаю, потому что произносила их уже тысячу раз, понятия не имею, потому что мои родители не должны так легко отделаться, потому что я должна платить, и кому-то придется свидетельствовать против меня, потому что психоаналитики как раз для того и существуют, чтобы прощать и просить прощения, прости, дочка, прости, мама, но я не умею прощать, я умею только стискивать зубы все сильнее перед настойчивостью членов в моем рту, перед членом моего отца, который путается со шлюхами, и, как я предполагаю, отнюдь не с одной, потому что шлюха автоматически указывает на другую своим телом, которое по природе своей представляет собой другое, и, таким образом, они отсылают друг к другу члены своих клиентов, член моего отца, у которого стоит на любую женщину, кроме его собственной жены.
И поверьте мне, я предпочла бы видеть что-нибудь другое, кроме виновности и уродства, безумие, например, расстройство рассудка, которое объяснило бы все, почему я не могу не умирать из-за отставки моей матери, беспрестанно разыгрывающейся вновь и вновь, и из-за желания мужчин, которое тоже не иссякает, которое просто найдет себе вскоре другой предмет, если я останусь здесь, но, видите ли, я прикована к своим словам, к моей точке зрения со смертного одра, уж лучше бы мне потерять память, чтобы я смогла тогда кричать, чтобы больше не слышала этого, чтобы перекрыла это звуком, который уже не может быть темой для разговора, нужно, чтобы безумие наполнило мою жизнь неким заново воссозданным миром, без мужчин и без женщин, миром молитв и благочестивых жестов, безумного смеха и колоколов, где вполне можно было бы потеряться в набожности, под тысячью покровов, с деревянными четками вокруг шеи, я бы простиралась ниц, пока не стану всего лишь спиной, обращенной к моему богу, но теперь уже слишком поздно, эта жизнь уже не для меня, теперь, когда все обрыдло, это никогда не случится, призвание и безумие, завтра будет все то же самое, я пойду мимо витрин квартала, сплошь забитого модными магазинами, и не смогу не смотреть на то, что нам бросают в лицо, на скошенные глаза сотни девчонок, играющих в зрелых женщин, в купальниках или того хуже, с голыми грудями, которые заполонили собою все, и я не смогу не искать вокруг себя взгляд, который и меня делает такой, заставляет заполонить собою все, который возносит меня туда, где все могут меня видеть, а зачем меня видеть, спросите вы, а чтобы на меня вставало, на меня в купальном костюме, на груди, торчащие из-под мокрой ткани, видеть меня, чтобы исчезли другие, чтобы сделать из меня единственную, и оттуда я смогу наконец показать свое уродство, даже если вы не хотите о нем слышать, я покажу вам мои швы брошенной под кровать тряпичной куклы, даже если это будет некстати, я убью себя перед вами, повиснув на конце веревки, я сделаю из своей смерти афишу, которая размножится на стенах, я умру, как умирают на сцене, в гуле криков и улюлюканья.
И если я умираю еще до своего самоубийства, то потому, что меня убьют, я умру в руках какого-нибудь психа, задушенная клиентом, потому что скажу лишнее слово или откажусь говорить, сказать да, это правда, шлюхи лгуньи, грязные потаскухи, которые ослепляют других женщин, целыми толпами отрывая их от мужей и унося далеко, в перенаселенный и бессемейный мир, я умру, умолчав о том, о чем напряженно думаю, о том, что я способствую наихудшему, что есть в жизни, я проведу свою жизнь не желая ничего знать о внешнем мире, о стране чудес, которая все-таки существует, по ту сторону этой комнаты, которая расстилается, насколько хватает глаз, вверх и в стороны, стоит только дать себе труд взглянуть, я хочу сказать, по-настоящему, изо всех сил, прищурив глаза, чтобы не впустить сразу слишком много красоты, я никогда не спрошу о влиянии звезд на судьбу людей, о зависимости гастрономических привычек и роста костей, полной вырубки леса и наступления пустынь на города, я не увижу дикости Арктики, где с грохотом ломается по весне припай, где простирается тундра возрастом в три миллиарда лет, где красный мох цветет под подернутым слезой взглядом экологов, я бы отвернулась от морских течений, тянущихся по дну океанов, прокладывающих себе путь, не заботясь об эволюции нравов, об отмене смертной казни и о весенних перелетах ласточек, и если меня задушат в припадке бешенства, то потому, что о мою совершенно особую манеру безмолвствовать разобьется даже самая испытанная тема для разговора, это произойдет, чтобы покрепче стояло от моего поросячьего визга, от моего пунцового лица, расползающегося вверх и в стороны, от щек и лба, надувшихся так, что вот-вот лопнут, и поверьте мне, я хочу этого, и я об этом думаю все время, пусть меня найдут мертвой в постели, смятые простыни на полу укажут, что убийца сбежал, не позаботившись прикрыть меня, придать мне вид спящей женщины, такое уже бывало, убийцы подкладывают подушку под голову своей жертве, уже находили изнасилованных женщин с надетыми как ни в чем не бывало трусиками, извращенная, запоздалая стыдливость, я предпочла бы предстать перед обществом холодной и нагой, такой, какой меня уже не смогут отрицать, застывшей навсегда, трупом для опознания, и, прикрывая мое тело, обо мне скажут, бедная девочка, и заметят вслух, что убийца был моим последним клиентом, что речь, быть может, идет о любовнике, который вышел из себя, обнаружив, что я шлюха, или о моем отце, или о ревнивой сестре, взбешенной, что мужчины предпочитают ей меня, кто знает, и следствие начнется с моих родителей, с их потрясения обстоятельствами моей смерти, со смущения, что их стыд увидит столько клиентов, не желаете ли закрытый гроб, такое перекошенное лицо может вызвать толки, всеобщее сочувствие ко мне, сочувствие всей семьи, затем молитва и несколько цветков, их яркие краски, не вяжущиеся с серостью зимы, а потом ничего, останется лишь извращение, которым была моя жизнь, огромное место, занятое существованием, о котором им ничего не известно, да интуитивное чувство, что они имеют к этому отношение, что же мы сделали и что же сказали, прокручивание в обратную сторону, поиск того, что могло привести к этому, мать-личинка, отец с его грехом, индивидуализм современного общества, отчужденность соседей по площадке, неотвратимость ответа.
Я не знала, что однажды не смогу уже изменить свои представления о жизни и о людях, не думала, что буду без устали, по сто раз предрекать свою смерть, не делая ее менее осуществимой, вроде тех фокусов, к которым присматриваешься слишком пристально, я не собиралась и дальше в это верить все сильнее и запугивать себя этой уверенностью, нет, вначале, когда я захотела умереть, я не знала, до какой степени говорю правду, до какой степени в каждом моем жесте таилась смерть, впрочем, мне часто говорят, что я занимаюсь опасным ремеслом, что какой угодно псих может явиться сюда и переломать мне кости в момент помутнения рассудка, задушить одной рукой и размазать по стенам, сумасшедших везде хватает, а в этом ублюдочном деле особенно, но, говорю вам, этого никогда не случалось, хотя я думаю об этом всякий раз так же, как думаю о моем отце, который может притаиться за дверью, это никогда не случалось, но могло бы случиться сегодня, могло бы случиться завтра, в сущности, что годится лучше шлюхи, чтобы отомстить за то, что был обманут жизнью, чтобы врезать по руинам кулаком, это и так уже почти ничто, и потом, все ведь так и говорят, что шлюхи как раз для того и служат, чтобы юных девушек не насиловали по дороге в школу, чтобы предохранить невинность будущих жен, но на то, что все говорят, не надо обращать внимания, потому что это глупость, это говорят те, кто хочет узаконить свои шакальи аппетиты, ничто не помешает мужчинам ставить свои метки на всем, что их окружает, и ничто не помешает юным девушкам хотеть, чтобы их изнасиловали, где угодно, и особенно по дороге в школу, когда они прикидываются, будто не ожидают этого, ничто не помешает всему этому происходить снова и снова, до бесконечности, это написано на небесах, как восход солнца и взрывы звезд, как начало времен самого древнего на свете ремесла и крушение клиентов в этой комнате, притулившейся в самом конце здания, откуда можно видеть, как город подпирает ночь своими огнями.
Меня никогда не насиловали по дороге в школу, даже если я этого ожидала, потому-то, наверняка, я и не выношу, когда это случается с другими, это значит, что сама я никогда не умела так раздразнить мужчин, чтобы им уже было не удержаться, не могла заставить их сойти с прямого пути, ведущего с работы домой, это значит, что даже в отрочестве мне чего-то не хватало, до чего-то я не дотягивала, волосам надо было развеваться чуть сильнее, белым трусикам из-под школьной юбки виднеться чуть больше, надо было чаще ходить по темным закоулкам и всю себя надушить своим исступлением, своим желанием, чтобы из-за меня теряли голову, и уже тогда я была как моя мать, все уступала, глядя, как другие занимают мое место, могла только спать и стареть, исчезать в чередовании времен года, в дрейфе материков и движении звезд, в завоевании космоса и насыщении рынка миллиардами вещей, созданных, чтобы пудриться, надевать и выбрасывать, и все эти дети, которых надо родить, чтобы мог продолжаться круговорот жизни, вечный возврат к одному и тому же, от перепихона к культу красоты, к культу продления молодости в старости, выглядеть на семнадцать в пятьдесят, как героини комиксов, как Мадонна, как любая шлюха, знающая свое шлюхино ремесло, хотя в тридцать лет уже сложно быть шлюхой, потому что груди уже ускользают от ласк, болтаются где-то, куда за ними никто не хочет лезть, не говоря об оплывающих формах и об отмирании клеток, что же тогда остается делать, кроме как удалиться от мира в кислородную камеру, не открывать глаз и не улыбаться, ждать появления новой техники, новых методов лечения, чуда, ждать, когда больше не придется ждать, чтобы выйти на свет вся в белом и продемонстрировать свою несокрушимую красоту телки, и уж не знаю, что потом, они жили счастливо и нарожали много детей, но, вообще-то, до этого я не дохожу, не раздумываю, что бывает с красотой в действии, куда она движется и к кому обращена, этого я не знаю, быть может, она наслаждается сама собой, принимает посетителей и превращает свою повседневность в некое творение, красота губ, прильнувших к чашке с кофе, и красота головы, склоненной над тарелкой, красота пальцев, поглаживающих ложечку, красота каждого жеста, всякий раз обретающего смысл существования, и, наконец, наполнение жизни этим смыслом, беспрестанно дробящимся в тысяче совершенно прекрасных жестов.
Когда я была маленькой, я была самой красивой, как и все маленькие девочки, разумеется, ведь у каждой развевается платьице, когда она прыгает через скакалку, я была совершенна в своем неведении того, что меня ожидает, да, именно в отрочестве что-то разладилось, по крайней мере мне так кажется, и в средней школе мои подружки оказались красивее меня, как те, так и другие, они так и не узнали, как я их за это ненавидела, потому что я всегда бунтовала молча, в своих фантазиях, в тех закоулках души, где можно быть одновременно мертвой и живой, тысячу раз убивать тех, кого любишь, а заодно и себя, воображая потрясение всей семьи, ну почему она покончила с собой, разве мы не делали для нее все, что могли, разве не давали ей все, и даже больше, и я тысячу раз воображала своих подруг с обезображенными лицами, видела, как они дурнеют с возрастом, как выпадают клочьями их поседевшие волосы и как им приходится ампутировать сгнившие, изъеденные раком груди, а культяшки потом прикрывать скрещенными руками, моя ненависть истребляла все, что пыталось расцвести вокруг, впрочем, я и себя изводила, голоданием, надо же мне было как-то выделиться, посмотрите, как я умираю, видите, как я люблю жизнь, и я даже бахвалилась своим отказом взрослеть, округляться в то время, когда моя мать все усыхает, когда уже не хочет вставать с постели, но если бы мои подружки остались мне верны, я бы никогда не пожелала их погибели, если бы они обожали меня до того, чтобы бросить все остальное, если бы последовали за мной, как апостолы за Иисусом Христом, оставив свои рыбацкие сети, с сердцем, полным признательности за свою избранность, я, быть может, сделала бы усилие, чтобы стать такой же, как они, пышнотелой и кудрявой, перешла бы на их сторону, но моя худоба помогала им улыбаться, откидывать голову назад, выпячивая грудь, и если большинству из них моя концлагерная красота была ни к чему, другие все же испытали мое влияние, захотели сбросить вес, разве маленькие ягодицы не красивее, не женственнее, разве не могли они воздержаться от шоколада больше двух дней, и вот когда эти некоторые начали худеть, я поняла, что пропала, что они меня погубят, поняла, что должна отправиться в город, потому что они вот-вот доберутся до меня там, где я хотела остаться в одиночестве, не надо забывать, что я голодала все это время, и вдруг узнаю, что напрасно, что ни к чему, кроме чувства голода, это не привело, а зачем тогда голодать, если все могут морить себя голодом, пока их не станут насильно кормить в больнице, пока сердце не остановится, вот тут-то я их и покинула, покинула свою деревню, чтобы обосноваться в городе, захотела работать и стала шлюхой, какая глупость, какая прекрасная логическая последовательность событий, от анорексии к проституции, всего один шаг, и надо же было такому случиться, что работаю я именно ртом, напихиваю в него все, что могу, наверстываю потерянное время, добираю килограммы и концы, только не думайте, что я выздоровела, нет, я по-прежнему голодаю, каждый день слежу за тем, что ем, хорошо ли то сочетается с этим, не оставить ли мне треть этой размазни на тарелке, не есть эту последнюю треть, чтобы подольше оставаться в своем девчоночьем теле, убожество телки, которой нравится накачивать губы силиконом, губы и груди, нравится иметь то, чего моя мать никогда не имела, губы и груди, а треть тарелки, помноженная на триста шестьдесят пять дней, составляет по меньшей мере сто двадцать несведенных тарелок, но это не все, потому что есть еще физические упражнения, гимнастический зал, тренировочный центр, где имеются специальные снаряды, нарочно придуманные для укрепления живота, ягодиц и бедер, на которых сосредоточено больше восьмидесяти процентов жировой массы, и я должна ходить туда три раза в неделю, по понедельникам, средам и пятницам, день на живот, другой на ягодицы и последний на бедра, и когда я переутомляюсь, меня часто тошнит в раздевалке, это мне доставляет удовольствие, оказаться больной перед другими, не знаю почему, наверное, потому что жалость порой лучше зависти, потому что перед женщинами я могу только унижаться, склоняться к их ногам, чтобы выпросить прощение, простите мои грехи, простите, что была любима, что убивала, лгала, ела, и если я могу своим молчанием бросать вызов клиентам и психоаналитику, если могу быть дерзкой и наглой перед мужчинами, то перед женщинами я личинка, вот почему у меня нет подруг, настоящих по крайней мере, вот почему лучше держать их на расстоянии, окружить себя мужчинами и забаррикадироваться, да, я ненавижу женщин, ненавижу с помощью средств, которыми располагаю, с помощью того уголка моей души, где я их убиваю, с помощью моего склоняющегося тела и рта, который просит у них прощения.
Я часто спрашиваю себя, что психоаналитик думает о моем случае, о моем блуде и о моем уродстве, о моей мании быть своей матерью, впрочем, я не уверена, что он думает об этом хоть что-нибудь, что тут можно думать кроме того, что обычно думают о культуристе, вцепившемся в свои гири, будто это ценнейшие сокровища, или о наркомане, рухнувшем в общественном туалете, перепачкав перегородки кровью из плохо выбранной, наспех проколотой вены, что тут можно чувствовать кроме жалости, которую испытываешь перед чужой низостью, перед жизнью, сведенной к одному-единственному жесту, безостановочно бьющему в одну и ту же стену, попадающему в одно и то же место, о жизни, где снова и снова воспроизводишь все ту же нездоровую ситуацию, и всякий раз приходишь к одному и тому же заключению, дескать, мужчины это то, а женщины се, клиенты и телки, он тогда пытается подтолкнуть меня куда-то еще, будто я в состоянии туда пойти, будто могу разглядеть, что кроется за тем, что меня так заботит, и что там не в порядке, моя речь вроде ширмы, надо уметь говорить о том, что умалчивается, из страха умереть одной в постели, в то время как то, ради чего умираешь, бегает по улицам, но скажите мне тогда, господин психоаналитик, что мое слово может изменить в этой истории, ничего и ни в чем, ибо то, что связывает вещи в моей голове, будет посильней самого блестящего исцеления за всю историю психоанализа, это еще вопрос доверия, мне никак не удается расслабиться с этим мужчиной, лица которого я не могу рассмотреть, мне не удается запомнить то, что он мне говорит, потому что это не имеет ничего общего с написанным в книгах, написанное всегда яснее сказанного, не так бредово, а главное, одни и те же слова можно читать и перечитывать сколько угодно, раз за разом, тогда почему он не делает записей, почему довольствуется моими собачьими жалобами, где я все валю в кучу как попало, а быть может, он вроде моего отца, импотент и любитель удовольствий, и что он знает о моей опасливости по отношению к нему, и об отвращении, которое вызывает желтизна его пальцев на ногах, которую я могу видеть с дивана, лежа на боку, чешуйки неподвижной ящерицы, чей тонкий розовый язык неожиданно высовывается изо рта, чтобы тотчас же туда втянуться, холодная ящерица с неподвижными глазами в черном ободке, что он думает об этом бесцеремонном внимании к его пальцам на ногах, заметным летом сквозь ремешки кожаных сандалий, эти пальцы глупо встревают между нами, между мной и его концом, надо бы запретить психоаналитикам носить сандалии, независимо от времени года, надо, чтобы о них можно было думать без их концов, без волосков и без запахов, нельзя больше терпеть тиранию их ног, сбивающих с мысли, или разводов, образованных пятнами пота у них под мышками, а главное, надо, чтобы моя история была записана его рукой, история болезни некой шлюхи, чтобы она была опубликована и прочитана множеством людей, вдали от моего бормотания и тесноты его кабинета.
Надо уметь говорить, чтобы пользоваться тем, о чем говоришь, вот он и пользуется тем, что я говорю, переделывая мои фразы с помощью других слов, так, если я хочу повеситься, то для того якобы, чтобы меня несли, чтобы больше не надо было ступать ногами по земле, чтобы отдаться собственной тяжести, как собака на поводке, как крошечный щенок, обмякший от доверия, позволяющий маме взять себя за шкирку, ну да, какое открытие, господин психоаналитик, я об этом не думала, теперь, когда я уловила эту связь, мне уже не хочется вешаться, а быть может, вы сами не прочь понести меня немного, раз уж держите этот поводок, чтобы подтащить меня к своим ногам, пока ваш член не всунется мне в рот, да, господин попугайчик, вы весьма точно очертили мотив обезличивания, которому подвергается каждая вещь в моем уме, отца я уподобляю своим клиентам, а клиентов отцу, мать уподобляю себе, а себя матери, ну да, верно, в конце концов я запутаюсь в этих зеркальных играх, где уже сама не знаю, кто я такая, потому что уподобляю себя другой, и уже не знаю, кто вы такой, потому что принимаю за другого, стало быть, страшит меня не то, что я останусь одна, а то, что не смогу этого сделать, слишком много людей вокруг изображает из себя других, и я не могу ничего от вас скрыть, мой дорогой месье, я бы предпочла лечь с вами, но предпочла бы также не говорить вам об этом, ну да, знаю, если я этого хочу, значит, вы как мой отец, в сущности, вы для меня и есть отец, а что до вашей жены, то мне на нее плевать, она наверняка старая и уродливая, как все женщины в ее возрасте, как моя мать, впрочем, я уверена, что у вас уже нет к ней желания, что вы листаете журналы и мастурбируете, глядя на фото голых девушек, которые засовывают себе палец в щель, и я уверена также, что вы ничуть не смущены этими признаниями, потому что всякого навидались, каждый день молодые больные влюбляются в своего психоаналитика, это составная часть обычного лечения, мне жаль, но не люблю употреблять термин пациентка, для обозначения склонных к самоубийству женщин, которые занимаются проституцией, я предпочитаю говорить, что они больные, так честнее, а также сильнее возбуждает, быть больной значит не иметь ничего общего со своей болезнью, можно позволить себе хныкать оттого, что ты так больна, и на законном основании превращаться в личинку, да, я думаю как моя мать, но я ведь вам уже говорила тысячу раз, я и есть моя мать, и если она личинка, то и я тоже, и вообще, к чему понимание, если оно всего лишь удостоверяет, что ты личинка, потому что вышла из чрева личинки, уж лучше меня сжечь заживо, чтобы покончить с этим удостоверением, повторяющимся на каждом сеансе, ах, ну да, я тут удостоверяю, что ем, сплю, думаю, как моя мать, а значит, я совершенно такая же, как она, я и мучаюсь как она, нельзя забывать об этом, быть как моя мать, значит быть полностью как она, вплоть до топтания мысли на одном месте, вплоть до жеста, которым подносишь чашку кофе к своим губам, вплоть до чувствительности зрачка, который расширяется на дневном свету и при битье головой о стены, вплоть до чувства вины за то, что оказалась там, где не надо было, и была любимой, да, вплоть до уродства и до того, что не удается высказать, вплоть до невозможности выносить саму себя и засыпать.
Так что я говорю обо всем и ни о чем, потому что по правилам я должна свободно ассоциировать все, что приходит в голову, а что такое свободно ассоциировать я не знаю, и никто не знает, потому что в такого рода лечении никто ничего и ни о чем не знает, так оно и предусмотрено, надо учиться долгие годы, чтобы прийти к тому, чтобы ничего не знать, так что я все решаю сама, сама говорю и сама же истолковываю, ставлю диагноз и назначаю лечение, только от меня зависит, быть истеричкой или маньячкой, меланхоличкой или чем-то совсем другим, впрочем, во мне слишком много всего этого, неопределенного, за недостатком опыта, как можно распознать болезнь, которую стараются не называть, и мне скажут, что так лучше, надо научиться жить в неопределенности того, что ты есть, а приговор могут приберечь под конец, удар гонга по окончании лечения и мой психоаналитик сможет рукоплескать себе, что так долго молчал о том, что знал с самого начала, а впрочем, что он знает на самом-то деле, что он может знать обо мне такого, чего я сама уже не знаю, не знаю, но если ходишь к психоаналитику, главное — научиться без него обходиться, вот высшая цель, но сама я не могу отказаться от того, чтобы меня держали за руку, и если однажды я от этого откажусь, ему останется только потирать себе пузо, заявляя, что сумел-таки убедить меня кое в чем, умереть как можно скорее, потому что отцы, в конце концов, всего лишь отцы, они не бросают своих жен ради старлеток, которые им в дочери годятся, он один из многих сумел бы сохранить свое место вплоть до последней встречи, вновь проигрывал бы рядом со мной мое горе, горе маленькой девочки, которую бросила мама, которая сидит за столом со своими детскими грезами, уткнувшись в тарелку, потому что не нашла опоры, он доказал бы, что такое большое разочарование может оживать снова и снова, бесконечное число раз, что не человечество заблуждается насчет того, чего стоят мужчины и женщины, но больные умы, как мой, рабские умишки лицемеров, не видящих себя из страха, что подохнут от этого, в общем, что не они, а я иду по жизни не в ту сторону, к постели моей матери, к ее сырому ведьминому подвалу.
Опять мне приходится говорить обо всем том, что я бросаю вам в лицо, но, лежа тут на кушетке, я по большей части молчу, сплю или делаю вид, будто сплю, потому что терпеть не могу говорить вслух, моим голосом крысы, попавшей в капкан, вести эту речь козявки, бегущей от дневного света в свой темный уголок, и я терпеть не могу хныкать, в то время как хочу блистать, ну да, я еще здесь, и хочу быть красивой в том, что говорю, хочу высказать одним духом всю ярость того, что я думаю, большой злой волк преследует маленькую Красную Шапочку, а маленькая Красная Шапочка томится по преследующему ее волку, дано ли мне то, на что я не имела права, или же я не имею права на то, чего безумно желала, и что это такое, чего у меня было слишком много или слишком мало, тоже неизвестно, надо, видите ли, заново изобрести жизнь, чтобы узнать о ней что-нибудь, затем я предполагаю, что надо ударить себя по голове покрепче, чтобы в это поверить, потому что сама-то я в это не верю, не верю в то, что, как я думаю, имела или нет, и это в любом случае неважно, если результат один и тот же, в результате не думаешь ни о чем другом, кроме свинства мужчин, которые сливают свою сперму, как только появится свободная минутка, чтобы очистить себя от собственной мерзости, словно это некий подвиг, и я вас вызываю на спор: воздержитесь несколько дней и посмотрите, не задумаетесь ли вы, но этого не случится, никогда, не в наши дни, когда подкрашивают девчушек и когда надо оставаться восемнадцатилетней всю свою жизнь, когда щелки начинают ерзать от малейшего взгляда, даже в волшебных сказках, лучше и дальше облегчаться, как псы на водозаборные колонки или на любой мусор, на который можно задрать ногу, лучше и дальше смотреть эти американские глупости и просить добавки, всякий раз восхищаться одним и тем же фильмом, где меняется только телка, кукла, которая хочет удержать своего мужчину дома, ну почему тебя никогда нет, твоя карьера тебе важнее семьи, я так одинока и так нуждаюсь в тебе, я скучаю, потому что мне нечего делать, кроме как прихорашиваться для тебя, не ходи завоевывать мир или спасать человечество, останься здесь, возьми меня в моем новом белье, посмотри, как я желанна на этом экране, посмотри, как на меня стоит у мужчин в зале, посмотри, до чего я это, только это, бесконечно влекущая, бесконечно раздетая, и пока ты борешься, чтобы справедливость восторжествовала, я бегаю по модным магазинам и хирургам, потому что ни к чему тебе твое мужество, если я буду старая, и потом, молодость ведь требует столько времени, целую жизнь приходится увлажнять себе кожу и краситься, увеличивать груди и губы, и опять груди, потому что они оказались недостаточно велики, следить за обхватом талии и перекрашивать седые волосы в белокурые, покрывать загаром лицо, чтобы стереть морщины, покрывать загаром ноги, чтобы скрыть расширение вен, наконец, покрывать загаром всю себя, чтобы не были заметны следы, оставленные жизнью, чтобы жить вне времени и мира, жить замертво, как настоящая кукла в купальнике из иллюстрированного журнала, как Майкл Джексон, отгородившийся от всех своей белокожестью, и наконец умереть оттого, что так и не стала совершенно белой, совершенно белокурой.
Это верно, я злюсь, что не вхожу в список самых красивых женщин американского кино и что не умею отделять героев от их героизма, злюсь, что должна окапываться у психоаналитика, чтобы подогнать свои идеалы к своему же уродству, мучаюсь, что в своих грезах я красивее, чем в любом другом месте, злюсь, видя каждый день по телевизору то, от чего должна отказываться, но, вообще-то, наверно, не такая уж я уродина, скажете вы мне, если мужчины соглашаются платить, чтобы лечь со мной, это пока еще правда, все правда, я гораздо уродливее для самой себя, чем для других, а для некоторых я даже очень красива, вполне готова с этим согласиться, если вас это может порадовать, но не о том я говорю, я все время не о том говорю, и не мне вам это говорить, вынуждена повторять, раз не могу ткнуть пальцем, вот почему я постоянно возвращаюсь к своей матери, потому что она лучше, чем я, она знает, почему ее бросили, она лучше меня сумела бы определить свое уродство, которое одновременно и мое, но она опять начнет плакать, перекрывать отсутствие моего отца своим собачьим скулежом, своей личиночьей агонией, извиваясь оттого, что не может раскрыть крылья, да и в любом случае у нее нет крыльев, и никогда не было, она упала задолго до того, как смогла летать, пичужка, забытая на дне гнезда, застрявшая в своей скорлупе, раздавленная своими сильными младшими братьями, и как она только выжила, неизвестно, впрочем, недостаточно выжить, чтобы называть себя живой, надо уметь самостоятельно ходить, надо мочь время от времени вставать с постели, пусть даже только для того, чтобы скулить в другом месте, уйти умирать в лес, например, подальше от взглядов своей дочери, умереть, чтобы поверили, будто она хотела бежать от своего несчастья, перебраться на новое место, дать себе шанс не быть больше личинкой, покинуть свой замок Спящей красавицы и отправиться, таким образом, навстречу поцелую, который мог бы вернуть ей жизнь.
Но я забываю, что сейчас она старая и уродливая, никто не захочет ее целовать, даже слепые, потому что они умеют чувствовать вещи, и особенно такие вещи, старость и уродливость, они бы отвернулись от нее, как отворачиваются от всякой нечисти, в силу того самого инстинкта, который заставляет прикрывать рукой рот, он бы и голову закрыл руками, потому что мало не знаться с уродством, чтобы защитить себя от него, надо покончить и с его близостью, отправить его в цирки и гетто, в больницы и в лагеря, надо от него отмежеваться и не говорить о нем, а если говорить, то только в прошедшем времени, так что эти мужчины отвернулись бы от моей матери, в своей слепоте воображая себе женщину по ее запаху, они увидели бы ее в силу того, что имеют нос и уши, распознали бы по ее ведьминой поступи, по шелесту ее выпадающих седых волос, они бы спрятались от нее, моля Бога, чтобы она прошла мимо, а увидев, как они убегают, она бы пустилась вдогонку, преследовала их, пока они не забыли бы, что было прежде, запах цветов и пение птиц, она могла бы преследовать их, пока они не прозрели бы и не добрались бы до дома, откуда уже не захотят выходить, и наконец, она распласталась бы под их окнами, как киты на пляже, когда устают быть самыми большими морскими млекопитающими, она могла бы выцарапать себе там могилу, выкрикивая мое имя, протяжно воя по ночам, чтобы они стали глухи к любому другому звуку и не смогли обрести сон, чтобы они выбросились из окна, прося у нее прощения, прощения за то, что уклонялись от ее поцелуя до самой смерти, вынудив ее выбирать между своей жизнью и их, да, лучше бы она сумела переложить на них вину за свое несчастье, и чтобы они погибли, раз не захотели ее полюбить, и я говорю, что нельзя оставлять женщин наедине с их безобразием, дескать, пускай остаются в постели и не показываются детям, чтобы те вдруг не онемели или не состарились до срока, дескать, пускай держатся подальше от других и от их надежд на счастье, а надо, чтобы им уступили место или казнили без промедления, надо смотреть на них, приглашая улыбкой, даже если это вымученная улыбка, спешащая с этим покончить, а впрочем, почему это уродство удел одних только женщин, разве вы не замечали, что в сказках все мужчины горбуны или жабы, у них только и есть, что желание соблазнять женщин, которые никогда не бывают жабами или горбуньями, но всегда повелительно желанными и раскрасавицами, и уж они-то сумели бы узнать своего принца из тысячи, даже в горбуне, даже в жабе, эти симметричные, глядящиеся в зеркало женщины, свет мой зеркальце, скажи, кто самая красивая, глядящие на себя в восторге от своих пышных, распушенных ветром волос, от своей мускулистой груди героинь комиксов, которой они пользуются как броней, изъяны женщинам не прощаются, это любой скажет, тогда что с ними делать, если не отправлять к хирургам, чтобы те их подправили, пообещали самое красивое и самое большое, самое маленькое и самое белокурое, извлекли выгоду из их личиночьей возни с баночками кремов и гормонов, с туфлями, которые носятся исключительно в постели, с теми хрустальными башмачками, ради которых выстраиваются в очередь перед магазинами, думая о сумочке, которую надо будет прикупить, и о смене гардероба.
Быть может, моя мать не всегда была такой, ей, конечно, понадобилось время, чтобы так состариться, такой постельной старостью, годами терять память и обычные жесты, вставать, умываться, есть и любить, и я ребенком находила ее красивой, по крайней мере мне так кажется, уже не знаю, ее, лежащую на солнце в своем красном купальнике, я предпочитала своим теткам, которые говорили о своей груди и беспокоились о следах, которые оставят бретельки на их спинах, а она была худощава, кажется, совсем миниатюрная рядом со своими сестрами, и все втроем мило, по-сестрински, принимали солнечные ванны, чтобы подкоптить свою кожу Белых Женщин, уже воспламенявшуюся от эритематоза, уже тогда они пытались скрывать, что не были ни смуглыми, ни здоровыми, но на юношеских фотографиях хорошо видно, что моя мать миловидна, по крайней мере совсем не уродина, надо сказать, что на черно-белых снимках всегда выглядишь красивее, кожа становится светлее и глаже, красные пятна пропадают, и, кроме того, молодеешь, по крайней мере лет на десять, отдаляешься от того, что ты есть при свете дня, перед зеркалом рано поутру или же под неоном супермаркетов, приближаешься к нашим мечтам в этих серых полутонах, заключенным порой в рамку на ночном столике, так что моя мать может любоваться этой юностью из своей постели, и о чем же она думает, видя себя такой молодой и красивой, трудно сказать, может, она и забыла, что речь идет о ней, потому что стареет, а может, не хочет верить, что это она, из страха обнаружить, что уже такой молодой и красивой отец ее не любил, из страха, что придется перебирать, чего же ей не хватало, чтобы стать женщиной, достойной любви, обаяния и веселости, надежды и нежности, в общем, всего того, что таится за этим фото, улыбки, которая продолжается и после вспышки, уверенной походки, а главное, речи, потому что моя мать не говорит, и наверняка никогда не говорила, вот, быть может, чего ей не хватает больше всего, крыльев, чтобы взлететь, и голоса, чтобы говорить, чтобы высказываться иначе, нежели щелканьем пальцев, срывающих ногти, по которому хочется садануть бритвой, вот почему ее рот свелся к этой безгласной щели, и если бы каким-то чудом она вдруг заговорила, не подумайте, что это разбудило бы ее, не подумайте, что окна разлетелись бы вдребезги, а она села бы, выпрямившись, на постели, нет, ее речь не вынесла бы оказаться услышанной, она бы уцепилась за постель, потому что больше не за что, кроме юношеской фотографии, и даже, в конце концов, нет, потому что фотографии не отвечают, они только стареют, как люди, желтеют, как седые волосы, и скоро ее юность в рамке тоже пожелтеет, состарится до того, что потеряется даже мысль, что была у нее какая-то жизнь вне этой комнаты, вне этой постели, вне этого параллельного старения ее самой и ее фото, из которого невозможно вырваться.
А что думают мои клиенты обо всем этом, о моей матери и о своей жене, обо мне и о своей дочери, о том, что их жена умирает, а они трахают свою дочь, что вы сами-то думаете о том, что они думают, боюсь, совсем ничего, потому что им надо председательствовать на слишком многих совещаниях, вне которых они думают только о том, чтобы у них стояло, и когда они с грустным видом поверяют мне, что не хотели бы, чтобы их дочь занималась таким ремеслом, ни за что в жизни не захотели бы, чтобы она стала шлюхой, потому что тут нечем гордиться, могли бы они сказать, если бы не молчали всегда в этот момент, я бы так и выдрала им глаза и кости переломала, как могут мне переломать в любой момент, ну а я-то кто, как вы считаете, я дочь отца, такого же как все, тогда что вы делаете здесь, в этой комнате, брызжа мне спермой прямо в лицо, и при этом не хотите, чтобы с вашей дочерью поступали так же, и при этом гнусно разглагольствуете перед ней, как деловой человек, о рождественских каникулах на Кубе и о новых компьютерных программах, что делаете вы здесь, если боитесь, чтобы она не сосала подряд всем отцам со всего света, и кто вообще вам сказал, что она уже не шлюха, их ведь столько развелось, все более молодых и дешевых, кто вам сказал, что она не блудит с вашим отцом и вашими братьями, что не раздвигает ноги перед костюмами всех профессий и не выслушивает всякий раз все то же признание от этих отцов, которые не хотели бы, чтобы их дочь стала шлюхой, и как могла образоваться такая толпа шлюх вопреки общественному интересу, как ваши дочери могли открыть рот первому встречному, ну, они стали такими по дороге в школу, помните, задранная ветром ученическая юбочка с белыми трусиками под ней, они стали такими во взгляде, который бросали на них, и они такими останутся до конца, пока их не настигнет старость, пока не уложит в постель, где они смогут долго еще вспоминать о той юбочке, приподнятой ветром, о жизни, которую прожили, вихляя задом, но будьте поосторожнее, потому что они постареют внезапно, или почти, всего нескольких клиентов окажется достаточно, чтобы растянулись их драгоценные своей узостью щели и чтобы их коленопреклоненное изумление перед членом сменилось полным бесчувствием, и не подумайте, будто они невинные жертвы, они сами к этому стремились, впрочем, они только это и делают, пускают слюни, когда на них глазеют, точно так же, как и мужчины, которые на них смотрят, и скоро они перестанут краснеть, видя пары, целующиеся на общественных скамейках, потому что сами уже столько целовались, и они не пойдут больше в гости к бабушке, потому что собьются с пути, окажутся там, куда их позовут, раздетые в какой-нибудь комнате или на странице журнала, а потом однажды вы столкнетесь с ней лицом к лицу, и подумаете, Господи, этого не может быть, скажите, что я сплю, вы спросите себя, почему она, и почему я, и вы не поймете, не поймете, что нужны двое, чтобы играть в эту игру, один, чтобы постучать в дверь, и другая, чтобы открыть.
В толпе моих клиентов есть второй Майкл, который раньше был каким-нибудь Джеком, но наверняка хотел запутать следы, сменив имя, словно можно заставить себя забыть имя, словно шлюх интересуют имена, а в конце концов, может, он и сам его забыл, это позаимствованное имя, которое сам себе дал, может, просто уступил однажды своей прихоти, прежде чем объявиться перед моей дверью, потому что ему надоело цепляться за один-единственный слог, потому что хотел подвергнуть испытанию холодность, с какой я всегда перед ним держалась, и этот Майкл приходит неизменно одетый в черное, в шляпе и пальто, выдающих, что он еврей, и я его тайком окрестила вороном Субботы, окрестила так из-за его похоронного вида, из-за орлиного носа, а главное из-за пристального взгляда его маленьких пронзительных глазок, этот Майкл затаскивает свое иудейство шлюхам между ног, шлюхам нееврейкам, совсем не еврейкам, так что он должен остерегаться, как бы община не прознала, что вставать может и в обход законов Яхве, что интрижку можно искать повсюду, вплоть до лона молодых гоек, и поверьте, он меня чарует, мой раввин, чуть не каждый день являясь со своими полуседыми, заложенными за уши локонами и свисающими с сорочки длинными желтоватыми шнурками, такими тонкими тесемками в виде веревочек, которые служат не знаю для чего в его вероисповедании, о котором я тоже ничего или почти ничего не знаю, знаю только про круглые шапочки, прикрывающие плешь, и про кошерную кухню, про молитвы, которые выплакивают перед каменной стеной, и про обрезание, он меня чарует, потому что напоминает мне Моисея, человека из моего катехизиса и из Библии моего отца, напоминает Моисея с его длинной белой бородой старого мудреца, попирающего кожаными сандалиями песок пустыни и со всезнающим видом испытующего небо и землю, чтобы проложить себе там путь, стоящего с достоинством патриарха, отмеченного перстом Божьим, человек всех добродетелей, избранный, чтобы привести человечество в Землю обетованную, в эту комнату, где я поджидаю клиентов, в мою постель, где сходятся все народы, японцы и индийцы, где преклоняет колена множество мужчин, ука-зуя на меня своим членом, я тоже избрана, и даже больше, я то самое обетование на горизонте, по крайней мере пока беру в рот и отправляю их к их божеству, пока они приходят в себя и возвращаются к своей жизни с мыслью, что единственны и обласканы, что они на верном пути владеющих истиной, я думаю о Моисее, который храбро держался в ночь и в бурю, неся в простертых руках скрижали Завета, как новорожденного для жертвы, да, Майкл это Моисей, вокруг которого ярилась молния, словно ад готов был низвергнуться с небес, словно это проклятие падало, извиваясь, на головы людей, огромные белые вспышки, вырывающие из тьмы народ начала времен и идолов, народ Золотого тельца, возвышавшегося средь празднества, Моисей, отец всех отцов, вынужденный возлечь со своей служанкой, потому что его жена, говорят, была бесплодна, но что Моисей взял служанку, я не совсем уверена, может, это был Авраам или Ной, неважно, речь идет об одном из тех мужчин с длинной седой бородой, которые давным-давно предпочитали блудниц своим женам, которые почитали Бога в блуде, ну да, ведь было же имя у той служанки, ее звали Агарь, имя у нее было, но недостаточно иметь имя, чтобы оказаться на ее месте, недостаточно быть упомянутой в Библии, чтобы не быть блудницей, и если бы я была на месте той другой женщины, Сары, то, клянусь вам, убила бы их собственными руками, обоих, убила бы с яростью Красного моря и неопалимых купин, я бы это сделала еще до того, как они сблизились, еще до того, как старый ворон коснулся молодой блудницы, а затем обратилась бы к небесам, возопив, что я повешена, распята, что я умираю из-за измены, да что же ты за Бог такой, чтобы толкать мужчин в объятия их служанок и позволять служанкам становиться блудницами, и наоборот, если бы я была той служанкой, я бы умертвила себя, бросила бы вызов Богу, чтобы он поразил меня молнией, превратил в соляной столп, чтобы оградить человечество от этого преступления, чтобы История сложилась бы по-другому в другом месте, в жизни отцов и матерей, идущих рука об руку и знающих, что служанка следует позади, в жизни детей, которые знают, кто их родители и для чего служит служанка.
И каждый день одно и то же с этим вороном, каждый раз один и тот же сценарий, как и с большинством клиентов, впрочем, у них у каждого встает по-своему, каждый по-своему воображает себе серию быстрых движений и вздохов, приводящих к оргазму, сначала он снимает свое пальто, спрашивая меня, хочу ли я целоваться, хочу ли, чтобы мне полизали, и если хочу, то какие места, он просит показать ему, как широко я могу раздвинуть ноги, и сколько времени могу так оставаться, с раздвинутыми ногами, и я ему показываю, вот докуда, вас это устраивает, нет, надо раздвинуть еще чуть пошире, а потом прогнуться и откинуть голову назад и снять трусики, а потом могу ли я перевернуться на живот и повилять перед ним задом, задрав ягодицы повыше, сначала потихоньку, а потом все неистовее, не забывая стонать при каждом рывке, и тут я делаю все, что он меня просит, как можно лучше, обожаю трахаться на расстоянии, он в кресле, а я в постели, и мы оба возбуждаемся, видя, как возбуждается другой, мне нравится, что он мастурбирует, задавая свои вопросы, сначала через ткань брюк, а потом внутри, рука движется быстрыми суетливыми толчками, мне нравится, как он меня хочет, не дальше вытянутой руки, но не касаясь, хочет, чтобы повторялся жест, крик, он смотрит на меня, как смотрят фильм, блуждая глазами по экрану, своими черными глазами из-под густых белых бровей, от грудей к щели и обратно, и это было бы прекрасно, если бы он там и оставался, если бы не делал всякий раз эту глупость, не приближался бы, чтобы проникнуть в меня, придавливая мою особу своими семьюдесятью годами, ну раздвинь пошире ножки, моя милая, моя маленькая гоечка-крошечка, и я закрываю глаза от его дедовской одышки, а он ищет мои губы, ну нет, месье, вы же знаете, я не целуюсь, и никогда вас не поцелую, но, может, сделаешь это сегодня, сделаешь ради меня, я ведь прихожу сюда каждый день, я ведь хороший клиент, но, господин ворон, если я не хочу вас целовать, то как раз потому, что вы приходите каждый день, и если я вас поцелую сегодня, вам придется пообещать мне не приходить завтра, придется пообещать вообще никогда больше не приходить, и было бы хорошо, если бы он тут и кончил, пока мы торгуемся, мой поцелуй против его ухода, это было бы хорошо, если бы он не был таким упрямым, таким толстым, таким старым, но в этих бесполезных длиннотах вновь появляется Моисей на вершине горы, белые волосы развеваются по ветру, руки раскрыты, чтобы получить десять заповедей, народ-идолопоклонник и Земля обетованная, да, пока его губы прижимаются к моему лицу, меня сносит к Божьему гневу, к моему отцу, который и не подозревал, что однажды я стану шлюхой, что забью себе голову его историями и что на меня возляжет призрак Моисея, он и не подозревал, что однажды я буду ласкать себя, глядя, как ласкает себя какой-то раввин, и что бы он сделал, если бы узнал, понятия не имею, быть может, закрыл бы глаза, чтобы лучше усвоить эту мысль, чтобы лучше расслышать мучительное пророчество о своей земной жизни, откровение, что Моисей посещает шлюх, что Моисей трахает его любимую, его единственную дочурку, а потом мой отец задержался бы на его изображении в маленькой иллюстрированной Библии, которую сам мне подарил, и где Моисей держит на вытянутых руках каменные скрижали, писание небесное, за которыми видны молнии, мой отец задержался бы на его длинной седой бороде и на его взгляде, предвещающем конец света, и, разочарованный, что Бог замешан во все это, в шашни его дочери и раввина, швырнул бы книгу о стену, и десять его заповедей, разорвавшихся в вытянутых руках, рассыпались бы по полу моей комнаты.
Каждый день — лишний в этом мире юности, нужно время, чтобы понять это, чтобы принять, что мы постарели несмотря на усилия, и что наша старость — не старость, что сейчас мы ни молоды, ни стары, потому что мы уже не в жизни, а где-то в другом месте, перед зеркалом, конечно, танцуем и блудим для всякого, для удовольствия толпы, которая постарела вместе с нами и тоже забыла жить, и долго ли мне еще так танцевать и блудить, не знаю, пока зеркала не отразят мне только мое убожество шлюхи и мою неотвязную заботу об округляющемся животе, пока мне не укажут место рядом со зрителями, рядом с теми, кто требует молодости от других, и, быть может, как раз в этот момент я улыбнусь, не думая о морщинах, которые появятся от улыбки, об этих морщинах, в которых будет больше жизни, чем во всех годах моей юности, чем в этом маскараде гримасничающей и готовой к наслаждениям шлюхи, и я прожила бы счастливой этот момент избавления от своего пола, познала бы несколько минут облегчения, но потом вспомнила бы о своей матери, потому что самые прекрасные моменты неизбежно отмечены видением трупа, я бы улыбнулась тогда уголками губ книзу, и мои морщины так потянут меня вниз, что уже невозможно будет поднять глаза к небу, и в этот миг для меня останется только земля и постель, и я, как моя мать, укрою лицо одеялом, требуя забвения, я останусь немой, потому что смогу вспоминать только о своей юности, которую не сумела прожить.
И если я так хорошо знаю, что меня ждет, то, без сомнения, потому, что я уже там, в том, что меня ждет, во сне и в немоте, я уже там, где моя мать, потому что двадцать лет уже слишком много, когда ты женщина, когда ты шлюха, это начало морщин и седины, а главное, это воспоминание, что ты была когда-то без морщин и без седины, это начало перемен, и взгляды уже не задерживаются на тебе, и когда я так говорю, я думаю главным образом о мужчине моей жизни, о том единственном мужчине, который никогда не будет моим клиентом, о моем психоаналитике, о мужчине, которому я плачу́, чтобы он выслушивал пережевывание того, что я имею сказать, и, быть может, было бы лучше, если бы он меня ударил по-настоящему, отлупил кулаками, чтобы заставить умолкнуть эту речь мертвеца, которая отвратительна сама себе и которой надоело продолжаться, которая изнуряет себя, разрушая снова и снова эти все менее и менее многочисленные предметы, и у этого мужчины наверняка есть своя жена, и что ему до нее, в сущности, страдает она или нет, видя, как он склоняется к несчастью молодых шлюшек, и склоняется ли он к ней при случае, думает ли о ней, когда слушает меня, и думает ли обо мне, когда занимается с ней любовью, вот вопросы, на которые я предпочитаю не получать ответа, вопросы безумных женщин, кричащих, чтобы удостовериться, что никогда не получат на них ответа, а почему, спрашиваю я себя, а потому, что вопросы могли бы опровергнуть слова, это как раз то, что надо, скажете вы мне, поставить этих безумных лицом к непомерности того, что они говорят, ну да, может, было бы желательно, чтобы это столкновение произошло, если бы эти речи не были единственным, что у них есть, так что пусть лучше покричат еще немного, прежде чем их запрут, пусть лучше разобьют что могут, прежде чем им окончательно заткнут рот, и куда это их приведет, если позволить им изливаться в видениях конца света, никуда, конечно, никуда они не придут, но будут услышаны, а услышавшие их уже не смогут игнорировать картину, которую живописует их безумие, — чем становится жизнь, когда никто не является единственным и ничто не стоит на своем месте, когда матери оставляют своих дочерей на попечение отцов, когда люди и вещи множатся и умирают от своего слишком большого количества, и при этом ничто не меняется в устройстве мира.
В любом случае он не может видеть то, что меня убивает, не может видеть, даже если твердить ему об этом, как это я умею, твердить без остановок и вариаций, пока моя речь не превратится в гудение, в молитву, которую я обращаю к нему, чтобы изгнать то нечто, что медлит произойти меж нами, а что же в точности могло бы произойти, понятия не имею, рукопожатие длиной в целую ночь, чересчур многоустый поцелуй, а вообще-то он может только присутствовать при том, как я ложусь подле него, и держаться между мольбой и отречением, он может лишь стойко держаться ради всех тех, кто не держался так же стойко, не держался за меня, и, конечно же, он держится, но ничего другого поделать не может, или совсем чуть-чуть, только удостоверить, насколько я больна, коли говорю то, что говорю, а, собственно, о чем же я говорю неустанно, о чем идет речь день за днем, ну, быть может, я говорю о нем, о единственном мужчине, которого хотела бы иметь, и который при этом единственный, кого я не могу любить, а если я не могу его любить, то конечно по тем же причинам, которые делают из него мужчину, достойного любви, мужчину на своем месте, с женой и детьми, мужчину, для которого я дочь и который никогда не сделает со мной того, что хотели бы сделать все остальные, мужчину здорового и уравновешенного, который всегда будет лишь платным психоаналитиком, и он наверняка решил, что однажды какой-нибудь мужчина влюбится в меня, а я в него, словно это само собой разумеется, словно любовь это неизбежность, и, хочу я того или нет, этому мужчине придется встать на моем пути и посадить на своего коня, он обнимет меня, а я буду болтать ногами в воздухе, и мы поскачем к невесть какому вечному союзу, и этот мужчина, конечно, будет такой же, как он, здоровый и уравновешенный, а зачем это надо, господин психоаналитик, вы же знаете, что я не захочу этого мужчину, потому что хочу только то, чего не могу иметь, вас, например, я вас хочу, потому что никогда не буду иметь, это просто и безысходно, это безнадежно логично, желание, которое не знает другой реальности, кроме себя, вы же сами видите, что я заслуживаю смерти за это упрямство крысы, не умеющей поворачивать назад, за это упорство слепой козявки, которая в конце концов подохнет оттого, что зашла слишком далеко, сами увидите, я умру из-за этого компромисса, на который не хочу пойти, и тем хуже для всех здоровых и уравновешенных мужчин, которые меня полюбят, а главное, тем хуже для меня, если я полюблю других, и в конце концов все умрут от несовпадения наших любовей.
Но только не подумайте, будто я люблю одних лишь бесполых извращенцев и лжеотцов, таких я встречаю каждый день, они проходят через мою жизнь тысячами, я даже имен их вспомнить не могу, да они в любом случае мне их и не говорят, называют себя Пьерами, Жанами и Жаками, убогими затертыми именами, бесконечно взаимозаменяемыми, как шлюхи, к которым они ходят, и, надо сказать, их легче распознать по особенностям половых органов, чем лиц, хотя в этих делах лицо и не нужно, нет, зачем иметь лицо, когда не можешь дать ему имя, и, если хорошенько подумать, всегда ведь одно и то же, клиент за клиентом, всегда одно и то же лицо, которое нам кого-то напоминает, и при этом не можешь сказать, кого именно, двоюродного дедушку или приятеля подружки, уехавшего, не оставив адреса, ну да, я-то хорошо знаю, что у меня есть имя, как можно остаться без имени в этом мире, где достаточно заплатить, чтобы сменить его, я называю себя Синтией, и вам уже знакомо это имя, оно не настоящее, но оно мое, мое шлюхино имя, имя умершей сестры, которую мне пришлось заменить, сестры, которую я так и не смогла догнать, а раньше я звалась Джеми, и у меня были черные волосы, но мне говорили, что это имя мне не идет, оно слишком американское, слишком вульгарное, а сама я вроде как французского, утонченного типа, хотя почему тогда имя Синтия подходит мне больше, понятия не имею, может, потому что оно непреодолимо напоминает им какую-то другую, потому что в этом ремесле без конца напоминаешь кого-то другого, потому что теперь я блондинка, но это уже неважно, потому что со временем я потеряла этот французский утонченный вид, вид Мюриель или Беатрис, Леони или Франсуазы, и к тому же никакое другое имя не может заменить то, которое я утратила, то, которым меня окрестили, от которого я отказываюсь и которое вы не узнаете, потому что оно было дано мне матерью, она выбрала мне самое заурядное, какое носит миллион женщин, имя, которое я не хочу больше называть, никогда, чтобы отмежеваться от того, что когда-то пришло в голову трупу, чтобы вырваться наконец из ее личиночьего умишка, и к тому же их столько, этих шлюхиных имен, что можно менять хоть каждый день, по одному на каждый день недели и по одному на каждого клиента, можно даже по два-три на клиента и даже больше, на каждый жест, для прихода и для ухода.
И к тому же этот мир заемных имен непостижим вне своего обрамления, трудно думать о нем, когда клиенты и шлюхи распрощались, вернулись к своей жизни приличных людей, опять стали бизнесменами, отцами семейств и студентками, впрочем, это не та тема, на которой я хочу задерживаться, лучше вернуться к моему психоаналитику, которого я представляю себе с женой и детьми, девочками и мальчиками, ну разве не счастлив он со своими женой и детьми, какой прекрасный портрет дружной и процветающей семьи, и не думайте, будто я цинична, говорю и повторяю, я бы хотела быть мужчиной, чтобы иметь жену и детей, чтобы бегать по шлюхам, которым столько же лет, сколько моей дочери, я бы предпочла не быть женщиной, чтобы не прозябать личинкой перед зеркалом, чтобы избавиться от этой кукольной природы, которая не влечет меня к мальчишкам, которым столько же лет, сколько было бы моему сыну, если бы я могла его иметь, я бы предпочла любить любовью мужчины, любить молодость и красоту, чтобы стояло до потери из виду, в сущности, сама бы я много чего предпочла, но моя вагина не хочет, не может, продолжает цепляться за юбки моей матери и за все перегородки, за кроватную сетку и за пожелтевшие фотографии, вагина, которая не возбуждается, ждет ласки некоего спасителя, чтобы открыть глаза, или она умерла, потому что получила слишком много, как в этом разобраться, видите ли, я не могу выбрать между избытком и ничем, компромиссы не по моей части, и если эта вагина, отдающаяся любому, кто готов платить, не может удовлетворить всех мужчин, значит, она не удовлетворит никого, но, по крайней мере, саму-то себя я могу удовлетворить, думаете вы, ну так нет, потому что нельзя удовлетворить себя тем, чего не желают, и что само желает только того, что ему не подходит, король, у которого уже есть своя королева и у которого в любом случае уже наверняка не стоит, король, который надеется только увидеть рождение внуков да перечитывать у камелька то, что уже читал, тогда зачем я должна жить, надеясь на встречу двух половых органов, которые смогли бы лишь огорчиться, видя, до какой степени угасли, это остается тайной, потому что я ни от чего не умею отказываться, даже от того, что всего более достойно сожалений, потому что все должно рухнуть, и надо, чтоб рухнуло, даже если это все уничтожит, тогда уж лучше сразу умереть, речь ведь идет именно об этом, о том, чтобы жить несбыточным или умереть, а когда несбыточное признано за таковое, впереди остаются только пропущенные свидания, пустая жизнь без сюрпризов, без Мессии и без Деда Мороза, остается только унаследованный от былого облупившийся фасад да текущие водопроводные трубы.
Я единственное, что связывает моего отца с трупом моей матери, я, их любимая дочурка, покончившая с собой тысячу раз, утопившись в ванной квартиры, затерянной в сердце Монреаля, я, стоящая у окна с задернутыми шторами, выходящим на кампус университета Мак-Гилла с его англоязычной интеллигенцией, я, столько раз принесенная в жертву на одной и той же кровати без сетки и отданная кому угодно для каких угодно намерений, и видели бы вы моих родителей, когда они вместе, но не глядят друг на друга и не переговариваются, а еще того меньше касаются, упоминая друг друга только в третьем лице, твой отец не придет обедать, твоей матери не по себе, твой отец работает каждый вечер, а твоя мать спит весь день, твой отец больше не говорит со мной, а твоя мать мне больше не отвечает, и они могли продолжать так, пока я не уходила, а когда я умру, они потеряют свою любимую куклу, которая жила, чтобы мотаться между ними и передавать от одного другому расплывчатые, ни к кому конкретно не обращенные слова, и как только они смогли меня зачать, тайна, быть может, они были влюблены, когда совокуплялись, но я сомневаюсь, чуть не забыла, что влюбленность вовсе не обязательна, чтобы член встал или чтобы раздвинуть ноги, незачем даже думать об этом, хотя, быть может, такое даже случается время от времени, но я вам не советую, опасно трахаться и любить одновременно, заниматься любовью, словно любовь это какое-то действие, какое-то шумное механическое движение туда-сюда во время брачной ночи и в местах, указанных календарем, отягощенное требованиями до и после, с блеском глаз вокруг бутылки вина и с поцелуями на сон грядущий, пахнущими спермой.
И в этом я — как мужчина, если верно, что мужчины такие, одновременно алчные и безразличные к тому, чем лакомятся, по крайней мере, сами они любят говорить, что такие, а женщины, дескать, не такие, совсем не такие, будто только им свойственно спрашивать имя партнера, лишь когда уже деваться некуда, и хотеть смыться, едва облегчившись, а я говорю, что лучше бы женщины могли разбрасываться и лишать вещи их веса, множить события, чтобы ни об одном из них не вспоминать, чтобы на это не оставалось времени, чтобы они были слишком заняты, и если мне охота растрачивать себя тут и там в вынужденных совокуплениях, то не шутки ради, а потому, что я этих совокуплений видела слишком много, и еще потому, что надо же составить себе представление о том, что видишь, потому что когда ты женщина, каких миллиарды, надо научиться бряцать тем, чем постоянно бряцают в нашу сторону, желанием, которое хочет удовлетворить себя любыми средствами, и повтором этого удовлетворения — оправданным желанием, которое доставляет только боль и отвращение, кривляние и слезы, потому что точно знает, чем питается, словами да, я хочу, сказанными не дожидаясь ответа, потому что речь идет не о вопросе, надо уметь возбуждаться без позволения, иначе проживешь, не кончая, иначе будешь женщиной всю свою жизнь.
А теперь я хочу поговорить об обыденных жестах, о том, чем обставлена моя скромная повседневная жизнь, а поскольку об этом по-прежнему мало что можно сказать, помимо моего шлюхиного гардероба, моих фотографий, зеркала и крема, которым надо намазать вокруг глаз, прежде чем накладывать макияж, я ведь в том возрасте, когда появляются первые морщины, нельзя об этом забывать, в возрасте, когда растет живот, сливаясь с ягодицами, а ягодицы нависают на ляжки, а ляжки покрываются варикозной сеткой, после крема приходит черед пудры и теней для век, затем помада, чтобы заполнить прочерченный карандашом контур губ, затем тушь и гель, чтобы волосы блестели, бюстгальтер на косточках, чтобы увеличить грудь, и все остальное, чего не буду перечислять, потому что вы и сами знаете, о чем я говорю, вам и так надоело, мне, впрочем, тоже, надоело вечное повторение того, что видишь повсюду и о чем не хочешь говорить, потому что нельзя говорить о том, что нарочно сделано, чтобы быть увиденным, нельзя марать нашими разглагольствованиями то, чем и без того восхищаются, хирургическими швами, спрятанными под кружева, и количеством часов, проведенных в ожидании, когда побледнеют синяки, надо не говорить, а только смотреть в другую сторону, чтобы найти новую женщину, в которую можно спускать, новую молодость, годную для починки под неоновыми лампами салонов красоты, чьи груди потом выставят напоказ, ассоциируя их с каким-нибудь новым косметическим продуктом, с вечно новым средством для потери веса, и с другим, для чистки ванн, я, кстати, вам еще не говорила о мытье в ванне, которую я наполняю пенной водой и соскальзываю туда, я там торчу целыми часами, поджидая клиентов, целыми часами рассказываю себе историю о том, какой надо быть, чтобы стать неотразимой, чтобы ниспровергать целые империи, лишь вильнув задом, и при этом ничто не должно высовываться из воды, только голова и пальцы ног, таково правило, которое я сама себе установила, так легче вообразить, будто они не принадлежат одной и той же женщине, что на самом деле под водой две женщины, одна живая, другая утонувшая ногами кверху, а затем легко вообразить, что туловище и ноги вот-вот разделятся, как в фокусе, как женщина в ящике, распиленная пилой, с одной стороны сияющая улыбка, а с другой ноги, приветствующие публику легким помахиванием, можно часами воображать себе неудачное воссоединение, прекрасное лицо, искаженное ужасом из-за того, что их теперь двое, паника ног, лишившихся глаз, я так часто пользуюсь ванной, что не хочу предлагать клиентам принять ее вместе со мной, не надо впускать секс в эти столь драгоценные мгновения, когда я не думаю о них, и там есть еще большое зеркало, увенчанное круглыми лампочками, их там пятнадцать, и это чересчур, потому что при таком количестве света видишь только себя, а я не хочу смотреть на себя, разве что украдкой, краешком глаза, не имею никакого желания видеть себя в таком количестве, впрочем, макияж как раз для того и придуман, чтобы отдохнуть от правды, и всякий раз, направляясь в ванную, мне приходится выкручивать лампочки одну за другой, пока не останется всего одна, пока некая теневая область не ляжет между мной и тем, что отразится в зеркале, иначе я застываю, поглощенная собственным лицом, которое не узнаю и которое требует всего моего внимания, к тому же одной лампочки вполне достаточно для ванной, стоит только попробовать, чтобы себя в этом убедить, хотя хозяин каждый раз меня предупреждает, говорит, что не надо трогать лампочки, спрашивает, зачем я это делаю, они, дескать, от этого перегорают, на что я отвечаю, что это не я, что это один сумасшедший, покрытый шрамами клиент не хочет себя видеть.
А еще мне надо вам сказать о помойке под кухонной раковиной, о больших зеленых мешках, в которых маленькие белые, в которых липкие бумажные салфетки и презервативы, правила требуют, чтобы переполненные мусорные корзины из комнаты и из ванной вытряхивали в большие зеленые мешки, дескать, если сыплется через край, это может смутить клиентов, дескать, такое скопление того, что наспускали другие, может их обескуражить, и эта помойка, спрятанная под раковиной, так впечатляет, что достойна особого названия, я ее назвала большим сливом, потому что туда выбрасывается сперма клиентов за целую неделю, универсально едкая, тотально бесплодная в этой братской могиле, итог многочасовой работы, моей и всех остальных, кто тоже здесь работает, и у этой спермы особый запах, который со временем не ослабевает, я это знаю, потому что мне случалось открывать мешки, чтобы понюхать салфетки, чтобы пропитаться любовью недавних клиентов, любовью последних дней, которая имеет ко мне прямое отношение, потому что я здесь почти все время, потому что половина скомканных салфеток результат моих действий, моего умения сосать, блудить на потоке, вот, впрочем, зачем я живу, чтобы копить желание наибольшего числа клиентов, чтобы уверять себя, что у них на меня стоит и после ухода, в запахе помойки, надо открыть мешок и подержать над ним руку, как над конфоркой кухонной плиты, поближе, чтобы почувствовать жар, но не касаясь, надо открыть мешок, словно хочешь себя напутать, перегнувшись через балконные перила на двадцатом этаже, свесив голову в пустоту, не касаясь пола ногами и раскинув руки как крылья, открыть мешок, чтобы уверить себя, что можно туда упасть по-настоящему, безвозвратно, нырнуть и сгинуть наконец в тысячекратном повторении моего отца, а ведь кто-то же собирает мешки раз в неделю, по крайней мере мне так сказали, для уборки они выбрали воскресенье, потому что это мертвый день, день Господа и семьи, день, когда клиенты трахают свою жену и в агентстве выходной, а в понедельник утром уже ничего не остается от серых волос, комочками перекатывающихся по полу из угла в угол от каждого сквозняка, жаль, потребуется не один день, прежде чем увидишь, как они накопятся снова, непрерывная череда клиентов в течение двух-трех дней, пока опять не наберется всякая дрянь, приличествующая этому ремеслу, излишний уют мог бы внушить им мысль, что их присутствие рядом со мной естественно, вполне согласуется с эволюцией вида, что это нормально, быть в чужой постели с девицей, которая годится им в дочери, так что надо преподать им урок, просветить насчет того, какое место они занимают в дневном потоке, никакое, в сущности, они лишь связка между кем-то, кто был до них, и кем-то, кто будет после, надо им досадить, надо говорить с ними языком бумажных салфеток, напиханных в зеленые мешки, надо им напомнить, кто они есть и кто не есть, отправить их под раковину раз и навсегда, чтобы навсегда отказались делать то, что делают, отказались делать это так, будто ходят в ресторан, пробегая глазами меню и комментируя каждое блюдо, чтобы отказались глазеть на меня и на всех остальных, ничего обо мне не знающих, остальных, нормальных, социально адаптированных, живущих в ладу со своим блудом, с трепыханьем своей вагины на члене отца, остальных, ничего не понимающих в моих словах, потому что им и без того есть чем заняться, потому что у них нет лишнего времени, им надо возбуждаться от мысли, что они кого-то возбуждают, воображать себе, что их кто-то себе воображает, остальных, так подходящих остальным.
Но вне всего этого, вне этой квартиры, о которой уже нечего сказать, я изучала литературу в университете, а вы и не знали, и куда же меня приведут эти занятия, это листание книжных страниц, наверняка думаете вы, в общем, никуда, а главное, не на рынок труда, я сама так решила, и если я учусь, то с эстетической целью, учусь, чтобы хорошо выглядеть, чтобы принадлежать к тем студенткам, которые еще не женщины и очень соблазнительны, как говорят, податливы и трепетны, когда глядят на вас, да, это хорошо для блуда, что я учусь, потому что надо уметь оставаться последовательной во всем, вплоть до студенческой скамьи, надо уметь оставаться наивной и чтобы у преподавателей вставало на эти прелести юных учениц, которые виляют задом, позволяя видеть белые трусики, правда, не все эти преподаватели интересуются своими студентками, только некоторые, но ради этих некоторых, у которых встает, я бы отдала все, я бы предложила себя, усевшись на их письменном столе, выпятив зад и жеманничая, будто хочу, чтобы мне объяснили, поведайте мне, господа, что вы знаете о жизни, и скажите, что вы об этом думаете, и я позволю им пялиться на себя, буду кривляться и жеманничать, пока они не потеряют голову, пока не возьмут меня, уже не выжидая больше и даже не спросив, как меня зовут, в любом случае имя было бы лишним в этой горячке, оно бы только зря встряло между нами и затерялось среди других имен, имен всех тех, кто предложил себя до меня, и этим мужчинам не пришлось бы раскошелиться, чтобы взять меня, потому что в этот раз я бы сама этого хотела, а впрочем, они бы потом беспрестанно мне об этом напоминали, ты ведь сама хотела, ты ведь сама хотела, твердили бы они, словно то, что я этого хотела, касалось только меня, словно они сами не хотели в точности того же, и они бы все, сколько их ни есть, твердили бы это, пока не остались бы только мое и их желания, соединившиеся в этих словах, но это было бы не совсем обращением, а скорее некоей формулой утешения, чем-то средним между угрозой и прощением.
Но не подумайте, будто бы это совокупление преподавателя и студентки на столе где-нибудь в университетской аудитории, на корточках по-собачьи или еще раз, как угодно, могло бы действительно произойти, то, чего я хочу, никогда не происходит, особенно если я этого безумно хочу, и вовсе не обязательно ставить опыт, чтобы извлечь оттуда это заключение, достаточно быть мною, чтобы это понять, надо обладать такой же особенностью мышления, топтаться с самого начала на одной и той же проблеме, пока сама мысль не примет форму этого топтания, то взад, то вперед, и хотеть, и опасаться, и любить, и блудить, надо иметь привычку не быть на своем месте и хотеть идти только туда, где нас не ждут, и в чем бы состояла моя победа над моральными принципами университетской орды, если бы это произошло на самом деле, да в любом случае почти ни в чем, пошептались бы на ушко, дескать, какое злоупотребление, куда же катится этот мир, где все дозволено, как любит приговаривать мой отец, слушая новости, и к этому моменту уже не осталось бы ничего от того, что я хотела, ничего от меня и от моего желания, в головах у людей остался бы только неудобный стол, который они охотно воображали бы себе, бесконечно меняя там фигуры преподавателей и студенток, по собственному произволу, забавы ради, уж и не знаю, быть может, на этой стадии я бы тоже забыла, о чем речь, впрочем, я бы никогда и не узнала, из чего состоит этот вздор, объяснение между преподавателем и студенткой, наверняка почти из ничего, из моей неспособности держаться в стороне от моего блуда и не угождать ему даже самым своим незаметным вздохом, из моей мании приплетать секс ко всему, вплоть до этой учебы, про которую я говорю своим клиентам, что она-то больше всего и приближает меня к настоящей жизни, к той, которую надо где-то проводить, в конце концов, если не хочешь прожить исключительно в своих грезах, но не беспокойтесь, я ведь уже давно рассказываю себе истории, вечно рассказываю себе всякие гадости, с того дня, как мои волосы начали темнеть, с тех пор, как я больше не захотела сидеть на отцовых коленях, потому что была уже слишком поглощена своим полом, я давно научилась разграничивать детскую наивность своих фантазий и заурядность дозволенного жизнью, впрочем, такого рода ребячеством я занимаюсь, даже зная, что это по-детски, даже зная, что я этого не хочу, по крайней мере хочу не так уж сильно, и я об этом думаю всегда, когда не думаю о том, чтобы умереть, и желание смерти, без сомнения, как-то связано с этими сценариями блуда между отцом и дочерью, перелицованными в сценарии блуда между преподавателем и студенткой, эти подмены никого не обманывают, хотя надо бы, хотя было бы лучше, если бы могли обманывать, потому что обман жизненно необходим для того, кто хочет отделаться от правды, я давно и неоднократно поняла природу того, что меня гложет, но в этом случае все гораздо хуже, потому что отвращение цепляется за мельчайшие подробности, распространяясь на всю картину в целом, захватывая клиентов, родителей и психоаналитика, лекции и преподавателей, действие зеркала и чаяния телки, и отныне слишком хорошо знаешь, что нас не ждет, знаешь пустоту того, чего не хватает, и компромисс того, что есть.
Жан из Венгрии единственный венгр, когда-либо забредавший в Монреаль, по крайней мере он сам так говорит, у него тоненькая ручонка, свисающая с плеча, рука без мышц, которой он не может пошевелить, на удивление бесполезная, какая-то недоразвитая, застывшая на полпути, осенний лист, сопротивляющийся приходу зимы, и он может передвигать ее только другой своей рукой, при определенных обстоятельствах, когда одевается или ложится на спину в постели, он иногда закидывает ее за голову и улыбается мне как ни в чем не бывало, и это выходит совершенно естественно, это стало рефлексом, как причесаться перед выходом из дома, отправляясь на работу, возможно он таким и уродился, но я об этом ничего не знаю, вот что, конечно, самое странное, мы никогда не касались этой темы, нет, за все эти годы, мы никогда об этом не говорили, я так и не узнала историю этой руки, бесполезно свисающей с его плеча, она никогда не участвовала в наших встречах, оставалась чужой между нами, и всякий раз мне приходилось ее избегать, потому что я боюсь к ней прикасаться, и это стало естественным рефлексом, моя рука всякий раз упрямо ласкает другую его руку, всегда одним и тем же боязливым вертикальным движением, и я никогда не отваживаюсь перейти на другую сторону тела, туда, где эта ручонка, я ее не касаюсь, но только о ней и думаю, какая она на ощупь, холодная или нет, я была бы не прочь спросить у него, зачем он ее сохранил несмотря ни на что, разве нельзя без нее обойтись, ампутировать, что ли, в любом случае она ему ни к чему, только болтается попусту и смущает людей, только занимает лишнее место, я бы хотела ему сказать, что гораздо завиднее иметь ампутированную руку, чем атрофированную, на конце которой болтается мертвая кисть, и если бы у него ее не было, он мог бы отправить ее в путешествие, сочинить какую-нибудь историю, почетную, дескать, я потерял ее на войне, эта рука была мускулистая и ловкая, она убила множество врагов, я ее потерял в рукопашной схватке и чуть было не умер от потери крови, я ее подобрал и шел два дня подряд, но когда добрался до деревни, доктор ничего не смог сделать, было слишком поздно, нервы оказались повреждены, да, он мог бы мне рассказать целую эпопею своей недостающей руки, но нет, он мне говорит о литературе, не хочет верить, что я студентка, удивляется, что в наши дни в этой стране можно быть шлюхой и при этом учиться, и, не будь между нами этой невозможной мертвой руки, я не придала бы этому значения, но есть и кое-что другое, у Жана от шеи до пупка тянется большущий красный шрам, и еще два других, от ягодиц до лодыжек, широкие хирургические борозды, кричащие из-под черных волос, его вспороли, как лягушку, говорю я себе всякий раз, сверху донизу, кромсали подручным, ржавым инструментом, как в тех странах, где вырезают клитор, залепленная грязью рана и раскаленное солнце, возбуждающее плодовитых мух, и что только нашли в этой груди, в этих ногах, делали операцию на сердце, извлекали нервы, костный мозг, понятия не имею, потому что об этом мы тоже никогда не говорили, как можно носить на себе такое и ничего об этом не говорить, как ни в чем не бывало трахать шлюху, которая отродясь не видела подобного увечья, и я все время думала, как из-под этих заплат может выскакивать член, как можно возбуждаться и кончать, как смеяться, есть, иметь мнения и работу, как можно не видеть себя в зеркале ванной комнаты, увенчанном круглыми лампочками, вот, без сомнения, почему любовь существует, да, именно в этом смысле любовь сильнее всего, любовь матери к своему ребенку, могучая, возвышенная, любовь к плоти от плоти своей, какой бы она ни была, вся розовая или без легких, но это неправда, потому что не такой любовью любят матери, они ведь могут и не любить своих детей, даже если те вполне нормальные, даже если те приходят в мир без атрофии и шрамов, и, быть может, их даже легче любить, когда они неполноценные, кто знает, и Жан, который упорно толкует мне о литературе, не говори так, не говори так, твердит он мне, когда я рассказываю ему, что писание есть начало смерти, что слово не требует присутствия объекта, чтобы выражать себя, что этот объект, о котором говорят, может быть и где-то в другом месте, уж три века как погребенным, не говори так, не говори так, прямо чудеса, а Жан-Поль Сартр, а тошнота, которую испытываешь перед тем, что проживаешь, перед тем, что растет, не заботясь о своем месте в истории идей, не отдавая себе отчета о провале науки, пытавшейся заменить Бога и религию, которая прокрадывается в самое надежное, в химию, в генетику, насмешничанье вдвоем в смятых простынях, перебрасывание по очереди обрывками смешанных в кучу понятий, и ни слова о висящей руке, ни слова о вопиющих рубцах.
В полчище окружающих меня мужчин есть и врачи, сведущие в науке здоровья, которые заботятся о моих половых органах, которые столь щедры сами по себе, которые отдаются науке и гинекологическим аппаратам с той же легкостью, что и в любом другом месте, в постели с клиентами, хныча на кушетке или ерзая на коленях преподавателей, я голышом на спине, глядя в потолок, ноги раздвинуты, ступни на упорах из никелированного железа, я почти голышом, ожидая, когда же займутся наконец мной, моим случаем заразного безумия, а затем гель, перчатки и холод обследования, мазок и слово врача, изрекающего, что же там такое, в этом месте, которое я могу представить себе только с помощью картинок из медицинских журналов, и тут мне говорят, что все, похоже, в порядке, что шейка матки без особенностей, может, небольшое покраснение, но не более того, а потом меня спрашивают, сколько клиентов я вижу каждый день, шесть или семь, зависит от дней и моего настроения, от моей бесценной выносливости по отношению к тому, что противно инстинкту, и мне говорят, что я получу результаты анализов через неделю, что мне позвонят, если тесты будут положительные, и что через три месяца надо будет вновь показаться, и, быть может, вы считаете, что меня успокоила нормальность моей шлюхиной щели, которая всего-то слегка переутомилась, о чем свидетельствует покраснение, ну так нет, потому что в конце каждого визита я обязательно прошу повторить то, что мне сказали, будьте честны, господин доктор, как возможно, чтобы я была в порядке, если я из сил выбиваюсь, заявляя, что умираю, и как мои половые органы могут быть в порядке, если они настолько погрязли в системе товарообмена, что стали совершенно неузнаваемы, и тут мы переходим от одной беды к другой, от жизни за счет моих половых органов к жизни за счет моей головы, которую неплохо бы облегчить несколькими таблетками, пока она не последовала тем же путем, к автоматизму и аутическим провалам, мне нужны таблетки, чтобы расслабиться днем, и другие, чтобы усыпить себя ночью, и их нужно много, потому что иначе в конце концов разрегулируется биохимический баланс, если постоянно обращаться к себе с речами, как я, если постоянно предвещать все то, что не случится, все то, что не может случиться, у меня смерть на кончиках нервных клеток, и мне уже не удается заставить ее замолчать, и я же вам говорю, что этот мозг не мой, это мозг моей матери, потому что с возрастом он перенял ее личиночий уровень, рос вниз помимо моей воли и вцепился в землю из страха оказаться лучше, чем она, видите, никогда не надо становиться лучше своей матери, особенно если она умирает от собственной ничтожности, это могло бы ее доконать, каково это, вдруг увидеть себя превзойденной ребенком, чьего преданного общества она требовала, пока отец бегал по шлюхам, значит, надо сначала лечить ее, а не меня, иначе сильно сомневаюсь, чтобы лечение подействовало, мне достаточно подумать о ней всего один раз, чтобы моя голова вновь стала ее головой, кажется, я это уже говорила, я таскаю свою мать на спине и на руках, она виснет на моей шее и лежит, обвившись вокруг моих ног, она со мной по-всякому и повсюду одновременно, вот почему надо бы отрезать мне голову, содрать с меня кожу, чтобы уничтожить все, что она пометила своим собачьим укусом, когда я была еще в колыбели, надо бы меня расчленить, чтобы остались одни только кости, и лишь когда не останется уже ничего, на что она могла бы взвалить свою ношу, я стану кем-то, кто не будет ею, я бы, конечно, умерла, но совершила бы подвиг, подвиг стать, наконец, ничьей дочерью, пора отнять у моей матери ее куклу, да, матери, как птицы в клетке, нуждаются в чьем-то присутствии, чтобы запеть, вот почему они подолгу глядятся в зеркало, пересчитывая бурые пятна, покрывающие их руки, кудахчут над своими несчастьями, словно у них есть слушатели, словно эти слушатели могут вместе с ними оплакивать их отставку с должности деревенской шлюхи, они смотрят на себя, чтобы на них хоть кто-то смотрел и чтобы удостовериться, что они все еще тут, готовые позировать для собственных историй о морщинах, которые без конца хотят скрыть, они смотрят на себя, чтобы иметь общество себе подобной и рассказывать самой себе о жестокости жизни, требующей от них оставаться на виду даже когда вокруг никого нет, они рассказывают себе, что единственная жизнь, которую они могут вести, это жизнь в клетке, потому что теперь у них уже нет сил вырваться из нее, и впредь жизнь для них ограничится мирком тараканов, подрастающих где-то в сырости стен.
И когда мне надоела эта симметрия меня самой, глядящей на мою мать, в свою очередь глядящую на меня, и обе проклинаем друг друга за наше сходство, я, конечно, потянулась к отцу, по крайней мере предполагаю, что как раз это я и сделала, потому что надо же мне было сперва обломаться, прежде чем я решилась столь полно ненавидеть жизнь, и все наверняка могло бы сложиться для меня по-другому, если бы не отцова придурь называть меня именем моей матери в минуты раздражения, под влиянием гнева он забывал, что я — не она, и называл меня ее именем, но это еще не все, он и мать мою называл моим именем, когда раздражался, надо сказать, что мой отец вообще был раздражительный и страдал от своего рода дислексии, заставлявшей его путать нас, когда он ругался, все же ему приходилось делать над собой усилие, держать себя в руках, чтобы различать нас, да, потому что в жизни надо научиться соблюдать порядок старшинства среди членов одной семьи, из страха не найти дорогу домой из школы, из страха принять большого злого волка за собственную бабушку, и больше не доверять людям, потому что они пасуют перед нашей неспособностью их отождествить, ну да, ведь у моей матери есть собственное имя, иное, нежели мое, ее зовут Адель, красивое имя, немногие женщины такое носят, но моему отцу без разницы, красивы вещи или редки, потому что он все равно вечно путает их между собой, даже если они висят на его шее полвека, в его доме и в его постели, потому-то, небось, он и ждет Судного дня, этого конца времен, который сотрет с лица земли все, что может хоть как-то называться.
Но ему наверняка известно, что моя мать умирает и что я стала шлюхой, знать-то он знает, но, быть может, доволен этим и наверняка думает обо мне, когда развлекается со шлюхами, так же, как я думаю о нем, когда клиенты развлекаются со мной, помните, дверь открывается и какая встреча, и удивление, каких мало, ку-ку, папочка, это я, твоя дочка-женушка в виде шлюхи под чужим именем, под именем твоей умершей дочери, которой я обязана своей жизнью, потому что это ее маленький трупик погнал вас к постели, но это в любом случае неважно, знает он или нет, потому что важно одно только удовольствие, которое находит свой путь всегда, надо возбуждаться и получать оргазм, любой ценой, или возбуждать и давать оргазм, надо платить, или чтоб тебе платили, сливать сперму или получать ее в лицо, не будем забывать, что если мужчины платят шлюхам, то вовсе не затем, чтобы делать с ними то же, что делают со своей женой, но думать, будто они единственные, кто получает удовольствие, ошибка, уж я-то знаю, потому что сама его получаю, благодарение Богу, ведь надо же, чтобы то, что надо мной вытворяют, порой было приятно, надо же извлечь из этого удовольствие, в начале дня с первым клиентом, до третьего, потому что начиная с четвертого это уже трудновато, повторение делает это ремесло отвратительным, повторение одних и тех же движений, которое уже ничего не приносит, или очень мало, только напряжение, о природе которого задумываешься в конце концов, механические и болезненные жесты растрепанных кукол, мечтающих о загаре и купальниках, в то время как они елозят ртом по какому-нибудь члену, и каждый раз говоришь себе, что было бы неплохо остаться еще на часок, чтобы получить побольше денег и купить себе новые туфли, еще часок, чтобы отшлюховаться до упора, до потери чувств и даже больше, пока не разучишься ходить, оттого что все время стоишь на коленях, пока так и не умрешь, с распяленными ногами, оттого что слишком широко раздвинула их.
Так что против антидепрессантов я ничего не имею, и, пока моя мать еще не умерла, охотно беру все, что мне могут предложить, голубые таблетки для дня и белые для ночи, охотно смеюсь фальшивым и беспричинным смехом под воздействием допамина, смеюсь, ожидая, что найду силы убить себя, впрочем, не знаю, почему это до сих пор не сделано, почему я все еще здесь и говорю себе, что сделаю это рано или поздно, потому что я должна убедить себя, так же, как я зарабатываю деньги, добавляя по часику ко всем прочим, уже лишним, в безумной надежде увидеть, как в избытке повторяющихся ласк явится некий спаситель, видите ли, мне надо подчинить мир моему душевному разброду, чтобы узнать о нем что-нибудь, я хочу сказать, о моем душевном разброде, мне надо понаблюдать за ним в крупном масштабе, чтобы извлечь оттуда некое уравнение, маленькую магическую формулу, которая закрепила бы краску на кирпичах здания с конторами и заставила бы распуститься цветы, мне надо, чтобы психоаналитик встал со своего кресла и отыскал меня там, где я есть, когда не нахожусь в его кабинете, чтобы он оставил свою семью и силой вырвал меня у клиентов, чтобы обрушил свою молнию на моих родителей и сделал из меня историю болезни, историю моего выживания рядом с трупом моей матери и трагедии моей вагины, бросившейся к волку в пасть, в общем, чтобы он сделал что угодно, только бы это не было лишь эхом моей жалобы, повторением моих слов, словно все должно быть сказано дважды, один раз мной и другой раз им, один раз, чтобы поведать о моем несчастье, и другой раз, чтобы подчеркнуть его бессмысленность, один раз, чтобы соблюсти процедуру, и другой раз, чтобы оправдать деньги, которые я ему плачу, и мне слишком хорошо знакома эта жалоба неврастенички, увы, она устоялась окончательно, похоже, это ширма, которая ничегошеньки не скрывает, потому что с годами в моей жизни осталась только ширма, луковая шелуха, под которой другая луковая шелуха, моя мысль слишком долго проходит одним и тем же крестным путем шлюхи, которой уже нечего искупать, или самую малость, только убожество своего нелепого, лишенного сюрпризов поприща.
А что мой психоаналитик не мой — невероятно, пусть он будет мой и только мой, только он и я, спокойная обыденность любящей пары, а что я неизлечима, ничего для него не меняет, не надо забывать, что ему платят, чтобы он стойко держался, стойко держался своей роли психоаналитика, доверяющего своим методам, иначе что бы осталось от лечения, если бы он опустил руки перед моим молчанием, перед однообразием моих речей, понятия не имею, мы бы оба их опустили и соединились бы наконец в поражении, как это умеют делать побежденные, мы бы держались за руки и за локти, оплакивая невозможность быть одновременно здоровыми и влюбленными, выпили бы за жизнь, смеясь как безумные, которые дешево от нее отделались, выпили бы за крах его методов и за победу бессознательного, к тому же и не верю я в это вместилище неосознанных побуждений, которое в конце концов должно уступить под напором исследований и обнаружить изъян в своем устройстве, вот почему напрасно пытаться засечь его следы между двумя словами или двумя снами, или чем-то совсем другим, что так пространно описывают в книжках, которые столь же напрасно читать, мне, чтобы выздороветь, не хватает всего, и органа, и болезни, и лекарства, и желания, и будь я больна, это было бы хорошей новостью, я хочу сказать, больна болезнью, у которой есть название и которую можно недвусмысленно распознать, дамы и господа, я больна тем-то, такой-то болезнью, которая существует, потому что имеет название, но в настоящее время я больна оттого, что не могу назвать свой недуг, и вот увидите, я умру от этого, от этих слов, которые мне ничего не говорят, ибо то, что они обозначают, слишком пространно, чтобы меня беспокоить, и слишком мало, чтобы отделить меня от моей матери.
И если я все еще колеблюсь убить себя, то еще и потому, что боюсь того, что меня ожидает, по крайней мере, мне так кажется, у меня голова забита россказнями моего отца об аде и его муках, о семи кругах семи смертных грехов, разверстых для сотен тысяч тел, падающих в костер из сотен тысяч тел, громоздящихся там веками, о миллионах рогатых и зловредных тварей и о дьяволе, восседающем среди этих братских могил, переполненных чревоугодниками и гневливцами, похотливцами и завистниками, но это неправда, скажете вы мне, это выдумки духовенства, чтобы запугать людей из народа и дать основание их страхам, и правильно, потому что было бы неосмотрительно позволить им метаться туда-сюда без разбору, было бы опасно позволить им безнаказанно жить своей жизнью, но как мне вам поверить, раз вы для меня ничто, раз вы не строили вашу жизнь на убийстве собственной личности, а еще меньше на убийстве своей матери, и если бы все это не было правдой для вас, но только для меня, и если бы Бог нарочно создал ад, чтобы заставить меня мучиться еще больше, кто знает, в чем бы состояла моя пытка, кто знает, каким ласкам прокаженных я была бы подвергнута, и если бы я снова воплотилась, то как ужасно было бы перетащить мои самоубийственные терзания в другую жизнь, где я должна преуспеть в том, что не удалось в этой, так почему же я должна прожить многие жизни, спрашиваю я вас, конечно, чтобы внушить себе еще большее отвращение и подвергнуть испытанию свою терпимость к тому, что есть самого худшего во все времена и во всех странах, чтобы заслужить наконец невесть какое почетное место, от которого меня заранее тошнит, потому что оно той же природы, что и ад, невыносимо по длительности.
Есть две-три приятельницы, с которыми я время от времени провожу вечера, они мне не настоящие подруги, а только приятельницы, и это я вроде бы уже говорила, мы ходим на вечеринки техно, потому что не обязательно хорошо знать друг друга, чтобы развлекаться, и музыка там слишком гремит, чтобы слышать убогую болтовню, и народу слишком много, чтобы замечать гиеньи взгляды, у меня две-три подружки, с которыми я пытаюсь совместить то, что творится в моей голове и здесь, в этой квартире, окна которой выходят на английский центр Монреаля, впрочем, это молодые шлюхи, вроде меня, надо сказать, что я уже не разговариваю с другими женщинами, настоящими, с женщинами из остального мира, слишком многое нас теперь разделяет, манера двигаться и говорить, тело, уже не совсем такое, каким должно быть, занимающее чуточку больше места, а тут мы мило болтаем о наших шлюхиных делах и наиболее странных клиентах, о Майкле-псе и Майкле-еврее, не говоря о всех тех, кого я никогда не узнаю, потому что им не нравятся невысокие, потому что они предпочитают брюнеток блондинкам, чьей белокожести не выносят, и с тех пор, как я шлюха, все мои подружки тоже шлюхи, они ими уже были или стали, это заразительно, блудить, получать денег сколько хочешь, тратить до отвращения, и не иметь других обязательств, кроме как склоняться над членом и раздвигать ноги, но вы не можете знать, ни как, ни сколько, вы даже не подозреваете, что есть студентки, готовые на все, чтобы продолжать учебу, чтобы связать концы с концами в конце месяца, и когда мы среди своих, никакие слова не могут еще больше сгустить краски нашего положения, впрочем, мы только об этом и говорим, придумываем себе оправдания перед другими за то, что мы шлюхи, а когда речь заходит о клиентах, огласке предается все, их мании и их чаевые, которые они иногда оставляют, их манера пускать слюни или щекотать вам внутренние части ляжек языком, их уверенность, что они большие и сильные, что у них есть все, чтобы нравиться женщинам, их навязчивое желание доставить вам такое же удовольствие, какое они получают сами, и задаешься вопросом, а извращенец ли тот, кто платит тем, кого трахает, или же наоборот, извращенцев в этом кругу меньшинство, ну так вот, исходя из нашего опыта, опыта шлюх, болтающих за столом с бокалом красного вина в руке, мы приходим к выводу, что подлинные извращенцы умеют обольстить свою жертву, могут навязать свои взгляды чужому желанию, у них есть красноречие и притягательная сила, стало быть, им незачем платить женщинам, чтобы обладать ими, так с чего бы им щадить собственную дочь, ходя к шлюхам, почему бы не обольстить свою племянницу и свою секретаршу, разве извращенцы не всегда извращенцы, хоть на работе, хоть дома, и, обсуждая эти ученые вопросы, мы подкрашиваемся, причесываемся, обмениваемся соблазнительными одежками, даже если они слишком малы для тех, кто хочет их напялить, даже если ягодицы в них выглядят еще более толстыми и отвислыми, мы готовимся к Black and Blue или к Балу в Белом, в общем, к ближайшему рэйву на олимпийском стадионе, который представляет собой цементный кокон вокруг праздника, и какое счастье прихорашиваться для участников, для двадцати пяти тысяч человек, ошарашенных звуком и светом, чьи-то незнакомые руки мимоходом стискивают вам талию, кто-то влажно целует в шею и прижимается к вам своим пахом, требуя только вас, и мы туда ходим целой компанией, все в перьях и блестках, ходим туда, чтобы затеряться в толпе, чтобы блуждать среди людей, танцующих со странной улыбкой, с глазами, расширенными от наркотиков, под воздействием экстези мир так прекрасен, люди преображаются радостью, их лица искажены амфетаминами и переливающейся через край любовью, глаза вытаращены от братства, я так тебя люблю, ты так красива, ты так красив, тысячи людей под напором повторяющегося до бесконечности ритма, и надо видеть эту толпу издалека, надо взглянуть на нее с высоты амфитеатра, чтобы увидеть всю целиком, увидеть, как по ней шарят многоцветные огни прожекторов, пульсирующие, как огромные легкие, это превращается в одно-единственное тело, в некий горячий, мускулистый орган, в плотную, гудящую массу, дробящуюся на множество скачущих точек, и при этой невероятной громкости, немыслимой в других обстоятельствах, музыка возникает словно изнутри, исходит из живота, как накатывающий оргазм, и все обжимаются и целуются наугад, это что-то родоплеменное, как говорят, оргиастическое, пробуждение начала времен, пробуждение человеческой общности, такой, какой она была когда-то, давным-давно, пробуждение человечества до всяких законов, человечества ритуалов и одержимости, сверхъестественного и разнузданного, биений пульса и богинь, культа луны, в тайну которой еще не проникли, звездного свода, от которого ждали только одной милости — не раздавить, не обрушиться с высоты этих огней на головы галлов, солнца, которое могло и не явиться на заре, магии мира, грозившего сцапать нас в любой момент.
Сами видите, я не одна, народу вокруг хватает, впрочем, при этом ремесле толпы не избежать, она нас преследует повсюду, и даже в этой комнате, где я должна время от времени совокупляться с какой-нибудь другой девицей по требованию клиентов, изображая перед ними множество женщин, у них встает оттого, что все мы сучки и только ждем, когда к нам повернутся спиной, чтобы удовлетворить друг друга, и по правилам каждая из нас должна выбрать себе партнершу для дуэта, чтобы отдаваться напоказ, и я выбрала Даниель, потому что она самая старшая в агентстве и вряд ли затмит меня со своими двадцатью восемью годами, и, когда мы вместе, я всегда стараюсь чуть больше, чем обычно, кричу громче, потому что присутствие другой женщины рядом со мной делает сравнение неизбежным, эта красивее, а та не такая активная, приходится стараться, ибо ничто так не напоминает, как другая женщина, что я не на высоте, ничто так не выявляет несовершенств моей кожи, как кожа другой, и даже когда мы перед клиентами вдвоем, голова одной меж ног другой, место есть лишь для одной-единственной, всегда иметь успех может лишь одна-единственная, поскольку клиенты неизбежно отдают кому-то предпочтение, интересуются либо той, либо другой, вот почему я выбрала партнершей Даниель, потому что она редко имеет успех, потому что она для меня лишь фон, моя слишком толстая, слишком старая Даниель, которая оттеняет мою стройность, мою молодость, которая уступает мне первенство, а главное, не портит себе из-за этого кровь, нет, она не такая, как я, ей незачем быть телкой, принцессой лесбийских дуэтов, по крайней мере она мне так говорит, когда мы остаемся одни, она не портит себе кровь, но с ней нельзя знать наверняка, она ведь занимается притворством уже давно, десять лет, в три раза дольше, чем я.
Но это неважно, потому что мы всегда болтаем о том о сем, и это меня радует, рассказываем друг другу жуткие истории, которые пережили в Нью-Йорке, сколько угодно говорим о деньгах, о шампанском и лимузинах, о кинозвездах и кокаине, сплетничаем о жизни богачей, о тамошних мужчинах, ищущих общества домашнего животного на ночь, в конце недели, о мужчинах, больных оттого, что они имеют все, что хотят, и мы рассказываем друг другу о своих проблемах, о полиции, о тюрьме, об опасности, что тебя похитит, разрежет на куски и выбросит в сточную канаву какой-нибудь псих, решивший, что он облечен миссией очистить мир от скверны, от его женского начала, рассказываем друг другу о том, как возбуждались на первых порах, а потом привыкли и перестали чувствовать, о том, как трудно изменить жизнь и каково жить без денег, о дурной привычке, от которой не удается избавиться, потому что она срослась с каждым повседневным действием, с малейшим взмахом ресниц, подкрашиваться, причесываться, ходить, виляя задом, и возбуждать мужчин, и в итоге смерть, ощущение, что все видела, все слышала, зашла туда, куда не надо было, слишком далеко, так что надо продолжать, впечатление, что исчерпала все комбинации, и еще эта тягость повторяющихся жестов, порождающих одни и те же реакции, одни и те же поскуливания, как у довольной собаки, слюнявой собаки Павлова, член, автоматически встающий по колокольчику, автоматизм адекватного, адаптированного мужчины, довольного тем, что у него встает, и еще отвращение от чужого желания, потому что у тебя самой его больше нет, потому что больше нет колокольчика.
Мы рассказываем друг другу то, что, в конце концов, рассказывают все шлюхи, когда им доводится поговорить подольше, и было бы неплохо, чтобы она была тут, со мной, чтобы говорила одновременно со мной и то же самое, что и я, мы обе, одна напротив другой, два параллельных рассказа, пройти в обратном порядке все этапы, вплоть до нулевой точки инициации, до первого клиента и даже дальше, до постели наших родителей, откуда мы вышли, неплохо бы поклясться друг другу в верности, объявить себя целиком принадлежащими друг другу, как сиамские сестры-близнецы, узницы своего сходства, вынужденные любить друг друга и хорошо себя чувствовать, чтобы другая тоже хорошо себя чувствовала, потому что как только одна не в порядке, у другой тоже все рушится, и обе становятся все более и более несчастными оттого, что причиняют несчастье друг другу, немедленно зараженные слезами, вздохами, дрожанием рук, малейшим уколом в сердце, все идет по нарастающей из-за этого существования вдвоем, до смерти, две сестры в свободном падении, любящие друг друга несмотря ни на что, потому что у них нет выбора, я бы хотела, чтобы она была тут, со мной, чтобы несла караул перед дверью до прихода следующего клиента, который пока запаздывает, до прихода моего отца, против которого она послужит мне щитом, вот, папа, та, с кем я трахаюсь перед клиентами, та, с кем ты уже сам, быть может, трахался, посмотри-ка на нас, прежде чем покинуть комнату и призвать имя Божье, обрушить его приговор на мою голову, на свой член, посмотри, я ведь из нас двоих лучшая, твоя единственная дочь, а потом можешь поскорее бежать к своему Богу, стоять на коленях, просить прощения за меня, говорить ему, что я убиваю себя ради него, что я навязала ему это испытание, чтобы он вышел из него возвеличившись, чтобы проявил себя сильным и заслужил свои небеса, нам бы надо столько всего сделать, ей и мне, создать новый язык, на котором бы говорили только мы, язык из слов, которые сами приноравливались бы к тому, что надо сказать, эти тайные слова сделали бы нас неуязвимыми, покончено с родителями, покончено с клиентами, покончено со всем, что могло бы нарушить нашу экосистему, и надо бы отказаться от любого мужчины, который не будет нас любить одинаковой любовью, который не предоставит каждой равную часть своего внимания и ласк, забота, поделенная надвое, подобно тому, как ласкают груди, по очереди, даже если одна меньше другой, но Даниель здесь нет, и никогда она не будет такой, по крайней мере такой, как надо, она замужем и у нее даже есть дети, и она любит воскресные дни, она мне сама говорила.
Порой у меня бывает время прочесть несколько страничек, какой-нибудь роман, время представить себе, кем бы я могла быть, если бы не была собой, если бы не была тут и не ждала все время, я думаю о следующем тексте, который предстоит написать для занятия по литературе, об Антонене Арто, который страдал, видя беременных женщин, умирал, воображая себе этих будущих детей среди уже лишних, я думаю о президенте Шребере и о его нервной космогонии, о его единении с Богом, о подлюге Шребере, хотевшем заново заселить вселенную новой породой людей, я думаю об этих безумцах и об их безумии, столь далеком от моего собственного, от моих забот — подтянуть грудь и добавить объема волосам, тем мужчинам было некогда заглядываться на проходящих женщин, потому что у них были другие заботы, и, поверьте мне, было бы неплохо бредить, как они, давать себе ответы, пришедшие якобы с другого конца вселенной, раскрытие себя, откровение, которое можно расшифровать в звездах, как было бы прекрасно, если бы малейший шорох листьев был обращен ко мне, указывая мое место, мою судьбу, безумие сопровождало бы меня повсюду, а жизнь приобрела бы смысл, подлинный, смысл быть кем-то, на кого показывают пальцем и кого нельзя забыть, нужно многое, чтобы сделать из меня женщину и отличить от других, сначала надо прекратить путать меня с кем-то, чтобы никогда больше ко мне не приставали, говоря, что я похожа на такую-то, на бывшую подружку или популярную певицу, большое спасибо, я польщена, я счастлива оказаться втиснутой таким образом между мужчинами и теми, к кому они вожделеют, и если я сижу здесь, на этой постели, где меня забывают, то наверняка потому, что не могу иначе, потому что нельзя по собственному выбору стать сумасшедшей и вопить, чтобы тебя слышали всякий раз, как стихает ветер, привести в движение вселенную, чтобы она вращалась вокруг твоей головы, и когда клиент приходит наконец, он спрашивает мое имя, чтобы удостовериться, что я точно та, о которой ему говорили, а когда уходит, переспрашивает, потому что уже забыл, до скорого, говорит он, потому что, быть может, захочет снова меня увидеть, меня, а не другую, меня, потому что я самая лучшая, гораздо лучше, чем Беверли, я ниже ростом, но более чувственная, он задумывается, к чему иметь высокий рост, если ты по своему складу эгоистка и не хочешь им поделиться, и какое у меня расписание, работаю ли я чаще днем или вечером, буду ли здесь во вторник и четверг, на что я отвечаю, что зовут меня Синтия и что работаю я только днем, что слишком тоскливо работать по вечерам, да, когда день кончается, да, приходится зажигать свет, а я терпеть не могу, как выглядит белизна моей кожи при электрическом освещении, и после пяти часов вечера это ремесло становится откровенно вредным для здоровья из-за уличной проституции, где бьют ногами, и я вынуждена оставаться в комнате до полуночи, в то время как могла бы быть у себя дома и спать, как все люди, да, предпочтительнее быть здесь днем, потому что можно притвориться, будто у тебя есть настоящая жизнь, некое существование от девяти до пяти, ведешь себя так, будто вертишься в обычном колесе — метро, работа, баиньки, так здоровее, и клиенты, которых тут встречаешь, такие же, ну, почти, дневные мужчины, то есть от девяти до пяти, которые не употребляют наркотиков и должны поторапливаться, потому что их ждет работа, совещания, на которых надо председательствовать, а главное, они не хотят проблем, они хотят остаться чистенькими, впрочем, некоторые из них прикасаются ко мне только кончиками пальцев, а большинство не снимает носки, за что я им признательна, потому что не люблю видеть ноги своих клиентов, их грязно-желтые ногти, змеиные чешуйки, и от носков между пальцами ног остается черный пух, который оказывается потом на белых простынях, маленькие комочки, которые приходится сметать рукой на пол, где они смешиваются с комочками серых волос.
А некоторые клиенты отказываются приходить сюда, говорят, это слишком опасно, они предпочитают, чтобы приходили к ним, в гостиничный номер, который они сами снимают, подальше от соседей, которые могли бы их узнать, а другие клиенты, еще более деликатные, хотят еще и познакомиться, прежде чем перейти к делу, это редко, но случается, тогда приходится отыскивать их в каком-нибудь баре или ресторане, приходится проводить с ними вечер, как с тем ливанцем, которого я вижу раз в месяц, каждую первую субботу, его зовут Малек, и он недалек от того, чтобы любить меня по-настоящему, это чувствуется по тому, что он называет себя своим настоящим именем и всегда приходит на свидание, упорный и вместе с тем безропотный, печальный и взволнованный, и взамен я бы тоже могла его полюбить, если бы он не был таким толстым, таким прожорливым, если бы не весил сто сорок кило, впрочем, он уже поведал мне свои несчастья, сообщил свой точный вес, но я забыла, вес это как возраст, как имена, когда их слишком много, уже не ощущаешь разницы, и существует предельный вес, когда для любви остается всего одна поза, когда надо лежать на спине и ждать оргазма, а Малек едва способен шевелить ляжками и ворочать головой, и каждую первую субботу месяца мы ходим в японский ресторан на Парк-авеню, к Ко-тори, туда, где надо снимать обувь, словно ноги имеют какое-то отношение к еде, и мы едим все, что только можно, суши, жареных кальмаров, говядину и рис, не считая всякие овощи, лапшу и соусы, я это обожаю, ходить в ресторан и объедаться, надо сказать, что дома я не готовлю, ничего не ем, или почти, так что пользуюсь случаем по крайней мере раз в месяц, и мы пьем саке или красное вино, выбранное им, всегда разное, потому что надо уметь разнообразить удовольствия, каждый раз открывать для себя новый вкус, или же идем к Узери, в греческий ресторан на плато Мон-Руаяль, и там я всегда ем жареных перепелок с сердцевинкой артишока на закуску, всегда пью красное вино, от которого у меня краснеет кожа, тут выбор пошире и обстановка пораскованней, тут собираются, чтобы отмечать дни рождения и свадьбы, а затем мы отправляемся в отель, потому что ему не нравится моя комната, она для него слишком мала, конечно, и кровать слишком низкая, а главное, он не хочет угодить в тюрьму, как он сам говорит, дескать, полицейские могут явиться в любой момент, постучать в дверь и поломать ему жизнь, да, могут постучать, как и мой отец, хочется мне крикнуть в ответ, чтобы вынудить его подумать о своей дочери, чтобы ее образ встал между нами, а он мне все твердит, что не хочет проблем, потому что у него семья и высокое общественное положение, что он управляющий банком, но тебе незачем беспокоиться, говорю я ему всякий раз, никакой полицейский нас не потревожит, потому что агентство под покровительством итальянской мафии, ты что, не смотришь телевизор, газет не читаешь, есть ведь законы над законами, метазаконы подонков, отмывателей денег и шлюх, но я не настаиваю, потому что, в конце концов, ничего не знаю об этой связи агентства с организованной преступностью, у сутенеров ведь нет привычки ставить об этом в известность персонал, и к тому же мне нравятся гостиничные номера, это маленькая замкнутая вселенная, кокон из коврового покрытия в тон к постельному белью, с репродукциями Ван Гога и Моне, с бокалами, обернутыми белой бумагой, и с порнофильмами, с пеной для ванн в пакетиках, от которых пузырчатая пена взбивается в большой ванне до самого подбородка, и первый раз, когда я увидела Малека у Котори, он меня ждал с чашечкой саке в руке, я еще подумала, какой толстяк, видно, больше не может трахаться, если только не за плату, лежа на спине и ожидая оргазма, и еще я подумала о его жене, тоже толстухе, быть может, так что они оба неспособны совокупиться, и, пока я предавалась этим размышлениям, он мне улыбнулся и сказал, что рад меня видеть, что находит меня красивой, совсем тоненькой, да, он вполне доволен, потому что девица, имевшая с ним дело до меня, очень ему не понравилась, она была недостаточно хорошенькая, недостаточно женственная, черноволосая и приземистая, без всякого макияжа, в туфлях без каблуков, и звали ее Монита, и Малек хотел знать, знаю ли я ее, потому что она, похоже, была из моего агентства, ему сказали по телефону, что она испанка, что у нее такой-то рост, такие-то размеры, а когда она явилась к нему, то оказалась совсем не такая, вот обманщики, пытаются подсунуть невесть что, сказал он мне, пришлось ей заплатить, но сделать ничего не мог, я ее выпроводил, сказав, что мне пора домой, что у меня дочь больна, лежит с температурой вся в поту, и битый час, пока мы объедались, он мне говорил о Моните, далекой от того, чем надо быть, чтобы ему понравиться, и битый час мне хотелось крикнуть, по какому праву, как ты осмеливаешься так говорить о женщине, когда сам такой уродливый, такой толстый, и, словно догадавшись о моих мыслях, он мне сказал, что да, наверное он толстый, но, в конце концов, он же платит, он клиент и имеет полное право на свои пожелания, вкусы, как и все, что, в сущности, это все равно что пойти смотреть фильм, который нам расхваливали, и тут я поняла, что мне больше никогда не понравится, чтобы меня считали красивой, нет, даже когда меня выбирают и предпочитают какой-то другой, я не могу помешать себе уступить свое место, и если я страдаю от того, что другие женщины чем-то меня превосходят, то и не радуюсь тому, что у них чего-то нет, вот почему не надо думать, будто меня убивает то, что у меня есть, или то, чего мне не хватает, нет, в первую очередь это сама смерть, которая вещает и через то, что имеется, и вместо того, чего не хватает, это Потоп моего отца, прокладывающий себе путь через все сущее.
А есть клиенты ни старые, ни толстые, ни увечные, есть Матье, который навещает меня каждую неделю, ему не больше двадцати трех лет и у него есть все, чтобы нравиться, атлетическое телосложение и волосы ежиком, без всякой седины, и когда он впервые предстал передо мной в дверном проеме, прямой и стройный, меня поразила его молодость, я оказалась безоружной, сама не знаю почему, из-за столь малых средств, которыми он располагал, чтобы причинить мне боль, но что ему тут делать, разве там, снаружи, он не может заполучить любую женщину, какую только пожелает, зачем ему надо быть здесь, платить за это, за мои тепловатые ласки, и как будет выглядеть мое тело рядом с его телом, которому оно так под стать, такое же крепкое, не покажусь ли я старой только потому, что мы одного поколения, нарочно созданы, чтобы лечь вместе, потому что это в порядке вещей, потому что мы оба такие милашки, что и произошло, я постарела, соприкоснувшись с ним, да, чтобы блистать, моя молодость нуждается в старости других, я нуждаюсь в их морщинах и седых волосах, в их тридцати лишних годах, мне нужна их дряблость, чтобы быть привлекательной, чтобы быть сильной, впрочем, женщины всегда выглядят старше мужчин, даже если они в одном возрасте, и когда Матье берет меня, я ничегошеньки не чувствую, кроме дискомфорта из-за его силы и мускулистых форм, а его, похоже, это не беспокоит, ни моя сила, ни мои мускулистые формы, похоже, наше родство его не смущает, нет, у него стоит, как стоит у молодых, просто так, и он, конечно, думает, что это само собой разумеется, чтобы вот так стояло, просто от нашей разделенной молодости, у него стоит, а я не понимаю, почему его член, столь приспособленный к моему телу, так на меня действует, можно подумать, это какая-то деревяшка, протез, вибромассажер, можно подумать, будто он ломает комедию, будто вынужден насиловать себя, сосредоточиваться на чем-то другом, на какой-то сцене из порнофильма, и тут, пытаясь меня расшевелить, он заявляет, что был бы не прочь, чтобы мы стали любовниками, он и я, как пара волчат, мотающихся туда-сюда между постелью и рестораном, между рестораном и киношкой, я и он, как все, как надо, и он берет меня за руку в знак своей искренности, в знак того, что поможет мне выпутаться, поселит у себя, одолжит денег, пока я не закончу учебу, не найду работу, и, глядя в его глаза, похожие на мои, на его рот, похожий на мой, я говорю себе, что не хочу этого, что подохла бы от скуки, даже если бы нам было хорошо вместе, я бы в это не поверила, даже если бы на нас люди оборачивались на улице, думая, что мы на правильном пути и делаем как раз то, что должны, такие молодые и подходящие друг другу, и надо бы ему сказать, чтобы он приберег свои деньги на потом, чтобы пришел, когда зрелость оправдает его присутствие здесь, со мной, надо бы ему сказать, чтобы он не слишком надо мной усердствовал, что его близость меня пугает, и, когда все закончено, он мне долго массирует спину по моей просьбе, разомни мне спинку, милый, твоя сила меня измотала, лишила моей, позволь мне отвернуться и закрыть глаза, избавь меня от своего присутствия, и, чтобы проявить признательность, чтобы поощрить его движения, я слегка постанываю, чувственно изгибаюсь со стоном, ведь надо же переместить на спину то, что, впрочем, не имело места, направить его внимание на плоскости моего тела, а вообще-то, мужчины и женщины одного поколения как раз для этого и созданы, чтобы по-братски массировать друг другу спину, не тревожась о том, что не может случиться.
Но неважно, кто они, потому что между нами всегда будет это отчуждение, которое бросается в глаза, но невидимо для них, что-то неладное и непонятое, почерпнутое из их же теорий эволюции вида, где молодые обезьяньи самки показывают свою щель самцу-покровителю и скулят направо и налево ради пропитания, да, природа так устроена, достаточно понаблюдать обезьян, чтобы понять это, чтобы заключить, что самки любят самых сильных, самых богатых, что они должны быть молодыми, чтобы их самих любили, клиенты рассказывают мне свою теорию насчет того, почему мы здесь этим занимаемся, делают из меня свою обезьяну, пока я смотрю в сторону, приглядываюсь к какой угодно детали в комнате, к трещине на потолке или к кучке волос, перекатывающейся по полу, пока тихонько объясняю себе, что же тут неладно, что же так упорно привязывает меня к ним, как случилась эта катастрофа, что мы оказались здесь, друг на друге, один ищет губы другой, а другая ничего не ищет, ничего не хочет, кроме как убежать, один хочет, чтобы другая кончила, чтобы кончить самому, а другая хочет, чтобы тот кончил, чтобы покончить с этим, невозможность делать то, что сделано и что я делаю постоянно, избавиться от матери, изнуряя себя, ложиться с кем попало, с толстыми, старыми, уродливыми, ложиться с моим отцом, ожидая, когда же он постучит в дверь и узнает наконец, что сделал из меня и что я сделала из него, нужно время, чтобы сказать им, поставить их на место, чтобы они отказались, даже если у них еще стоит, чтобы вернулись в свою контору, к своей семье, чтобы бичевали себя, если надо, как бичуют себя священники, но это не прекратится, нет, вот-вот явится следующий клиент, быть может, он уже внизу, на входе, может, у него уже встает потихоньку, пока он ждет лифт, спрашивая себя, такая ли я, какой меня описали по телефону, блондинка ли, молода ли, красива ли.
Пускай мой отец из кожи вон лезет, рассказывая, что человеку возможно познать и другую жизнь, хуже, чем его собственная, хуже, чем жизнь на этой земле, хуже, чем обыденность этого низкого, грубого мира, как он любит повторять, и при этом в его взгляде есть что-то такое, что привносит секс в грубые выражения, такие грубые, как встает или стоит, опростаться, присесть на карачки перед жизнью, ткнуться в нее носом, а то, что отец разглагольствует о своем аде из металла и огня, отнюдь не означает, что он высоко ценит жизнь, нет, он ее ненавидит за все, что она дарует в обход десяти заповедей и пророчеств, ненавидит ее даже в жевании пищи и в отвердении сосков от холодной воды, даже в этих маленьких чудесах — заснятых на видеопленку родах, и в пирамидах, построенных, чтобы сбить с пути того, кто отваживается в них проникнуть, в чехарде образующих кольца автотрасс, и в обглоданных гиенами скелетах антилоп на равнине, и потом, в любом случае ничто ничего не стоит в наши дни, потому что человек ко всему приложил руку, вот что он еще твердит, приложил свою грязную руку самодовольного и неблагодарного атеиста, который отстраняет Бога от своего открытия мира и ищет свои корни среди звезд или под линзой микроскопа, он ненавидит жизнь, как ненавидит мою мать, с мужеством паломника, который лелеет свою ношу и влачится, прихрамывая, из страны в страну, кто склоняется вперед из-за слишком большого горба, но заявляет, что нет надежды, кроме как в убожестве.
Но моему отцу нужна эта обуза, чтобы иметь лишний повод ненавидеть жизнь, чтобы иметь лишний шанс заслужить рай и войти туда героем, мучеником, видевшим хорошее только в том, что есть наихудшего, только в отказе жить с живыми и танцевать без мысли о дольнем мире, которую порождает вид голых ног, и он твердит, что, главное, нельзя отдаваться удовольствиям, никогда, надо уметь сохранять холодную голову, сохранять там, где таится зло, чтобы не потерять его из виду, надо увидеть, как оно приходит издалека, чтобы изобличить его, когда с ним столкнешься, вот, конечно, почему он должен подглядывать за телом своей дочери, выросшей слишком уж быстро, и листать порножурналы, чтобы обнаружить ее где-нибудь там голой с членом во рту, чтобы изобличить ее и возопить от возмущения, дескать, я так и знал, так и знал, куда катится этот мир, где отцы находят то, что ищут, и где дочери зазывают их взглядом, но куда катится тот, кто тратит все силы, выслеживая то, чего не должно быть, и вот почему он устраивает облаву на свою дочь, чтобы иметь наконец право обращаться с ней как со шлюхой. Конечно, было бы лучше, чтобы он меня изнасиловал, когда еще можно было, в те времена, когда я охотно садилась к нему на колени, телочка с белокурыми косичками, которые я тогда еще не расплела, в белых гольфах до колена и клетчатой юбочке, в лаковых туфельках и со всем прочим, неудержимый смех и ласки, да, было бы лучше, чтобы он меня изнасиловал в этот момент нежности между отцом и его дочуркой, чтобы убить меня сразу, наповал, и унести то, что осталось от моей матери, чтобы пойти до конца и покончить с тем, что вечно тянется, с намеками на то, что могло бы произойти, и угрозой, что это наконец произошло, в общем, чтобы покончить со всем этим, с жизнью и ее скукой, с охотой моего отца на шлюх и с вонью от трупа моей матери.
Правда, отец никогда меня не насиловал, когда я сидела на его коленях, вертясь круглой попкой на его члене, чтобы устроиться поудобнее, он меня не изнасиловал, но сделал хуже, он поднял меня к себе на плечи, чтобы показать свой взгляд на мир, свою точку зрения, которой нравится травить счастливых людей и топтать цветы по единственной причине, что те выросли в оранжерее, а не согласно божественной воле, там, где им предписала природа, точку зрения мужчины, который карает себя за то, что живет, он мне передал свою навязчивую идею о счастье и баюкал меня часами, втолковывая, что я не должна ни расти, ни взрослеть, что я должна навсегда остаться маленькой, чтобы он мог носить меня в кармане, повсюду, куда его призывает долг, в деловой поездке и в гостиничных номерах, на ежегодных собраниях и трапезах на берегу у воды, он мне все рассказал о том, какое это несчастье взрослеть, терять свой рост, рост ребенка, которого носят на плечах, потому что потом любить других можно только на расстоянии, а не на коленях, и, если хорошенько подумать, это он сделал из меня телку, вырастил этакую голубенькую крошечку среди больших белых грибов, среди огромных лесов, населенных феями и колдуньями, это он выбрал мне судьбу калеки, сидящей за столом со своими кремами и диетами, усадил в инвалидное кресло, ну да, я прекрасно знаю, что могу ходить, но только чтобы виснуть на шее мужчин и скакать из постели в постель, только чтобы вскарабкиваться на них, словно я все еще маленькая, словно хочу, чтобы меня видели с самой близи, и больше не касаться земли, болтать в воздухе моими лаковыми туфельками и позволять себя убаюкивать их историями, в которые я уже не верю, потому что слишком много их слышала, в любом случае это неважно, верю я в них или нет, потому что сегодня важно лишь оставаться маленькой как можно дольше, смешливой и робкой, оставаться там, пока мое дыхание полностью не синхронизируется с ритмом их рассказов, я сижу, обняв их руками за шею, закрыв глаза, сижу, положив голову им на грудь, ожидая, что они возьмут меня с собой и увезут далеко от того, чем я стала, — большой и старой, блеклой и грузной, годной для постели.
Да, было бы лучше, чтобы они взяли меня с собой и говорили, какая я маленькая, хоть прячь меня в чемодане и вози повсюду, куда только можно ступить ногой, в Бангладеш или Гренландию, на Марс или в затерянные города, но это не случится, это не может случиться, потому что мне плевать на этих мужчин, они нехорошие, они не мой психоаналитик, плевать на их готовность крутить меня на вытянутых руках и таскать в своем багаже на митинги и деловые обеды, по любому поводу, где они могли бы похвастаться мной перед своими коллегами, словно я породистая собака, шлюха года, и они это уже делают, впрочем, мне это не доставляет удовольствия, они перегибают палку, и мне это даже отвратительно, не знаю почему, не потому ли, что теперь я ничего другого не умею, кроме как подвергать сомнению все, что обращено ко мне, я умею только бросать вызов вещам, пока они не сломаются, чтобы затем убедиться в собственной правоте, веря в худшее, считая, что все это было лишь недоразумением, по крайней мере, что это было не для меня, а для какой-то другой, для рыженькой малышки с веснушчатым личиком, без целлюлита у основания ягодиц, в общем, чтобы как следует себя убедить, что ничто хорошее меня не ждет, или слишком мало, что психоаналитик спит, укрывшись за очками, хотела бы я посмотреть, как он нагнется за деньгами, которые я брошу на ковер с высокомерием человека, который должен платить за то, чего не получил, как иногда клиенты делают со мной, когда я не смогла изобразить оргазм и не смеялась в нужных местах, когда они рассказывали мне, как стали миллионерами, как спали с самыми знаменитыми актрисами и какие жизненные уроки из этого извлекли.
Потому-то наверняка я и стала морить себя голодом, когда была подростком, по крайней мере отчасти, из-за историй моего отца, из-за того, кого я не смогла поставить на место и все ждала, что он мне укажет мое, наверняка это из-за его историй, где он меня воображал в своем чемодане, и из-за его предостережения против опасности вырасти, потерять любовь стариков, потому что они терпеть не могут признавать в своих детях собственное убожество, и в двенадцать лет я уже стала чужой самой себе, этой зреющей плоти, которую, видимо, спутали с какой-то другой в яслях, как в истории о младенце, попавшем в чужую семью, о неожиданном появлении черной кожи или рыжих волос там, где этого не ждали, там, где это маловероятно, и в двенадцать лет я совсем запуталась в своих волшебных сказках и фантазиях об одинаковых близнецах, о сестрах-двойняшках, живущих одна ради другой, которые одинаково одеваются и перемигиваются под носом у людей в знак того, что не приемлют от мира ничего, что исходит не от них, и, если хорошенько подумать, я стала голодать в тот день, когда моя созревшая плоть покончила с моими косичками и лаковыми туфельками, с играми в классики и вечерними молитвами, впрочем, я все еще голодаю, хотя недуг переместился, перешел из одного зеркала в другое, от одной необходимости к другой, из тела, с которого надо сбросить вес, в тело, которое надо прикрывать бельем, и это тело, уже не детское, но и не совсем женское, по-прежнему не мое, и никогда им не будет, потому что его кто-то оставил себе, оно свернулось в клубочек на коленях моего отца, оно еще там, совсем маленькое, брыкается в его кармане или катается в кресле на колесиках по его деловым бумагам, впрочем, оно всегда было где-то в другом месте, вот почему я отдаю его кому угодно и даже тем, кому не угодно, я его таскаю повсюду, на велотренажер в гимнастический зал и под ультрафиолет в солярий, я с ним делаю все, что могу, в надежде вновь обрести его в журналах с рекламой купальников, красующихся во всех газетных киосках мира, и потом, мне надоело искать причину моих метаний туда-сюда между приступами тошноты и клиентами, между голоданием и блудом, надоело видеть логику в их совпадении, в общем, понимать, как же это я всегда делаю одну и ту же глупость, и потом, в любом случае вы никогда не увидите то, что вижу я, не узнаете, до какой степени невозможно выпутаться из сети, состоящей всего из одной точки, из единственной и глупой вещи, которая меня не касается, потому что сделана из того, что не произошло, и я никогда не смогу пойти дальше того места, где я сейчас, так что уж лучше потоптаться на нем еще немного, пока не разучусь двигаться, пока не кончатся силы, чтобы опускаться на колени по любому поводу, перед мужчиной или перед унитазом, это неважно, если я становлюсь меньше, пусть немного, если могу закрыть глаза на то, что в моем рту, или на то, что из него выходит.
Вот так моя жизнь и наполнилась пристальным вниманием к своему телу, в котором ничто от меня не ускользало, даже крохотный красный прыщик посреди спины, до которого я не могла дотянуться кончиком пальца, даже белокурый волос, затерявшийся в черной опушке на моем лобке, так я начала рассчитывать все, чем питалась, пока моя жизнь не свелась к одному яблоку, да и его мне не удается съесть как подобает, по крайней мере согласно списку принуждений, который я без конца удлиняю, навязываю себе, прекрасно сознавая, что никогда из этого не выберусь, что никто не может выбраться из вселенной, где мотивация является правилом, и в этом смысле мои дни превратились в нескончаемый прием пищи, где все должно идти строго по порядку, чтобы не начать есть слишком быстро, а потом не суметь остановиться вовремя, чтобы не связывать пищу с каким бы то ни было удовольствием, с обжорством моего отца, на которого я никогда не осмеливалась смотреть за столом, потому что исходившие из его рта звуки слишком напоминали пыхтенье перед оргазмом, и я сосредотачивалась на еде, чтобы не отвлекаться на то, что должна была делать, смеяться с подружками, болтать о парнях и купальниках, или же курить свой первый косяк на задах средней школы, я отчитывалась перед собой во всем, особенно в количествах, которые должны быть непарными, все до единого, наблюдала за формой и размером моего рта, оставившего след на яблоке, которое должно быть круглым и гладким, без наростов и бурых пятен под кожицей, а затем я должна была молча пережевывать каждый кусочек нечетное число раз, и надо было, конечно, чтобы каждый кусочек был совершенен, чтобы жевание и глотание были безупречны, не говоря уж о вкусе и о том, что я в этот момент думала, во время еды нельзя было думать о чем-то ужасном или отвратительном, не полагалось вспоминать биотуалеты на игровых площадках или мертвую кошку подо льдом, по которому я каталась на коньках, когда была маленькой, а главное, не допускалось, чтобы кусочки застревали между зубов или чтобы к аромату яблок примешивался какой-нибудь неприятный запах, их надо было съесть либо одно, либо три, либо пять, но ни в коем случае не два и не четыре, я должна была делать по тринадцать, пятнадцать или семнадцать жевательных движений, и вы мне не поверите, но надо было также подсчитывать время, которое я тратила на все эти операции, я считала минуты, число которых тоже должно было быть нечетным, тридцать три или тридцать пять минут, и это могло длиться часами, неделями, веками, сражение с каким-нибудь фруктом, который не должен был побуреть, пока я держу его в руках, нет, яблоку полагалось оставаться хрустящим и белым от начала и до конца, а поскольку невозможно целиком контролировать это яблоко, которое от меня всякий раз ускользало, стоило ослабить внимание, потому что я всегда сомневалась в точном количестве откушенных кусков или в качестве жевания или глотания, или насчет своих мыслей, или запахов, витающих вокруг в этот самый момент, то мне приходилось начинать все сызнова, ради полной уверенности, что это было три или тринадцать, или тридцать три раза, разумеется, неукоснительно выблевав все в совершенно белый и ничем не пахнущий унитаз, в несколько приемов, число которых тоже должно было быть нечетным, а почему всем этим числам полагалось быть нечетными в этой системе, способной свести с ума самого здорового человека, не могу сказать, хотя, если хорошенько подумать, потому, быть может, что я была единственным ребенком, ну, почти, потому что с моими родителями я составляла один или три, а мои родители никогда не составляли для меня два, потому что не целовались, не говорили между собой, или говорили, не глядя друг на друга, говорили, только чтобы уточнить час ужина, а в общем-то, даже об этом не говорили, потому что моей матери нечего было сказать о том, что решал мой отец, так что произносились только три слова, в восемнадцать часов или в девятнадцать часов, а сказать три слова не значит говорить, поэтому как бы я могла догадаться, что нужны двое, чтобы сделать ребенка, откуда могла знать, что они неспроста появились в моей жизни и даже раньше, чем я сама.
Потому-то наверняка я и не выношу, когда парочки целуются, и всякий раз отворачиваюсь, говоря себе, что нет, это долго не продлится, не может долго продлиться, а если я при этом плачу иногда, то потому, что понятие пары в моей голове не укладывается, я не могу представить себе мужчину и женщину, целующихся на скамейке в парке или на вокзале, вцепившись друг в друга, словно нет ничего важнее в жизни, кроме этого штампованного изображения влюбленных, любить по-настоящему значит забыть про все остальное, это значит плевать на свидетелей вокруг, которые ничего ведь и не просили, это значит смеяться вон над той женщиной, которая плачет оттого, что осталась в одиночестве, и просто умирает, когда ей поминутно приходится переходить с одной стороны улицы на другую, нет, пары не существуют, не могут существовать, потому что всегда найдется какая-нибудь шлюха, чтобы примешать свои к их поцелуям и засесть где-нибудь в голове у мужчин, чтобы возбуждать их, всегда найдется след помады на воротничке рубашки, небрежно брошенной в корзину для грязного белья, пары не существуют, я сама так решила, я не хочу этой логики «я твоя, а ты мой», не хочу, и я перейду на другую сторону улицы столько раз, сколько потребуется, отведу глаза, отвергая все, что творится на заднем сиденье машин, и, поверьте мне, я бы кулаками разбила зеркальце заднего вида еще до того, как смогла бы там что-то увидеть.
Однако мне довольно рано дали понять, что пары любят уединяться в спальне и спать в одной постели, что они делают вдвоем всякое такое, и ходят под ручку, по воскресеньям, после обеда, когда хорошая погода, а дети уложены, что вечером отправляются в кино посмотреть фильм, склонив голову на плечо друг другу, что они должны соприкасаться какой-нибудь частью тела, что бы ни делали, из страха, что их примут за брата с сестрой, или, того хуже, за отца с дочерью, и так они выставляют напоказ свою парность в ресторане, где играют ногами под столом, и в постели, где шумно занимаются любовью, где нарочно кричат, чтобы соседи слышали, до чего им хорошо, и чтобы могли представить себе эту картину, чтобы прижались ухом к стене и закопошились рукой в штанах, чуть распустив пояс, впрочем, мои родители тоже спали в одной постели, и это мне казалось потрясающим, потому что она занимала все место в спальне, правда, хоть они и спали вместе, но взяли за привычку оставлять между собой как можно больше пространства, один справа, другая слева, мать слева, а отец справа, это была нерушимая граница между ними, широкая, будто третий человек, как бы обозначавшая, что там должен находиться кто-то, кто может возникнуть в любой миг, чтобы потребовать то, что ему причитается, чтобы вновь занять свое место между моими родителями, чувствовалось, что это место священно, они могли занимать его лишь крепко заснув, лишь когда перестает сознаваться присутствие другого, а может, они и соединялись среди ночи, в каких-то миазмах своих сновидений, один касаясь коленом ноги другого, быть может, они так и лежали бок о бок, не зная об этом, но я сомневаюсь, они бы защищали интимность своего сна вплоть до его потери, и наверняка должны были подсматривать одним глазком или вдруг просыпаться от случайного соприкосновения, с бешено колотящимся сердцем из-за того, что оказались в опасности, из-за того, что увидели смерть вблизи, хотя знали, что она на другой стороне кровати, готовая напасть при малейшем ослаблении бдительности, а потом они должны были держаться начеку до самой зари, бесшумно сидя в постели, чтобы издалека увидеть приближение врага и бежать при первом же его поползновении, а что это там рука нашаривает под подушкой, и чего надо этой беспрестанно ворочающейся голове, но с годами им, быть может, уже и не надо было держаться настороже во время сна, потому что их перемещения подчинились необходимости, экономии драгоценной жизненной энергии, которая удерживает каждого на его стороне, даже если он спит в пустоте, или почти, лицом наружу и свесив руку с постели.
Итак, было между ними это место, открывавшее мне объятия, чтобы я заполнила его собой, и если я его занимала, то, быть может, для того, чтобы удостовериться, что нет между ними никакой связи помимо меня, потому что мне надо было стать для них тем, чем они не могли быть друг для друга, стало быть, вот оно, место для меня, думала я наверняка, как ребенок верит, что может повлиять на дождь и хорошую погоду, вот место для меня или для какого-то ночного гостя, для призрака моей сестры, и так я спала в постели моих родителей годами, обосновалась там, как только смогла ходить, и лет до десяти, быть может, занимала это лишнее место в их постели, потому что надо же было взять на себя все, что их разделяло, и, слыша из своей постельки в розовый горошек, как они ложатся, всегда около десяти часов вечера, я бесшумно входила в их спальню и ложилась, совсем маленькая, между ними, лицом к отцу или к матери, чаще всего к отцу, потому что моя мать терпеть не могла видеть меня рядом с собой и прогоняла, даже не словом, а скорее неким звуком, она шикала на меня, как шикают на кошек, чтобы они не забирались на стол или не играли с комнатными цветами, стиснув зубы и собираясь перейти к шлепкам, если те не послушаются, и она, конечно, не хотела, чтобы я спала с ними, но у отца было другое мнение, она же никому не мешает, лежит себе тихонько, говорил он, она станет стеной, которая мне нужна, чтобы защититься от тебя, молчал он при этом, и если бы моя мать уже не была личинкой, она могла бы настоять на своем и вытолкнуть меня ногами с постели на пол, плюя мне в лицо, как это делают самки, когда спорят из-за самца, могла бы одним ударом когтей сделать бесполезной эту предавшую ее юность, так привлекавшую моего отца, потому что он мог ее трогать, держать на руках и кружить за ноги, не остерегаясь мебели, которая могла бы оказаться на ее пути и размозжить ей череп, наверняка он так интересовался ею, потому что она его возбуждала, потому что у него вставало от тоненьких испуганных вскрикиваний той, которая еще не научилась остерегаться чужой силы, а надо бы, потому что однажды ее вполне могут швырнуть о стену или задушить большими пальцами, да, моя мать могла сделать немало, чтобы спровадить меня от себя, во имя сохранения образа пары, раз уж сами они парой не были, могла бы, но не сделала, не сделала, хотя должна была, должна была лишить меня возможности мешать и дать мне шанс стать нормальной, жить жизнью женщины, с мужчиной, с одним, а не с тысячей, с мужчиной, который не был бы моим отцом, не хватал бы меня за волосы, заставляя менять ритм, в котором я ему сосу, она могла бы и себе дать шанс — иметь какую-то жизнь и заниматься любовью в постели, еще не занятой другой, и, кто знает, может, и я не стала бы шлюхой, но как тут проверишь, хотя, в любом случае мой отец не прикасался бы к ней, даже если бы меня там не было, даже если бы все женщины мира вдруг умерли, оставив мою мать владычествовать над желанием мужчин, я это знаю, потому что место было свободно задолго до того, как я его заняла, вот в чем драма, то, что меня убивает, поджидало меня задолго до того, как я родилась, и, видите ли, слишком поздно объяснять, что было, чего не было, слишком поздно, чтобы дать обратный ход моим размышлениям, связывающим меня с этими клиентами, которые хотят отыметь меня в задницу, потому что не могут делать этого со своей женой, в общем, которые хотят делать со мной все, чего не делают со своей женой, впрочем, я не хочу с самого начала испробовать все то, на что моя мать не имела права, эти позывы к анальному сексу, которых у моего отца к ней не было.
И потом, у кого я, собственно, должна просить прощения, тоже не знаю, у моей матери, быть может, но не уверена, как бы я добилась прощения за то, что оставила пустоту в ее чреве, которая с тех пор так и не заполнилась, и за то, что отняла у нее внимание мужчин, как могла бы я добиться прощения за то, что получила все, что она потеряла, свежее, без изъянов тело и мужчину, чтобы рассматривать это тело во всех подробностях, прикидывать его вес и заставлять летать над постелью, играя в самолет, покачивая меня, маленького ангелочка с выгнутой спинкой, на подошвах своих ног и изображая гул мотора, врум, врум, вперед-назад, вправо-влево, крепко держа в своих руках мои, совсем маленькие ручки, которые он называл лапочками, потому что в этом возрасте они еще не были настоящими руками, впрочем, ничто еще не было настоящим в этом теле, которому суждено было однажды лишиться своей свежести из-за красных пятен и укусов клиентов, спешащих кончить, еще нечего было выпячивать, потому что у меня еще не было ни запаха, ни непристойных форм зрелой женщины, я не знала ни пота, ни гормонов, ни месячных, в общем, той переполненности, которая прет отовсюду и придает лицу потасканный вид, делает фигуру неопределенной и расплывшейся, нет, ничего такого я не знала, и как могла бы я добиться прощения за то, что не была на стороне моей матери, ее постели, ее мертвого материнского убожества, и не была отшлепана за это, мне бы надо было бесшумно спрятаться под кроватью, предоставив моим родителям наверху полную свободу игнорировать друг друга, мне бы надо было с самого начала перестать быть ребенком и связать себя с этой женщиной, лишенной того, что во всю ширь показывают на календарях, заляпанных маслом и захватанных руками автомехаников, мне бы надо было поклясться ей в верности, поклясться головой всех женщин, преданных своими дочерьми, и надеть траур по тому, что имела когда-то, по бритому лобку неутомимой куклы, по твердокаменным грудям и рту, навеки открытому на всех отцов земли, и на этого отца, на моего, который еще и сегодня разглядывает меня, который по-прежнему, как ни в чем не бывало, высматривает сквозь ткань одежды очертания моих сосков, и, может, был бы не прочь, чтобы я подарила ему дочку, чтобы и она у него полетала над кроватью, протягивая к нему свои лапочки, этого отца, который сам наверняка был бы не прочь подарить мне дочку, чтобы я могла прогнать ее и позволить ему снова начать эту игру, еще на десять поколений, пока мы все не поубиваем друг друга оттого, что не узнали, и потом, в любом случае ни к чему становиться на колени перед моей матерью или кем бы то ни было, потому что прощать-то нечего, вот самое грустное, я сама всего этого хотела, и отца, и мать, нечего прощать, потому что жизнь так устроена, остальное лишь трусость и ревность, так что лучше уж рассказывать себе о жизни парочек, какие видишь в кино, голова одного на плече у другого, лучше набивать себе голову сценариями о торжествах и почестях и закрывать глаза на текущую жизнь, на жизнь соседей, которые трахаются, наслаждаясь оттого, что их слышат, и их детей, на цыпочках входящих в спальню.
И когда время от времени я спала в своей телочьей кроватке, в окружении кукол, открывавших и закрывавших глаза в зависимости от того, сидели они или лежали, моих кукол-страшилок, как я их называла, Мими или Мики-Страшилки, которые мешали мне спать, потому что я думала, что они меня укусят, как только я повернусь к ним спиной, как только закрою глаза, я боялась их стеклянных глаз и косичек до щиколоток, розового платьица и белого фартучка, и белых носочков в маленьких черных туфельках, и когда по неизвестной мне причине отец не хотел, чтобы я спала с ними, я в середке, а они по бокам, я ложилась спать в коридоре, поближе к их спальне, и оттуда могла слышать мать, слышала ее голос, сводивший меня с ума, потому что я не привыкла слышать его ни при каких других обстоятельствах, потому что этот голос, который я никогда иначе и не слышала, обращался не ко мне, уж точно не ко мне, ну да, они трахались, сейчас я это знаю, а должна была бы знать тогда, сходя с ума, должна была понять это и уйти из дома навсегда, положив в узелок грушу и яблоко, уйти с моими косичками, падавшими мне на спину, и в цветастой жакетке, волочившейся по земле, должна была спалить дом, чтобы покончить с тем, что мне не удавалось себе представить, я хочу сказать, понять, что я тут ни при чем, что это меня не касалось, и, думаю, я это знала в любом случае, знала, что то, чем они занимались, меня не касалось, что они меня в этот момент забывали до того, что аж стонали от удовольствия, и знаете, даже сегодня, по крайней мере иногда, я просыпаюсь по ночам от звука голоса, слышу голос женщины, которая смеется, что меня там нет и что это меня не касается, слышу также, как она кончает, и это сводит меня с ума, и если я теряю от этого голову, то потому, что ничего тут не могу поделать, или очень мало, только встать с постели и все зажечь, весь свет и телевизор, и ходить по квартире из угла в угол, словно я хочу найти кого-то, женщину, спрятавшуюся в шкафу, чтобы свести меня с ума, чтобы кричать по ночам, как сова, я больна, оттого что до сих пор все еще лежу в коридоре, прижавшись ухом к двери в спальню моих родителей.
И почему голоса, которые я слышу, всегда женские, наверняка потому, что мужчинам незачем устраивать представление, только женщины хотят разбудить соседей своими криками, хотят раздразнить их своей способностью озвучить то, что с ними делают, слушайте, как я умею кончать, слушайте, только я так умею кричать, я тут единственная, кто умеет распалить мужчину, а если не единственная, то все же самая сильная, самая соблазнительная, вам только надо напрячь слух, чтобы в этом убедиться, только тихонько потянуться ко мне навстречу, вам надо только вообразить себя волком, чтобы я стала Красной Шапочкой, маленькой блондиночкой в большом капюшоне, совсем голенькой под красным плащом, губы ярко накрашены и косички вразлет от каждого толчка, глаза закачены, рот приоткрыт, спина выгнута, ягодицы задраны повыше, подставлены по-собачьи, белые трусики разорваны на щели, которая взывает о помощи, помогите, пусть кто-нибудь меня услышит и найдет, пусть кто-нибудь узнает, что я здесь, принимаю удары сзади, в то время как моя бабушка заждалась своих горшочков с маслицем, пусть сгрудятся вокруг меня, как гиены вокруг остатков львиного пиршества, и пусть получше следят, чтобы то, чего делать нельзя, каждый день случалось в лесу, это и случается, когда дети целиком поглощены своими игрушками, когда беззаботно резвятся, не замечая того, что таится в кустах, того, что шпионит за ними из-за дерева, да, пусть глядят хорошенько, потому что ничего другого не остается, а если остается, то слишком мало, кроме как самому пожелать сделаться волком, чтобы в свою очередь преследовать маленьких девочек, краснеющих при мысли о том, как неприлично показывать свои трусики, о том, что надо бы поосторожнее с такой короткой юбочкой, надетой по недосмотру, можно только распаляться, говоря себе, что так оно и есть, что это жизнь, вы же видите, из этого не выйти, не можешь из этого выйти, не можешь ничего поделать с тем, что случается столь обыденно за твоим домом, за дверью и у соседей, это бывает, как говорится, это движет миром, это старые штучки древнейшего в мире ремесла, которые мне трудно назвать, потому что они повторяются всюду, куда ни бросишь взгляд, в уроках грамматики, которые учишь наизусть, чтобы тебя любили преподаватели, и в яблоках, протертых о рукав рубашки, которые кладешь на их письменный стол, и за занавесями, которые не задергиваешь в надежде быть увиденной в подзорную трубу, и в желтоватых разводах на простынях, в которых угадываешь некую историю, они все равно происходят, что бы ни делали и что бы ни говорили, да и в любом случае ничего тут не поделаешь, и это я уже говорила, от этого можно лишь получать удовольствие или плакать, можно лишь делать это самим, говоря о детях, что в них вся наша радость, что они зеница нашего ока и что надо суметь научить их жизни, из страха, что этим займется кто-то другой.
Вот почему женщины кричат в порнофильмах, вот почему клиенты меня просят кричать, стонать, когда проводят языком по моей щели, и им даже не надо меня об этом просить, потому что это само собой разумеется, надо кричать, иначе все стопорится, останавливается их туда-сюда, потому что они не получают удовольствия, да что с тобой такое, почему не кричишь, почему не кончаешь, понятия не имею, а впрочем, что вы знаете о моем наслаждении, ничегошеньки вы о нем не знаете, не знаете, что я могу наслаждаться молча или кричать без наслаждения, не знаете, что как раз женщинам-то женщины и лгут, да и вообще это неважно, знают мужчины или нет, верят или нет, а важно только это женское паскудство — растекаться оттого, что они единственные, кого слышно, единственные, кто умеет пускать своим голосом пыль в глаза, важна эта их привычка целовать другую женщину, показывая, кто из них двоих красивее, всегда, это в их природе, держать других женщин на расстоянии и привлекать к себе мужчин, приоткрывать дверь спальни, чтобы нельзя было войти, но только смотреть, оставлять щель между шторами, чтобы видно было, как они оголяются, и чтобы только им это было позволено, но мама, почему я не могу видеть папу голеньким, и почему он может тебя видеть голенькой, вот вопросы, на которые я никогда не получала ответа, вообще-то мне, наверное, отвечали, дескать, не положено, дескать, они мои папа и мама, а папы и мамы вполне могут видеть друг друга голенькими, если пожелают, но не дети, потому что дети слишком маленькие, а глазки у них слишком большие, в общем, мне, конечно, говорили что-то в этом роде, но этого было недостаточно, или я этого не хотела, я хочу сказать, такого ответа, вот почему я веду сама с собою вслух эти речи, которые топчутся вокруг одной и той же проблемы, всегда, которые без конца рассказывают трагедию нагих мужчины и женщины в постели, а впрочем, ответы ни к чему, если не задаешь себе правильных вопросов, это я тоже уже говорила, мне бы надо было у них спросить, почему сама-то я там оказалась, в их постели, и смотрела, как они видят друг друга нагишом, почему должна была слышать из-за двери, как они там шепчутся, что наконец-то остались одни, одни во всем мире, чтобы пошептаться между собой, и этот шепот означал для меня, что они хотели быть услышанными не будучи понятыми, вот почему я просыпаюсь по ночам от звука голоса — чтобы ни слова не упустить из сказанного в мое отсутствие, чтобы уловить наконец, что же привязывает их к жизни, пока они думают, будто я где-то в другом месте.
И если хорошенько подумать, то, что они шептались между собой, будто им приятно оставаться наедине, вовсе не означало, что они любили друг друга по-настоящему, я думаю, что они вообще никогда не шептались о чем бы то ни было, ни о чем не шушукались в прилегавшей к их спальне ванной комнате, отделанной розовой плиткой, куда мне входить запрещалось, потому что она была только для них, я их слышала однажды вечером из их постели, плача под одеялом, и, если подумать, моя мать, наверное, просила моего отца передать ей мыло, а отец, наверное, ответил, что оно кончилось, что ей надо было его купить, ей ведь все равно больше нечего делать, и так они, должно быть, тихонько попрекали друг друга в неспособности делать что-либо, должно быть, сваливали друг на друга свои промахи, переругивались приглушенными голосами, вместо того чтобы намыливаться по очереди или намыливать друг друга, сначала спину, потом грудь, внутреннюю часть бедер, затем половой орган, должно быть, они делали все, что можно, только не говорили друг другу о любви, потому что не верю я в это, не хочу, и даже если бы они расчувствовались, оттого что были в ванной голышом и намыливали друг друга, даже если бы щекотали друг другу соски кончиком языка, они смогли бы делать это, лишь закрыв глаза и воображая себе кого-то другого, лишь представляя себе некий параллельный мир, где они бы не были мужем и женой, им пришлось бы закрыть глаза на другое место и другую историю, на другое имя и другое тело, им пришлось бы разойтись по углам и мастурбировать на баночки с кремом, делая вид, будто моются, нет, они могли бы это делать, только отогнав от себя то, чему так и не удалось зародиться между ними, сообщничество тех, кто умеет смеяться над недостатками другого, кого волнуют вяло стоящие члены и отвислые груди, так что это мне надо было слышать их голоса там, где они не говорили друг с другом, надо было верить, что они лицом друг к другу, когда они поворачивались друг к другу спиной и торопились покончить со своим туалетом, надо, потому что я должна была понять, почему пла́чу одна в их постели, рассказывая себе истории о бедняжках и сиротках, почему сижу, зажав голову меж колен и убаюкивая себя, раскачиваясь вперед-назад, вправо-влево, стуча по матрацу ногами, как это делают безумные, когда им надоедает, что им некуда спешить, когда у них так много дней впереди, что им кажется, будто они разучились жить, и с тех пор я всегда вздрагиваю, оказавшись перед теми, кто любит друг друга, перед их комедией взаимной любви на парковой скамье, и мне всегда хватит коленей, кулаков и ног, чтобы защититься от чужого несчастья, слишком уж много пространства между ними, чтобы я туда не затесалась, слишком много тишины, чтобы я могла заснуть, слишком много спины, чтобы мне удалось поверить, будто это и есть жизнь, долгий монолог ног, стучащих по тому, что не было сделано.
И именно так, с головой, зажатой меж колен, я любила всех мужчин моей жизни, люблю моего психоаналитика, который не замечает, как ерзает мое тело на кушетке, когда мне становится тошно твердить о своей превращающейся в личинку матери и об ищущем удовольствий отце, когда мне хочется встать, чтобы показать ему, что я не только голос, и что один-единственный удар ногтями может сказать об этом столько же, сколько десять лет болтовни о том, что кроется за словами, что оставленные ими следы будут под стать ярости ребенка, требующего материнскую грудь, впрочем, кто знает, не спит ли он, уткнувшись головой в ладони и видя меня во сне, нагишом в ванной, кто знает, не мастурбирует ли он в тишине, чтобы придать немного жизни моим рассказам, вот чего я никогда не узнаю, вот чего не имею права слышать, а что бы произошло, если бы я это узнала, что стало бы, если бы я его застукала с рукой, запущенной в брюки, и взяла бы его член в свой рот, сколько бы времени осталось нам жить, если бы я стала его перекатывать снизу вверх и справа налево, сколько времени до оргазма, до конца света, до разящей молнии, ну, этого я тоже не знаю, и, быть может, лучше бы уж это случилось наконец, быть может, я и умираю оттого, что ничего не происходит, и нам надо переиграть сцену с моими родителями в ванной, сделать наконец жесты там, где только мои слезы, быть может, было бы лучше повернуться лицом друг к другу и заговорить о любви, обхватить друг друга, стоя в воде, и щекотать все, что подвернется под руку, было бы лучше, чтобы мы хоть на одно мгновение стали клиентом и шлюхой, на время одного сеанса, тот, кто платит, и та, что отдается, надо бы нам поменяться ролями в тот самый миг, когда он закроет свои книги и станет мужчиной в моих объятиях, но этого не случится, в последний раз не случится, это не может случиться, потому что такое никогда не происходит, когда речь идет обо мне, когда требуют чего-то от жизни, стоя на краю смерти.
Этот почти автобиографический роман был написан Нелли Аркан в 26 лет. В нем она вспоминает, как, будучи студенткой, продавала свое тело пожилым господам.
Во всем мире роман вызвал огромный интерес своей скандальностью и противоречивостью. За первые полгода только во Франции и Канаде он был продан совокупным тиражом в 100 000 экземпляров.
Роман породил ожесточенные споры и дискуссии в прессе.
Героиня книги вытеснила личность автора, и французские газетчики смаковали вызывающие откровения проститутки, забыв о писательнице. Они намеренно проигнорировали то, что самые низкие, пошлые и непристойные сцены книги описаны человеком, думающим не только о пенисах и вагинах, но и о гендерных вопросах, проблемах феминизма и роли семьи в обществе.
...у нее потрясающий зад, а сиськи фальшивые (