Старым городом» в Барселоне сегодня называют ту ее часть, что раньше находилась внутри крепостной стены, поэтапно и неоднократно строившейся и разрушавшейся с XIII по середину XIX века. Ciutat vella очень просто узнать на карте города: ближе к морю математическая выверенность параллельно-перпендикулярных линий, составляющих большую часть Барселоны, прерывается и уступает место хаосу. Улицы становятся узкими, собираются в узлы и распадаются по велению прихоти, а не логики. При этом граница между хаосом и порядком, старой и новой Барселоной, проходит на карте даже сегодня очень четко: две прямые диагонали (Ronda de Universitat, переходящая в Ronda Sant Реге, и Ronda de Sant Antoni) уходят на восток и на запад от площади Каталонии, а затем спускаются к морю. Эти очертания, сейчас заметные лишь на карте, – периметр той самой средневековой стены, когда-то охватывающей город, как любой уважающий себя город в «Игре Престолов».

Сегодня пространство, которое раньше находилось внутри стен, кажется не очень впечатляющим по размеру: расстояние от одной стены до другой вдоль моря всего лишь два километра. Расстояние от северной ограды до моря и того меньше – километр и еще метров двести, в зависимости от выбранной точки. Два километра на один – вот и все, что защищали собой средневековые стены Барселоны[1]. Тем не менее внутри этих стен жизнь бурлила интенсивнее, чем сегодня это порой случается в городах-миллионниках. Пристойные кварталы отделялись от закоулков с притонами и ворами порой всего лишь парой улиц, на площадях вершились судьбы, во дворцах жили «хорошие семьи» Каталонии. Названия этих улиц до сих пор порой сохраняют оригинальные, говорящие имена – эту историю нужно всего лишь научиться читать.

Согласно современному административному делению Барселоны Старый город носит гордое – и, без всяких пререканий, абсолютно заслуженное – звание дистрикта номер I[2]. В его состав в 2018 году входят шесть районов: Сан-Пере, Санта-Катарина и Ла Рибера (в народе известный под более коротким Эль Борн), Готический квартал, Эль Раваль, а также Барселонета. Это деление несколько условно: современная Барселонета появилась сильно позже остальных трех районов Старого города и многовековой стеной защищена не была. Поэтому о ней, особенной, речь пойдет в последнюю очередь. А начну я со страхов и легенд знаменитого Готического квартала.

Готический квартал – это подлог. Прямо сейчас в списке сайта TripAdvisor «Вещи, которые обязательно надо увидеть в Барселоне», Готический квартал находится на третьем месте, сразу после Саграда Фамилии и дома Бальо. Ежедневно в маленьком квадрате четыреста на четыреста метров гуляют сотни тысяч людей – смотрят на кафедральный собор, на площадь Святого Филиппа Нери, на римские колонны и барельефы Святого Жорди. Туристов так много, что они стали уже частью ежедневной панорамы Готики (так местные сокращенно называют этот квартал), а иногда даже не умещаются все сразу на узких улочках.

До десяти утра в Готическом квартале все тихо: мало какие туристические группы собираются на прогулку так рано. С десяти до часу – бум: в переулках вокруг собора одновременно пытаются послушать легенду о святой Евлалии тридцать туристов из Японии, двадцать пожилых немцев, обгоревшие американцы на велосипедах (тоже человек двадцать, вместе с велосипедами, вот это настоящий хаос). К обеду все немного утихает, чтобы к вечеру вернуться на круги своя. Туристические брождения по Готическому кварталу летом не прекращаются почти всю ночь, что вызывает ярость местных и порой приводит к столкновениям между барселонцами и гостями города.

Когда я только приехала в Барселону, первые пару месяцев я жила в Готическом квартале. Это было лето, и поспать удавалось редко: почти каждую ночь в 3–4 часа утра под окнами проходили туристы, плохо и громко поющие песню Wonderwall группы Oasis. Я понятия не имею почему, но выбор барселонских туристов был единогласен: лучшая песня для пьяного хорового исполнения в четыре часа утра – это Wonderwall. И вот как-то очередной ночью я в очередной раз была разбужена исполнением хита Oasis за окном. Я лежала и фантазировала о том, как я сейчас выйду на кухню, возьму яйца и… как за окном раздался всплеск воды, туристы вскрикнули и перестали петь. «Fuck you!» – крикнули они молодыми голосами с акцентом. «Fuck YOU! И» – незамедлительно ответил им старый, трескучий голос барселонской старухи, которая только что облила их водой.

В последующие годы жизни в Барселоне я много раз обсуждала тот анекдотический случай, и жители Готики рассказали, что вода – это признак еще очень доброй жительницы. Некоторые подмешивают в воду краски, а одна знакомая поделилась слухом о том, что кто-то особенно яростный выливал на туристов отбеливатель. За достоверность этих историй я ручаться не могу, но одна вещь остается фактом: туристов в Готическом квартале так много, что они становятся проблемой для местных жителей. Каждый, кто приезжает в Барселону впервые, хочет посмотреть на каменный лабиринт средневековых улиц и представить, как здесь жили люди тысячу лет назад. И тем более иронично в свете его безумной популярности, что Готический квартал – это конструкт XIX века.

Нет, безусловно, основа современного Готического квартала подлинная – это старинные дома, королевский дворец XIII века, сделанные средневековыми мастерами барельефы и развалины римского гарнизона Барцино (Barcino). Но подлог выдает себя уже в названии: было бы странно, если бы жители готической Барселоны называли себя готическими; все подобные категоризации появились сильно позже, и поэтому очевидно, что «готическим» квартал могли окрестить только люди, жившие сильно позже и XIV и XVI веков. Современное имя, El Barri Gotic, квартал получил только в конце XIX века, когда Барселона готовилась к Всемирной технологической выставке-1888. Раньше эта часть Старого города называлась «квартал при Соборе»[3], по имени Кафедрального собора Святой Евлалии и Креста.

Название было не единственной новинкой. Несмотря на то что барселонский исторический центр имел (и до сих пор имеет) самую обширную коллекцию зданий XIII–XIV веков в мире, градоуправленцы девятнадцатого века решили обновить и украсить имеющуюся основу. Причины тому имелись: во-первых, оригинальные здания Старого города выполнены в стиле, сегодня известном как «каталонская готика». Каталонская готика сильно отличается от более известных французской и английской: она практически полностью лишена декоративных элементов, ее признаки – простые геометрические формы, чистые линии, широкие своды и крепкие стены[4]. Оригинальные каталонские соборы прямолинейны и в какой-то степени даже благородны, но в XIX веке привлечь этой минималистичной готикой посетителей и туристов было близко к невозможному. А привлечь их – и это во-вторых – было необходимо.

К 1888 году, в который должна была пройти выставка, Испания потеряла почти все свои золотоносные американские колонии, кроме Кубы и Пуэрто-Рико, да и в тех ситуация была далека от стабильной[5]. Эти потери существенно сказались на экономике Каталонии, одного из двух, наряду со Страной Басков, индустриальных котлов страны, бизнес которой во многом зависел от поставок дешевого сырья (в первую очередь хлопка и какао-бобов) из испанских колоний. Регион охватил дух упадка и обреченности, и для борьбы с ним мэр Барселоны Франсеск Риус и Таулет задумал грандиозный проект – гигантскую технологическую выставку. Планировалось, что Каталония заявит о себе, о своей мощной индустрии, о своем прекрасном укладе жизни, о своей утонченности и рафинированности. Гости со всего мира приедут, будут впечатлены – и, возможно, принесут богатым каталонским indianos, как называли в те годы богатых мануфактурщиков и импортеров из Америки[6], новые выгодные контракты.

Подготовка города к этой выставке была самым настоящим tour-de-force: решение о ее проведении было принято только в 1886 году, и на подготовку всего города к приезду тысяч людей, бизнесменов и праздношатающихся туристов, у Барселоны было всего лишь полтора года. Переносить проект на позднее было невозможно: на 1889 год уже была намечена Всемирная технологическая выставка в Париже.

Подготовить павильоны, отели и достопримечательности за полтора года было задачей совершенно безумной, но, как ни странно, Барселона справилась. Основным наследием выставки-1888 стали Триумфальная арка из красного кирпича, открывающая проспект Льюиса Компаныиа, и монумент Христофору Колумбу в конце Рамблы, но некоторые весьма существенные изменения затронули и Готический квартал.

Самой мощной доработкой в Готическом квартале стал новый фасад для Кафедрального собора Святой Евлалии и Креста. Оригинальное здание Кафедрального собора Барселоны было построено в самый расцвет империи Каталонии и Арагона: строительство началось в конце XIII века и было завершено в начале XV. Собор был сооружен по всем канонам каталонской готики: никаких рекордов по высоте сводов, никаких контрфорсных арок. Оригинальный фасад собора Святой Евлалии выглядел не слишком впечатляюще для неискушенного зрителя: это был простой, прямоугольный фасад из песчаника, с шестью витражными окнами (только три из них внушительного размера) и практически без внешнего декора. Да, это был аутентичный собор из самых настоящих Средних веков, но в конце XIX века удивить гостей из Европы архитектурой из Средних веков, как таковой, было сложно, а уж тем более французов.

Фасад было решено менять. На объявленном среди архитекторов конкурсе победил Жозеп Ориоль Местрас, и без того занимавший должность главного архитектора Кафедрального собора с 1855 года.

В работе над новым сверхпрестижным проектом господин Ориоль Местрас вдохновлялся чертежами французского архитектора Шарля Гальтэ де Руана начала XV века. Это эффектный поворот истории: Гальтэ де Руан в 1408 году специально приезжал в Барселону, чтобы создать фасад для собора Святой Евлалии, но что-то не сложилось. Именно этими чертежами спустя почти пять столетий и воспользовался Жозеп Ориоль Местрас, доводя барселонский Кафедральный собор до его сегодняшнего облика. История эта достаточно драматичная, с эффектным элементом судьбоносности, и могла бы послужить основой для романтического фильма, если бы романтические фильмы снимали про католические соборы.

Первый вариант нового фасада Кафедрального собора был готов в 1890-м – к выставке все-таки не успели. На главном входе, вокруг витражей (которых стало восемь) и по карнизу крыши, появились декоративные украшения в стиле французской готики, с множеством ангелов и святых. Впрочем, этот вариант тоже показался властям Барселоны не слишком впечатляющим, и строительство продолжилось. Около 1900 года над новым фасадом появились две боковые колокольни, вновь по проекту Жозепа Ориоля Местраса, который скончался в 1895 году, так и не увидев башен в законченном виде. Центральную башню поручили спроектировать уже другому архитектору – Аугусту Фонт-и-Каррересу.

В Кафедральном соборе в его готической версии башни, как таковой, над центральным входом не было. Имелась небольшая надстройка восьмиугольной формы с окнами и черепичной крышей, но над основным зданием собора она не высилась внушительно. Аугуст Фонт-и-Карререс с таким положением вещей решительно расправился: он спроектировал центральную башню высотой 80 метров, венчающуюся скульптурой гигантской святой Елены с поднятым в небо крестом. Эта надстройка была закончена в 1913 году; в совокупности башня и статуя достигли высоты 90 метров, сделав Кафедральный собор самым высоким зданием в Барселоне на следующие двадцать лет[7].

Благодаря всем этим изменениям главное место религиозного поклонения в Барселоне стало выглядеть внушительно, а политика «улучшения» новосозданного Готического квартала продолжилась. Руку к «неоготизации» исторического центра Барселоны приложил не кто иной, как отец каталонского модернизма, выдающийся архитектор Льюис Доменек-и-Монтанер. В 1922 году он сделал мощную реставрацию здания на улице Paradfs, 10, в котором прячется самая впечатляющая из дошедших до нас архитектурных реликвий римского периода – три колонны храма, посвященного, по основной версии археологов, императору Августу. В современной Барселоне заметить это сложно, но там, где сегодня лежит улица Paradfs, в первом веке достигал своей вершины холм Табер (16,9 метра). Римляне всегда строили храмы на возвышениях, и в Барцино впечатляющей религиозной постройкой увенчался Табер. В годы Римской империи монументальное здание демонстрировало миру 34 колонны, утверждает в своей оценке другой великий каталонский архитектор Жозеп Пуч-и-Кадафалк. Однако Римская империя пала, Барселону многократно завоевывали и отвоевывали, храм Августу пал и был вновь обнаружен лишь в конце XIX века. Вокруг колонн барселонцы построили жилые дома, и на чердаках этих домов поэтичные художники делали карандашные наброски, облокотившись на колонну возрастом почти 2000 лет.

Именно обнаружение колон привело к покупке здания на улице Paradfs, 10 и его переработке Доменек-и-Монтанером. Жилые пространства, окружавшие колонны непосредственно, были снесены таким образом, что остатки античного храма оказались экспонатом в центре своеобразного атриума из зданий разных эпох. Доменек-и-Монтанер решил, что обрамление подлинных античных колонн должно быть поистине роскошным, а также что наверняка на этом месте раньше, в какой-либо момент на протяжении последних двух тысяч лет, находился богатый дворец (как утверждают современные критики, такое предположение не имело под собой достаточной фактической основы), и отделал окружающее пространство в стиле господских дворцов прошлых веков. Старые окна были заменены на новые, пристроены изящные полуарки, разделенные колоннами. Внутренний двор был отделан под дворцы XVI века. И вскоре в эти покои въехал Экскурсионный центр Барселоны[8]. Процесс «нотификации» было не остановить.

Следующим образчиком неоготики бывшего квартала при церкви стал навесной мост на улице Obispo. Его строительство сопровождалось скандалами и непрекращающимися шутками, а сегодня этот вычурный, «под Францию», мост стал практически эмблемой туристической Барселоны и фигурирует на подарочных открытках и в каждом втором любительском фоторепортаже из каталонской столицы. Мост был создан в 1928 году архитектором Жоаном Рубьо-и-Бельвером, учеником Гауди. Рубьо-и-Бельвер был большим поклонником идеи готификации «квартала при церкви» и даже разработал масштабный проект реновации холма Табер: он предлагал снести вообще все здания, выглядящие недостаточно «готически», и наполнить район новыми, более впечатляющими строениями «под старину». Проект этот, слава всем богам и императору Августу, зарезали на корню, но дали Рубьо-и-Бельверу построить неоготический мост, соединивший здание Женералитата[9] с Каса-де-лос-Канонигос (Casa de los Canonigos). Мост, к слову, был нужен не просто «для красоты»: до XX века в Каса-де-лос-Канонигос жили священники Кафедрального собора[10], но с приходом в начале XX века Автономных Сообществ и распространением социалистических идей первый глава правительства Каталонии Франсеск Масья принял решение выселить священников из дома на улице Бизбе[11] и сделать это здание резиденцией главы Женералита (то есть в данном случае своей собственной).

Таким образом, дом главы правительства и само правительство теперь находились на расстоянии одной – и весьма узкой – улицы друг от друга. Несмотря на это, попасть из одного здания в другое было не настолько просто: главе правительства для этого надо было выйти на улицу, обогнуть Женералитат и зайти в новую резиденцию через парадный вход. Разумеется, намного удобнее было бы соединить два здания напрямую, и переходить из одного в другое, даже не спускаясь на улицу. Так что причины появления неоготического моста на улице Бизбе были максимально практичными – сделать для президента Каталонии процесс дохода на работу максимально удобным.

Работа Рубьо-и-Бельверы не осталась без внимания: злополучному мосту были посвящены множество колких шуток и эпитетов. В основном карикатуристы[12]предлагали использовать неоготическую новинку для постановки пьес Шекспира на свежем воздухе (на случай дождя, по их мнению, она тоже была вполне к месту). Негодовали, впрочем, и интеллектуальные элиты – от соблазна пнуть обильно декорированный неоготический мост не удержался даже находившийся в Барселоне проездом великий французский архитектор Ле Корбюзье.

«Мост! Сейчас нам придется пройти под готическим мостом. Наши лица залило волной стыда. Ле Корбюзье взглянул на строение и промолчал. Мы, благодарные ему за такую невероятную любезность, ускорили шаг, чтобы побыстрее дойти до площади Дель Рей», – описывает визит урбаниста в Барселону газета El Mirador. Тем не менее избавиться от образа моста с улицы Бизбе Ле Корбюзье так и не смог – на следующий день, пишет журналист, при встрече со своими проводниками француз не удержался и спросил: «Как это возможно, что прямо посереди вашей прелестной готики появился этот мост, такой цветистый, новый и пошлый?» Неудивительно, что вкусу пионера функционализма в архитектуре больше угодила подлинная каталонская готика: простая, прочная, сделанная на века и почти начисто лишенная вычурных и непрактичных декоративных элементов.

За этими двумя, самыми заметными и известными вторжениями неоготики в исторический центр Барселоны – новым фасадом Кафедрального собора и «романтичным» мостом на улице Бизбе – последовали многие другие, менее значимые перемены и обновления. На площадь Дель Рей перенесли дом Падельяс конца XV – начала XVI веков. Здание переносили фундаментально, камень за камнем, а дома, находившиеся на этом месте раньше, полностью снесли ввиду «малого архитектурного интереса».

Сегодня в доме Падельяс находится Музей истории Барселоны (MUHBA), сочетающий в себе не особо впечатляющие плакаты о жизни иберийских племен до прихода римлян и возможность посвятить невероятно интересную выборку исторически значимых для Барселоны зданий. Во-первых, это сам дом Падельяс, один из наиболее богатых дворцов Барселоны XVI века. Во-вторых, пройдя мимо пары невпечатляющих плакатов об иберийских племенах, посетители упираются в лифт, назначенный в этом музее машиной времени. Лифт спускается на пять метров под землю и выпускает гостей в древнеримскую Барселону.

Легенд об основании Барселоны существует великое множество, включая одну с участием Геракла, но на самом деле каталонскую столицу, как и половину Европы, основали древние римляне. Примерно в 15 году до н. э. империи потребовался дополнительный гарнизон для защиты ее главного торгового пути – Виа Аугуста, – пролегавшего из Испании Ближней в Испанию Дальнюю. Гарнизон этот получил по-римски длинное и торжественное имя Юлия Августа Патерна Фавентия Барцино.

Римский город был совсем небольшим, 825 в длину и 550 метров в ширину, и лежал в обрамлении двух речек, Говнянки (Cagalell) и Вонючки (Merdan$a). Названия рек говорят об их мощи и полноводности лучше тысячи объяснений. В Юлии Августе Патерне Фавентии Барцино жили рядовые подданные Римской империи и занимались в целом довольно рутинными и невыдающимися делами: делали вино[13], молились богам, обсуждали городские новости на форуме, а также делали рыбный соус гарум, которым в основном и славилась Барселона начала нашей эры. Соус делался путем вымачивания и соления внутренностей тунцов или осетров; иногда в гарум добавляли морепродукты – устриц, креветок, мидии. Гарум считался одним из главных деликатесов Древнего мира, и амфоры с темной соленой жидкостью отправлялись из Барцино зачастую напрямую в Рим.

Проект «Еда и напитки Помпеи»[14], основанный и поддерживаемый впечатляющей командой из докторов наук – археологов, исследователей античной культуры, историков и искусствоведов, – опубликовал у себя на сайте рецепт подлинного, аутентичного гарума.

Исследователи предлагают также два рецепта осовремененного гарума, менее технически сложного в исполнении и менее отвратительного по описанию. Один из них похож на соус для салата Цезарь, включает в себя желток, анчоусы, горчицу и с десяток трав; приготовление занимает около часа. Второй рецепт современного гарума чрезвычайно прост: кипятите виноградный сок, пока он не выпарится до десятой части от изначального количества, а затем добавляете в концентрат несколько ложек анчоусной пасты и щепотку орегана.

Музей MUHBA переносит в мир Древнего Рима, гарума, императора Августа и пантеона своенравных богов так же резко и неожиданно, как это сделала только что я рассказами о жизни в древнем Барцино и рецептами гарума. Вот только что вы стояли возле лифта во вполне современной Барселоне, полной света и шума, а вышли на глубине пяти метров в полумрак и римские развалины. Так как небольшой римский гарнизон Барцино находился непосредственно под зданием современного Музея истории Барселоны, под MUHBA раскинулся полноценный «город» в руинах[15]; аудиогид и сопроводительные материалы в подробностях объясняют, как географически соотносятся почивший Барцино и современный Готический квартал, как жили римляне и где они производили вино.

После римского зала есть зал вестготов – это V–VIII века, ранний готический период; до сегодняшнего дня дошли руины кафедрального собора и дворца епископа вестготов. Эта часть музея относительно новая – до 2015 года руины Барселоны вестготов были закрыты от посетителей и доступны только исследователям. Теперь же путешествие во времени по Барселоне получается более плавным – из римского периода посетители переходят к вестготам, и уже от них – к каталонским королям.

А наследие каталонских королей – это то, ради чего и стоит покупать билет в MUHBA. В конце концов, крошечный гарнизон никогда не сможет тягаться с Римом, и на античные ванные, храмы и винодельни стоит ездить смотреть все-таки в Италию. Подлинное сокровище Барселоны – это Большой Королевский дворец[16], резиденция графов барселонских и позднее монархов Арагонской короны, строившийся шаг за шагом с XIV по XVI век. Он состоит по сути из трех разных зданий, и в рамках визита в MUHBA можно посетить два, салон дель Тинель[17]и часовню Святой Агаты.

Этого не знает почти никто из посещающих Барселону, но у Каталонии в Средние века были свои короли. Факт, который сторонники независимости региона до сих пор используют как аргумент в пользу отделения. До XII века Каталония была всего лишь графством[18], пусть и не зависимым от других королевств и политических сил – этого в IX веке добился великий каталонский прародитель со смешным именем Гифре Мохнатый[19]. К XII веку графство Барселонское было богато всем – связями, деньгами, значимостью и территорией, – но не имело короны. Эта проблема была решена брачным союзом между 23-летним Рамоном Беренгером IV, графом Барселонским, и годовалой Петронилой, принцессой Арагонской. У Арагона была корона, и после династического брака с младенцем Рамон Беренгер IV стал первым правителем объединенной территории Каталонии и Арагона.

Объединенная корона Арагона и Каталонии оказалась проектом чрезвычайно успешным – по крайней мере, на несколько веков. Потомки Рамона Бе-ренгера IV и Петронилы Арагонской завоевали Майорку и Валенсию, оккупировали Сицилию, Мурсию и Менорку, установили прочное политическое влияние в Афинах, торговали с Тунисом, Алжиром, Константинополем, Кипром, Дамаском и Александрией. Сегодня каталонцы любят упоминать, что именно у них была первая полноценная империя в Европе, и говорили в этой империи на каталанском языке. Торговый успех и территориальная экспансия сделали корону Каталонии и Арагона властной морской державой, а Барселону – богатым и блистательным городом. Именно поэтому современная каталонская столица так богата готической архитектурой XIII–XIV веков – это был период расцвета и расширения, когда имперская столица Барселона буквально купалась в деньгах.

Салон дель Тинель был заказан королем Каталонии и Арагона (и еще ряда территорий) Педро IV Церемонным и строился тринадцать лет. Работы завершились в 1362 году. Каталонское слово «тинель» крайне специфично и означает очень конкретную вещь – элитный предмет мебели, созданный специально для демонстрации представителями аристократических семейств чрезвычайно дорогих столовых приборов в своих салонах и приемных залах. Соответственно, салон дель Тинель Музея истории Барселоны – это парадная гостиная каталонских королей, где те устраивали балы и торжественные приемы. Согласно общепринятой версии, именно в барселонском салоне дель Тинель состоялась помпезная церемония встречи вернувшегося из Америки Христофора Колумба католическими королями Изабеллой и Фердинандом.

Сегодня салон дель Тинель совершенно пуст – в нем не сохранилось ни единого оригинального предмета мебели или декора, даже того самого тинеля, по которому он назван. Но даже абсолютно оголенное, это пространство впечатляет: массивная каменная структура поддерживается шестью полукруглыми арками, изгибающимися от одной стены до другой, как странные каменные радуги. Эти арки – вершина архитектуры каталонской готики: каждая из них изгибается почти на 17 метров, и такой ширины в Европе в Средние века сумели добиться только каталонские каменщики. Когда французы и англичане в готический период строили ввысь, каталонцы работали над инженерными решениями, позволяющими расширять пространства и арки каменных сводов. Благодаря этому у салона дель Тинель есть особое благородство; зал кажется больше, чем он есть, выглядит неким расширением природы, сделанным человеческими руками. Австралийский искусствовед Роберт Хьюз, автор влиятельнейшей книги о городе «Барселона», постоянно сравнивает каталонскую готику с пещерами: «Каталонские архитекторы не хотели имитировать изобилие деталей, характерное для северной готики. Им нравились стены. (…) Даже башни колоколен у них венчаются плоской крышей, а не шпилем. Неважно, насколько безопасной была жизнь в Барселоне, неважно, насколько неприступным был город, барселонские архитекторы на подкорке своего сознания яростно хранили образ крепости. Вне зависимости от того, насколько высокими, длинными и широкими были их новые здания, они всегда сохраняли призрачный отпечаток пещеры, каменных церквей-убежищ на Пиренеях, похожих на логово троглодитов; воспоминание о Старой Каталонии»[20].

Часовня Святой Агаты, также входящая в коллекцию Музея истории Барселоны, была построена на полвека раньше салона дель Тинель. Самое интересное здесь – это витражи, запечатлевшие гербы обширных территорий ныне почившей каталонской империи. Остальные два здания, составляющие комплекс Большого Королевского дворца – Дворец вице-короля и обзорная башня короля Марти, – не находятся в ведомости MUHBA, а потому посетить их в рамках визита в музей нельзя.

Во Дворце вице-короля располагается исторический Архив Арагонской короны[21], в будние дни можно заглянуть в его внутренний двор, увитый виноградной лозой. Долгое время именно здесь сохранялся последний подлинно европейский сорт винограда – в XIX веке вредная мошка виноградная филлоксера уничтожила абсолютное большинство виноградников Европы. Бедствие, обанкротившее половину Франции и Испании, вошло в историю как «великая французская виноградная чума»; виноград пришлось завозить в Европу заново из Америки – у этого сорта обнаружился иммунитет к филлоксере. Европейская лоза внутри Дворца вице-короля, тем не менее, продолжала спокойно расти и обвивать колонны – долгое время прочные каменные стены оберегали ее от насекомых, уничтоживших виноградники полуострова. Последний образец старого европейского винограда умер в 1996 году. Для сохранения привычного вида патио, увитого лозой, администрация Архива высадила новые виноградные побеги, столь же живописные, но уже не аутентичные.

Завершающий элемент королевского комплекса, обзорная башня короля Марти высотой в пять этажей, с зияющими черными проемами окон, сегодня выглядит нелепой и смешной. Это подлинная каталонская готика, а значит, дизайн у башни крайне минималистичный: каменный прямоугольник без украшений с симметрично расположенными горгульями. Стекол в совершенно одинаковых по размеру оконных разъемах нет, их там и не планировалось. Вместо стекол по нижнему краю каждого окна торчат в разные стороны тонкие металлические шипы – современная защита от вечно норовящих куда-нибудь присесть и нагадить голубей. Эти нелепые оконные проемы заставляют всю башню выглядеть то ли заброшенной и разграбленной вандалами, то ли оставленной на середине строительства. Такому впечатлению способствует удивительная симметричность и лаконичность здания, из-за которых оно выглядит не дошедшим до нас образчиком архитектуры Средних веков, а заброшенной стройкой. Тем не менее обзорная башня короля Марти действительно старинная – она была возведена в 1555 году. Нелепо даже название монумента: король Марти, именем которого названа башня, умер в 1410 году и никогда ее в глаза не видел. Просто раньше на этом месте находилась другая башня – эта да, заказанная королем Марти Гуманным. Несмотря на сегодняшнюю нелепость, в середине XVI века эта обзорная башня считалась одним из самых высоких зданий в мире, так что это, если изволите, своего рода готический небоскреб.

Дом Падельяс – если вы помните, с него я начала рассказывать про площадь дель Рей – вписался в королевский двор идеально, дополнив своими крепкими готическими стенами общий образ идеальной средневековой площади, с каменными арками и каменной же лестницей полукругом. Летом в этом дворике работает терраса кафе и часто играют уличные музыканты, можно присесть здесь в сумерках вечера и выпить бокальчик игристой каталонской кавы под гитару, представляя себе жизнь каталонских королей.

Сам перенос дома Падельяс, впрочем, был частью важного архитектурного процесса – в Старый город врезался двадцатый век, раскроив прошлое надвое. Через хитросплетение средневековых улиц в XX веке проложили большой проспект для автомобилей – домысел или, как предпочитают называть этот процесс сами барселонцы, фальсификация Готического квартала продолжалась.

Выставка-1888 года отшумела, Испания лишилась всех своих американских колоний, в Каталонии родился, прогремел и отцвел каталонский модернизм, Гауди построил все свои знаменитые дома и погиб под колесами трамвая, и в Барселоне настало время для новой всемирной технологической выставки 1929 года. Благодаря этому событию в городе появилась площадь Испании, а гора Монжуик начала обретать свой сегодняшний очеловеченный облик.

Старый город выставка-1929 изменила навеки, зацементировав придуманный к предыдущему международному событию Готический квартал в его современных границах. Сегодня Готический квартал имеет форму практически идеальной трапеции, расширяющейся к морю. С запада он ограничен проспектом Лас Рамблас, а с востока – пятиполосным автомобильным проспектом Виа Лайетана (Via Laietana).

Этот широкий и прямой проспект был монументальным урбанистическим решением, которое принесла выставка-1929. Проект был поистине колоссальным: работы над Виа Лайетана начались в 1908 году, а закончились только в 1926-м. Новый проспект наконец-то напрямую соединил городской порт и новую часть города Эшампле – до этого добраться из Эшампле к морю напрямую можно было только пешком, наземному транспорту приходилось объезжать Старый город целиком или же спускаться по Рамбле. Это было неудобно, и необходимость проспекта, подобного Виа Лайетана, предвидел уже инженер Ильдефонс Серда, проектировавший расширение Барселоны в середине XIX века.

Тем не менее Серда проспект не проложил, и Виа Лайетана стала изолированным проектом, не совпав ни с какими периодами бурного строительства и расширения в Барселоне. Поэтому дома на этом проспекте мало похожи на другую архитектуру каталонской столицы – эти подчеркнуто дорогие и помпезные восьмиэтажные здания в стиле неоклассицизма, своими каменными балконами, колоннами и ротондами на крышах напоминают скорее Мадрид. Выглядят они, безусловно, очень красиво, и на крыше расположенного здесь отеля Grand Central прячется лучший обзорный бар в городе, но Виа Лайетана при этом остается одной из самых неприятных улиц Барселоны.

Ультраправые и фашистские правительства XX века боготворили автомобиль; автобан, то есть современная трасса, была изобретена в фашистской Германии. Строительство Виа Лайетана было закончено при военном диктаторе Мигеле Примо де Ривера, и это заметно: для пешеходов на этом величественном проспекте оставлены совсем узкие тротуары, почти даже бордюры. Когда идешь по ним, проносящиеся мимо автомобили так и норовят вжать тебя в стенку; воздух постоянно загазован, много шума и дыма, нет тени и террас; идти по Виа Лайетана из Эшампле к морю, может, и быстро, но очень неприятно. Этот проспект в самом центре города по-прежнему остается резервацией для автомобиля – в Барселоне-2019 на Виа Лайетана не было даже велодорожки, несмотря на ставку социалистических городских властей на велосипед и экологический транспорт.

Тем не менее в 1926 году появление Виа Лайетана было для Барселоны вехой. Для Старого города это означало две вещи. Во-первых, впредь он оказался расколот надвое – на кварталы Готический и Эль Борн. Во-вторых, продолжились махинации с историческим наследием. Чтобы проложить через самую гущу каменного леса магистраль длиной 900 метров и шириной 80, пришлось уничтожить 2199 разнообразных зданий, многие из которых насчитывали пару столетий. Десяти тысячам барселонцев пришлось искать новое жилье, многие здания были уничтожены навсегда, но некоторые из них сохранились и были перенесены камень за камнем, как дом Падельяс, в выглядящий с каждым днем все более готично Готический квартал.

Впервые о феномене готификации исторического центра Барселоны заговорил докторант университета Барселоны Агусти Кбкола Гант в 2010 году. В своей исследовательской работе он рассматривал связь туризма и урбанистики и впервые употребил фразу «тематический парк» по отношению к Готическому кварталу. Кбкола подробно рассматривал все манипуляции с архитектурным наследием, случившиеся в XX веке: куда и какие здания переносили по камню, где появились новые площади, какого года на самом деле этот красивый фонтан.

Дальше случилось невообразимое – PhD-исследование простого студента-урбаниста взорвало все СМИ города. О работе Агусти Кбколы писали все, неизменно употребляя его термины «готификация» и «тематический парк». Защита PhD при этом в Испании, как и в большинстве других стран, мероприятие совершенно непубличное и, можно даже сказать, камерное. На финальном чтении никогда не присутствует больше десяти человек, а саму работу читают не больше семи, при наличии у исследователя хороших и верных друзей. И вот внезапно исследовательская работа появилась во всех городских и региональных новостях – Агусти Кбкола Гант явно нащупал оголенный общественный нерв[22].

Сегодня[23] практически любой молодой барселонец, показывающий вам город, с грустью и болью в голосе скажет: «Да Готический квартал – это тематический парк!» Это сравнение сегодня используют все, от журналистов до продавцов сувениров, даже и не зная, что придумал его студент-урбанист.

Популярность проекта «Готический квартал» превзошла все ожидания людей, впервые запланировавших его в конце XIX века, и для местных жителей превратилась из благословения в проклятие. В конце 2010-х Барселону потрясал новый феномен, окрещенный журналистами как «туризмофобия»: местные жители жаловались на слишком большие туристические потоки, протестовали против Airbnb и требовали от городских властей ограничить туризм.

Массовый туризм необратимо поменял Готический квартал. Исторически это был район рабочего класса, людей небогатых, но веселых; в Барселоне, всю жизнь находящейся у моря, обеспеченные слои населения никогда не стремились жить как можно ближе к пляжу. Как только кишащий людьми Старый город начал расширение в середине XIX века, судьи, законодатели, юристы и богатые предприниматели поднялись и уехали в новые, полные света дома Эшампле. В Готическом квартале остались ремесленники и держатели небольших баров и лавочек, которые и жили там дружной коммуной до прихода массового туризма.

О том, что новый уклад жизни значил для коренных жителей Готики, я в августе 2017 года написала для журнала «Афиша»: «В Барселоне дети по закону должны ходить в ближайшую к дому школу (если они выбирают бесплатное образование), так что коренные барселонцы растут и дружат с соседями. Все родители в школах знают друг друга, и так складывается сообщество района, или, по-каталански, el barri. (…) И „классическая“ Барселона – это Барселона, в которой Хосе и Мария спускаются утром вниз и пьют кофе в баре, который держит их подруга. Затем едут на работу на автобусе вместе с еще одним школьным другом. Хлеб они покупают у Мерсе, ключи делают у Жоана, а вечером в баре Пепе за кружкой пива или бокалом вина сидят в компании своих друзей со школы, Нурии, Жозепа и Монсеррат. Они знают всех местных жителей, и их собак тоже. Они каждый день едят один и тот же бутерброд с хамоном на завтрак, а работник паба знает, что и сколько им наливать. (…)

И вот район становится популярным; цены начинают расти. К Пепе, бар которого декорирован хамоньей ногой и фотографиями смешных тетушек и племянников, модно подстриженные норвежцы не заходят. За углом у Пепе открывается веганский паб с крафтовым пивом. Цены растут; у Пепе заканчивается контракт на аренду. Хозяин помещения поднимает его стоимость на 50 % – скромный доход, за который Пепе спокойно мыл стаканы, разговаривая с друзьями о том о сем, теперь весь уйдет на аренду. Пепе закрывает бар. Следом за Пепе Жоан уступает подвальчик, где он изготавливал копии ключей, магазину модной одежды. Вскоре эта жизнь становится лишь воспоминанием, а кофе ты теперь пьешь в кафе-булочной, которую держат аргентинка и поляк, и каждый день рядом с тобой за столиками сидят совершенно новые люди. Молодые, красивые, ни капельки тебе не знакомые. Не говорящие на твоем языке».

В 2019 году Готический квартал – это гремучая смесь туристической ярмарки (все, что севернее Кафедрального собора, наполнено людьми всегда, с января по декабрь), старинной архитектуры, обаятельных площадей (Sant Felip Neri или Pla?a del Rei), магазинчиков авторской одежды (улица Avinyo), уличных музыкантов и пьяных северных европейцев. Из-за роста популярности здесь неоднократно выросли цены: в прошлом остался ценник в 2000–2500€ за м², сегодня девелоперские компании с удовольствием выкупают недвижимость в Готике и переделывают старые полуразрушенные квартиры в лофты стоимостью от миллиона евро.

Это один из самых сложных для понимания иностранцем районов: сегодня здесь накладываются друг на друга несколько слоев реальности одновременно, жители которых совершенно не пересекаются. Сотни туристов каждый день спускаются по склону Святой Евлалии, фотографируют «цветистый и пошлый» мост и пьют свежевыжатые соки в коммерческих лавочках, где мешают эти соки с сахаром для долгого хранения. «Старожилы» – простые работящие барселонцы, живущие здесь еще с середины XX века, – ходят на работу, пьют пиво в одном из последних «своих» баров района (туристы в него почти не заходят – слишком негламурно он выглядит) и каждый день раздумывают над переездом в другой район. Постепенно, впрочем, в Готике появляется и новая прослойка – богатых приезжих, которые заплатили за лофт в здании XV века и наслаждаются атмосферой; по ушедшим временам их сердце не болит, а туристы их совершенно не смущают, и эти люди постепенно создают Готическому кварталу новое лицо, с каждым годом все более международное.

Эль Борн[24] – это то, как сегодня жители Барселоны называют часть Старого города, отсеченную от Готического квартала проспектом Лайетана. С другой стороны черта района обозначена проспектом Льюис Компаньш, вдоль все той же видимой на карте линии разрушенной средневековой стены.

Борн, так же как и Готический квартал, принадлежит к подлинно старинной части Барселоны – когда король Каталонии и Арагона Пере Великий[25] в XIII веке оградил город стеной, Борн в его сегодняшних очертаниях полностью вошел в состав новой, по-имперски укрепленной Барселоны.

Тем не менее район Борн подпал под влияние «великого готического сноса» и строительства Виа Лайетаны ничуть не меньше, чем сам Готический квартал. Некогда даже не близнецы-братья, а единое существо, туго переплетенный комок средневековых улиц, дворцов, арок и тупиков, Борн и Готический квартал в 1926 году оказались разъединены навсегда и с этого момента развивались отдельно друг от друга. Так, например, несмотря на единый возраст, единую историю и схожую архитектуру каталонской готики, Борн до сих пор сильно уступает Готическому кварталу в популярности у туристов. Тысячи человек ежегодно приезжают в Барселону, смотрят на собор Святой Евлалии, фотографируют неоготический мост и слушают истории об изгнании евреев из Готического квартала, но так и не пересекают проспект Лайетана, чтобы познакомиться с братом знаменитого (и, чего греха таить, широко разрекламированного) Готического квартала.

Разделение повлияло даже на название: «Борн» – это новое, разговорное имя, которое вошло в употребление и стабилизировалось всего лишь за какие-то последние пять – десять лет. Формально у отрезка Старого города между проспектами Лайетана и Льюис Компаньш единого названия нет до сих пор. В официальных документах Борн обозначается громоздкой компиляцией Sant Pere, Santa Caterina i la Ribera. Сан Пере – это верхняя, северная часть квартала, примыкающая к Эшампле, Санта Катерина – средняя, Ла Рибера – нижняя, граничащая с Барселонетой. Тем не менее с девяностых Барселона неизбежно становилась все более интернациональной, и новые жители, приезжавшие в город, не имели никакого желания каждый раз выговаривать «Сан Пере, Санта Катерина и Ла Рибера» и уж тем более разбираться, где проходят границы между этими тремя старинными кварталами. Так родился современный Борн – короткое, удобное имя, обозначающее сразу все пространство между невидимой восточной крепостной стеной и Виа Лайетана.

Сам термин «Эль Борн», кстати, очень древний и весьма специфический – «борном» в Средние века каталонцы называли площадку для игровых турниров между конными и пешими воинами. Места под названием elborn – улицы, площади и короткие проспекты – имеются во многих местах, где в Средние века говорили на каталанском – например, на Майорке и в некоторых городах Валенсии. Но нигде «Борн» не стал настолько знаменитым, как в Барселоне.

Сегодняшний Борн – один из наиболее популярных у экспатов районов Барселоны. В 2015 году, по статистике мэрии, уже 40 % жителей Борна были иностранцами[26]. Феномен привлекательности Борна для новых горожан прост: он сохраняет средневековое обаяние Готического квартала, но при этом летом здесь гуляют не такие невероятные толпы туристов, как вокруг Кафедрального собора. Впрочем, каталонцы, а уж тем более коренные жители Борна, с этим ни за что не согласятся – по их мнению, Борн в последние годы стал слишком востребованным, цены выросли чрезмерно, а от лавочек с крафтовым пивом стало просто деваться некуда. И доля истины в их словах есть: в Борне действительно невероятное количество маленьких дизайнерских магазинов одежды, украшений, очков и кейсов для ноутбуков.

А в расположенное на солнечной площади Сан Кугат Alsur Cafe с десятью видами кофе, разнообразными тортами, салатами и англоговорящим персоналом уже давно не ходит никто, кроме туристов.

Тем не менее не случайно 90 % экспатов в Барселоне с придыханием в голосе говорят «Боооорн, обожаю Борн!». Это очень обаятельный район, по которому приятно гулять солнечным днем, в котором приятно сидеть на террасах кафе и в котором очень ярко ощущается та особенная атмосфера Барселоны, которая влюбляет навеки. Чувство расслабленности и спокойствия, теплые солнечные лучи на коже, вкуснейшая еда, холодное белое вино или пиво – никуда не хочется бежать, хочется смеяться с друзьями, танцевать и улыбаться. Жизнь в такие моменты, которые Барселона дарит очень щедро, не просто кажется прекрасной – она и есть прекрасна. И Борн предоставляет для этих мгновений абсолютного счастья великолепные декорации.

Это район почти полностью пешеходный, за что стоит благодарить Сальвадора Руэду, урбаниста и ныне главу Экологического агентства Барселоны. Большой сторонник пешего города, доступного людям, в 1993 году Руэда добился создания в Барселоне первого «суперквартала» – им стал Борн. Узкие улицы закрыли для всех машин, кроме «скорой», автомобилей жильцов и поставщиков товаров в местные магазины и рестораны. По словам самого Руэды, воплощать этот замысел в жизнь было сущим кошмаром – в девяностые автомобили были на пике моды, и в Борне проходили шумные забастовки жителей с требованием зарезать проект. Тем не менее проект Руэды не свернули, и квартал Борн стал пешеходным.

Малый бизнес в районе, вопреки предсказаниям противников Руэды, из-за этого не погиб – наоборот, сегодня Борн может похвастаться созвездиями кафе, дизайнерских магазинов, школ и студий красоты, рассыпанных по уютным скверам и улицам, свободным от шума и выхлопных газов.

Например, очаровательная треугольная площадь в верхнем Борне, возле монастыря десятого века Сан-Пере-де-лас-Пуэльяс, одного из последних примеров романской архитектуры в Барселоне. Деревья скрывают часть фасада Сан Пере, благодаря чему монастырь кажется маленьким, несколько даже домашним, и каменные ступени, ведущие к главному входу, дают ощущение странного спокойствия, философского всеприятия. На Сан-Пере есть несколько кафе с террасами, и летом здесь можно выпить кофе в тени и дзене. Правда, работают эти кафе в неуловимые часы работы, а заполучить террасу непросто – летом террасы в тени и на красивых площадях на вес золота.

Спускаемся ниже; вечерами в пятницу и субботу импровизированные вечеринки собираются в районе улицы les Basses de Sant Pere и площади Marquilles. Здесь сконцентрировались несколько отличных баров. Крафтовый Ale&Hop с вегетарианской едой и рисунками на стенах. Крохотный затемненный Paspartu с коктейлями. На соседней улице можно заглянуть в не фигурирующий ни в каких путеводителях, но любимый местными бар Can Lluis (Ob Rem) – крохотный, с саркастичным хозяином, дешевыми напитками и импровизированным караоке.

Можно заглянуть и на I'Allada-Vermell – эта изгибающаяся улица формирует красивую аллею с деревьями и столь желанной летом тенью. Здесь можно сесть в пиццерии EI Расо или же в любом из соседних странных мест, продающих мохито и спринг-роллы. На I’Allada-Vermell часто выступают одни из самых колоритных уличных музыкантов Барселоны – одетые с головы до ног в черное панки Came de Satan («мясо Сатаны»). Их лидирующий вокалист – общительный венесуэльский парень с подведенными глазами и длинными окрашенными в черное ногтями. Он продает слушателям CD-диски альбомов Carne de Satan, а заодно рассказывает историю своей жизни, не обращая особого внимания на то, понимают ли собеседники по-испански.

В среднем Борне находится место силы, определявшее старое название района – рынок Санта Катерина. Не настолько красивый, как Бокерия, но тем не менее один из известнейших в городе – здесь можно купить свиное копыто, хамон или овощи, а также закусить под говор обсуждающих последние новости каталонцев. За углом от рынка расположено еще одно любимое экспатами местечко – пиццерия NAP (расшифровывается Napoles Autentica Pizza), где подают, как и обещает название, аутентичную неапольскую пиццу. Работают в заведении исключительно итальянцы, говорят они с клиентами тоже в основном по-итальянски, бизнес-ланч стоит 8€, все столики всегда забиты.

Наконец, нижний, ближайший к морю Борн – районы, собственно, Эль Борн и Ла Рибера – это насыщенное сочетание культуры и вновь баров, ресторанов, клубов и оживленных компаний. Первая остановка здесь – это, безусловно, гигантский Центр культуры и памяти Эль Борн (El Born Centre de Cultura i Memoria). В прошлом тоже рынок не хуже Бокерии, культурный центр может похвастаться впечатляющим зданием из металла с разноцветной крышей – в конце XIX века, когда оно строилось, в модернистской Барселоне было принято создавать для рынков именно такие пространства. У центра памяти запутанная, смешная и очень каталонская история: рынок закрылся в 1970-х, и вернулись к нему только в девяностые. Реставрационные работы начались в 1997-м и продолжались почти десятилетие, то останавливаясь, то возобновляясь. За это время в Барселоне сменилось несколько составов мэрии, и у каждого кабинета были свои планы на это гигантское[27] пространство. В какой-то момент речь даже шла о сдаче рынка в аренду коммерческим компаниям – например, большому испанскому ритейлеру электроники FNAC.

Наконец решение было принято, бывший рынок назначили центральной библиотекой Барселоны. Но когда в 2002 году начались работы по перепрофилированию и под зданием рынка обнаружили богатую коллекцию руин средневековой Барселоны, работы резко остановили и дебаты открылись вновь. Библиотекой бывшему рынку Эль Борн было стать не суждено. Обнаруженные руины решили сохранить и сделать их доступными к посещению; эти развалины для каталонцев очень символичны – когда в 1714 году Война за испанское наследие закончилась вооруженным захватом Барселоны королями династии Бурбонов, пришедший к власти Фелипе V установил жесткий контроль над Каталонией и снес половину старого района Ла Рибера, чтобы возвести гигантскую надзорную цитадель. Стены и площади, обнаруженные под рынком, напоминают барселонцам о тех временах, когда Каталония имела автономию и не принадлежала безоговорочно Испании.

В 2013 году (и 90 миллионов евро спустя) рынок наконец вновь открыл свои двери – в качестве Культурного центра Эль Борн (El Born Centre Cultural), сочетавшего в себе открытые к посещению руины уничтоженной Риберы, несколько выставочных залов и ресторан. Так как город готовился отмечать 300-летие со дня падения Барселоны, в новом культурном центре собрали воедино тематическую выставку о битве 1714 года, «Fins a aconseguir-ho! El setge del 1714» («Пока не добьемся! Осада 1714-го года»). И это был, безусловно, случай, когда кураторы дали чувствам взять вверх над вкусом и здравым смыслом: по уровню пропаганды эта выставка давала фору любому советскому плакату. При помощи актеров, дыма, видео и музыки экспозиция объясняла, что подлинно демократическая и свободная нация каталонцев была жестоко повергнута в подчинение и с тех самых пор подвергалась унижением и дискриминации. Такое описание было справедливым для описания действий Фелипе Пятого и вполне подходило для Франко, но материалы выставки простирали этот «черный, как ночь» (дословная цитата) период и на современность, то есть 2013–2014 годы. Тем не менее никакой «черной ночи» в 2014 году в Барселоне не наблюдалось: вокруг здания культурного центра шла жизнь, висели флаги за независимость Каталонии, люди пили вермут и разговаривали на каталанском.

Задуманная как временная выставка к открытию центра, экспозиция о покорении и дискриминации каталонской нации просуществовала два полных года и закончилась вмешательством мэрии и большими изменениями в структуре самого музея. В 2016 году мэр Барселоны Ада Колау потребовала прекратить существование «мавзолея 1714 года» в центре города – «временную» выставку продолжительностью в два года наконец-то ликвидировали, а сам музей переименовали, он стал Центром культуры и памяти.

В марте 2018 года у музея появилась новая директриса, Монсеррат Иньеста, которая заверила, что продолжит заданное мэром Колау направление. «Это не монумент, а городское пространство в 8000 квадратных метров, где воедино собраны следы более семи столетий барселонцев. Монумент 1714 году расположен снаружи», – прокомментировала Иньеста в интервью газете El Pais. Новая директриса центра, говоря о «монументе», ссылается на вечный огонь в память о защитниках города-1714, расположенный в трех минутах ходьбы от музея, на Шелковичном погосте (El Fossarde les Moreres).

Сегодня перед Иньеста стоит непростая задача: ярый национализм музея после открытия скорее отпугнул, чем привлек посетителей. Из 1,5 миллиона человек, что зашли внутрь центра в 2017 году, только 79 000 сходили на экскурсию по руинам или же посетили выставки. Меньше 10 %! Тем не менее смысл посетить музей имеется – почти каждый день сотрудники проводят увлекательные экскурсии о жизни и быте в средневековой Барселоне с демонстрацией самих зданий и объяснением технологий, мифов и привычек. А Монсеррат Инвеста хочет пойти еще дальше – она обещает сделать музей «удобным и доступным пространством, в которое хочется приходить» и где можно узнать об истории города. Так, летом 2018 года Центр культуры и памяти провел выставку о том, как жилось детям в Барселоне времен Гражданской войны, когда город бомбардировали самолеты Муссолини.

Наконец, еще одно место в Борне, которое обязательно стоит посетить, даже если вы приехали в Барселону на один день, – это собор Санта Мария-дель-Мар. В переводе название означает «Святая Мария Морская» – когда храм строился, море подходило практически к его подножью. Один из трех больших готических соборов Барселоны, Санта Мария-дель-Мар достоен внимания прежде остальных двух и даже прежде Кафедрального собора. Возведенная за пять десятилетий в XIV веке, эта базилика уже не подвергалась поздним изменениям и «улучшениям» (если не принимать во внимание последствия нескольких пожаров, полыхавших внутри). Санта Мария-дель-Мар стоит сегодня в полном величии аскетичной каталонской готики, со сдержанной декорацией фасада и фантастическим балансом пространства и света внутри. Из-за того, что центральный и боковые нефы по высоте практически равны, внутри собор выглядит единым и неделимым целым, очень широким и светлым, полным простора для каждого прихожанина. Мы настолько привыкли к традиционному для французской и английской готики стремлению вверх, что Мария-дель-Мар внутри кажется больше, чем снаружи; но это, конечно, лишь иллюзия.

Святая Мария Морская необычна не только шириной – этот собор строился всеобщим усилием жителей рабочей Ла Риберы. В Средние века в этой части города жили ремесленники и моряки; им было неприятно ходить на службу в Кафедральный собор – там им доставались худшие места, после всех представителей аристократии и духовенства. Было решено построить свой собственный собор, собор Святой Марии – защитницы рабочего класса. Все гильдии Риберы пожертвовали средства на строительство, а те, кто не мог позволить себе жертвовать деньги, дарили свое время: сильные мужчины ходили пешком из Риберы на гору Монжуик и на своих плечах приносили к собору гигантские камни весом с них самих. В память о подвиге e/s bastaixos (так на каталонском называли этих рабочих-волонтеров) на западных дверях собора прикреплены металлические фигурки двух мужчин, сгорбленных под уничтожающим весом камней, которые они несут на своих плечах. Жители Риберы для Богородицы.

Санта Мария-дель-Мар имеет такое значение, что ей посвящен целый роман – «Собор Святой Марии»[28]барселонца Ильдефонсо Фальконеса. Книга вышла в 2006 году, получила несколько наград в Испании и была переведена на десяток языков, включая русский. По образованию сеньор Фальконес – юрист, но для своего романа он провел обширные исторические исследования. Тем не менее читать эту книгу я рекомендовала бы только очень большим поклонникам собора – Фальконес страдает всеми грехами начинающего писателя и испанского литератора. Занимательные исторические детали часто отдаются в жертву перипетиям личной жизни главных героев, а сами эти герои малоинтересны – протагонист не обладает негативными качествами характера и по уровню святости превосходит Иисуса, а персонажи-злодеи находятся на уровне мультфильмов студии «Дисней». Они злые, потому что они злые по природе, и делают гадости, потому что так поступают злодеи. Тем не менее из книги Фальконеса можно немного-узнать о средневековых законах и традициях Барселоны и Каталонии[29].

Но едва ли не полезнее и познавательнее будет после визита в сам собор пройтись по бесчисленным барчикам Ла Риберы (она же нижний Борн). Пассеч-дель-Борн, соединяющий храм Святой Марии Морской и Центр культуры и памяти, одно из самых веселых мест ночной Барселоны. Живую музыку можно послушать в барах Guzzo, Little Italy и Diobar, а если время у вас есть только на один напиток, то это, без вариантов, легендарное кафе La Xampanyeria. Расположенное, как и подобает отличному бару в католической стране, за углом от собора, LaXampanyeria настолько популярно, что после семи вечера здесь не протолкнуться ни летом, ни зимой. Раньше бар был известен своей «раззудись плечо, размахнись рука!» атмосферой, классическими тапас и низкими ценами – бутылку отличной кавы здесь можно было получить за 4 евро. Слава не заставила себя ждать, о «Шампанерии» написали все путеводители мира, и сегодня британцы здесь преобладают над завсегдатаями-каталонцами. Но, несмотря на все изменения, La Xampanyeria – это по-прежнему место силы и обязательная остановка для любителей Барселоны, особенно если вы только что вышли из Санта Мария-дель-Мар.

История Барселонеты неразрывно связана с историей Борна – этот харизматичный и безмерно популярный сегодня район у самого моря появился, когда испанский король из новой династии Бурбонов разрушил половину Ла Риберы.

В 1700 году умер, не оставив наследника, последний испанский Габсбург, Карл II. Его смерть стала катализатором долгой и кровавой Войны за испанское наследство. Она продлилась 14 лет и вовлекла в себя всю Европу – в сражении приняли участие несколько дюжин государств и королевств. Я, тем не менее, не буду даже пытаться изложить подробную, достоверную и беспристрастную версию событий, а вместо этого расскажу, как эта война повлияла на Барселону и как о ней говорят в Каталонии.

Перед смертью последний испанский Габсбург завещал корону французу Филиппу Анжуйскому из династии Бурбонов. Центральная Испания – Мадрид и Кастилия – уважили последнюю волю Карла II и признали Филиппа как нового монарха. Тем не менее Королевство Арагон, в состав которого в начале XVIII века входила Каталония, отказалось поддержать французского кандидата. Вместо этого Арагонская корона выступила на стороне претендента из Австрии, эрцгерцога Карла Шестого из династии Габсбургов. Объективные причины поддерживать того или иного кандидата, таким образом, были у обеих сторон – Мадрид защищал Фелипе Анжуйского как выбранного самим испанским монархом, а Арагон выступал за продолжение династии Габсбургов в Испании легитимным представителем этой королевской семьи.

Несколько раз Филипп Анжуйский пытался завоевать расположение каталонцев и переманить их на свою сторону мирным путем. В 1702 году он лично приехал в Барселону. По такому поводу город созвал свой престижный протопарламент Corts Catalanes (Каталонские советы) – впервые за тридцать лет. По плану на заседании советов Барселона и ее жители должны были присягнуть на верность новому монарху-французу. Филипп Анжуйский выступил с речью, в которой обещал даровать Каталонии по факту автономию, а также вернуть ей каталонские графства на территории Франции – Серданью и Руссильон. Он описал Каталонию как «свободную и независимую», признал существование «каталонской нации», скрепленной старинным каталанским языком, и провозгласил Барселону свободным портом, имеющим право торговать – впервые в истории! – с испанскими колониями в Карибском бассейне.

Тем не менее этих грандиозных обещаний не хватило, чтобы завоевать расположение каталонцев. «Глубинное народное презрение к Франции [к началу XVIII века] распространилось и на каталонских достопочтенных жителей[30](…) – поясняет Роберт Хьюз. – С ослиным упрямством каталонцы не поверили ни слову произнесенной Филиппом речи».

Отказ оскорбил французского претендента. А дальше события сложились для Каталонии крайне неудачно: умер император Священной Римской империи, король Чехии и Венгрии, а по совместительству – не имеющий сыновей старший брат избранного каталонцами эрцгерцога Карла Шестого Габсбурга[31]. Будучи следующим в очереди на престол, эрцгерцог отказался от притязаний на Испанию и стал новым императором Священной Римской империи. Незамедлительно после этого из войны вышли все страны, поддерживавшие Габсбурга: Австрия, Великобритания и Нидерланды в том числе. А вот Каталония выйти из войны не могла, ведь сражение велось непосредственно на ее территории.

Для большинства стран Европы война закончилась Утрехтским мирным договором, подписанным в 1713 году. Для Каталонии концом были длительная, в 13 месяцев, осада и неизбежное падение Барселоны И сентября 1714 года. Будто в сказке о заколдованной нации, каталонцы сражались за уже отказавшегося от них короля против армии, превосходящей их силы в десятки раз. «В городе было не больше десяти тысяч солдат, да и эти ряды были вскоре сокращены пушечной стрельбой, голодом и болезнями. Но каждый горожанин, способный поднести воды к крепостным стенам или бросить камень, присоединился к армии с отчаянием агонии», – пишет об осаде Барселоны Роберт Хьюз.

У Барселоны не было шансов против могущественной франко-испанской армии короля, к тому моменту уже признанного всей Европой и официально взошедшего на испанский престол под именем Фелипе V Бурбонской династии. Город пал. И Фелипе не забыл оскорбления, нанесенного ему упрямыми каталонцами, когда он, придя с миром и обещаниями независимости и процветания, был отвергнут.

Автономные политические институты Каталонии были упразднены (включая пресловутые Каталонские советы, где выступал Фелипе). Управление принципатом переходило напрямую Мадриду. Использование каталанского языка на публике порицалось. И, что самое главное для этой главы, Фелипе V поставил своей целью ликвидировать даже тень бунта. Для этого горожан обложили новыми, сокрушительными налогами, а деньги пустили на гигантскую цитадель прямо на границе города, полную кастильских солдат с инструкцией жестко подавлять любые попытки бунта.

Найти на современной карте города место, где стояла мрачная и презираемая барселонцами цитадель, очень просто – достославный район Борн на востоке граничит с большим парком под названием Ciutadella, то есть «цитадель». Именно там и находилось похожее на звезду военное «посольство» Центральной Испании. Генералы Фелипе V принципиально хотели построить контролирующую цитадель максимально близко к городу – и в итоге получили желаемое, практически полностью сровняв с землей прибрежный рыбацкий квартал Рибера[32]. Около 8000 людей потеряли свои дома, и этих людей необходимо было куда-то селить.

Так родилась Барселонета. До завоевания города Фелипе V территория современной Барселонеты лежала за пределами крепостных стен и была нежилой – спокойный мыс с небольшим пляжем, лишь изредка навещаемый барселонскими моряками. Именно там было решено устроить новый квартал для «беженцев» из разрушенной Риберы.

Проектировка нового района заняла тридцать лет. Финальный проектировщик, инженер Хуан Мартин Серменьо, был назначен Мадридом, и он создал первый образчик «военной» городской планировки, доселе невиданной в Барселоне. Военный разум любит прямые линии – на прямой, легко просматриваемой улице гораздо проще навести порядок: легко стрелять, легко пустить отряд солдат или танк. Барселонета стала первым упорядоченным районом города, с ее совершенно прямыми и пересекающимися под углом в 90° улицами, – признак одновременно и военной власти в Барселоне, и смены более важных философских парадигм: время средневекового хаоса прошло. Клубки улиц, переплетенные по велению прихоти, то сужающиеся, то расширяющиеся, с тупиками, арками и странными переходами, больше похожие на клубок кишок, на самостоятельно выросшую из земли органику, чем на запланированное создание разума, больше не соответствовали требованиям времени. В Европу приходило Просвещение – человеческая мысль, и само существование homosapiens требовало систематизации, упорядочивания, научного подхода. В градостроительстве таким «научным подходом» стали планировка городов и прямые улицы.

Весьма забавно, что пионерами жизни «по-новому», в домах одинакового размера на прямых, урегулированных улицах, в Барселоне стали не образованные средние классы, а одно из самых бедных городских сословий – рыбаки. Приоритет при заселении в новый район отдавался семьям, чья жизнь и доход были связаны с морем. В этом имелся смысл, ведь снесенный район Ла Рибера заселяли в основном рыбаки. Второе поколение коренных жителей Барселонеты было более индустриальным, так как заселение нового района совпало с экономическим взлетом Барселоны. Ведь, как я уже упоминала ранее, Фелипе V не только взял Барселону штурмом, наказав за неповиновение, но и выдал бывшему королевству доселе невиданные экономические полномочия: Каталония наконец-то получила право торговать с американскими колониями Испании. И она торговала; в городе появились хлопок и шоколад, мануфактуры и состояния их владельцев росли, а вместе с ними разрастался и городской порт, с каждым днем давая все больше и больше работы беднякам. Именно они и стали вторым поколением жителей Барселонеты – грузчики, сезонные моряки, юнги, перекупщики и другие обитатели полного жизни и товаров порта.

Жилье для них строилось не роскошное – одинакового размера домики в два этажа высотой. Стандартная квартира на семью в таком домике располагалась на двух этажах и имела отдельный вход прямо с улицы; места внутри было немного – не больше 50 квадратных метров. Но Барселона всегда была городом, где жизнь происходила в основном на улицах и площадях, тем более жизнь бедняков. В Барселонете быстро сложилась своя собственная атмосфера, крепкое сообщество людей, живущих у моря и благодаря морю.

Долгое время здесь ничего не менялось – в Барселонете жили моряки, люди небогатые и неизысканные, но с огромным чувством принадлежности к своему сообществу, чувством единства с такими же, как они. Когда в город пришла железная дорога и «отрезала» Барселонету от остального города, эта обособленность только усилилась. Редкий посторонний забредал к рыбакам на их по линейке расчерченный мыс, и в городе постепенно появилась расхожая фраза: «Барселонета – это остров».

В 1990-х у района даже появился свой собственный флаг. Чтобы у места, которое никогда не было отдельным городом, была своя символика – дело неслыханное даже в Каталонии! Флаг стал, по сути, символом капитуляции и гибели старой Барсе-лонеты-«острова»: Барселона начала подготовку к Олимпиаде, и власти перенесли старые железнодорожные пути, столь долго отделявшие мыс от остального города. «Каждый день в Барселонете что-то сносили подчистую и возводили новострой, уничтожая все очарование старого рыбацкого квартала, – рассказал в интервью El Periodico создатель флага Франсиско Лопес Тей. – И я подумал, что пройдет время – и никто даже не будет знать, что это был квартал рыбаков. И тогда я решил придумать для Барселонеты флаг».

Придуманный сеньором Тей флаг выглядит так: верхняя его половина ярко-синяя, как море и небо летней Барселоны, а нижняя – желтая, как песок. В центре – обрамленный золотом и короной круг, поделенный на четыре части. Наполовину это официальный флаг Барселоны, с четырьмя алыми полосками сеньеры в левом верхнем углу и крестом святого Георгия в нижнем правом. В двух других разместились рисунки с милыми сердцу коренных жителей квартала видами: старинного маяка XVIII века, помогавшего найти берег морякам, и небольшой лодки на волнах Средиземного моря. Рисунки, призванные напомнить будущим поколениям, что Барселонета когда-то была кварталом рыбаков.

Сегодня эти яркие флаги висят на каждом третьем балконе Барселонеты – в знак протеста против массового туризма. Предчувствие Франсиско Лопеса Рея о том, что несла городу Олимпиада, оказалось верным: Барселона превратилась в один из самых посещаемых городов Европы, а Барселонета с ее пляжами и морепродуктами – в один из самых популярных у туристов районов. На практике это означало не только приток финансов, но и серьезное нарушение обособленной атмосферы «острова».

Во-первых, цены на аренду и жилье выросли настолько, что многие коренные жители Барселонеты больше не могут позволить себе это жилье. Во-вторых, туристы в Барселонете не всегда ведут себя прилично: именно здесь абсолютно голый итальянец явился одним солнечным летним утром в местное кафе просить кофе. Песни и пьяные выкрики не прекращаются всю ночь; утром на углах домов можно найти следы мочи и рвоты. А летом 2017 года вся Барселона обсуждала вот такой случай, о котором я писала в своем тексте для журнала «Афиша»: каталонка Монтее отремонтировала квартиру в Барселонете, доставшуюся ей от матери, и за €950 в месяц сдала ее мужчине двадцати шести лет по имени Тимур. У Тимура было два паспорта, чилийский и российский. Он рассказал Монтее, что работает в британской компании, офис которой перенесли из Лондона в Барселону, и показал справку о доходах в £3000 в месяц. Монтее со спокойной душой подписала с ним контракт на год с возможностью автоматического продления на три года.

Через четыре дня супруг Монтее написал Тимуру сообщение в WhatsApp с просьбой встретиться для переоформления контрактов на свет, газ и воду. «Я не в городе по работе, когда вернусь, не знаю», – написал в ответ Тимур и перестал читать WhatsApp. Встревоженные хозяева отправились смотреть на квартиру и обнаружили, что в ней живут туристы. Соседи рассказали, что новые люди заезжали уже несколько раз. Монтее нашла объявление о сдаче собственной квартиры на Airbnb: некто Сергей сдавал ее по дням, от 200€ до 250€ за ночь. Владелица жилья незамедлительно связалась с Airbnb: в контракте, который она подписала с Тимуром, отдельно четко оговаривалось, что права на субаренду у мужчины нет. Из Airbnb Монтее пришел такой ответ: «Если вы хотите, мы можем выступить посредниками и попробовать связать вас с принимающей стороной, но, помимо этого, мы ничего не можем сделать». Задавшись справедливым вопросом: «Почему эта платформа позволяет сдавать квартиры людям, которые ими не владеют?», Монтее забронировала на Airbnb свою собственную квартиру и отказалась оттуда выезжать.

А вот автор флага Барселонеты Франсиско Лопес Рей, по грустной иронии судьбы, оказался куда менее боевым, чем наверняка лично знакомая ему Монтее. Он не выдержал захвата любимого района туристамии переехал жить в Раваль на улицу Робадорс. Узнать его квартиру просто: единственная в Равале, она украшена радостным флагом Барселонеты, с его песком, небом и рыбацкими лодками.

Означает ли это, что в сегодняшней Барселонете совершенно нечего делать? Разумеется, нет. Ностальгировать о прошлом утерянного квартала рыбаков могут только те, кто там жил, а сегодня, на взгляд приезжих, Барселонета выглядит вполне привлекательно и атмосферно. Во-первых, ее пляжи, летом там действительно слишком много людей, но в волейбол начинают играть порой уже в феврале, а с мая открывается летний кинотеатр на пляже (субтитры на каталанском или испанском).

В Барселонете по-прежнему отлично готовят рыбу и морских гадов. Можно даже поесть достойную паэлью – для этого, правда, надо избегать проспекта Жоана Борбо, полностью оккупированного туристическими ресторанами с фотоменю и уличными зазывалами. А вот вдоль пляжа еще сохранились рестораны, куда по воскресеньям каталонцы приходят всей семьей есть паэлью и пить местный сладкий вермут. Найти эти места можно, заглянув внутрь: стены ресторанов, работающих уже не первое десятилетие, украшены бесчисленными снимками довольных гостей; вот хозяин и футболисты Барселоны, а вот хозяин и Педро Альмодовар, еще молодой и черноволосый, в Барселоне в 1987 году.

Экспаты любят кафе Surf House; достоин внимания и главный рынок Барселонеты – это первый из череды классических барселонских рынков с крышами из яркой металлической черепицы, которыми славится город сегодня. Проектировал его уважаемый каталонцами архитектор Антони Ровира-и-Триас в 1873 году.

Возле площади поэта Боска[33] сконцентрировался десяток отличных, всегда шумных баров; лидирует среди них ВагКе – местечко с бесконечным полумраком внутри и армией плакатов с золотой коллекцией интернет-шуток про алкоголь. Например, такая – «Относитесь к воде экономно! Пейте пиво». По выходным в баре Не не протолкнуться, и веселье продолжается, даже если в туалете сорван кран и вода медленно подбирается к щиколоткам.

За культурой можно заглянуть в Музей истории Каталонии, расположенный в Морском дворце[34] на площади Пау Виа[35]. Внимания достойно уже само здание из красного кирпича, выполненное в индустриальном стиле; оно немного отличается от других индустриальных построек каталонской столицы, напоминая больше кирпичные заводы Манчестера. Когда старый порт еще служил для коммерции и индустрии, мощное здание из кирпича – Морской дворец – было складом для товаров, поставленных в Барселону из разных концов мира. Находящийся сегодня внутри музей рассказывает историю региона с доисторических времен и включает себя деревянную модель лошади в полный размер, украшенную попоной с Георгиевским крестом. На лошадь можно залезть и сфотографироваться. Если настроения читать про вандалов, лайетан и мавров нет, в музей зайти все равно стоит – чтобы подняться на крышу и выпить бокальчик кавы с видом на всю Барселону.

Последний из четырех районов Старого Города, Раваль лежит к западу от Лас Рамблас и имеет своеобразную репутацию в городе и за его пределами. Рассказывать про Раваль, пожалуй, сложнее всего – это место, которое оказалось внутри крепостной стены в последнюю очередь, по прихоти желающего славы короля. Обжитым этот район стал далеко не сразу – настоящий город еще долго оставался по другую сторону Рамблы.

Сначала в Равале были лишь монастырь, монахи и крестьяне. Затем сюда из порта начали стекаться все, кого не впускали в основную Барселону: воры, люди с видимыми стадиями заразных болезней, преступники, проституированные женщины и беженцы всех мастей. Раваль стал пристанищем униженных и оскорбленных; если бы Достоевский был барселонским писателем, все его герои жили бы в Равале.

Эта особенность района сохранилась до самого конца XX века – в восьмидесятых он назывался не Раваль, а Эль Барри Чино («китайский квартал») и был известен своими точками наркосбыта и борделями. До сих пор многие барселонские гиды рассказывают туристам про «вампиршу Раваля»[36], жившую здесь в девятнадцатом веке, и какие-то другие вымышленные преступления и убийства, которые, по их словам, происходят здесь чуть ли не каждый день.

Мне такая оценка и подача современного Раваля кажутся совершенно несправедливыми и откровенно скучными. В конце 2010-х здесь нет никаких убийц, вампирш и маньяков. Район мощно реформировали к Олимпиаде-1992, речь о которой пойдет в следующей части книги, и теперь это вполне цивилизованное место с легкой эстетикой андеграунда. По большей части именно что эстетикой: например, в Равале городские власти не смывают граффити со стен и не закрашивают их, что делают моментально в любом другом центральном районе города. Граффити поддерживают желаемый образ – места немного неотесанного, с богатой и печальной историей, но в общем и целом вполне обитаемого.

Кое-где, конечно, суровое прошлое Раваля проглядывает: здесь, например, до сих пор есть улица (Robadors), где круглые сутки стоят девушки-иммигрантки в коротких леопардовых юбках и курят сигареты, ожидая клиентов. Проституция в Барселоне не регулируется никак, она не легальна и не нелегальна; когда в мэрское кресло села социалистка Ада Колау, она выдала указания никак не затруднять жизнь женщинам, вынужденным зарабатывать таким способом. Их нельзя штрафовать и уж тем более арестовывать, поэтому на улице Робадорс часто можно увидеть медленно проезжающие машины полицейских, не обращающих на женщин никакого внимания. Клиенты, покупающие проституток, в испанском и барселонском законодательстве тоже не криминализированы, поэтому реалии улицы Робадорс просто существуют, никем не прерываемые.

Из-за исторической невостребованности в Равале практически нет интересной архитектуры – большая часть района застроена совсем не выдающимися жилыми зданиями с тонкими стенами и без декоративных элементов. Это самый дешевый с точки зрения недвижимости район Старого города; квадратный метр в Равале в среднем стоит на 1000€ дешевле, чем в Барселонете, Борне или Готическом квартале. Пять – десять лет назад недвижимость была еще дешевле; дешевизна привела к тому, что сегодня Раваль– самый интернациональный район Барселоны. Более 50 % его жителей родились за пределами Испании. И если в хипстерском Борне большинство иностранцев – итальянцы, то в Равале лидируют пакистанцы и китайцы. Здесь есть мощное исламское коммьюинити, и практически на каждой улице имеется мясная халяльная лавка.

Что же я хочу всем этим сказать? Стоит ли вообще посещать Раваль или это ошибка городской эволюции, которую стоит обходить стороной? Ответ простой: Раваль прекрасен. Со всеми его несмытыми граффити, некрасивыми домами, неприглядным прошлым это дико интересный и живой район Барселоны, в котором, несмотря на все изменения, с удовольствием до сих пор селятся и сами каталонцы.

Да, это не Эшампле, где каждый второй дом выглядит как музей. И это не Готический квартал с его средневековой архитектурой. По Равалю не погуляешь, с наслаждением рассматривая рельефы фасадов, но Раваль и не этим ценен. Раваль очень любят художники и фотографы – за его дух свободы и абсолютное сумасшествие. В Равале нужно смотреть не на дома, а на людей: здесь гуляют самые авангардные и смелые персонажи Барселоны. А еще в Равале надо веселиться – ни один другой район не может похвастаться таким количеством интересных, концептуальных и порой откровенно безумных баров.

Поэтому я решила, что о Равале не стоит рассказывать так же, как о других районах Барселоны – через призму истории и живших здесь ранее известных людей; о Равале стоит говорить исключительно в настоящем времени. Это самый живой район Барселоны, и я хотела попытаться поймать его пульс.

Для этого я встретилась с моей знакомой Меричель – все друзья зовут ее Мери, – фотографом, которая вместе с мужем и двумя детьми уже очень много лет живет в Равале. Мери знает этот район на собственном опыте, а не из страшных баек прошлых веков, и я попросила ее погулять со мной по Равалю, рассказать о своих любимых местах и о жизни.

Мери живет неподалеку от важной достопримечательности – магазина русских продуктов Troika Delicatessen. Самый первый русский магазин в Барселоне, открывшийся здесь чуть ли не до развала СССР, «Тройка» громко заявляет о себе вывеской с тремя конями, скачущими вперед на фоне красной хохломы. Здесь можно купить все, что нужно русскоязычному человеку: от бородинского хлеба до наклеек с кириллицей на клавиатуру и детектива Дарьи Донцовой.

Но сегодняшний вечер не об этом. Уже темно и достаточно поздно, понедельник; последний понедельник перед Рождеством. Мери очень устала, декабрь – сумасшедшее время для кого угодно, особенно для родителей. Тем не менее она выглядит отлично в своем асимметричном сером пальто; Меричель всегда одета очень стильно, визуальное – это ее профессия.

«Я всегда была жительницей Раваля в своем сердце!» – суммирует она свои отношения с этим районом. Она говорит на испанском, так что вместо словосочетания «жительница района» употребляет красивое слово ravalera – как «москвичка», только про баррио, а не город. Родилась Мери не здесь – она жила в считающемся приличным спальном районе со своими родителями, у них был собственный сад, собака и тишина вокруг, и подростком Мери ездила в Барселону на электричках. Ее семья и сейчас не до конца понимает, почему Меричель решила жить в таком странном месте. «Мою маму этот район не интересует совсем, она приезжает к нам в гости пару раз в неделю – увидеть внуков. И все! Гулять по Равалю ей совершенно не интересно», – говорит моя подруга.

Мери, тем не менее, всегда здесь нравилось. Нравились странные люди Раваля, его улицы, полные жизни, и в особенности запахи. «Этот район пахнет! Здесь всегда есть запахи. Магазинов, улиц, лавок с кебабами», – говорит она, и это совсем не критика. Мери в восторге от того, что в Равале можно почувствовать биение жизни на таком уровне. «Здесь очень космополитично. Мне очень нравятся наши пакистанцы[37], у нас с ними отличные отношения. Один из наших продавцов даже приглашал нас к себе в гости! Пакистанцы – чистая любовь; они обожают детей. Когда я сыновьями захожу в один из двух наших районных пакистанских магазинчиков, продавцы всегда им что-то дарят, какие-то конфетки, леденцы. Они очень нежные! И это то, что мне нравится здесь. Космополитичность, возможность устанавливать новые неожиданные контакты. В доме напротив нас живет пара из Лондона. Аптеку под окнами держит коренная каталанка из Эшампле. Наш сосед по лестничной клетке – бывший банкир из Швейцарии. Квартира в Барселоне – это его второй дом, он приезжает раз в месяц. И каждый раз привозит нам шоколадные конфеты. Так что у тебя в одном районе есть бывший швейцарский банкир, пакистанцы, ребята из Лондона. И в школе у детей тоже очень много разных культур! Живи я в другом месте, нет уверенности, что в моей жизни были бы эти цвета и оттенки. Такие встречи обогащают. И жить здесь, это все равно что жить в Лондоне, но без серого неба над головой», – объясняет Меричель свою симпатию к Равалю.

Первое любимое место в районе, о котором мне говорит Мери, – это ресторан при Museu Mantim. Музей этот расположен в здании готических верфей Драссанес, и во внутреннем дворике музея есть милый ресторанчик. Огороженные от улиц и машин, столики расставлены вокруг фонтана и мини-пруда, в котором плавают карпы. Ресторан при музее очень любят родители – здесь можно расслабиться и поболтать с друзьями, пока дети играют с карпами в пруду. Детям весело, и при этом они на виду – не выбегут внезапно на дорогу под машины.

Но мы с Меричель идем не туда, а в легендарное место ее юности – абсент-бар Marsella. Я много раз видела это имя в списке баров Барселоны, в которых любили проводить время знаменитости прошлого – Джордж Оруэлл, Пикассо и другие. Но я никогда там не была. С улицы бар «Марселья» не выглядит особенно привлекательным; его окна занавешены и не позволяют увидеть, что происходит внутри. Мы открываем дверь – и я замираю, пораженная. Мы будто шагнули назад во времени, в Барселону если не времен Оруэлла, то точно предолимпийскую. В «Марселье» гигантские потолки, метров пять или шесть; наверху подвешены серьезные деревянные вентиляторы. Сегодня они замерли бездвижно – декабрь, посетителям не нужны холодные потоки воздуха. Но легко можно себе представить, как эти вентиляторы крутятся в летней жаре и за столами сидят люди в костюмах-тройках и громко разговаривают-ся друг с другом… Мое воображение перенесло меня в какое-то кино о Барселоне начала XX века. Впечатление дополняется тем, что бар выглядит так, будто за последние сто лет его никто не трогал: на потолке не хватает половины штукатурки, барная стойка слегка облупилась, на стенах тут и там стерлась краска.

Мери между тем рассказывает историю этого бара – это классный бар, любимый местными, в какой-то момент он перестал зарабатывать деньги, и его решили закрыть. И вроде бы он даже простоял закрытый пару месяцев, но затем что-то случилось, и его открыли заново в том же виде, как и всегда. «Я, честно говоря, не понимаю, на какие деньги он сейчас существует», – говорит она. Замечание справедливое: во всем этом большом помещении человек на пятьдесят, кроме нас с ней, никого нет. Мери просит два абсента и показывает мне, как его надо пить, параллельно рассказывая о себе, о Равале и о жизни. Абсент в баре «Марселья» подают с кубиком рафинированного сахара, чайной ложкой с дыркой посередине и стаканом воды. Дырявую ложку нужно положить поперек бокала с абсентом, возложить на нее кубик сахара и поливать его водой из стакана. Сахар постепенно растворяется и падает в абсент. Жидкость меняет цвет с ярко-зеленого на приглушенный желтый.

После абсента мы отправляемся гулять и исследовать другие любимые места Мери. Наша первая остановка – главная и практически единственная историческая достопримечательность Раваля, средневековый госпиталь Санта-Креу[38], построенный в XV веке и служивший по назначению вплоть до 1920-х годов. Именно в этом госпитале лежал раненный под трамваем Антони Гауди, пока его не узнали и не перевезли в более богатые больничные палаты. Санта-Креу, безусловно, самое красивое архитектурное сооружение Раваля. Внутренний двор здания стал красивым парком (его очень любят бездомные и почти всегда сидят здесь на лавочках), здесь появилось кафе El Jardi («Сад»), а в самом здании бывшего госпиталя разместилась Национальная библиотека Каталонии.

«Там невероятно красиво! Ты была внутри, в библиотеке? Если нет, обязательно сходи. Туда, правда, нужно сделать членскую карточку. По идее, карточки Национальной библиотеки положены только людям, которые занимаются исследованиями или пишут статьи. У тебя должен быть повод туда ходить. Я не веду никаких исследований, но мне захотелось туда записаться. И вот я пришла, и меня спрашивают: „Зачем вам членская карточка?“ Я говорю: „Я работаю над исследованием…“ И они такие: „Да, хорошо, покажите удостоверение личности, и сделаем вам карту“.

У меня была целая легенда готова об исследовании! Но ее так и не удалось рассказать. В любом случае, карточку делают прямо сразу, так что обязательно сходи внутрь!» – оживленно рассказывает Мери.

Мы продолжаем нашу прогулку. Меричел рассказывает мне о многих событиях и легендах прошлого. Сейчас у них с мужем есть фотостудия в Побленоу, но раньше они работали здесь, в Равале, на улице Хоакин Коста. Их студия была в большом доме с красивым подъездом и множеством квартир. Раньше, как рассказывает Мери, в этом доме продавали элитные изделия из кожи – чуть ли не лучшие во всей Испании; покупатели приезжали со всей Европы. Меричель и ее муж, впрочем, этого не застали и узнали вообще случайно: «Как-то раз мы выходим из студии, и к нам подходит пожилой сеньор. Он был вместе со своей семьей, они, кажется, были басками. И он спрашивает: „Можно подняться наверх?“ Мы отвечаем: „Ну, сеньор, в нашу студию мы вас, конечно, не пустим, но зайти посмотреть на подъезд – заходите ради бога“. И тут он нам рассказал, что, будучи совсем юношей, он работал в этом здании в кожаной мастерской. Что здесь было много производителей первоклассных изделий и так далее и тому подобное». От былой кожаной империи сегодня, по словам Мери, остался лишь один магазин, который работает только два дня в неделю.

«Что обязательно надо сделать в Равале, чтобы почувствовать дух района?» – спрашиваю я. Мери задумывается лишь на секунду, а затем выдает полноценный список мест и развлечений, полный искусства и еды. «Необходимо напитать и душу, и тело», – тоном эксперта говорит она.

Питать душу стоит в культурных центрах, созданных на Равале к Олимпиаде с целью облагородить район: Музее современного искусства МАСВА, прилагающемся к нему лектории СССВ и, наконец, знаменитой среди барселонцев фильмотеке (она так и называется, Filmoteca). Особенно Мери рекомендует музей МАСВА в ночь музеев (проходит примерно в середине мая): «Посетить МАСВА ночью – это нечто особенное. Особенно в первые несколько лет ночи музеев это было здорово. Сидеть ночью на террасе музея, наслаждаясь каким-нибудь напитком, это было бесценно». После визита в галерею можно зайти в типичную каталонскую grangeta – бар второй половины дня, где пить надо не алкоголь, а горячий шоколад. Затем – в соседний магазин сыров и купить кружок выдержанного овечьего, сделанного в каталонских горах. Побродить по книжному магазину La Central, зайти в магазин красок и изобразительных искусств…» А после обязательно насладиться едой и вином – Испания не была бы Испанией без умения ее жителей хорошо выпить и красиво закусить после визита в картинную галерею.

Мест, где поесть, у Меричель есть целый список. Первое, что нужно сделать, говорит она, это подкопить немного и сходить в дорогой, но блистательный тапас-бар El Canete. «Еда там просто невероятная. Отличная атмосфера. Ты ешь за барной стойкой и видишь, как готовят еду. Это полноценный кулинарный спектакль», – поясняет Мери. По ее словам, отличных мест много также на Carter de Carretes; особенное внимание стоит обратить на ресторан Las Fernandes – тапас-бар и галерею, которые держат сестры по фамилии Фернандес. Отличное место, чтобы напитать и душу и тело одновременно.

Внезапно, посреди перечисления ресторанов, имен и смешных историй о друзьях, Меричель восклицает: «О! И конечно же! Театр Лисеу!»

Театр Лисеу – это оперный дом Барселоны, каталонский аналог Большого театра; девятнадцатый век, оперы Вагнера, кареты и модернизм. Технически Лисеу находится на самом проспекте Лас Рамблас, но на стороне Раваля, а не Готики, так что, наверное, его можно причислить к достопримечательностям Раваля[39]. «Я обожаю Лисеу! И особенно дарить билеты в Лисеу детям, – говорит Мери, – сама я первый раз попала в Лисеу, потому что меня туда пригласила одна сеньора… Я училась в школе в районе Ла Сагрера. Моя мама была школьной учительницей в этом очень простом районе, где жили рабочие. Мое воспитание было очень странным – жили мы в престижном месте, в большом доме, а училась я в школе для детей рабочих. И мы с мамой перед школой ходили завтракать на рынок в этом рабочем районе, сейчас этого рынка уже нет, но он там был на площади Массадас. Я знала там все киоски и всех продавцов. И в киоске, где продавали потроха – мозги, кишки, легкие, – работала сеньора Дора. Я ее обожала! Кстати, потроха – это очень вкусно, мы совсем растеряли навык их готовить. В Латинской Америке потроха до сих пор активно используют в готовке, а мы совсем перестали. И очень жаль, потому что это очень вкусно! Так вот у этой сеньоры Доры, которая продавала потроха на рынке в районе Сагрера, был абонемент в Лисеу. Жизнь – непредсказуемая штука. И сеньора Дора как-то спросила у моей мамы, можно ли ей взять меня с собой в Лисеу на балет. А я была совсем маленькая, мне было лет семь-восемь. Так что в оперный дом я впервые попала именно с ней. И это было феноменально! Теперь я сама люблю дарить детям билеты в Лисеу».

Меричель улыбается, вспоминая сеньору Дору. А мы в нашей прогулке переходим к последней и очень важной грани Раваля – ночной жизни. Здесь двух мнений быть не может: если вы любите ночное веселье, то в Барселоне вам в Раваль. Сначала мы проходим по Рамбле-дель-Раваль с ее гигантским котом Ботеро и бесчисленными ресторанами. Меричель спрашивает меня, знаю ли я Монику, Королеву Раваля[40], – известную городскую персоналию, женщину с большой грудью, белоснежными волосами, всегда начесанными высоко над головой, и с гигантскими разводами голубых теней вокруг глаз. Моника действительно знаменита; испанские СМИ порой называют ее «самой популярной экс-проституткой». Колоритная женщина держит на Рамбла-дель-Раваль бар Madame Jasmine – буквально последний осколок буйных испанских восьмидесятых, когда после смерти диктатора молодежь с головой кинулась во все запрещенное, включая секс, наркотики и рок-н-ролл. «Мадам Жасмин» выдержана в красных и черных тонах, на стенах висят плакаты сексуальных див, туалеты размечены безголовыми Кеном и Барби, а бармены, обычно обаятельные сладкоголосые мальчики, могут выдать тебе стенд с лаками для ногтей или полоски декоративных стразов. Раскрась себя!

По случайному совпадению вечер накануне прогулки с Мери я как раз проводила в баре «Жасмин». В этот раз за баром раздавали стразы, а также продавали календарь с Моникой-дель-Раваль на 2019 год. Самой Моники за стойкой не было, я спросила у бармена, где она. Он ответил, что болеет, лежит в госпитале, «и, возможно, мы больше ее не увидим». Через неделю после моей встречи с Меричель по всей Барселоне прогремела новость, что Моники, Королевы Раваля, не стало. Тысячи поклонников наводнили ее страницу в Фэйсбуке соболезнованиями, а затем друзья Моники официально объявили, что слухи о ее смерти сильно преувеличены. За три дня тревоги Королева Раваля вышла в самые популярные хэштеги всей Испании; я очень надеюсь, что она успешно переживет зиму 2019-го и еще не раз порадует город своим неповторимым стилем.

А мы с Меричель приближаемся к главной улице ночной Барселоны – проспекту Хоакин Коста. Длиной метров в 500, эта улица кишит самыми разнообразными барами, едальнями и развлекательными углами. Туда-сюда ходят веселые молодые люди, празднуя жизнь и свободу. С лица Мери совсем исчезла усталость, теперь она тоже улыбается, вспоминая истории из своей жизни. Вот здесь была раньше их с мужем студия; вот в тот бар они ходили с подругами из института… В моей голове тоже всплывают воспоминания из моих двадцати лет и первой Барселоны, а также из первого городского лета в роли местной жительницы. У меня был друг из Парижа Мариус, тонкий и нежный. По субботам мы с Мариусом садились на электричку и ехали к морю, а вечером шли на Хоакин Коста. Мариус, юноша почти прозрачный, любил самую простую испанскую харчевню La Parra, где спокойно съедал два бифштекса и килограмм картофеля. А затем мы шли в бар «Библиотека», где работал влюбленный в Мариуса сосед по квартире, и пили коктейли и о чем-то сплетничали. После лета в Барселоне Мариус уехал в Париж, затем в Бельгию и пропал совсем.

Но я тоже, как и все люди на Хоакин Коста, начала улыбаться. Раваль, конечно, проблемный район. И Меричель подтверждает, что абсолютно все слухи про Раваль правда: здесь есть наркоквартиры, и они опасны; здесь слишком много туристов и очень шумно. Но все-таки Раваль – не про опасность и не маргинальность, он про жизнь.

Раваль – это рыночная торговка с абонементом в лучший оперный театр города.

Когда внутри города есть Старый город, это автоматически означает, что есть и новый. В Барселоне это разделение очень важно; даже сегодня старожилы порой употребляют фразу «новая Барселона», имея в виду Эшампле (Eixample), гигантский, благородный, красивый дистрикт, захватывающий так много земли и определяющий современную Барселону не меньше Готического квартала.

Сегодня, конечно, Эшампле уже не считывается как новый, это вполне себе ретро, буржуазное, красивое, немного парижское. В красивых домах конца XIX – начала XX веков еще сохранились романтичные и своенравные старые лифты – с двойными затворками и деревянными дверцами, которые обязательно нужно аккуратно закрыть, иначе лифт никуда не поедет. В домах классического Эшампле потолки по 3–4 метра, элегантные балконы с решетками из кованого железа и лепнина с природными мотивами. Здесь очень приятно жить, но что важнее – без Эшампле не было бы той Барселоны, что сегодня так влюбляет в себя.

Период планировки и строительства Эшампле, середина XIX – начало XX века, это одновременно и период расцвета Барселоны и Каталонии, период бурления политических и творческих идей и время, сформировавшее город, в котором мы сегодня с таким удовольствием попиваем винишко на солнышке. В истории Барселоны было три времени бурного развития, расцвета и строительства. Первый XIV веке, когда столица Арагонской короны Барселона была центром средиземноморской торговли и купалась в деньгах, именно тогда был построен практически весь исторический центр, все три великих готических собора Барселоны и крепостная стена. Второй – бум индустрии, экономический рост и строительство Эшампле. Наконец, третий – это конец XX – начало нашего века, Олимпиада-92 и модернизация Барселоны; впрочем, о нем речь позднее.

Сейчас – черед Эшампле и Барселоны XIX века, богатейшего города Испании с процветающей индустрией, где живут лучшие художники страны, жители сходят с ума по горячему шоколаду и красиво уложенным усам, а архитекторы сражаются между собой за право определять культурное будущее нации.

Как я уже упоминала ранее, если посмотреть на спутниковую карту Барселоны, очертания старой крепостной стены на ней до сих пор видны очень четко. И вдруг вокруг этого насыщенного средневекового переплетения улиц образуется система – улицы становятся шире и, будто начерченные по линейке, пересекаются под прямым углом, формируя идеальные квадраты. Внутри каждого квадрата – дом, тоже идеально выверенный по размеру, не меньше и не больше своих соседей. Этот идеальный порядок и есть «новая» Барселона XIX века.

Само слово Eixample на каталонском означает «расширение»; название иностранному уху кажется странным и смешным – ну что это, право, такое? «В каком районе ты живешь?» – «Я живу в Расширении!» Кажется, что название сохранилось исключительно из безалаберности, что барселонцы просто поленились придумать имя более звучное. Тем не менее мало что для жителей Барселоны XIX века звучало бы более значимо, чем «расширение»; к тому моменту, когда оно началось, жители города внутри средневековых крепостных стен ждали и жаждали расширения, как второго пришествия.

Когда Фелипе V в 1714 году взял Барселону штурмом и построил в ней гигантскую цитадель, право на крепостные стены и на строительство вне их пределов перешло Мадриду. Только военное ведомство Центральной Испании имело право решать, что и где будет строиться вокруг Барселоны. Тем не менее первый испанский король из династии Бурбонов Фелипе V также впервые в истории разрешил Каталонии торговать с американскими колониями империи. До 1714 года и бесповоротного падения Барселоны торговать с Америкой могли только кастильцы[41].

Представители Центральной Испании, впрочем, не были заинтересованы в строительстве успешных предприятий и дальнейших инвестициях «американского» богатства: аристократия в Мадриде, Севилье и Кадисе вывозила из колоний сумасшедшие денежные суммы, которые незамедлительно спускала на мраморные дворцы, роскошных лошадей, художников, любовниц, празднества и сады. Эта политика подарила Испании и миру Веласкеса, Эль Греко и Франсиско Гойю, музей Прадо, весь Мадрид целиком, его парк Ретиро и монументальный Севильский кафедральный собор, но деньги при этом в Испании исчезали мгновенно, как вода сквозь песок. Никаких практических плодов – таких, как развитие технологий, науки или процветающий бизнес, – они после себя не оставили.

Каталонцы выбрали совсем другой подход. Их собственная аристократия переехала в Кастилию еще в пятнадцатом веке, после династического брака между принцем Арагонским Фердинандом и принцессой Кастилии Изабеллой. После завоевания Барселоны первым королем Бурбоном аристократии в Каталонии почти не осталось (по крайней мере, своей аристократии – изредка здесь строили резиденции представители мадридского двора). Поэтому из Каталонии в Америку, получив на то монаршее разрешение, поехали крепкие ремесленники.

Так совпало, что XVIII и XIX века были временем индустриальной революции в Европе; крепкие каталонские ремесленники запрыгнули на этот поезд. Из уезжавших в Америку барселонцев возвращались, да и просто выживали далеко не все, но те, кто возвращался, заработанные на хлопке, сахаре, кофе и шоколаде деньги вкладывали заново. Медленно, поколение за поколением, состояние «новых каталонцев» росло. К середине XIX века Каталония стала индустриальной столицей всей Испании – ни один из других регионов королевства, за исключением Страны Басков, не присоединился к мировому тренду на мануфактуры и производство. В Барселоне появилась целая прослойка ультрабогатых людей, сделавших состояние на торговле с колониями и индустриальном производстве; в обиходе их называли indianos, «индейцы», потому что состояние их происходило из Латинской Америки, тогда известной как Западная Индия.

Los indianos чаще всего торговали хлопком и текстильными изделиями. Особенно крепкие связи у каталонских магнатов XIX века были с Кубой – например, знаменитый бренд рома Bacardi был основан каталонцем Факундо Бакарди Массб, уроженцем красивого приморского городка Ситжес. И ударение в этой сегодня всемирно известной фамилии изначально ставилось по-каталански, на последний слог: Бакарди.

Благодаря связям Каталонии с Кубой текстиль не был пределом, шоколад, табак, сахар, ром текли в Барселону беспрерывной рекой. Кроме того, в духе времени каталонские indianos стремились быть «людьми Возрождения»: в городе появился культ работы, постоянного духовного развития. Богатые барселонские владельцы мануфактур спонсировали науки и искусство, инвестировали в новые изобретения и пристально следили за поворотами мысли в Великобритании, Германии и Франции. Иными словами, в Барселоне за 130 лет с момента возведения Цитадели появилась прослойка новых элит, бесконечно богатых и амбициозных.

Тем не менее все это время контроль над крепостными стенами держал Мадрид, а над городом нависала ненавистная для горожан Цитадель. Барселона стремительно росла, для новых мануфактур требовались рабочие, сельское хозяйство постепенно умирало, и в столицу стекались семьи бывших крестьян со всей Каталонии. В 1818 году в Барселоне жило 83 000 человек. К 1850 году число горожан выросло до 187 000 – всего за каких-то тридцать лет. Новым жителям надо было где-то жить, а расти вширь город не мог, так что Барселона росла вверх. К зданиям пристраивали новые этажи, а затем расширяли их хотя бы на полметра, так в городе возник феномен «исчезающих фасадов», когда верхние этажи подходили друг к другу на несколько метров ближе, чем нижние, оставляя для воздуха лишь зазор не больше полуметра. Улицы застраивались, сужаясь порой ровно до размеров одного взрослого человека. Вентиляции просто не было, и в городе правила антисанитария. Средняя продолжительность жизни для человека из низших социальных классов составляла всего 23 года. И «новые каталонцы», несмотря на все свое состояние, шоколад и ром, были вынуждены жить в той же клоаке, что и рабочие их фабрик. Холера, дифтерия и тиф не обращали особенного внимания на качество одежды, и высшие слои Барселоны могли рассчитывать в среднем на 36 лет жизни.

Неудивительно, что горожане яро жаждали снести стены, а вместе с ними и треклятую Цитадель, которая символизировала поражение, смерть, репрессии и подчинение. Когда в 1841 году мэрия Барселоны решила провести конкурс на лучший рассказ о пользе, которую принес бы городу снос стен, победила работа медика Пере Фелипа Монлау под заголовком «Долой стены!!!». Именно так, с тремя восклицательными знаками – выстраданный крик нескольких поколений барселонцев. Все интеллектуалы города неустанно писали статьи о необходимости разрушения Цитадели и старых укреплений, а богатые мануфактурщики использовали все свои связи, пытаясь продавить это решение, в буквальном смысле жизненно для них необходимое.

Долгожданное событие, тем не менее, случилось только полтора десятилетия спустя, в 1854 году, когда Королевским указом правительства Мадрида Барселоне было разрешено разрушить старые крепостные стены и начать расширение.

Сам по себе снос[42] стен был только первым шагом. Перед Барселоной стояла более важная задача – расшириться, создать новый город для жизни. И тут важно понимать, что речь не шла о банальном строительстве новых коробок для проживания людей, горожане, а особенно los indianos, возлагали на новый район большие идеологические надежды. Новая Барселона должна была доказать всей Европе, что Каталония – не периферия Испании, а современный центр западной мысли, полный жизни, идей и красоты.

Поручить такую гигантскую и важную задачу абы кому было недопустимо. Планы расширения – pla d’Eixample на каталанском – были главным предметом разговоров интеллектуальных и экономических элит Барселоны. Куда расширять, как именно расширять, какой город взять за модель, а главное, кому доверить проектировку нового города. После пяти лет мучительных дебатов и неоднократной перемены общественного мнения мэрия Барселоны сдалась и в 1859 объявила конкурс на лучший проект для Расширения – он же район Эшампле, он же «новый город». В финал конкурса вышли двое: Ильдефонс Серда[43], скрупулезный инженер с прогрессивными политическими взглядами и роскошными усами, и Антони Ровира-и-Триас, коренной барселонец, интеллектуал, пламенный каталанист и друг всех важных людей своего времени.

Победителем, согласно голосованию всех заинтересованных лиц в городе (и по совместительству в основном представителей элит), стал Антони Ровира-и-Триас. Родители будущего архитектора переехали в столицу в конце XVIII века, а Антони родился в мае 1816 года. Его отец, Антони Ровира-и-Риера, был плотником и мастером-прорабом, достойным представителем семейной традиции мастеров прикладных искусств. Народная слава приписывает Ровире-отцу множество построек в Барселоне и окрестностях, но достоверно известно авторство лишь одной – деревянного моста, построенного рядом с королевским дворцом, в то время лежавшим к северо-западу от Барселоны[44]. Если отцу Антони Ровира-и-Триас, скорее всего, был обязан своим талантом и мастерством, то интеграция в барселонское общество была обеспечена архитектору матерью, Гертрудой Триас. Гертруда была дочерью богатого indiano Нарсиса Триаса, владельца нескольких фабрик в Барселоне. Прекрасно образованная и обеспеченная, Гертруда Триас общалась с самыми влиятельными людьми города и тем самым обеспечила сыну «правильные» знакомства и клиентскую базу практически с рождения.

Эти добрые отношения со значимыми людьми пришлись как нельзя кстати, когда состоялось голосование за план Эшампле. Абсолютное большинство каталонских элит, /os indianos, адвокаты и судьи, выбрали работу господина Ровиры-и-Триаса. Архитектор при создании плана Эшампле вдохновлялся Парижем и даже дал своей работе французское имя – Le trace d’une ville est oeuvre du temps plutot que d’architecte, «План города – это плод трудов времени, а не архитектора».

Тем не менее узнать, какой была бы эта Барселона «в парижском стиле», на какие районы она бы разделилась и как именно ее застроили бы девелоперы XX века, было не суждено ни современникам господина Ровиры-и-Триаса, ни нам.

Когда решение о победе в конкурсе работы «План города – это плод трудов времени, а не архитектора» было передано в Мадрид, столичные испанские чиновники наложили на решение каталонцев решительное вето. Почему так произошло, неизвестно до сих пор. Возможно, в Мадриде просто хотели насолить каталонцам, выбрав любого кандидата, кроме того, за которого проголосовали местные. Возможно, кому-то из столичных чиновников был неприятен лично Антони Ровира-и-Триас. Может быть, центральные власти просто предпочли один план другому с чисто профессиональной, инженерной точки зрения. Тем не менее факт остается фактом: в Мадриде завернули «французский» план Ровиры-и-Триаса и постановили проводить расширение по проекту его конкурента, инженера Ильдефонса Серды. И если Ровира-и-Триас был представителем своего времени и своего сословия, богатым и великолепно образованным интеллектуалом, creme de la creme каталонского общества, то господин Серда для своего времени был человеком несколько странным и в чем-то даже радикальным.

Ильдефонс Серда, в отличие от Ровиры-и-Триаса, родился не в Барселоне и образование получил тоже не в ней. Родной город инженера – крохотное местечко Сентельяс[45] к северу от столицы. В Сентельяс в 2018 году жило семь с половиной тысяч человек, а во времена Серды эта цифра была в два раза меньше. Тем не менее, хоть и вне сомнений провинциальная, семья Серда в своем регионе были людьми более чем заметными и значимыми.

Во-первых, они жили в одном и том же фамильном доме с XIV века – этому есть многочисленные документальные подтверждения, да и само поместье в Сентельяс так и называлось: Mas Cerda,«дом Серда». Тут стоит пояснить, что проживание в одном и том же доме на протяжении пяти столетий, хоть и впечатляюще само по себе, не передает полное значение таких «фамильных домов» для каталонцев. Мас Серда представляет собой классическую каталонскую мазию (masia): крепкий фермерский дом, возведенный из камня, с толстыми стенами, маленькими окнами и крышей под тупым углом. Такие мазии каталонцы начали строить в X–XI веках, после того как лишившуюся защиты имперского Рима каталонскую землю поочередно завоевывали вандалы, мусульмане и визиготы. Уставшие от пришельцев крестьяне формировали независимые семейные единицы, строили себе дома-крепости и налаживали обособленное хозяйство с фермой и огородами. И во второй половине XIX века, когда обеспеченные и образованные элиты каталонского общества отчаянно искали новую идеологию, которая объединила бы регион и позволила бы культуре, искусствам и наукам развиваться дальше, мазия попала в центр внимания.

Главной национальной идей стал каталанизм, легший в основу так называемого каталонского Ренессанса. Задача перед барселонцами стояла одновременно простая и необъятная – создать новый национальный миф, выделиться среди европейцев и продемонстрировать без возможности обжалования, что каталонцы – особенный, талантливый и самобытный народ. Из праха поднимались народные традиции, обычаи и легенды, молодые интеллектуалы начали путешествовать по Каталонии и даже организовали Экскурсионный клуб, целью которого было изучить и описать Каталонию. Огромное значение обрел каталанский язык, что неудивительно, ведь само его наличие указывало на то, что каталонцы – не совсем испанцы и уж тем более не французы. Что у них есть свое, обособленное и объединяющее их прошлое, что у них есть свой пласт культуры и свой взгляд на этот мир, ведь язык определяет сознание. Каталонские поэты XIII–XIV веков тщательно перечитывались и обсуждались, новые интеллектуалы создавали словари родного языка и призывали патриотов переходить с кастильского на каталанский. Философ с Майорки Рамон Льюль получил новое прочтение, а главное, было возрождено поэтическое соревнование Средних веков, Joes Florals, «Цветочные игры». В рамках этого поэтического состязания молодые мастера слова соревновались за звание лучшего поэта этого года, и высшим призом на этом празднике, восстановленном напрямую из XIV века, была одна живая алая роза (серебряный призер получал розу из чистого серебра, что лично мне кажется все-таки немного несправедливым).

Новые каталонские традиции были чрезмерными, бьющими через край, подчеркнуто средневековыми и вычурными до эпатажности, но свою задачу они выполнили – регион расцвел. Каталонский Ренессанс породил целую плеяду мощных поэтов, музыкантов, художников и архитекторов – на смене столетий именно в Каталонии жили самые выдающиеся таланты Испании; равных Гауди, Пикассо, Пау Казальсу в Мадриде просто не было. И мазия, этот суровый крестьянский дом из камня, стала одним из важнейших символов каталонского Возрождения. Средневековые каталонские семьи были консервативны и патриархальны; главой семьи был старший мужчина, именно он в каменных мазиях сидел во главе стола, получая лучшую порцию еды. Взяв за основу реальные исторические данные, каталонские интеллектуалы создали вокруг них красивую легенду о чудесной «естественной» жизни прошлого, где не было проблем и сложностей, а было солнце, счастье, любовь и каталанский язык. В рамках этой легенды мазия перестала быть просто крестьянским домом из камня, а превратилась в casa pairal – «отцовский дом», где всегда царят справедливость и порядок и где можно жить независимо, полагаясь только на себя и свое хозяйство. Речь, словом, шла об автономии – состоянии, желанном и недостижимом для каталонцев на протяжении нескольких столетий.

Крестьяне строили на века, и многие из мазий дошли до наших дней, почти не тронутые временем, сегодня в них проводятся свадьбы, вечеринки и фотосессии. В каком-то смысле современные инстаграм-фантазии и винные дегустации продолжают распространять романтическую легенду о мазии, родившуюся в XIX веке.

Это строфы главного каталонского поэта рубежа XIX–XX веков, Жасинта Вердагера (1845–1902), из поэмы «Равнины Вика»[47]. Вердагер был поэтом, в котором отчаянно нуждалась Барселона второй половины XIX века – заявить о себе как о самобытной нации было невозможно без полноценного восстановления каталанского языка как языка современного, богатого и живого. Талантливый поэт явился в лице Жасинта Вердагера, молодого священника с тонко чувствующей душой. Вердагер много писал о Каталонии, вере, патриотизме и ностальгии – enyoranqa, сердечной боли человека, разлученного с родной каталонской землей. И мазня, как можно видеть, в строках Вердагера стоит бок о бок с часовней; верующий человек и священник, Вердагер пишет о часовнях не просто как о красивых строениях, для него это именно религиозные сооружения, единение человека и Бога. А мазия в этом ряду – символ семьи, порядка и Родины, ведь cases pairales всегда строились из материалов самой каталонской земли, из каталонских горных пород, песка и глины.

Инженер Серда не стремился к поэзии и свою работу назвал просто и прямолинейно: «План расширения», Pla d’Eixample. В рамках подготовки плана расширения Барселоны Ильдефонс Серда провел много месяцев, изучая жизнь простых горожан в Старом городе. Он исследовал систему канализации, водосточных труб, вентиляции, городского сообщения. Серда наблюдал, какие улицы и площади пользовались у жителей популярностью, а какие – нет. Он также отдельно изучал взаимосвязь между городской архитектурой и здоровьем.

В финальный «План Эшампле» инженера из мазии легли несколько принципиальных требований. Во-первых, Серда хотел, чтобы спроектированный им город был гигиеничным; в домах должны были быть натуральный свет и отличная вентиляция, дополненная большим количеством парков и зеленых зон в городе. Во-вторых, Ильдефонс Серда выступал за радикальную для XIX века эгалитарность. Он хотел, чтобы в новой Барселоне его дизайна не было деления на богатые и бедные районы, а люди жили в равенстве, гармонии и любви. В XIX веке такие идеи разделял мало кто, но тем не менее Ильдефонс Серда был предвестником будущего – через каких-то пятьдесят лет Барселона стала одним из важнейших центров рабочего движения в Европе и разделяет идеи социализма и равенства до сих пор. В 2015 году горожане выбрали мэром Аду Колау, убежденную социалистку и феминистку, а в 2017 вышли на протест, требуя принять больше беженцев из Сирии.

Если сегодня Ильдефонса Серда считают одним из героев каталонской истории, большим человеком с большим талантом и своим видением, то для его современников правдой было совершенно противоположное. Зарождающийся каталонский модернизм был создан силами и во славу богатых людей, сколотивших свое состояние на торговле. Их амбицией было создать броский и ни на что не похожий пласт культуры, который выстрелил бы в мировом масштабе и позволил бы другим нациям и странам узнать о них – каталонцах, богатых владельцах мануфактур и всесторонне образованных людях. В качестве идеала деятели первой волны каталонского

Ренессанса[51] видели утонченный Париж, его лоск и насыщенную артистическую жизнь. Социалистический же план Серды, далекий от буржуазного Парижа, как добротный рабочий ботинок от туфельки Louboutin, его современники из каталонских элит откровенно ненавидели.

После того как Мадрид утвердил план Серды, отвергнув работу Ровиры-и-Триаса, в городе началась настоящая кампания черного пиара. Об инженере (и о, какая обида для каталонских буржуа таилась уже в этом слове – «инженер»! – ведь проектировать новый город был достоин, по их мнению, только архитектор) отзывались негативно, распускали грязные слухи и даже откровенно лгали. Одним из самых популярных обвинений в адрес Серды было то, что он «не был подлинным каталонцем», и это несмотря на именную мазию XV века и публичные выступления инженера в поддержку каталонской республики. Один из больших архитекторов своего времени Льюис Доменек-и-Монтанер, речь о котором пойдет чуть позже, говорил, что «Серда не умеет планировать расположение улиц и вообще несколько туповат». Доменек-и-Монтанер также утверждал, что из-за проектировки Серды по улицам Эшампле гуляют такие ветры, что жить в новом районе практически невозможно и уж точно «малоприятно». Другой важный архитектор смены столетий, Жозеп Пуч-и-Кадафалк, попросил своего друга-издателя сообщать ему о выходе новых книг за авторством Ильдефонса Серды. Издатель добросовестно уведомлял, после чего господин Пуч-и-Кадафалк приходил, забирал свежевышедшие тома и незамедлительно отправлял их в ближайшую канаву, чтобы избежать «заражения молодежи вредными идеями» инженера-социалиста.

Нелюбовь интеллектуалов-каталанистов к Ильде-фонсу Серде и его практичной планировке достигла таких масштабов, что в какой-то мере стала толчком к появлению столь знаменитого сегодня архитектурного стиля каталонского модернизма. Застройка Эшампле как такового (застройка историческая, а не поздняя, времен Франко) шла примерно 50 лет, с 1860-х по 1910-е. Затем политическая ситуация в регионе и стране слишком накалилась, чтобы архитектура могла занимать сколь бы то ни было привилегированное место в приоритетах общества. И хотя застроить 7,5 км² территории жилыми домами за каких-то пятьдесят лет кажется невероятными темпами строительства, в реальности за это время успели прийти и смениться несколько архитектурных эпох, а дома в престижных районах порой переживали мощную реконструкцию.

Дома первой «архитектурной волны» новой Барселоны легко узнать и сегодня: это вполне симпатичные, но не выдающиеся здания, напоминающие прохожим о Париже. Высокие потолки, большие окна, деревянные ставни, балконы с железными прутьями – таких домов до сих пор в городе сохранились десятки. Они весьма симпатичны, но обычно не приковывают к себе взгляд нарочитостью или оригинальными декорациями. В домах этой «первой волны» еще сильна эстетика классицизма, и в большинстве своем они идеально симметричны. Такого плана здания строились в Эшампле примерно до середины 1880-х годов.

А затем появился стиль каталонского модернизма. По поводу того, как именно его называть на русском, существуют разногласия: ведь «модернизм» в архитектуре сам по себе – это совсем другой стиль и совсем другая эпоха, 1970-е годы, архитектура простых линий, геометрии и практичности, максимально далекая эстетически от каталонского модернизма конца XIX века. Именно поэтому многие искусствоведы считают, что прославившую Барселону архитектуру стоит называть модерном, как близкий по духу французский ар-нуво. Я, тем не менее, с этим не согласна и считаю, что описывать этот удивительный стиль стоит именно словосочетанием «каталонский модернизм».

Во-первых, именно так его называют и сами каталонцы, и англоговорящие искусствоведы, несмотря на то что в английском слово само по себе «модернизм» означает, как и в русском, геометрический и практичный стиль конца XX века. Так что словосочетание «каталонский модернизм» облегчает перевод на другие языки и коммуникацию. Во-вторых, в случае с Каталонией речь идет не только об архитектуре: движение каталонского модернизма включало в себя также живопись, литературу, этнографию и даже лингвистику. И эти направления мысли вполне попадают в рамки определения общеевропейского модернизма. Поэтому здесь и далее для обозначения архитектуры и других искусств в Барселоне в период 1880-1920х годов я буду использовать термин «каталонский модернизм».

Задачей каталонского модернизма, как я уже объясняла выше, было прославить Каталонию, дать вновь окрепшей нации достойную идею, позволившую бы ей этой нацией быть, заявить миру о себе. Идеологами нового движения, что любопытно, были сами же творцы: в согласии с идеалами Просвещения в Барселоне конца Х1Х-го века редкий архитектор мог позволить себе быть только человеком искусства, почти все были одновременно и политиками, и критиками, и исследователями. И большие каталонские величины, такие как Луис Доменек-и-Монтанер и Жозеп Пуч-и-Кадафалк, придумали вычурный и нарочито чрезмерный стиль, эклектичный, черпающий вдохновение в прошлом, – в домах каталонского модернизма можно увидеть и отголоски романской архитектуры X века, и готику XIII, и барокко, и арабский мудехар, переосмысленные для нового времени.

В каком-то смысле этот безумный и неудержимый яркий коктейль из стилей прошлого, приправленных пастельными тонами французского импрессионизма, вдохновил не кто иной, как практичный инженер из деревни Ильдефонс Серда. Крупные архитекторы, друзья отвергнутого Мадридом Ровиры-и-Триаса и идеологи каталонского модернизма, ненавидели план Серды настолько, что решили противостоять ему действием. Модернисты считали рисунок новой Барселоны слишком монотонным и скучным, похожим на жизнь в монастыре или казармах, и они поставили себе задачу во что бы то ни стало разбить угнетающий порядок одинаковых улиц, сделав родной город все-таки буржуазным и полным искусств. В плане Ровиры-и-Триаса, например, были предусмотрены специальные площади для памятников и фонтанов, чего у радикального инженера, сторонника классового равенства, не было. Так родилась идея создать монументы там, где их по плану не было, превратив в произведения искусства сами здания. Жилые дома должны были блистать скульптурами, невероятными цветами, мозаикой, разноцветной плиткой, витражами и благородными строительными материалами, чтобы, в пику Серде, расцветить город и придать ему неоднородности.

Одним из позитивных результатов такой политики стало изобилие виртуозных народных ремесел в каждой большой работе архитекторов: руководители проектов, чьи имена до сих пор остаются закрепленными за впечатляющими зданиями, выступали в роли своеобразных «режиссеров» архитектуры, кроя финальный результат. За технику же – скульптуры, мозаики, лепнину – в абсолютном большинстве случаев отвечали другие люди, талантливые каталонские мастера, узкие специалисты своего дела. Использование их труда как нельзя лучше соответствовало идеологии времени – по максимуму продемонстрировать каталонский талант, традиции и самобытность. И многие искусствоведы, в их числе Роберт Хьюз, считают, что без базы развитого искусства ремесленников, оттачиваемого столетиями, каталонский модернизм не был бы возможен – во всяком случае, не в том виде, в котором он существует сегодня. «Чтобы понять уровень мастерства, к которому имели доступ архитекторы [каталонского модернизма], можно взглянуть для примера на семью кладчиков кирпича и плитки, каталонцев Гуаставинос, – пишет Хьюз. – Семья Гуаставинос дистиллировала опыт сотен лет работы с плиткой и кирпичами. (…) Уложенные ими кирпичи не уступают самой изысканной резьбе – тысячи идеально выложенных уровней без единой ошибки. Сложенная ими башня – это непогрешимый кристалл. И несмотря на то, что сегодня у нас есть лазеры вместо свинцового отвеса на канате, имевшегося в распоряжении сеньоров Гуаставиноса, у нас нет их рук, и столь совершенная кирпичная кладка больше никогда не будет достижима. Так же, как не будет достижим и тот уровень ковки металла, что можно видеть на фасаде Дворца Гуэля, или же тот уровень производства керамики, который сделал возможной мясистую плитку в форме рыбьей чешуи, которой выложены крыши (…) госпиталя Сан-Пау».

Благодаря этим народным искусствам лучшие дома каталонского модернизма выглядят как замершая в камне поэзия. Велением умелой руки камень загибается и замирает, как живое движение морской волны. С балконов на прохожих смотрят лесные нимфы, по фасаду бегут цветы из битой керамики, а железо балконов изгибается вьюнками. Каталонские модернисты, при всей их любви к прогрессу, природу любили больше: они отвергли симметрию классицизма, прямые линии и обязательное декоративное изображение вазы с фруктами на фасаде, заменив это все органической гармонией. Природа считалась высшим источником вдохновения и главным объектом для подражания, ведь природа почти никогда не симметрична, но при этом всегда (во всяком случае, так считали каталонцы XIX века) гармонична и совершенна в своей гармонии.

Величайший каталонский художник всех времен, человек, без которого современная Барселона просто не была бы возможна, и, пожалуй, главный испанский архитектор в принципе, Антони Гауди тоже был частью движения каталонского модернизма. К слову, несмотря на то что в России принято в этой фамилии ставить ударение на первый слог – Гауди, – правильное каталонское произношение предполагает ударение на последнюю гласную, Гаудй. Привычный вариант был заимствован нами у англичан, которые перенесли ударение незнакомого им языка на первый слог для более удобного и привычного англосаксонского произношения.

Антони Гаудй, в отличие от большинства знаменитых архитекторов своего поколения, не принадлежал к прослойке богатых барселонцев, заведующих мануфактурами. Он родился в небольшом каталонском городе Реус в семье ковщика котлов. Многие исследователи творчества Гауди считают, что именно благодаря профессии отца мальчик обрел прославившее его впоследствии интуитивное понимание пространства и объемов: он наблюдал, как его отец превращает плоские пласты металла в причудливые формы, как материал изгибается и становится практичным, объемным, живым.

Главная его работа, искупительная церковь Саграда Фамилия (Святое Семейство), сегодня полноценный символ Барселоны, героиня сотен тысяч брелоков, открыток, постеров и тарелок, выложенных разноцветной мозаикой. Саграда Фамилия – это самый посещаемый монумент во всей Испании, и только она одна ежегодно приносит городу 3 миллиона туристов. Из-за большой популярности личность Гауди обросла невероятным количеством мифов: некоторые гиды рассказывают, что он никогда не учился архитектуре и был самородком, кто-то интерпретирует личность архитектора через призму фрейдистской психологии, а кто-то убежден, что Антони Гауди употреблял марихуану и галлюциногены, и именно им обязан своей невероятной фантазией.

Поэтому в этой книге я постараюсь говорить только о достоверно известных фактах биографии Гауди. Первый главный факт – Гауди, безусловно, имел качественное архитектурное образование. Он закончил школу Ла Лотча (ту же, что Ильдефонс Серда), а также Высшую школу архитектуры Барселоны. Опять же, подобно Серде, Гауди вынужден был подрабатывать во время учебы – его родители не обладали достаточным состоянием, чтобы оплатить престижные университеты сына. По иронии судьбы подрабатывал Гауди чертежником у других архитекторов, то есть занимался именно тем, что впоследствии столь открыто недолюбливал. Став авторитетом архитектуры в свой черед, Антони Гауди был славен тем, что практически не рисовал проекты своих домов – он терпеть не мог чертежи, планы, классическую планировку. Возможно, именно годы вынужденных подработок привили ему такую стойкую нелюбовь к чертежам, но мы вернемся к этому чуть позже.

Академию архитектуры Гауди закончил, но с весьма скромными оценками; он часто заваливал экзамены и вышел, если использовать существующие в России аналоги оценок, с дипломом, полным трояков. К этому периоду относится анекдот, который обязательно рассказывает каждый гид по Барселоне, рассказывая про Гауди. Выдавая диплом будущему гению каталонского модернизма, директор Высшей школы архитектуры Элиас Ружен прокомментировал: «Мы только что выдали этот диплом либо безумцу, либо гению. Рассудит только время». На момент выпуска Антони Гауди было 26 лет. У него не было финансовой подушки, в дипломе стояли так себе оценки, и не было знакомых среди элит.

Первой профессиональной работой Гауди стал заказ, который совершенно не вписывается в его дальнейшее портфолио и даже более того – противоречит личности архитектора в целом. Каталония была пионером индустрии в Испании, и именно здесь появился первый в истории страны кооператив – в приморском городе Матарб. Кооперативом управляли рабочие, и задачей было производить хлопок и хлопковые товары в условиях равноправия, дружбы и социализма. Одним из идеологов кооператива в Матаро был Сальвадор Пажес, анархист и друг Гауди.

Я, разумеется, не могу знать уровень подготовки моих читателей – может быть, это первая книга о Барселоне, что вы открыли, а может быть, вы летаете в Каталонию каждой весной. Но если вы были в Барселоне и немного слышали о Гауди, то на этом моменте вам наверняка стало очень смешно. Антони Гауди? Анархисты? Социалистическая колония? Что происходит?!

Возможно, в этом состоит главное обаяние юности: наша система политических и моральных взглядов еще не сформирована и никак не стоит на пути общения с другими людьми, столь же молодыми и талантливыми. Все, что нас волнует при выборе друзей в юности, это насколько они веселые и читали ли они важные для тебя книги. Так, наверное, и получилось, что Антони Гауди, в зрелые годы своей жизни глубоко верующий человек, построивший главную католическую церковь в мире, воздерживавшийся от мяса и живший свои последние годы в религиозном аскетизме, во время учебы близко сошелся с анархистом и убежденным атеистом. «Конечно, в юности Гауди был намного менее религиозным, чем в свои зрелые годы, но это вряд ли о чем-то говорит, ведь сам папа Римский вряд ли был более набожным, чем зрелый Гауди», – пишет Роберт Хьюз.

Для кооператива в Матаро Гауди спроектировал помещение для отбеливания хлопка, два жилых крыла, а также гигантскую пчелу из бронзы, украшающую флагшток. Пчела была символом кооператива – работящее насекомое, живущее в социальных колониях. Из всех работ Гауди для своего приятеля-анархиста самыми впечатляющими были эта пчела и помещения для отбеливания хлопка. Там, где другой архитектор ограничился бы стандартным амбаром, Гауди прибег к максимально продвинутым инженерным решениям, которыми владел на тот момент. В качестве поддержки для крыши здания он использовал цепной арочный свод из дерева, то есть целую серию изогнутых арок, поставленных одна за другой и в своей гармонии порой напоминающих хребет большого животного. Гауди не раз использовал их и в своих дальнейших работах – с каждым разом все более совершенные и фантасмагорические. Инженерно это тоже довольно сложное решение, так как такая арка лишена изгибающего момента и требует идеальных вычислений силы гравитации и массы. Так что цепной арочный свод в Матаро был решением смелым и, что было немаловажно для заказчиков-социалистов, совсем не дорогим.

Выбор более сложного в исполнении технического решения с целью добиться желаемой эстетики был показательным для Гауди – с каждой новой работой он ставил себе все более грандиозные инженерные задачи, и, так как архитектор славился нелюбовью к прямым углам и симметрии, почти все его инженерные решения предполагали распределение веса в арочных сводах, без изгибающего момента, с филигранно точными вычислениями веса и давления.

Комплекс, созданный Гауди для социалистического кооператива, стоит до сих пор. Называется он Nau Gaudf, и туда можно съездить на экскурсию – город Матаро находится где-то в часе езды на поезде от Барселоны на северо-восток. После этой загадочной коллаборации с анархосиндика-том Гауди поменял профиль своих клиентов на 180°. Богатые юристы и владельцы мануфактур, начитанные и набожные, безусловно, больше подходили Гауди по мировоззрению, но, скорее всего, причиной отказа архитектора от работы с социалистами были деньги. «Как тебе известно, возможно, даже слишком хорошо, я зарабатываю на жизнь своим делом. Так что я не могу посвящать свое время малопонятным или экспериментальным проектам, как и ты сам никогда не отказался бы от гарантированной вещи в пользу чего-то неопределенного», – писал молодой архитектор своему другу в Мадрид.

Нет, Антони Гауди хотел за свою работу денег, а так как ему, в отличие от Доменека-и-Монтанера и Пуч-и-Кадафалка, не повезло родиться в ультрабогатой семье, зарабатывать репутацию и возможность работать со сливками барселонского общества архитектору приходилось самостоятельно.

В конце XIX века в городе едва ли было место более важное, чем оперный театр Лисеу – «кафедральный собор вкуса, бахвальства и амбиций всех bones families[52] Барселоны, а также тех, кто желал принадлежать к их кругу», как описал это место Хьюз. Барселонцы на протяжении всего XIX века были известны своей безграничной любовью к Верди и итальянской опере, но в последние десятилетия в городе появилась новая, необъяснимая и страстная мания: барселонцы влюбились в Рихарда Вагнера. Барселона в конце XIX века была одним из самых «вагнерианских», как говорят сегодня сами каталонцы, городов Европы. О Вагнере писались бесконечные статьи и поэмы, его работы ставились в каждом захолустном студенческом театре, наконец, было создано целое Общество имени Вагнера, задачей которого была пропаганда и популяризация работ немецкого композитора. На каждую большую постановку оперы Вагнера в Лисеу стекались элиты – роскошно одетые, полные новостей и сплетен. В 1880-1890-х любой человек, претендовавший на какую бы то ни было значимость в каталонском обществе, должен был посещать оперу Лисеу.

Причем посещать ее правильно – иметь билеты на уважаемые места[53], приезжать в карете, быть одетым по моде. Люди, пришедшие в оперу пешком, могли на bona gent посмотреть только издалека, как на современных селебрити: разговаривать с пешеходами никто бы не стал. И Гауди все эти правила соблюдал, приезжая в оперу в карете, индивидуально пошитом костюме и с идеально уложенной бородой, но будущий успех ему принесла не столько эта впечатляющая методичность, сколько, как это часто бывает, случайность.

В 1878 году в Париже происходило событие мирового масштаба – Всемирная технологическая выставка. Величайшие умы и капиталы со всех концов света собрались воедино, чтобы оценить последние новинки техники, представленные крупнейшими державами. Здесь зарождалась экономика глобализации, заключались самые крупные контракты в индустрии, как таковой, и решались судьбы многих инженеров и инвесторов. Из Барселоны на технологическую выставку по работе приехал представитель одной из богатейших семей города, наследник текстильных фабрик, банка и железнодорожной индустрии Эузеби Гуэль[54].

Весь нечеловеческий труд по формированию изначального семейного капитала взял на себя его отец, Жоан Гуэль-и-Феррер, который начал сыном ремесленника, затем уехал коммерсантом на Кубу и шаг за шагом, год за годом построил впечатляющую семейную индустриальную империю. Успех сеньора Жоана позволил его единственному сыну Эузеби получить превосходное образование, не думать чрезмерно о хлебе насущном и посвящать себя не только бизнесу, но и науке, философии и искусству. Французский юноша выучил в Париже, а английский – в Лондоне. Параллельно с изучением прекрасных духовных материй Эузеби Гуэль осваивал и материи физические – технологии производства текстиля и бархатных тканей. Он побывал на текстильных фабриках по всему миру и провел часть своих школьных лет в Ниме, на родине джинсовой ткани. Придя на смену отцу во главе бизнеса, юный Эузеби увеличил обороты, ежегодную прибыль и серьезно диверсифицировал коммерцию, расширив ее от просто текстиля до межконтинентальных перевозок, стали, цемента, природного газа, пекарен, виноделен и табака. Не было такой сферы индустрии, в которой не был бы заинтересован Эузеби Гуэль, как не существовало и сферы искусства, которая была бы не интересна образованному молодому денди из Барселоны.

Итак, этот утонченный коммерсант в 1878 году прибыл на Всемирную технологическую выставку в Париже. Ему было 32 года. В павильоне Испании его внимание привлекла витрина для перчаток, сделанная из стекла и дерева, с изящными декоративными элементами из кованого железа. Витрина была исполнена по заказу барселонской фирмы «Эстебан Корнелья», что привело Гуэля к мысли, что автором этой удивительной работы может также быть каталонец. Он записал себе задачу по возвращении в Барселону найти автора этой витрины и отправился обозревать экспонаты выставки дальше, еще не зная, что несколько секунд назад свершилась история, начался союз, которому было суждено прославить Барселону, Каталонию и фамилии как Гауди, так и самого Гуэля. Ничего не подозревающему еще Антони Гауди было в тот момент 26 лет, и он как раз работал над текстильным кооперативом для своего друга-анархиста.

Летом того же года Антони Гауди и Эузеби Гуэль впервые встретились. Они сразу нашли общий язык, и сеньор Гуэль безоговорочно поверил в талант своего нового протеже, несмотря на то что у Гауди на тот момент было немного работ, которые он мог предъявить богатому мануфактурщику в качестве примеров. Как показало время, Эузеби Гуэль не ошибся, сразу выдав юному архитектору огромный кредит доверия. Что интересно, каталонский меценат не был коллекционером искусства и был совершенно не заинтересован в поиске выдающихся картин за рубежом, как делали это другие меценаты. В то время как московский купец Сергей Иванович Щукин собирал грандиозную коллекцию французских импрессионистов, помогая многим из них финансово, Эузеби Гуэль был озабочен только Каталонией. Его задачей было не столько прославить себя как знатока искусств, сколько сделать Барселону выдающимся городом, не уступающим Парижу и Лондону. И он верил, что ему удастся этого добиться при помощи Антони Гауди.

Эузеби Гуэль быстро ввел своего нового протеже в высшие круги барселонского общества. Первые несколько заказов меценат сделал у архитектора лично и, убедившись, что не ошибся насчет таланта молодого специалиста, начал знакомить его с другими каталонскими indianos. Гуэль использовал в работе с Гауди очень необычный для подобных отношений подход: он с архитектором крепко дружил, обсуждал свои идеи и творческие планы, а когда дело доходило до работы, то Гуэль открывал своему творцу неограниченный бюджет, не вмешиваясь при этом в процесс строительства.

Эузеби Гуэль был образцовым интеллектуалом-католиком, не уклонявшимся от своих обязательств перед богом, и в браке с дочерью богатейшего человека Барселоны Луизой Изабель Лопес-и-Брю у них родилось десять детей. Когда эти дети выросли и начали жениться и выходить замуж, Гуэль оброс сетью еще более крепких финансовых связей, чем у него были ранее, ведь дети столь успешного каталонца, само собой разумеется, заключали браки только с хорошими фамилиями. Эта широкая сеть семейных связей подарила Антони Гауди многих обеспеченных клиентов, а Барселоне – многие необычные дома дизайна странного архитектора из Реуса.

Всего Гауди построил в Барселоне одиннадцать зданий, большинство из них сегодня весьма известные и востребованные у туристов. Один из самых известных своих проектов, парк Гуэль, архитектор создал для и в соавторстве с Эузеби Гуэлем, который с годами стал хорошим другом каталонского гения. Парк изначально замышлялся как сверхэлитный жилой комплекс, в каком-то смысле коммуна для избранных: чтобы жить там, недостаточно было просто купить участок и построить дом, надо было пройти интервью с Гуэлем и Гауди на предмет интеллектуального и духовного соответствия их идеалам. Комплекс сам по себе полон символов, метафор и загадок, которые ученые-специалисты по творчеству Антони Гауди расшифровывают до сих пор. О точном значении некоторых элементов единого мнения нет до сих пор, но почти все сходятся во мнении, что Парк Гуэль – это столь же эклектичная коллекция философских идей, сколько каталонский модернизм – архитектурных стилей. Гауди и Гуэль смешивают здесь символы католицизма с древнегреческой мифологией, алхимией и символами масонской ложи. Неудивительно, что жилой комплекс не сложился – мало кто мог успешно пройти персональное интервью с идеологами парка. Максимальное число жителей на пике развития парка составляло три человека: сами Эузеби Гуэль и Антони Гауди, а также их близкий друг, юрист Марти Триас-и-Доменек.

Другие три известнейшие работы Антони Гауди – это дома Бальо и Мила, а также, конечно, работа всей его жизни – католический собор Саграда Фамилия (в переводе – «Святое семейство»). В этой книге я не буду давать визуальное описание работ каталонского архитектора, в этом совершенно нет смысла, ведь одна поездка и один взгляд вживую на эти здания будут куда более продуктивными. Своей задачей я считаю рассказать о том, что происходит с этими зданиями сегодня, в конце 2010-х годов, и о том, о чем не догадаться, глядя на разноцветную асимметричную плитку trencadis.

На месте сегодняшнего дома Бальо, известного в народе в том числе как «дом-дракон», до Гауди стояло совсем другое здание, той «первой волны» каталонского расширения, описанной выше, – дом вполне аккуратный и приятный, но совсем не выдающийся. В 1903 году это здание на дорогом и престижном Пасеч-де-Грасия купил сеньор Жозеп Бальо, владелец текстильных фабрик и зять издателя главной каталонской газеты La Vanguardia. Он и заказал редизайн своего нового фамильного дома у Антони Гауди, и архитектор изменил остов дома настолько, что сложно поверить, что это по-прежнему одно и то же здание.

Семья жила в доме работы Гауди полвека. В 1954 году дочери господина Бальо, Кармен и Мерседес, продали фамильное достояние страховой компании Seguros Iberia, которая использовала его под офисы – в то время Испания находилась под контролем Франсиско Франко, и мало кто приезжал прогуляться по Барселоне в расслабляющей атмосфере правой диктатуры. Еще сорок лет спустя, в 1993 году (всего год спустя после Олимпиады), дом Бальо купила семья Бернат, владельцы компании «Чупа-Чупс» и, судя по всему, люди с исключительным финансовым чутьем. Они отреставрировали здание и открыли его туристам. Сегодня мало кто уезжает из Барселоны, не заплатив свои 30€ за вход в «дом-дракон». По городу ходят слухи, что в доме до сих пор живет одна старушка лет ста, но документального подтверждения этой информации нет.

Второй из всемирно известных шедевров Гауди, дом Мила (также известный как Ла Педрера), изначально замышлялся не только как резиденция, но и как элитный жилой комплекс. Г ауди даже спроектировал для будущих жильцов подземную автомобильную парковку. Строилась Ла Педрера с огромными скандалами и кое-как была окончена к 1912 году. Поводов для разногласий было множество, но один из них очень емко характеризует и политическую ситуацию, в которой находилась Барселона в начале XX века, и то, каким человеком был Гауди в свои зрелые годы. Сам архитектор видел дом Мила как сооружение глубоко религиозное, и в соответствии с его изначальным планом здание должно было венчаться крупной скульптурной группой с Девой Марией; Богоматерь в воображении Гауди возвышалась бы на девять метров над крышей Ла Педреры, и без того превышавшей существовавшие на тот момент городские нормативы. В эти планы вмешалась политика: летом 1909 года в Барселоне восстали рабочие. Уставшие от действительно невыносимых условий труда, работники тех самых фабрик, которые приносили такие большие деньги клиентам Гауди, восстали и начали погромы. Город горел; нищий и отчаявшийся пролетариат жаждал крови. Основной мишенью погромщиков стали церкви, монастыри и все религиозное. Рабочие были бы рады атаковать самих буржуазных владельцев мануфактур, но у тех были средства защитить себя и вовремя уехать из города. Так что весь гнев народа пал на религию: рабочие убивали священников и монахинь, жгли церкви и раскапывали мощи святых, танцуя со скелетами на площадях. Эти события вошли в историю Барселоны как «Трагическая неделя».

После этих леденящих душу событий заказчики Ла Педреры, господин Пера Мила и госпожа Рузэ Сежимон, потребовали у Гауди отказаться от девятиметровой статуи Девы Марии на крыше, ведь при повторных волнениях Богородица превратила бы их новый дом в очевидную мишень. Антони Гауди подчинился, но был в ярости – он посчитал это требование вмешательством в его творческий план и проявлением трусости со стороны заказчиков. В этот момент Гауди был уже тем непреклонным католиком, каким он и вошел в историю, и сложно было поверить, что когда-то этот человек проектировал прачечные для анархосиндикатов.

В Гражданскую войну Мила и Сежимон вынуждены были бежать, а здание перешло во владение Республиканского правительства Каталонии. После победы Франко и унификации Испании Ла Педрера много раз переходила из рук в руки, пока в 1986 году здание не выкупил главный банк региона Caixa de Catalunya. В доме, как и задумывалось Гауди, жили люди, снимая помещения в аренду по бессрочным контрактам; банк Каталонии, став владельцем, принял решение уважить эти контракты, и основная масса жильцов осталась в своих квартирах. Все жильцы Ла Педреры получили право жить в здании до своей смерти, без права передачи договора детям, родственникам и кому бы то ни было еще. Сейчас в здании жилыми остаются три квартиры; попасть в них жильцы могут через отдельный, недоступный туристам лифт.

В апреле 2017 года я сходила в гости к одной из последних жительниц Ла Педреры по заданию московского журнала «Афиша», для которого я сделала об увиденном репортаж. Моей героиней была Кармен Бургос-Боск, блистательная светская дама середины XX века, жена адвоката, завсегдатайша оперы Лисеу. В день нашего знакомства ей было 87 лет.

Квартира, в которой жила Кармен Бургос-Боск, действительно очень красивая: огромные окна в каждой комнате, большие балконы, оригинальная лепнина дизайна Гауди, красивая антикварная мебель. Но визит в целом оставил во мне скорее грустное впечатление – это была история женщины, чья жизнь целиком осталась в прошлом. «Я всегда была очень счастлива, когда мы жили здесь с мужем» – эту фразу за время моего визита Кармен повторила не менее пяти раз. Она вообще не говорила о настоящем, все ее истории были радостными восклицаниями о событиях полувековой давности. Госпожа Бургос-Боск изъяснялась короткими, похожими на детские фразами – сильная речевая афазия почти лишила ее возможности говорить. «У нас была дочка. К нам приходили гости! Они приходили обедать, ужинать с нами. У нас был консьерж. Мы знали всех своих соседей, всех, кто здесь живет. Все жили в тишине, в спокойствии. Когда мы выходили из дома, внизу у подъезда нас ждал автомобиль. Заезд был с улицы Провенса, и выезжали мы прямо на Пасео-де-Грасия! Швейцарских комнат в Ла-Педрере тоже было две. Это был семейный дом. Я всех знала!»

Голос Кармен Бургос-Боск был резким и лающим, казалось, что она грубо кричит на тебя, но на самом деле это был лишь результат ее болезни, по-другому из-за афазии жительница дома Мила говорит просто не могла. В реальности моему визиту она была рада – было видно, что родившейся еще до Гражданской войны женщине скучно одной. Развеселившись, она попыталась поговорить со мной по-английски (все то же: «Когда муж был жив, мы жили блистательно и ездили на пикники»). Из больших шкафов она достала семейные альбомы и показала снимки мужа, себя, красивых платьев. Ностальгия по-прежнему правила всем. Госпожа Бургос-Боск пожаловалась, что аренда нынче очень большая – 2000€ в месяц – и для того, чтобы закрывать счета, она вынуждена распродавать антикварную мебель.

По меркам Барселоны-2017 жилье Кармен, конечно, было совсем не дорогим – в одном из известнейших зданий города, всемирной туристической достопримечательности, площадью больше 300 квадратных метров! Анфилады комнат в ее квартире не прекращались, одна перетекала в другую: вот гостиная, вот гардеробная, вот комнаты прислуги. В Барселоне-2017 две тысячи евро – это была цена за трехкомнатную квартиру с приличным ремонтом в приличном районе. Реальная рыночная цена старинной квартиры Бургос-Боск приближалась бы к десяти тысячам евро ежемесячно. Но ничего из этого не волновало хозяйку, ведь она, в конце концов, и не жила в Барселоне-2017, она продолжала жить в Барселоне шестидесятых, когда ей было всего лишь тридцать, и муж был жив, и они ездили в оперу. Ставни знаменитых больших окон Ла Педреры Кармен Бургос-Боск держала закрытыми, чтобы прямой солнечный свет не портил антикварную мебель. И в получившемся полумраке перед ней восставали картины из прошлого, блистательные призраки давно умерших людей и идей.

К Кармен Бургос-Боск я сходила в гости очень вовремя: буквально через пару месяцев каталонская светская дама прошлого века была вынуждена съехать из дома Мила. Ей не хватало денег и здоровья: отказывали суставы, с каждым днем вставать было все тяжелее, жить одной было невозможно, равно как и платить аренду. В Ла Педрере стало на одного человека меньше. В оставшихся квартирах обитают люди помоложе: бывшей соседке Кармен Бургос-Боск, юристке, всего шестьдесять, и ее профессиональная деятельность находится в самом разгаре. Другие двое жильцов предпочитают хранить информацию о себе в тайне. Они – последние обитатели дома Гауди; их контракты на аренду пожизненные, и съехать они могут только по собственному желанию, как это сделала госпожа Боек. Тем не менее история Педреры как жилого дома закончится вместе с ними.

Концом эпохи это здание было и для самого Гауди – череда серьезных конфликтов с заказчиками достаточно сильно разозлила архитектора, и он ушел, даже не доведя до конца знаменитую крышу. Как обычно это бывает с Гауди, точно не известно, как именно должна была выглядеть крыша в законченном варианте: возможно, архитектор планировал декорировать своими знаменитыми trencadfs все объемные элементы. Скорее всего, два внутренних патио должны были быть застеклены сверху, об этом свидетельствует, во-первых, застекленная крыша патио дома Бальо, во-вторых, тот факт, что красивейшая роспись в пастельных тонах на стенах большого патио Педреры была выполнена в технологии для внутренних помещений. Сейчас она почти вся утеряна – ее просто смыло дождем. Сложно поверить, что Антони Гауди допустил бы ошибку такого масштаба; намного более вероятным кажется, что он просто ушел, не проследив за застеклением, а хозяева решили сэкономить и оставили как есть.

После скандального завершения работы над Педрерой – зданием, не понятым публикой, презираемым владельцами, плохо оплаченным и лишенным Богородицы на крыше, – Антони Гауди зарекся работать на частных заказчиков. И свое слово архитектор сдержал: после 1911 года в его жизни осталось только два проекта, парк Гуэль и Саграда Фамилия. Парк, о котором я немного уже говорила выше, был его совместным детищем с Эузеби Гуэлем, фантазийным оазисом для близких по духу интеллектуалов. А вот Саграда Фамилия – это был проект целиком и полностью Гауди, работа, в которой архитектор не останавливался ни перед какими ограничениями и условностями и попытался действительно выразить в архитектуре все, что у него было, сделать максимально совершенный и искренний дар Богу, в которого он безоговорочно верил.

«Последний из великих католических соборов», Саграда Фамилия – это самый посещаемый монумент в Испании и, наверное, одно из наиболее впечатляющих зданий в Европе в принципе. Это большая католическая церковь, которая строится уже больше 135 лет, и полностью завершена она будет только в середине XXI века. Вокруг здания всегда стоят невероятной высоты строительные краны, и каждую неделю появляются новые детали; вот еще в начале июня возле похожих на ребра колонн не было ничего, а в конце месяца с одной стороны появился лев, а с другой – баран. Посетителям города такой «долгострой» кажется удивительным, многие спрашивают: «А почему так долго строят-то?» – и затем шутят про Юрия Лужкова.

На самом деле именно такое, терпеливое поэтапное строительство и было нормальным для выдающихся католических соборов прошлого. Кафедральному собору Барселоны потребовалось больше ста лет, чтобы подняться от земли вверх. Целые поколения строителей и прихожан терпеливо работали над этой церковью каждый день, кладя камень за камнем и не зная, доведется ли им увидеть ли это здание законченным в своей жизни. В такой философии есть некое христианское смирение: ты просто помогаешь создать что-то грандиозное, сильно больше, чем ты, и не думаешь о своей личной выгоде и о том, доведется ли тебе увидеть это здание законченным. Его закончит твой внук. Сегодня этой философией проникнуться сложнее – результат в современной культуре часто важнее процесса, а успех измеряется количеством лайков в инстаграме. Тем интереснее, впрочем, феномен Саграда Фамилии – собора, который строится в новом времени по законам старого.

Антони Гауди был человеком глубоко религиозным. Церковь архитектор посещал и в юные годы, а стариком ходил на службы каждый день и соблюдал жесткий пост. В юности и зрелости, впрочем, Гауди не был особенно странным для своего города и времени. Барселона конца XIX века была городом религиозным, особенно если речь шла о средних и высших классах: добропорядочные граждане не пропускали воскресную службу, школы находились в церковном ведомстве, а у «хороших семей» помимо собственного фамильного врача был и собственный фамильный священник, который приходил совершать таинства в специально оборудованной семейной церкви.

Название «Саграда Фамилия» означает «Святое Семейство»: Мария, Иосиф, Иисус. Работать над церковью Гауди начал в 1883 году, в возрасте 31 года. Сегодня мы воспринимаем и собор и его создателя с отдаления лет – нам известен и подлинный талант Гауди, и масштаб его прижизненного и посмертного успеха, и тот факт, что посмотреть на Саграда Фамилию ежегодно приезжают десятки миллионов человек. И с этой позиции человека из будущего логичным кажется предположить, что собор был проектом самого Гауди, что землю и финансы ему наверняка выделили мэрия или государство и что весь город с нетерпением ждал, когда же великий архитектор закончит свое творение.

Все было совершенно не так.

Работа Антони Гауди над собором Святого Семейства – это чистая случайность. Во второй половине XIX века в Барселоне были крайне популярны так называемые искупительные церкви: религиозные объекты, строившиеся исключительно на добровольные пожертвования верующих и подразумевавшие прощение всех грехов для посодействовавших[55]. И в начале 1880-х набожный продавец книг Жозеп Мария со смешной фамилией Бокабелья, что в переводе означает «красивый рот», решил самостоятельно запустить свой собственный проект по строительству искупительной церкви.

Он не был человеком бедным, но и к финансовым элитам своего времени, /os indianos, также не принадлежал, а потому купил участок земли, достаточно дешевый, в деревне под названием Эль Поблет (El Poblet) в пригороде Барселоны (частью города эта территория стала только в 1897 году). На величие и посмертную славу господин Бокабелья совершенно не претендовал, и одним из важнейших и почти единственным его требованием к архитектору была набожность. Антони Гауди, что любопытно, был не первым архитектором, работавшим над Саграда Фамилией: сначала господин Бокабелья нанял архитектора из Мурсии Франсиско дель Вильяра, получившего образование в Мадриде и переехавшего в Барселону. Сеньор Вильяр был старше Гауди на 26 лет, был состоявшимся, пусть и не первого эшелона, архитектором и специализировался на благотворительных проектах: строительстве госпиталей, церквей, реставрации исторических памятников. Его профессиональный профиль, казалось бы, идеально подходил для проекта искупительной церкви, и в 1877 году сеньор Франсиско де Паула дель Вильяр-и-Лосана получил заказ на строительство собора Святого Семейства в деревне Эль Поблет в пригороде Барселоны. Антони Гауди на тот момент было 25 лет, он переживал недавние смерти матери и брата, последовавшие одна за другой, готовился к последнему году в архитектурном колледже и подрабатывал подмастерьем у того самого Франсиско дель Вильяра.

Архитектор из Мурсии запланировал Саграда Фамилию в достаточно распространенным для того времени стиле неоготики. Если бы ему было суждено претворить свой проект в жизнь, то финальная церковь получилась бы, скорее всего, весьма приятной для взгляда и в какой-то степени выделяющейся из окружающей городской среды, но безмерно далекой от того массива, объема, таланта и значимости, которые собор Святого Семейства имеет сегодня. Если вам очень интересно представить себе эту альтернативную историю, то имеет смысл прогуляться до пасеч-Сан-Жоан, 90, где стоит симпатичная неоготическая церковь Сан Франсеск-де-лас-Салезас. Чистое здание кремовых бежевокрасных оттенков, с германского вида шпилем и лжегоргульями, эта церковь похожа на неоготические «улучшения» в Готическом квартале и, скорее всего, весьма недалека от того, что хотел построить сеньор дель Вильяр. Совпадают даже даты строительства: строительство церкови де-лас-Салезас началось в 1877 году, а в 1885 здание было закончено. Под руководством дель Вильяра церковь Святого Семейства ждала бы похожая судьба, но все сложилось иначе.

Итак, в 1877 году сеньор Франсиско де Паула дель Вильяр-и-Лосана получил заказ на строительство искупительной церкви за чертой города. Он нарисовал план, план утвердили, и 18 марта 1882 года, в день Святого Иосифа, работа над проектом наконец началась. Тем не менее сеньор дель Вильяр и господин Бокабельяне не сработались. После полутора лет постоянных пререканий, несогласий, столкновений и обид Франсиско дель Вильяр покинул проект, успев лишь разбить фундамент и построить часть крипты[56].

Перед Жозепом Марией Бокабелья вновь стояла задача поиска архитектора для своего проекта. И тут важно понимать, что, пусть торговец книгами занимался в основном организацией, продвижением проекта и поиском заинтересованных жертвователей, эта церковь была для него безусловно значима. Когда он запустил проект искупительной церкви Святого Семейства, ему было уже 62 года, и во многом для сеньора Бокабелья это был финальный жизненный проект, изъявление его веры и материализация достижений. Поэтому, разумеется, у него были свои мечты о том, как должна была выглядеть церковь и кто должен ее строить.

При этом абсолютно во всех логических раскладах ситуации на тот момент строить ее должен был кто угодно, но никак не Гауди – юный подмастерье больших мастеров, со средними оценками в аттестате и колонией для анархистов в портфолио. Его кандидатура была странной, неочевидной и в целом практически невозможной. Очень часто в связи с тем, почему сеньор Бокабелья в итоге выбрал молодого архитектора из Реуса, рассказывают байку, которую расскажу вам и я буквально через пару строк. Звучит эта байка весьма глупо, но я лично процентов на восемьдесят уверена, что так оно и было – в этом мире часто самые великие и важные вещи происходят по нелепым стечениям обстоятельств, ввиду не самых оригинальных идей и с подачи не самых блистательных людей.

Итак, рассорившись с изначальным архитектором, сеньор Бокабелья искал нового. Для начала он предложил проект Жоану Марторелю – к слову, архитектору той самой церкви на пасеч-Сан-Жоан 90, которую я упоминала в этой главе выше. Но у Жоана было слишком много текущих проектов, и он отказался. Поиск продолжался. И тут наступает время для обещанной байки: согласно барселонским слухам, торговец книгами Жозеп Мария Бокабелья был набожным шовинистом, горячо интересовался расовыми теориями и верил в превосходство арийской расы над всеми прочими. И ему искренне хотелось, чтобы его церковь, финальный акт всей его жизни, строил подлинный ариец, поэтому когда он увидел светловолосого и голубоглазого Гауди, то решился дать ему проект, невзирая на скромный статус молодого архитектора. В ноябре 1883 года Антони Гауди официально стал главным архитектором искупительной церкви Саграда Фамилия.

Над этим проектом Антони Гауди трудился в буквальном смысле до последнего дня своей жизни – сначала в статусе более-менее никого, малоизвестного архитектора из провинции, без особых средств к существованию. Работа велась параллельно с другими его проектами – так как речь шла о церкви, строящейся исключительно на частные пожертвования, средства на строительство имелись не всегда, что позволяло Гауди совмещать храм Святого Семейства с другими заказами. Постепенно, впрочем, слава странного мужчины из Реуса росла: он познакомился с Гуэлем, Гуэль сделал ему несколько заказов и представил городским элитам, дома Гауди появились на Рамбле, в Эшампле, за городом и, наконец, на помпезном проспекте Грасия. Сеньор Бокабелья умер в 1892 году, и к началу XX века, когда слава Гауди гремела по всей Испании, храм Святого Семейства можно было уже по праву считать лично его проектом: никто особенно не помнил торговца книгами, но все знали, что искупительная церковь для Антони Гауди имеет значение большее, чем все остальные его работы, собранные воедино.

В храме Святого Семейства Гауди ставил перед собой амбициозную задачу – создать архитектурное творение на пределе своих в частности и человеческих в целом возможностей, сделать удивительный подарок Богу. Именно поэтому архитектор настаивал на сохранении изначальной концепции искупительной церкви, строящейся исключительно на частные пожертвования: импульс людей, объединенных верой и готовых отдать плоды своей работы на строительство церкви, вписывался в его концепцию дара Богу куда лучше, чем частные спонсоры, вмешательство властей и коммерциализация храма.

С точки зрения инженерии задумка Антони Гауди остается амбициозной и сегодня, в конце 2010-х годов. Замысел создать для Бога самый впечатляющий храм в истории выразился в первую очередь в масштабе: самая высокая точка Саграда Фамилии, пока еще не достроенная башня Иисуса, должна достигать в высоту 172,5 метра, что сделает барселонский храм самым высоким христианским сооружением в мире. Даже сегодня это впечатляет, а во времена

Гауди эта задумка бросала вызов чуть ли не законам физики; если бы ее достроили до войны, Саграда Фамилия была бы самым высоким зданием во всей Испании. Тем не менее, замахиваясь на грандиозность, Антони Гауди желал именно отдать дань Богу, а не конкурировать с ним, поэтому он намеренно спроектировал храм так, чтобы тот был наиболее высоким зданием во всем городе и во всей стране, но при этом не превышал в высоту барселонскую гору Монжуик. Смысл был простой: человек велик в таланте, посланном ему Богом, но не превышает величие самого Бога.

При жизни самого Гауди был построен только один фасад храма, фасад Рождества, смотрящий на восток. Над ним высились четыре спиральные колонны, похожие на оплывшие свечи; при жизни Гауди были окончены две из них, еще две успели построить до войны. Больше долгое время не менялось ничего, и два с лишним десятилетия великая работа Гауди представляла собой четыре колонны и постепенно темнеющий от выхлопных газов фасад; не было даже внутренних помещений. При этом в завершенном виде запланированный Антони Гауди храм должен был выглядеть поистине монументально, более величественно (или, по крайней мере, необычно), чем любая другая церковь в мире. Архитектор запланировал для Саграды Фамилии 18 башен, одна выше другой и все похожие на оплывающие свечи.

Вообще, как кажется лично мне, храм Святого Семейства по проекту Антони Гауди похож на оплывшие свечи не случайно – он и задуман быть гигантской, высотой с окружающие горы, церковной свечой Богу, поставленной в сердце Каталонии. Такой трактовки я не видела ни у одного историка искусства, но популярные историки искусства XX века, например неоднократно упомянутый в этой книге Роберт Хьюз, никогда и не видели Саграда Фамилию в версии более объемной, чем четыре башни и один фасад. Сегодня между улицами Марина и Сардиния высятся уже восемь законченных башен, стоят два полноценных фасада и каждый день растут ввысь еще четыре башни. И они действительно похожи на церковную свечу, но не ту единственную тоненькую желтую свечку, которую привыкли ставить в храмах мы, жители века электричества. Нет, Гауди вдохновлялся гигантскими церковными свечами века XIX – не свечами даже, а монструозными амальгамациями воска, когда новые свечки ставили в базу из старых, сгоревших, и они вновь отекали, создавая новые наросты, бугры, конические формы и гроты. Именно на такую массивную свечу похожа Саграда Фамилия; это понимание пришло ко мне, когда одним теплым барселонским вечером я гуляла по еврейскому кварталу Старого города и в одном из атмосферных баров на улице Sant Dom6nech del Call[57] в витрине увидела гигантскую амальгамацию оплывших кремово-желтых свечей, невероятно похожую на миниатюрную версию Саграда Фамилии. Набожный Антони Гауди посещал церковь регулярно, и неудивительно, если бы он решил создать храм-свечу, элегантный христианский символизм.

В XXI веке, как ни удивительно, эта свеча в чем-то выглядит даже уместнее, чем в веке XIX, – когда летом над городом лежит дымка смога, с окружающих Барселону гор башни-свечки выглядят особенно поэтично.

Итак, башен, похожих на свечи, в законченном виде у храма Святого Семейства должно быть восемнадцать. Двенадцать из них по периметру церкви символизируют собой апостолов, следом за ними идут четыре пика евангелистов, авторов Нового Завета, затем башня Богоматери и, наконец, самая высокая точка – центральная башня Иисуса Христа. Все эти пики должны быть разного размера, постепенно взбираясь все выше: четыре башни фасада Рождества высятся в диапазоне от 98 до 107 метров, фасада Страстей – от 107 до 112, еще не существующие апостольские башни фасада Славы – от 112 до 120, пики четырех апостолов будут стоять на высоте 135 метров, увенчанная Вифлеемской звездой из камня башня Богоматери достигнет 138 метров и, наконец, Иисус будет конкурировать с горами на высоте 172,5 метра. Помимо восемнадцати башен Гауди запланировал для храма три фасада: Рождества, рассказывающий о появлении Иисуса Христа в нашем мире, Страстей, посвященный самопожертвованию и смерти Иисуса, и третий, Славы, повествующий о вознесении сына Бога.

Из восемнадцати башен и трех фасадов при жизни Антони Гауди закончил две башни и один фасад; если говорить в пропорциональном соотношении, было выполнено около 15 % запланированного. Согласно популярной барселонской легенде, когда знакомые Гауди с нетерпением спрашивали его, когда же закончится строительство знаменитой церкви, тот спокойно отвечал: «Мой клиент никуда не спешит. У Бога есть все время мира». Говорил он эту фразу в действительности или нет, одно известно точно – Антони Гауди не ожидал увидеть свой великий собор законченным на своем веку. Ему было важно качество, методичность и, главное, добровольность пожертвований. Примерной датой окончания строительства великий каталонский архитектор видел XXIII – да, да, двадцать третий! – век. Он действительно планировал великую католическую церковь, строительство которой заняло бы несколько веков.

Отразилось это и на его планах: Антони Гауди спроектировал все восемнадцать башен, закончил фасад Рождества и разработал второй фасад, Страстей. А вот третий и главный фасад, Славы, архитектор даже не проектировал, ограничившись презентацией общих идей о том, как тот должен выглядеть. Гауди рассчитывал, что в далеком XXIII веке найдется кто-нибудь достаточно талантливый – или талантливая! – чтобы дать его работе достойный центральный фасад.

Антони Гауди умер в 1926 году. Историю его смерти знают почти все: сбитый трамваем, откинутый на обочину, как бездомный бродяга, и неузнанный в течение трех дней, он скончался в запруженном госпитале для бедняков, а похоронен был как король.

7 июня 1926 года глухой старик в холщовой робе пересекал улицу Гран Вия неподалеку от площади Тетуан. На часах было пять минут седьмого.

Дефекты слуха – нашему герою было 73 года – не позволили ему услышать клаксон трамвая номер 30. Столкновение было суровым; старик повалился на землю с тяжелыми травмами ребер и головы. Вышедший на улицу кондуктор решил, что перед ним пьяный (еще бы, не слышит трамвай!) бездомный, и просто оттащил изувеченного старика на обочину, а потом как ни в чем не бывало продолжил маршрут. Помогли лежавшему без сознания старику двое – оба, удивительным образом, тезки архитектора: Антони Роч, управляющий в порту, и Антони Нория. Первые четыре остановленных ими такси отказались везти в больницу грязного нищего, каким он казался мужчинам за рулем. Доставить пострадавшего в больницу удалось только после вмешательства агента Гражданской гвардии Рамона Переса, который решил поехать вместе с тремя Антони в госпиталь – убедиться, что старику окажут положенную помощь. При помощи Переса старика все-таки довезли и приняли в больницу на улице ронда Сан Пере, 37.

«Вначале, так как сеньор Гауди ввиду своего крайне тяжелого состояния не мог говорить, люди, оказавшие ему непосредственную помощь после случившегося несчастья, оставили без внимания личность пострадавшего. Он оставался инкогнито вплоть до перемещения его в больницу Святого Томаса, где именитый архитектор был узнан и личность его была установлена дежурным врачом», – писала 9 июня 1926 года барселонская газета La Vanguardia грустные подробности случившегося. Как только личность Гауди была установлена, архитектора незамедлительно перевезли в престижную частную клинику. Но было уже поздно: 10 июня 1926 года от полученных травм уроженец Реуса Антони Гауди-и-Корвет скончался. Через два дня его с почестями похоронили на территории Саграда Фамилии, и попрощаться с великим архитектором пришли тысячи человек.

На момент смерти архитектора были почти закончены фасад Рождества и две из обрамляющих его четырех апостольских башен. Фасад закончили в 1930-м, и до начала Гражданской войны успели построить еще две башни.

Война началась в 1936-м. Барселона была столицей республиканского сопротивления восстанию Франсиско Франко. Разумеется, работа над церковью остановилась; более того, само существование храма Святого Семейства находилось под угрозой. В городе боролись за власть множество политических партий левого толка, не соглашавшихся между собой по множеству пунктов, кроме одного – презрения к религии. Церкви грабились, монастыри взрывались, имели место самовольные расстрелы церковных служителей.

Фасад работы Гауди уцелел чудом, но это не значит, что Саграда Фамилия избежала атак анархистов. Члены ФАИ[58] в годы войны атаковали здание, подожгли бывшую студию Гауди на территории церкви и убили двенадцать человек, включая главную наставницу школы для детей. В пожаре погибли почти все чертежи и разработки архитектора, касавшиеся здания, уцелела буквально пара бумаг. Позднее что-то удалось восстановить при помощи новых компьютерных технологий, какие-то копии обнаружились у учеников и подмастерьев Гауди. Но тем не менее с точки зрения архитектурного ущерба это была катастрофа: с этого момента строить Саграда Фамилию барселонцам было суждено в фигуральном смысле в темноте.

Война закончилась в 1939 году победой Франсиско Франко. Для Барселоны и Каталонии в целом это означало трагедию: социалистические идеалы горожан были преданы и порицались как практически преступление перед человечеством, каталанский язык был атакован и почти изгнан из школ, в город пришла правая диктатура. Для католической церкви, впрочем, это была отличная новость: каудильо желал видеть Испанию набожной страной, ввел в школах обязательные уроки религии и патриотизма и сделал посещение церкви по воскресеньям фактически обязательным для любого человека, желавшего сделать себе карьеру в Испании. Что это означало для Саграда Фамилии? Строительство продолжилось.

Тут важно отметить, что Франсиско Франко сам по себе и его администрация в целом в строительство не вмешивались, его приход к власти означал лишь то, что храм Святого Семейства, как и другие религиозные сооружения в городе, больше не был под угрозой разрушения анархистами. Все решения касательно Саграда Фамилии взял на себя частный комитет – как это ни удивительно, но вплоть до сегодняшнего дня эта гигантская церковь остается частным проектом, вмешиваться в который не имеют права ни власти Барселоны, ни правительство Испании.

Основной вопрос, который стоял перед рабочим комитетом в сороковые – это стоит ли достраивать храм вообще. Вопрос этот разделил Барселону и всемирное интеллектуальное сообщество на две половины: часть считала, что достраивать ничего не надо, оригинальную работу Гауди стоит взять под стеклянный колпак и сделать музеем; другая часть – что достраивать обязательно надо, любыми способами и что этот путь куда больше соответствует желаниям самого архитектора. Железные аргументы имеются у обоих сторон, и этот тот случай, когда, читая интервью представителя той или иной стороны, мысленно соглашаешься с доводами того человека, мнение которого читаешь в данный момент.

Главный аргумент художников, историков и архитекторов, выступавших против продолжения строительства, был прост: мы не знаем, что мы строим! Оригинальные разработки Гауди были утеряны при пожаре, и мы не можем продолжать строить его Саграда Фамилию, мы никогда не сделаем ее такой, какой она задумывалась. Изменения коснулись даже фасада Рождества, который, казалось бы, был закончен при жизни архитектора – на самом деле доступный нам сегодня фасад выглядит все-таки не совсем так, как того хотел Антони Гауди.

Согласно замыслу архитектора фасад Рождества должен был быть повестью о радости, о Благой Вести – смотря на этот полный деталей фантасмагорический фасад, прихожанин или прихожанка должны были ощутить прилив радости, присутствие и покровительство Бога. Для передачи этого ощущения Гауди и его правая рука, талантливый архитектор и дизайнер Жозеп-Мария Жужоль, скорее всего, планировали использовать цвет. Существует гипсовая модель работы Жужоля, в которой каждая из трех тематических арок (архивольтов), формирующих фасад Рождества, имеет свой насыщенный оттенок: левая арка, Надежды, – зеленый, центральная, Веры, – аквамарин, и правая, Благотворительности, – апельсиновый. Тем не менее Антони Гауди попал под трамвай, и его фасад дошел до нас в стерилизованном виде, подобно классическим греческим храмам: вместо ярко раскрашенных скульптур мы получили строгий монохром, который делает церкви больше похожими на музеи там, где планировался театр.

Изменения в остальной части церкви – той, планы на которую сгорели в огне анархизма, – разумеется, были куда значительнее. Так, фасад Страстей в итоге был создан с нуля, практически без использования оригинальных идей Гауди (в основном опять-таки потому, что оригинальные идеи Гауди сгорели)[59]. Автором альтернативного фасада Страстей стал скульптор Жозеп-Мария Субиракс[60], коренной барселонец, родившийся в городе еще до войны. Детство будущего известного скульптора прошло в Барселоне социализма и расцвета политических движений левого толка, при этом отец Жозепа Марии сам был простым рабочим на фабрике по окрашиванию тканей. Тем не менее, как видно даже по имени архитектора – Иосиф Мария[61], – семья его была глубоко религиозной и держалась в стороне от политических столкновений эпохи.

Когда война закончилась разгромом республики, Субираксу было двенадцать лет. Изобразительные искусства и архитектура интересовали мальчика с детства, а отец маленького Иосифа поощрял талант своего сына, регулярно просматривал его рисунки и давал тому необычные творческие задания – например, нарисовать ту же картину, обратив цвета в негатив. Денег на академическое образование по творческой специальности, тем не менее, у семьи не было. В четырнадцать лет Жозеп-Мария пошел работать подмастерьем в мастерскую позолотчика. Да, это не было университетом изобразительных искусств, но тем не менее это был первый пример практической творческой работы в жизни Субиракса. Юноша брался за любую креативную работу и к двадцати годам успел побывать учеником декоратора, ретушером в фотостудии, смотрителем антикварной лавки, механиком и иллюстратором рекламных бюллетеней. Наиболее важными для его дальнейшей карьеры были, впрочем, работы подмастерьем у скульпторов Энрика Монжо, с которым Субиракс работал со своих пятнадцати лет, и Энрика Казановаса, с которым мальчик успел поработать буквально пару месяцев до смерти известного мастера. Пусть и короткий, но этот период познакомил Субиракса с магией каталонского модернизма и миром больших творческих имен. Увлеченный вселенной искусства и творчества, параллельно с работой подросток записался на ночные курсы рисунка в Высшую художественную школы Барселоны.

В 21 год Жозеп-Мария Субиракс начал собственную карьеру скульптора и художника: в барселонском Доме книги прошла его первая персональная выставка – десять скульптур и шесть рисунков. Это было началом успешного творческого пути: бедный мальчик из Побленоу, не получивший высшего образования, заявил о себе и сходить с художественной сцены Барселоны больше не собирался. Год за годом он проводил персональные выставки, издавал журнал, в котором писал о «постархитектуре», получил грант на учебу в Париже, где крепко подружился с британцем Генри Муром, а вернувшись в Барселону, вошел в творческую группу наиболее влиятельных каталонских художников второй половины XX века, L’Associacio d'Artistes Actuals (AAA)[62]. Большинство молодых и влиятельных художников в этой ассоциации имели происхождение куда более благородное, чем Субиракс, родившись в богатых семьях каталонских бизнесменов, юристов и художников.

Детство в бедной и бесславной семье оказало влияние на философию скульптора: большая часть его работ размещена в парках, скверах, на улицах и площадях. В местах, легко доступных к посещению любым членом общества, будь то судья, многодетная мама, практикантка или мигрант без копейкиденег. Создавать работы для общественных пространств любил сам Субиракс, для него это было принципиальной позицией. «Искусство без зрителя не имеет смысла существования. Искусство должно быть доступно каждому и всем, и поэтому лучше размещать его в общественных пространствах», – часто объяснял он в интервью. В какой-то степени эта нацеленность на бедного, незащищенного зрителя объединяла Субиракса с Гауди – великий архитектор часто подчеркивал, что строит «церковь для бедных», куда каждый может зайти и насладиться искусством наедине со своей верой. Тем не менее популярность Гауди и Саграда Фамилии сыграли много саркастичных шуток с обоими каталонцами.

Для Субиракса церковь стала тестом творческих сил и моральных принципов. Когда в шестидесятых судьба Саграда Фамилии спровоцировала общественные дебаты, культурное сообщество Барселоны потребовало прекратить строительство и навсегда оставить церковь в незавершенном виде, такой, какой она была на момент смерти своего автора.

В 1965 году газета La Vanguardia опубликовала арт-манифест, в котором было написано следующее: «Это работа Гауди – произведение искусства, и многие хотят увидеть это произведение завершенным. (…) Но можно ли закончить здание без придумавшего его архитектора? Об этом, возможно, могла бы идти речь, существуй у нас детальные планы строительства, будь здание полностью создано и решено на бумаге. Но у Гауди была собственная концепция архитектуры, настолько живая, что он создавал свои здания в день работы над ними, один неструктурированный импульс за другим, в свободном полете, где предварительно созданные планы служили лишь этюдом. (…) Без [личности Антони Гауди][Саграда Фамилия] выйдет фальшивой и неполноценной. Но, вдобавок к этому, у нас просто нет никакого проекта строительства, ни единого оригинального плана Гауди. Это исчерпывающая причина, она одна всецело закрывает идущие дебаты. Достроить Саграда Фамилию Гауди невозможно, потому что не существует планов этого здания; все, что сейчас делается, это чистой воды импровизация. Ни один человек, по-настоящему уважающий произведение Гауди, не будет участвовать в этой мешанине». Под текстом стояли подписи уважаемых людей, экспертов в области архитектуры и искусства. Среди них – несколько действующих деканов архитектурных школ, идеолог архитектуры конструктивизма Ле Корбюзье, архитектор Рикардо Бофиль, художники Жоан Миро и Антони Тапиес, поэт Жоан Бросса и… скульптор Жозеп-Мария Субиракс.

Да-да, в свои 38 лет Жозеп-Мария Субиракс подписал обращение с просьбой прекратить строительство храма Святого Семейства ввиду того, что оригинальных планов Гауди не существовало, а двадцать лет спустя принял заказ на создание одного из фасадов этой самой церкви. Ситуация не самая приятная, и до конца своей жизни скульптор терпеть не мог, когда журналисты задавали ему вопрос: «Как так вышло, что вы сначала выступали против окончания Саграда Фамилии из-за отсутствия планов Гауди, а затем создали целый фасад для храма?» На этот вопрос Субиракс обычно отвечал, что его взгляды вовсе не поменялись: дело в том, что он выступал исключительно против попыток имитации Гауди без его чертежей. Сымитировать Гауди невозможно, он и сейчас так считает. Но творческое объединение, руководящее строительством Саграда Фамилии, нашло выход – не пытаться имитировать мертвого гения и отдать оставшиеся два фасада авторам-современникам, чтобы те дополнили собор, начатый в конце XIX века, новыми идеями.

Субиракс умер в 2014 году, так что мы уже никогда не узнаем достоверно, говорил ли он правду, рассуждая про интерпретации и свободу, или же просто соблазнился честью и всемирной славой, которую подразумевал заказ фасада Саграда Фамилии. Мне хочется верить, что все-таки первое. Сам Гауди, в конце концов, точно хотел видеть свой храм завершенным, а его клиент, как мы помним, никуда не торопится. Кроме того, третий фасад, посвященный Вознесению, мастер из Реуса просто не планировал, доверив эту задачу представителям будущих поколений. Так что нам точно известно, что сам Антони Гауди не имел принципиальных возражений против творчества других мастеров в составе своей работы.

Жозеп-Мария Субиракс получил заказ на фасад Страстей в 1986 году, будучи уже очень зрелым и очень известным скульптором. К этому момент Субиракс создал целую коллекцию скульптур, барельефов и декоративных элементов для комплекса знаменитого монастыря Монтсеррат на северо-западе Каталонии, поэтому кандидатура его показалась творческому комитету Саграда Фамилии вполне подходящей и логичной: Субиракс зарекомендовал себя как надежный христианский художник. Тем не менее, в поразительном повороте событий, скульптор с именем Иосиф Мария никогда не был верующим! «Мой агностицизм – это мое личное дело, очень частная вещь. А с точки зрения культуры я христианин, что дает мне возможность делать прочувствованные скульптуры на эту тему» – так объяснил свой религиозный парадокс Субиракс в интервью журналистке La Vanguardia.

Скульптор из Побленоу всю жизнь восхищался работами Гауди, его силой воображения, умением представлять здания объемными, в 3D, еще на стадии планов, а главное – заставлять камень подчиняться самым смелым фантазиям и принимать характерные дышащие, плавные, органические формы. Так что перед Субираксом стояла непростая задача: с одной стороны, он восхищался Гауди, с другой – был абсолютно убежден, что ввиду отсутствия оригинальных планов делать фасад Страстей нужно абсолютно с нуля, подчеркнуто отличным от авторского стиля Гауди; ведь нет в мире занятия нелепей, чем пытаться имитировать гения.

Субиракс решил эту задачу таким образом: он работал в своем узнаваемом стиле, резком, геометричном, плоть от плоти своего времени – конструктивизма семидесятых и соцреализма всего двадцатого века. Тем не менее в работе он учитывал идеи и общий замысел Гауди. «Когда мне доверили эту работу, я ответил, что это большая честь и я согласен, но только если мне позволят выполнить фасад по-моему. Я не хочу замусолить работу Гауди своими руками. Я хочу, чтобы с первого взгляда было понятно, где заканчивается работа Гауди и где начинается наша, тех, кто пришел уже после него. (…) Так что я работаю по-своему, в своем стиле, и забочусь лишь о том, чтобы моя работа взаимодействовала, перекликалась с уже законченным фасадом Гауди. Но я не имитирую Гауди», – подробно разложил Субиракс свой подход к работе над Саградой в интервью Mundo Latino.

«Перекликания» с работой Гауди Субиракс добивался, внимательно изучив замыслы архитектора на фасад Страстей, а затем переведя их на собственный язык творчества. «Я хочу, чтобы [этот фасад] устрашал, я для этого я не пожалею игры света и тени, драматических контрастов – всего, что приведет к эффекту наиболее устрашающему. Более того, я готов пожертвовать самой конструкцией, сломать арки и подрезать колонны, чтобы передать всю брутальную жестокость, сопровождавшую Самопожертвование» – так писал о будущем фасаде Антони Гауди.

Субиракс взял эту эмоцию за основу: если фасад Рождества, сделанный Гауди, полон переливающихся через край деталей, животных, растений, скульптур, ангелов, труб и просто потекшего, как воск, камня, то фасад Страстей очищен от лишних деталей. В этом мастер из Побленоу следовал желаниям Гауди: великий каталонский архитектор тоже хотел сделать фасад Страстей лаконичным, контрастирующим с посвященным жизни и празднику «рождественским» лицом храма. Другой данью оригинальным планам Гауди стали ломаные, вывернутые наизнанку линии скульптур; в этот период творчества самого Субиракса скульптор работал в основном с абстрактной формой, чистой геометрией, но для Саграда Фамилии он вернулся к более реалистичной манере.

Скульптуры в этой работе расположены в три ряда, по несколько отдельных ниш в каждом ряду. В каждой нише – отдельная сцена из истории предательства, ареста, суда и казни Иисуса Христа, история восхождения его на Голгофу, центральный нарратив христианской религии. Фасад Страстей Субиракса – это история в картинках, комикс об Иисусе, изложенный латинской буквой S: нижний ряд читается слева направо, средний – справа налево и верхний вновь слева направо. Сами по себе нишипочти совершенно голые, лишены декоративных элементов – рубленые скульптуры Субиракса в них стоят, будто искаженные в нескончаемых внутренних муках, изломанные под неестественными углами.

Нижний ряд повествует о Тайной вечере, предательстве Иуды и суде Понтия Пилата. Главная скульптурная группа этого ряда – это, безусловно, поцелуй Иуды. Жозеп-Мария Субиракс изобразил этот поцелуй очень телесным, в чем-то даже страстным – момент предательства учителя его учеником за тридцать сребреников, одна из главных метафор подлости в современном постхристианском мире. За спиной Иуды можно увидеть змею – однозначный символ предательства, а за спиной Иисуса – странный квадрат с цифрами. И то и другое дань Субиракса Гауди: Гауди обожал скрытые смыслы и символику, в каждой своей работе он использовал животных, геометрические формы, солнце и цифры, чтобы передать некое зашифрованное послание, понятное лишь ему и Эусеби Гуэлю. Квадрат Субиракса известен как «волшебный»: разделенная на шестнадцать более маленьких секторов, эта фигура заключает в себе возраст смерти Христа – 33. Четыре цифры каждого ряда в сумме дают 33, вне зависимости оттого, складывать их по горизонтали, вертикали или диагонали. Маленькие копии этого квадрата можно купить в сувенирном магазине при Саграда Фамилии.

Второй ряд – это подъем Иисуса на Голгофу. В интерпретации Субиракса это очень физиологическая, очень реальная история человеческой боли и человеческой же жестокости. Центральная сцена здесь – Святая Вероника, демонстрирующая миру плат с проступившим на нем ликом Иисуса. По преданию, Вероника своим тонким и изысканным платком отерла лицо поднимавшегося на Голгофу Иисуса от пота и крови, после чего на плате проступил нерукотворный лик Сына Божьего. У Вероники Субиракса нет лица, оно гладкое, как яйцо. Зато на «плате» скульптор изобразил лик Иисуса Христа во всех подробностях, и это единственное место на всем фасаде Страстей, где можно видеть его лицо. На плате оно изображено в негативном отображении. В этой же скульптурной группе есть и другое лицо, встречающееся лишь единожды на всех фасадах Саграда Фамилии: слева за спиной Вероники сначала стоят римские солдаты, похожие на выхлопные трубы дома Мила, а еще дальше – старик в профиль, одетый в простую робу. Этот старик – не кто иной, как Антони Гауди. Субиракс сделал эту скульптуру по последней прижизненной фотографии великого архитектора; на оригинальном снимке Гауди принимает участие в религиозном шествии перед Кафедральным собором в Старом городе.

Наконец, третий и последний ряд фасада Страстей Субиракса – это распятие, смерть и погребение Иисуса. Центральная скульптурная группа здесь, разумеется, Иисус Христос на кресте. Распятие Субиракса одновременно реалистичное и схематичное, местами абстрактное. С одной стороны, на теле Христа проступают кости и мышцы; мышцы рук, ладонями пригвозденных к кресту, мучительно вытянуты – это, без сомнений, человек из плоти и крови, страдающий от непереносимой боли. С другой стороны, у этого человека с натянутыми мышцами и впалым животом нет лица: Субиракс изобразил Иисуса без сознания или почти без сознания, с головой, безвольно упавшей на грудь. Его лица зрителю с улицы не видно, но этого лица и нет, есть лишь овальное углубление. Схематичен и сам крест – у Субиракса это просто две крепкие железные балки, прикрепленные крест-накрест горизонтально. Этот крест совсем не похож на традиционные кресты Католической церкви – он напоминает скорее остовы фабрики, заброшенной несколько десятилетий назад. Сам скульптор объяснял, что это обнажение материи, демонстрация грубого «скелета» здания – это часть стратегии по созданию пугающего, физиологичного, резкого фасада о предательстве и смерти.

Субиракс работал над своим фасадом больше двадцати лет и относился к нему как к своему Magnumopus, творческому завершению карьеры. Тем не менее сказать даже: «Фасад Субиракса понравился не всем» – было бы преуменьшением. В 1990 году, когда строительные леса были сняты с находившегося в работе фасада Страстей и Барселона смогла впервые увидеть, в каком стиле и что именно делал Субиракс, город забурлил. В парке перед фасадом Страстей несколько недель не прекращалась забастовка, в которой приняли участие, опять-таки, деятели искусства и литературы. «Это большая ошибка. Тот факт, что Саграда Фамилия – искупительная церковь, не дает нам права наказывать ее этими скульптурами», – высказался в журнале Artics один из участников протеста, евродепугат Хавьер Руберт де Вентос[63].

Эти протесты, по словам близких Субиракса, глубоко ранили скульптора. Тем не менее протесты отбурлили и свелись на нет, а фасад Страстей его руки до сих пор стоит. За десять лет с момента окончания работ Барселона все-таки свыклась с видением Субиракса, и многие фасад полюбили: резкий, страшный, провокационный, драматичный в лучах безжалостного полуденного солнца. Возможно, Субиракс этим фасадом все-таки добился именно того, что и желал Гауди: прорвать материю повседневной реальности искусством, напоминающем о человеческой жестокости – и о человеческой способности сострадать.

Каждый год посмотреть на Саграду Фамилию приезжают более четырех миллионов туристов со всего мира, причем это только те, кто покупает билет и заходит внутрь[64]. Это – самый посещаемый монумент во всей Испании. Каждый из миллионов посетителей платит как минимум 15 евро за вход. Таким образом, даже по самым скромным подсчетам, Саграда Фамилия получает 60€ миллионов в год, и это без учета более дорогих билетов и продаж сувенирного магазина. Налогами эти деньги не облагаются – Саграда Фамилия считается благотворительным религиозным фондом и по этой причине освобождена от уплаты НДС.

Куда идут эти деньги? Туг, пожалуй, стоит напомнить о том, что Святое Семейство – это искупительная церковь, то есть место религиозного поклонения, создающееся исключительно на частные пожертвования. По замыслу Гауди и Бокабельи, Саграда Фамилия – это прямое создание верующих, без посредников в виде государства, мэрии, налоговой, прокуратуры и судебной системы. Так вот, по документам Саграда Фамилия и по сей день остается церковью, строящейся исключительно на частные пожертвования. Но если во времена Гауди этот концепт означал постоянные проблемы с финансированием и периодическую заморозку работ, то комитет, который руководит возведением храма сегодня, нашел выход из положения: все деньги, уплаченные туристами за билеты, считаются частными пожертвованиями (и поэтому в том числе не подлежат налогообложению). Это позволяет управляющему комитету Саграды Фамилии прикидывать примерные бюджеты на следующий год и планировать темпы строительства соответственно. Ну а для туристов это означает бонус – согласно концепции искупительной церкви, внесение пожертвования отпускает грехи дарителя. Так что за 15–20€ за вход вы не только смотрите уникальное архитектурное сооружение, но и избавляетесь от накопленных к этому моменту грехов. Профит!

Тем не менее в этом уравнении есть один участник, сложившейся системой категорически недовольный. И этот участник, удивительным образом, городские власти. Казалось бы, чем может быть недовольна мэрия, имея в собственном распоряжении самый популярный памятник во всей Испании? Тем не менее причин для негодования у властей Барселоны предостаточно. Во-первых, как я уже не раз подчеркивала, Саграда Фамилия – это частный проект, созданный частными людьми по собственной инициативе и за свои деньги. Он остается приватным и по сей день, что на практике означает полное исключение мэрии из любых решений, касающихся финансов, планов развития, темпов строительства и выбора архитекторов. Да-да, мэрия Барселоны не имеет совершенно никакой власти над самым известным зданием города. Она не имеет доступа к ее бюджетам, не получает налогов ни с чего, кроме сувенирной лавки, и даже повлиять на выбор скульпторов и архитекторов не имеет права.

Более того, больше ста лет у Саграды Фамилии не было даже лицензии на строительство! Вся эта невообразимая махина, с ее миллионами туристов, десятками миллионов евро, угрозами террористических атак, руферами из Казани и прочей неостановимой активностью, строилась вне каких-либо регламентов и без официального надзора властей. Частный самострой, который в 2010 году освятил лично папа Римский[65] и куда на важнейшие для Испании мессы[66] неоднократно прилетали испанские монархи.

Об отсутствии у храма лицензии на строительство город узнал весьма внезапно, в октябре 2016 года. В последний раз этим документом озаботились в 1882 году; ответственным человеком выступил конечно же не кто иной, как сам Антони Гауди. Тогда церковь находилась вообще не в Барселоне, а в городе Сан Марти де Провенсальс, архитектор подал заявку лично и в 1885 году получил ее на свое имя.

Двенадцать лет спустя город официально присоединили к Барселоне, и получением новой, столичной лицензии на строительство уже никто не озаботился.

Для Саграда Фамилии отсутствие лицензии не повлекло никаких неудобств: стройка идет, короли приезжают. Для Барселоны же это означало потерю определенного дохода от сверхприбыльной стройки, которая и так не платит почти никаких налогов. Дохода немаленького: в Барселоне строители должны платить городу 3,35 % от общей сметы здания. В случае Саграда Фамилии речь идет о примерно миллионе евро ежегодно. В 2016 году неприятная ситуация стала достоянием общественности, и мэрия пообещала договориться с комитетом. Соглашение было достигнуто осенью 2018 года – Саграда получила лицензию и обязалась выплатить городу 36 миллионов евро.

Итак, городские власти не имеют никакого контроля над творческими и стратегическими решениями, касающимися Саграда Фамилии, и почти не получают от монумента дохода, зато, когда начинаются серьезные проблемы, разбираться с ними приходится именно мэрии. Недовольные художники день и ночь бастуют перед фасадом Субиракса? Проблема мэрии. Туристы приезжают в таких количествах, что все традиционные каталонские бары в радиусе двухсот метров были вынуждены съехать, а на их месте появились мутные «рестораны» с заоблачными ценами и крайне низкого качества едой? Проблема мэрии. Местные жители в ярости и, не прекращая, строчат письма о том, как сильно упало качество жизни в районе, как сильно выросли цены на аренду, как громко по ночам орут пьяные гости города? Проблема мэрии. Наконец, террористы запланировали атаку на Лас Рамблас и главную христианскую эмблему города, Саграда Фамилию, – на чьи деньги будут усиливать охрану здания, перекрывать дороги и выставлять защитные тумбы с цветами? Правильно, городских и региональных властей.

Но есть одна очень большая проблема, по объему превосходящая все вышеописанное. Дело в том, что строительство главного фасада, фасада Глории («Славы небесной»), еще не находится даже в планах. Этот фасад смотрит в сторону моря и по задумке Гауди должен был быть абсолютно грандиозным: вход в Саграда Фамилию должен был лежать через роскошный, просторный парк, где посетители смогли бы насладиться творениями Бога и природы, а затем войти в прекрасное сооружение человеческого гения как продолжения Создателя. Гауди фантазировал об этом всем, когда церковь окружали безнадежный пустырь и козы. Затем были война, диктатура, переход к монархии, Олимпийские игры, массификация туризма и джентрификация – другими словами, все пустыри вокруг застроили. Сейчас напротив предполагаемого фасада Славы стоит почти впритык жилой дом, причем самого банального образца, массовая застройка времен Франко. Красный кирпич, зеленые жалюзи из ткани; меньше всего этот дом похож на парк. Тем не менее народ ждет все-таки парка, а решать эту проблему – опять понятно кому. Городской мэрии. Куда расселять людей, как сносить здания, стоит ли их сносить вообще? Эти и другие вопросы задают городским чиновникам постоянно, и они либо вяло отбрыкиваются, либо говорят туманными, витиеватыми фразами с общим посылом «поживем – увидим». И, зная всю подноготную отношений мэрии и Саграда Фамилии, несложно понять почему.

Тем не менее строительство продолжается. Руководит им специальный комитет частных лиц, уже неоднократно упомянутый выше, – Junta Constructor del Temple Expiatori de la Sagrada Familia (Комитет по строительству искупительной церкви Саграда Фамилия). Создан он был еще в 1895 году, и с тех пор его функции мало изменились, поменялись только бюджеты. Все члены комитета – верующие католики. Именно эта организация принимает все важные решения: продолжать ли строить храм вообще, кому доверить скульптуры нового фасада, кого выбрать новым главным архитектором. Согласно планам комитета закончить Саграда Фамилию должны в 2026 году, к столетию смерти Антони Гауди. Это сильно раньше, чем планировал сам архитектор, который не предвидел ни туристического бума, ни последующей невероятной славы своего монумента. В 2026 году, впрочем, будут лишь выситься все башни; какому архитектору – или, может быть, архитекторке – доверят создавать скульптурные группы фасада Славы, пока что неизвестно.

Эампле – самый гигантский дистрикт Барселоны, площадью 7,5 квадратных километра, длиной пять километров и с населением в 260 тысяч человек. Административно Эшампле делится на пять подрайонов, то, что в каталонском языке называется е/ barri (важнейший термин для жизни в Барселоне)[67]. Некоторые из этих районов существовали и до формального создания Эшампле, это были отдельные от Барселоны деревушки, чаще всего обеспечивающие индустрии столичных indianos. Разумеется, с таким размахом и такой историей ни о какой однородности жителей современного Эшампле речи не идет.

Пять barris Эшампле – это Эшампле правое, Эшампле левое (с внутреннем делением на Старое и Новое), Сан-Антони, Саграда Фамилия и Форт Пиенк. Я расскажу немного о каждом и порекомендую интересные места, которые стоит в них посетить.

Самый главный из кварталов «Расширения» – это правое Эшампле, Eixample Dreta на каталонском. Избежать его при визите в Барселону просто невозможно: здесь находятся монументальный проспект Passeig-de-Gracia и два величайших творения Антони Гауди, дома Мила и Бальо. В XIX веке именно правое Эшампле было самым престижным районом города, именно здесь жили все «хорошие семьи» Каталонии. Чем ближе к проспекту Грасии – тем лучше, желательно прямо на нем. Проспект Грасии был каталонской копией парижских Елисейских Полей, и, хоть уникальные магазины с красивыми вывесками из дерева остались в прошлом, улица эта и сегодня сохранила некий флер роскошности. Во всяком случае, именно здесь в Барселоне можно найти самые известные люксовые бренды мира – Dolce&Gabbana, Gucci, Chanel и другие. На смену каталонским элитам пришли элиты глобализированного мира.

В правое Эшампле имеет смысл идти за модернизмом – и не только известным на весь мир. Эта часть «новой Барселоны» строилась в первую очередь, и именно здесь жили «хорошие семьи» того города. А «хорошие семьи» заказывали дома у хороших архитекторов, поэтому концентрация невероятной архитектуры модернизма в правом Эшампле в разы выше, чем в любом другом месте города. Смотреть имеет смысл, помимо Антони Г ауди, работы еще двух архитекторов – Льюиса Доменек-и-Монтанера и Жозепа Пуч-и-Кадафалка. Сегодня два эти имени находятся в тени невероятной международной славы Гауди и известны лишь завсегдатаям Барселоны, но во времена их жизни и работы все трое считались примерно одинаково талантливыми, и между ними постоянно шло негласное соревнование. Гауди покинул эту гонку добровольно, в 1911 году отказавшись от коммерческой архитектуры и полностью посвятив себя архитектуре как искусству. Доменек-и-Монтанер и Пуч-и-Кадафалк продолжили работать, как раньше.

Льюис Доменек-и-Монтанер считается создателем самого движения каталонского модернизма в архитектуре; более того, в Школе архитектуры Барселоны он был преподавателем и у Антони Гауди, и у Жозепа Пуч-и-Кадафалка. Доменек-и-Монтанер также занимался политикой, как и другие архитекторы национального модернизма, дон Льюис был каталанистом и выступал за автономию Каталонии.

В своих работах «отец каталонского модернизма» щедро использовал декоративные элементы и традиционные прикладные искусства каталонской нации – мозаику, цветное стекло, скульптуру, кованое железо. Один из известнейших домов работы Доменека-и-Монтанера находится рядом с домом Бальо, на пересечении проспекта Грасия и улицы Консель-де-Сен[68]. Дом этот называется Лео Морера – как это водится в Барселоне, по имени заказчиков. Дом у Доменека-и-Мунтанера заказала Франсеска Морера, разведенная дочь богатых мануфактурщиков. Она умерла за два года до окончания строительства фамильной резиденции, так что финальное имя дом в итоге получил в честь ее сына, доктора и биохимика Альберта Лео-и-Морера.

Дом Лео-и-Морера был построен в рамках негласного «соревнования» между тремя большими архитекторами Барселоны: в том же блоке стоят и дом Бальо, и здание работы Пуч-и-Кадафалка. Из-за такого изобилия архитектуры знаменитостей этот блок в народе прозвали «Квартал раздора» – по знаменитой древнегреческой легенде о суде Париса. Согласно легенде, Зевс собрал банкет в честь свадьбы богов. Зевс решил поступить дальновидно и не пригласил на мероприятие богиню раздора Эриду, полагая, что она испортит времяпрепровождение и себе и гостям. Но, будучи богиней раздора, Эрида, разумеется, обиделась и явилась на банкет без приглашения, с золотым яблоком из сада Гесперид в руке; на яблоке было написано «Прекраснейшей». Злорадно хихикая, Эрида кинула это яблоко в гущу гостей и удалилась наблюдать за последствиями с безопасного расстояния. За яблоко стали соревноваться три богини – Гера, богиня семьи и материнства, Афина, богиня мудрости и войны, и Афродита, богиня любви. Не в силах решить спор самостоятельно, богини обратились за помощью к смертному Парису (в любых непонятных обстоятельствах обращайся за помощью к смертному!). Парис никак не мог принять решение, и богини прибегли к подкупу: Гера предложила сделать его королем Европы и Азии, Афина пообещала славу самого великого воина на Земле, а Афродита – любовь красивейшей женщины в мире, Елены Троянской. Парис выбрал любовь и Афродиту, украл с ее помощью Елену и спровоцировал тем самым начало знаменитой Троянской войны. Так гласит легенда. В Барселоне же начала XX века в роли трех богинь, состязающихся за звание Прекраснейшей, выступали трое мужчин в сюртуках и с растительностью на лице – сеньоры Гауди, Пуч-и-Кадафалк и Доменек-и-Монтанер. Свои три дома на проспекте Грасии, между улицами Консель-де-Сен и Араго, они построили с разницей в год-полтора: первый появился в 1900-м, последний, работа Гауди, – в 1906-м.

Дом Лео-и-Морера снаружи монохромный, выполненный из песчаника; отсутствие цвета компенсирует скульптура – фасад щедро украшен каменными цветами шелковицы (тогега на каталонском), а на балконах господского этажа стоят остроумные «нимфы двадцатого века», работа скульптора Эусеби Арнау: одна из них держит граммофон, вторая – электрическую лампочку, третья – телефон и четвертая – фотоаппарат. Этими скульптурами Доменек-и-Монтанер запечатлел главные изобретения своего времени, а также сделал нетонкий намек на высокий уровень культуры и просвещенности хозяев дома. В оригинальной версии здания Лео Морера скульптур было еще больше: по фасаду порхали феи, а на нижнем этаже полюбоваться товарами в витрине прохожих зазывали модернистские девы из камня, охраняемые львами (опять отсылка к имени хозяина, Пео). Эти скульптуры были утеряны в период Франко. Тем не менее самые роскошные декорации дома Лео Морера скрыты от глаз: монохромный внешне, внутри он буквально взрывается цветом. Практически каждая поверхность дома Лео Морера покрыта разноцветной мозаикой; обычно богатые владельцы индустрий платили архитектору за полноценный дизайн только первого, господского этажа, но сеньора Морера хотела продемонстрировать свою широту духа всему городу и заказала внутренний дизайн всех помещений у именитого архитектора, от главной двери до черепичной крыши. Мозаики, росписи, сграффито, розовый мрамор, скульптуры, резное дерево… Увидеть это своими глазами, к сожалению, нельзя: дом Морера открылся для широкой публики летом 2016 года и успел проработать два месяца, после чего был закрыт указом мэрии. Согласно барселонским законам, любой музей должен быть доступен людям в инвалидных креслах, а Лео Морера не был. Около года владельцы дома и мэрия пытались найти решение, но затем администраторы здания сдались и объявили о сдаче помещений в аренду под офисы.

В правом Эшампле, впрочем, сохранилось много домов работы Доменека-и-Монтанера, в которые можно зайти. Самый интересный из них с точки зрения активностей – это бывшее издательство Монтанер-и-Симон, в котором сегодня располагается музей Антони Тапиеса. Оно расположено на улице Араго, сразу за поворотом от дома Бальо. Здание было закончено в 1885 г., и представляет собой пример раннего стиля Доменека-и-Монтанера, тех самых «истоков» каталонского модернизма. Оно выполнено из красного кирпича – излюбленный прием модернистов, использование негламурного «каркасного» материала в качестве парадного, облицовочного – и комбинирует архитектурные элементы мануфактур XIX века с арками в романском стиле и готическими колоннами. Сегодня оригинальное строение дополнено: когда в низкое, всего в два этажа, здание издательства въехал музей Антони Тапиеса, на крыше разместили одно из произведений художника под названием «Облако и стул». Титул достаточно прямолинейный: скульптура состоит из гигантской запутанной проволоки, имитирующей и облако, и порхающий на нем стул. Композиция визуально добавляет издательству еще два этажа в высоту и выравнивает его с соседями по улице. Другие работы Антони Тапиеса можно посмотреть внутри, в его именном музее. Вход стоит 7€, но имеется множество скидок и дней открытых дверей; помимо постоянной экспозиции работ Тапиеса здесь регулярно проводятся временные выставки.

А самое малоизвестное и любопытное здание работы Доменека-и-Монтанера в правом Эшампле – это «Аптека 1886» («Farmacia 1886»), действующая по сей день аптека, расположенная на повороте с проспекта Грасии на улицу Валенсия. Это красивая аптека с рядами стеллажей из темного дерева; просто зайти в эту аптеку – это будто перенестись на полтора века назад, в Барселону эпохи модернизма и индустрии. Мало какие места в городе дошли до наших дней в настолько аутентичном облике.

Помимо этих двух любопытных мест в правом Эшампле есть целая россыпь домов Льюиса Доменека-и-Монтанера, построенных для богатых семей по индивидуальному заказу[69]. Пожалуй, самый интересный из них – это дом Фустер (Casa Foster), который из частной резиденции превратился в пятизвездочный отель. Дом Фустер, построенный в 1908–1910 годах, – пример поздней архитектуры Доменека-и-Монтанера, когда «основатель каталонского модернизма» полностью развил свой стиль и добивался совершенства каждой детали. Так как сегодня это отель, то там можно остановиться на ночь и полноценно оценить архитектуру отца-основателя. Если же бюджетов на пятизвездочные отели у вас нет, то в Casa Foster есть несколько ресторанов и джаз-клуб (особая гордость отеля – выступление здесь в свое время джаз-бэнда Вуди Аллена). Билет на концерт с одним включенным напитком в 2018 году стоил 19€.

Наконец, третий великий архитектор каталонского модернизма, Жозеп Пуч-и-Кадафалк (у каталонцев лучшие имена в мире, и я останусь верна этому убеждению и на смертном одре). На пятнадцать лет младше Гауди и Доменека-и-Монтанера, сеньор Пуч был идеалом мужчины высшего социального класса своего времени, он занимался архитектурой, политикой, археологическими расследованиям, писал трактаты по истории и архитектуре, а также художественную прозу. Каталонские элиты эпохи модернизма хотели быть людьми эпохи Возрождения, талантливыми во всем и подкованными во всех дисциплинах. Жозеп Пуч-и-Кадафалк был таким человеком, насколько это в принципе возможно.

Достаточно молодой архитектор успел активно поучаствовать в движении модернизма, потому что в принципе всегда опережал свои годы. Уже в шестнадцать лет мальчик начал высшее образование в Провинциальной школе архитектуры, параллельно посещая курсы физических и математических наук в Университете Барселоны. Еще через год к этим своим занятием юноша прибавил учебу в Академии изобразительных искусств. В 22 года получил степень доктора физических и математических наук в Мадриде. В 24 – с отличием выпустился из архитектурного училища Барселоны. Директор школы Элиас Ружен и почетный преподаватель Льюис Доменек-и-Монтанер дали юноше самые благоприятные рекомендации, характеризуя его как одного из наиболее талантливых людей в истории Каталонии. Почти сразу Пуч-и-Кадафалк начал преподавать, много времени посвятил теории преподавания и за годы карьеры вещал с кафедры не только родной Школы архитектуры Барселоны, но и Сорбонны с Гарвардом.

Пуч-и-Кадафалк был человеком определенных политических убеждений, порой весьма прогрессивных для своего времени. Так, он женился на Долорз Масья, дочери писательницы-феминистки Долорз Монсерда-де-Масья; в браке родилась одна дочь, и больше детей пара не имела – и это в ультрарелигиозной Барселоне девятнадцатого века, где другие «хорошие семьи» имели по семь – десять отпрысков. Когда к власти в Испании пришел Франсиско Франко, Пуч-и-Кадафалк, опять-таки в отличие от многих других богатых барселонских интеллектуалов, принял решение уехать из страны. Он обосновался на южной границе Франции, в так называемой Северной Каталонии, и посвящал свое время изучению романской архитектуры ранней Каталонии, сохранившейся в этих местах. В изгнании он продержался шесть лет и в начале 1940-х вернулся в Барселону. Режим Франко запретил Пуч-и-Кадафалку заниматься архитектурой, и тот вместо этого посвятил свое время организации литературных вечеров и полусекретных культурных дебатов. В таком же полуподвальном режиме он в одиночку продолжал тянуть на себе Институт каталанистики[70]. Всю свою жизнь Жозеп Пуч-и-Кадафалк придерживался умеренно-центристских политических убеждений, не приближаясь к социализму на расстояние пушечного выстрела; но он также был страстным каталанистом, и жесткое неприятие Франсиско Франко этого региона, его языка и культуры превратили Кадафалка в оппозиционера. Он умер в Барселоне в 1956 году, увидев расцвет модернистской Каталонии, восстания рабочих, мятежи, смерть Антони Гауди, кровопролитную войну и годы диктатуры. Ему было 89 лет.

Один из известнейших домов Жозепа Пуч-и-Кадафалка в Барселоне находится все в том же Квартале раздора (наверное, умному не по годам сеньору Пучу в этой пьесе досталась бы роль Афины). Это дом Амалье (Casa Amatller), резиденция «шоколадного магната», владельца шоколадных заводов в третьем поколении Антони Амалье-и-Коста. Пуч-и-Кадафалк в своем роде «запустил» соревнование архитекторов в Квартале раздора: он создал свой дом первым. Как и позднее Гауди, Жозеп Пуч-и-Кадафалк создавал резиденцию господ Амалье не с нуля: на этом месте уже стояло здание, построенное в 1880-х в «парижском стиле». Знаменитый архитектор делал, по сути, редизайн, но этот редизайн изменил дом до неузнаваемости. Жозеп Пуч-и-Кадафалк здесь работал в любимом эклектичном стиле, мешая элементы каталонской готики с архитектурными стилями Северной Европы. Так, на господском этаже дома Амалье красуется каменная галерея (она же балкон) в стиле неоготики: здесь и горгульи, и готические арки, и придуманная Кадафалком специально для семьи Амалье геральдика. А венчается дом треугольным портиком, спускающимся «лесенкой» по краям, – этот архитектурный элемент Пуч-и-Кадафалк позаимствовал из голландской архитектуры, правда, раскрасив портик в яркие карамельные цвета. Как и любой другой дом каталонского модернизма, резиденция Амалье изобилует декоративными элементами: весь фасад украшен цветками миндаля (слово amatller на каталонском значит «миндаль»), выполненными в технике сграффито, над центральным входом зависли скульптуры святого Жорди и графа Гифре Мохнатого, лампы внутри сделаны в виде драконов, а парадная лестница – это просто фестиваль каталонских прикладных искусств и апофеоз романтизации готического прошлого Барселоны. От дождя роскошную лестницу защищает крыша патио, сделанная из разноцветного стекла.

Сеньор Амалье жил в этом доме один, с единственной дочерью Терезой. Антони Амалье, как и выбранный им архитектор Жозеп Пуч-и-Кадафалк, стремился быть «человеком Возрождения»: он много читал, коллекционировал искусство, следил за последними новинками техники, а главное, увлекался фотографией и много путешествовал. Поездки сеньора Амалье были весьма рискованными – он любил изведывать доселе не познанное и ездил в места, считавшиеся в то время невероятно опасными. Так, перед поездкой в Египет бизнесмен встретился со своим нотариусом и обновил завещание. Антони Амалье любил дочь и разделял радость познания и творчества с ней: сеньорита Тереза ездила с ним в более безопасные поездки, обсуждала прочитанные книги и даже бизнес. Когда Антони Амалье умер, донья Тереза не захотела выходить замуж – брак означал бы для нее невозможность унаследовать империю отца. По патриархальным законам тех времен распоряжаться имуществом замужняя женщина права не имела, за финансовые решения должен был отвечать муж. Тереза Амалье предпочла жить в роскоши до конца своих дней, ни перед кем не отчитываясь. Детей у нее не было – о детях вне брака в Каталонии того времени и думать было нельзя, – при этом она понимала всю ценность семейного особняка работы Пуч-и-Кадафалка. Она создала фонд по сохранению архитектурного наследия семьи Амалье и завещала этому фонду все состояние четырех поколений шоколадных магнатов. Сами фабрики донья

Тереза продала, но осталась в хороших отношениях с новыми владельцами. Поэтому заглянуть в дом Амалье стоит по двум причинам: во-первых, это действующий музей с непревзойденным уровнем сохранности оригинального вида, дизайна и убранства помещений. Квартира отца и дочери Амалье выглядит так, будто они вышли на прогулку и через полчасика вернутся; это идеальная возможность максимально близко познакомиться с бытом богатых indianos Барселоны на смене прошлых веков. Во-вторых, внутри дома по-прежнему находится шоколадный бутик-кафе, где продают шоколад Amatller все в тех же красивых упаковках XIX века, которые лично выбирал дон Антони. Работники кафе заверяют, что и рецептура осталась неизменной, но в это верится уже с трудом. Что осталось неизменным, впрочем, так это невероятного качества горячий шоколад, который здесь подают. Согласно традиции горячий шоколад дома Амелье подается со взбитыми сливками и четырьмя теплыми тостами, которые надо в шоколад обмакивать. Десерт невероятно сытный, но если будете в Барселоне зимой – обязательно попробуйте.

Еще один дом Пуч-и-Кадафалка в правом Эшампле, который стоит посетить, – это Дом с Шипами[71] на пересечении улиц Диагональ, Провенса и Росельб (официальный адрес – avinguda Diagonal 416–420). Это здание, похожее на сказочный замок принцессы Рапунцель, будто бы разрывает реальность, перенося прохожих в мир фантазий, валькирий, заколдованных лесов и музыки Вагнера. Здесь в работе Пуч-и-Кадафалк вдохновлялся в основном архитектурой Северной Европы: отсюда взяты и конические крыши, покрытые разноцветной черепицей, и возвышающиеся над городом цилиндрические башни из красного кирпича, и те самые шипы (они же башенные шпили), давшие зданию его простонародное название. «Дом с шипами» можно посетить, вход стоит от 12€[72].

Одних только работ этих троих архитекторов хватит, чтобы гулять по правому Эшампле несколько дней. Тем не менее трое «богинь» каталонского модернизма были лишь самыми известными, и порой в Эшампле можно набрести на невероятно красивые здания, сравнимые с работами Гауди, Доменека и Кадафалка, но, к сожалению, совсем без информации о том, кто их создал, когда, что за люди здесь жили. Это несколько печально, но никоим образом не отменяет удовольствия гулять по Барселоне, заглядывая в роскошные подъезды домов эпохи модернизма и отмечая про себя очередного святого Жорди, убивающего дракона.

Если во времена Антони Гауди в правом Эшампле жили подлинные элиты Барселоны, то сегодня эти люди забрались еще выше на гору, оставив правое Эшампле бизнесу и среднему классу. Так что в наши дни, помимо первоклассной архитектуры, в этом районе можно обнаружить отличные здания под офисы, дорогие бутики и хорошие рестораны. Один из тех, в который нужно заглянуть обязательно, El Nacional (Passeig de Gracia, 24), это коллекция роскошных маленьких ресторанчиков и баров под единой крышей, вызывающая ассоциации с 1920-ми, «Великим Гэтсби» и всей романтикой последнего предвоенного десятилетия.

Из пяти barns Эшампле у нас осталось четыре: Эшампле левое (старое и новое), Сан-Антони, Саграда Фамилия и Порт Фиенк.

Левым Эшампле (l’Esquerra d’Eixample) называется часть «новой Барселоны», лежащая западнее улицы Бальмес (carrer de Balmes) вплоть до площади Испании. «Левой» она оказывается, соответственно, если смотреть на нее со стороны моря, как это было принято в XIX веке.

Левое Эшампле было постепенным продолжением Эшампле правого, более поздним и менее престижным. Концентрация «хороших семей» здесь была в разы ниже, а соответственно, домов работы первостепенных архитекторов модернизма здесь тоже куда меньше. Не поймите меня неправильно: дома и в левом Эшампле чудо как хороши и приятны глазу, но нимф с электрическими лампочками в руках или замков из германских сказок здесь вы не найдете.

Левое Эшампле среди барселонцев куда более известно за другие свои свойства: за районом в XXI веке крепко укрепилось имя «Гейщампле». Эпитет этот достиг такой степени официальности, что в случае происшествий газеты выходят с заголовками «Драка в Гейщампле: виноват заезжий швед». В зоне между улицами Balmes и Carrer D’Urgell гомосексуальное комьюнити Барселоны держит свои лучшие бары, рестораны и даже отели. Особенно примечателен в этом плане отель Axel, уже на наружной рекламе которого красуются мускулистые полуголые мужчины. На крыше Axel есть бассейн, у которого летом проходят вечеринки; подняться на 8-й этаж и выпить джин-тоника у воды может любой. Девушкам вход не запрещен.

Именно в левом Эшампле находится историческое здание Университета Барселоны. Самая интересная его часть – это роскошный внутренний двор с красивыми садами. Появились они в 1871 году, а в 1995-м получили имя – их назвали в честь историка Феррана Сольдевила. Попасть в них можно в практически любой день через центральный вход университета, но особенно прекрасны сады в те моменты, когда там проводятся вечеринки под открытым небом, обычно это происходит в октябре. Еще одно примечательное место левого Эшампле – это парк Жоана Миро на самой западной границе квартала, у улиц Таррагона и Дипугасьб (Diputacio). Специально для этого парка знаменитый каталонский художник-абстракционист создал гигантскую скульптуру «Женщина и птица»; подробнее об этом монументе рассказывается в главе про Олимпиаду-1992. Рекомендую также не пропустить улицу Энрик Гранадос (Enric Granados) – полупешеходный проспект, усаженный деревьями, который может похвастаться одними из самых приятных кафе в городе.

Что касается квартала Саграда Фамилия, то здесь самый важный кварталообразующий элемент заключен уже в названии: это местность вокруг монументальной церкви Антони Гауди. Лежит квартал Саграда Фамилия к востоку от правого Эшампле, ограниченный по южной стороне проспектом Гран Вия. За исключением церкви Гауди, в районе Саграда Фамилия мало что происходит: до туристического бума это был тихий спальный райончик с низкими ценами на жилье и без новостей. Он и сегодня остается относительно недорогим – во всяком случае, по сравнению с традиционно престижным центральным Эшампле и взлетевшим в цене в XXI веке Старым городом. Здесь часто селятся семьи из России.

Сан Антони (Sant Antoni) – это квартал Эшампле, соседствующий с Равалем. Ограничен проспектом Гран Вия на севере и проспектом Параллель на западе. Известен прежде всего своим необычным праздником – Днем святого Антонио, также известным как «Трее Томбе» (Tres Tombs). Святой Антонио считается покровителем животных, и на Трее Томбе полагается освящать домашних питомцев. Для этого владельцы вместе со своей живностью должны обойти три раза вокруг церкви. «Трее томбс» так и переводится – «три раза».

Этот квартал совсем не богат монументами и архитектурой, но зато совершенно точно одно из самых интересных и насыщенных мест в современной Барселоне с точки зрения ресторанов, кафе, концертов, праздников и событий в целом. Во-первых, летом 2018 года после многих лет реставрации здесь наконец-то заново открылся продуктовый рынок Сан Антони, по ассортименту ничем не хуже знаменитой Бокерии, в красивейшем здании XIX века, а после реконструкции еще и дополненный бесчисленными культурными программами и проектами. А вокруг рынка – целая россыпь отличнейших заведений. Это и винный бар Casa Lucio с сырами и колбасами; хипстерская кофейня Federal Cafe с бургерами и свежевыжатыми соками, и конечно же Tickets Ваг – авторское создание звездного шефа Альберта Адрия, ода испанской культуре тапас. Бронировать столики в Tickets Ваг нужно за несколько месяцев; средняя сумма счета – около 100€ за человека. Также в Сан Антони находится один из нескольких хороших англоязычных кинотеатров Барселоны, El Renoir Floridablanca, а многочисленные социальные организации, которыми кишит квартал, регулярно проводят «круглые столы», лекции и совместные кинопросмотры. Словом, Сан Антони – место веселое и полное жизни, сюда стоит приходить есть, выпивать и наслаждаться.

Наконец, последний, пятый квартал Эшампле – это крошечный Форт Пиенк (Fort Pienc) на востоке, вписавшийся в треугольник между проспектом Сан-Жоан и двумя авеню – Диагональ и Меридиана. Странное название объясняется тем, что раньше здесь находился военный форт под названием Пи-ус; имя в народе несколько видоизменилось, и на свет появился квартал Форт Пиенк. Это тихий спальный район, весьма маленький, достаточно хорошо расположенный (помимо метро здесь есть остановка региональной ж/д и центральный автобусный вокзал), но до недавнего времени ничем не примечательный. С начала нулевых Форт Пиенк считался китайским кварталом – здесь много кафе, магазинов, офисов и в целом бизнеса, которым владеют китайцы; в некоторых таких местах даже нет вывесок на испанском или каталанском – только иероглифы.

Тем не менее в середине 2010-х панорама ничем не выдающегося Форт Пиенк стала меняться: в район пришла джентрификация. Здесь открылось сразу несколько престижных каталонских магазинов органической еды, появились первые хипстерские рестораны и сетевые кафе. Кроме того, Форт Пиенком занялись городские власти: весной 2018 года одна из автомобильных дорог была переделана в большую площадь. Правда, достаточно нелепую – целиком из бетона. Как бы то ни было, вокруг культурного центра и библиотеки Форт Пиенк теперь есть большое пешеходное пространство, которое, так как это Барселона, совсем скоро заполнится жизнью, кинопоказами, ресторанами и клубами по интересам.

Форт Пиенк лежит на восточной границе Эшампле, там, где Ильдефонс Серда запланировал нечеловеческих размеров площадь Глориас – пересечение всех больших магистралей новой Барселоны, улиц Гран Вия, Диагональ и Меридиана. Во времена Франко эта площадь стала гигантской развязкой для машин. Этот узел автодорог был по-настоящему, инфернально монструозным: несколько слоев дорог переплетались друг с другом на трех разных уровнях. В воздухе висела неисчезающая пелена смога, пересечь эту паутину пешком было невозможно, жить рядом – крайне нежелательно. Решать эту проблему начали сразу после смерти Франко, сперва сделав саму развязку более человеческой, затем создав рядом симпатичное урбанистическое пространство с музеем дизайна и рынком Энкантс (Encants).

Так что сегодня тихий китайский квартал Форт Пиенк может похвастаться симпатичным музеем дизайна с библиотекой. Обычно выставки в этом музее проходят крайне среднего качества, но иногда привозят вещи выдающиеся – например, в 2017-м сюда приезжала международная выставка памяти Дэвида Боуи с его костюмами, неизданными песнями и многим другим. Кафе при музее дизайна необычайно приятное, особенно в жару. А находящийся в двух шагах рынок Энкантс постепенно становится международной достопримечательностью; здесь можно приобрести отличные ретрожакеты из кожи и джинсы и выпить вермута с тапас на втором этаже.

Но и это еще не все – именно в Форт Пиенке сейчас ведется один из самых грандиозных урбанистических проектов Барселоны XXI века. Город планирует убрать автотрассы площади Глориас под землю, а на поверхности на их месте разбить гигантский сад в 45 860 м². Стоимость проекта оценивается в 19 миллионов евро; мэрия считает его крайне важным и нужным – в Барселоне один из худших показателей качества воздуха в Европе, ведь из-за провала города-сада Серды здесь катастрофически не хватает зелени и парковых зон. Впервые о проекте заговорили еще в начале 2010-х, работы начались, но затем были на несколько лет заморожены из-за вскрывшихся коррупционных схем. Наконец весной 2018 года городские власти с радостью объявили, что нашли выход из положения и работы по созданию парка возобновляются. Полностью готов парк будет, скорее всего, примерно тогда же, когда и Саграда Фамилия – к середине 2020-х.

Крошечный Форт Пиенк также может похвастаться национальным театром Каталонии и консерваторией I’Auditori, размещенными, опять-таки, рядом с площадью Глориас. Почти все постановки здесь идут на каталанском языке, но если вы его не знаете или любите смотреть театр на незнакомых языках, то сходить сюда на спектакль определенно стоит.

Квартиры Эшампле – одни из самых красивых в городе: просторные, с потолками в 3–4 метра, очень часто построенные еще в XIX веке и сохранившие витиеватые балконы из кованого железа, деревянные ставни и лепнину на потолке. В таких квартирах приятно просыпаться и чувствовать себя попеременно то богемой, то буржуа. Еще они крайне фотогеничны – лучшие фотосессии вашей жизни пройдут на этих балконах и возле этих стен, традиционно белых.

Тем не менее в жизни в Эшампле есть и недостатки, и немаленькие. Как вы помните, Ильдефонс Серда планировал в блоках Эшампле просторные внутренние сады – по саду на каждый квадрат, очерченный сеткой улиц. Почти все эти сады были утеряны и стали частными гаражами и складами мусора, но тем не менее при съеме квартиры в Эшампле лучше пытаться заполучить квартиры, выходящие окнами в эти внутренние дворы. В таком случае у вас вряд ли будут красивые витиеватые балконы из кованого железа, но зато имеется серьезный шанс на просторную террасу, а главное – тишину ночью. Если квартира не выходит во внутренний двор, значит, она будет смотреть окнами на улицу, так уж устроено Эшампле. Все улицы этого района пока что открыты для машин; а это значит шум всю ночь, рев мотоциклов, утробное кряхтение автобусов и грузовиков, и самое ужасное – мусоровозы. В Барселоне мусор сортируют, а мусоровозы приезжают его забирать ночью, примерно с 2 до 5 утра. Это в принципе очень шумно, но мало что может сравниться с грохотом бака со стеклом в пять утра. Так что жизнь в Эшампле – это не для любителей тишины и спокойствия; уровень шумового загрязнения в Барселоне выше, чем в любом другом городе Европы. Шум превышает рекомендуемые показания ВОЗ, и городские власти с переменным успехом рассматривают проекты, которые могли бы решить эту проблему.

При этом жить в Эшампле, конечно, можно. Лично мне кажется, что два самых лучших именно для жизни квартала Эшампле– это Сан Антони и Форт Пиенк: первый полон жизни и интересных событий, второй – культуры и парков. Кроме того, оба эти квартала граничат с районами не Эшампле, разбивая монотонность бесконечных прямых углов (я лично очень люблю Эшампле и план Серды, но эти повторения действительно монотонны): Сан Антони граничит с Равалем и Побле-сек, а Форт-Пиенк – с Борном и Побленоу.

На этом заканчивается мой рассказ про Эшампле, «новую Барселону», созданную силой и во имя просвещения и индустрии. Честно говоря, я рассчитывала рассказать об Эшампле компактно, в тех же пределах, что и о других районах и феноменах Барселоны, но этого не вышло, Гауди, XIX век, каталонский модернизм и его апостолы потребовали моего и вашего внимания. Надеюсь, вам было интересно читать этот достаточно объемный рассказ о самом большом дистрикте Барселоны, без которого этот город сегодня невозможно представить. На память об Эшампле, будучи в гостях у Каталонии, можно купить любимый местными символ – цветок о четырех лепестках, созданный сеньором Жозепом Пуч-и-Кадафалком для городской плитки, которой вымощены тротуары Эшампле. Этот цветок можно увидеть не только под ногами, но и на сумках, открытках и в виде украшений. Каталонский модернизм, упрощенный до символа, – напоминание о людях, которые были, и мечтах, которые сбылись.

Старый город и Эшампле – это основа Барселоны, ее фундамент и несущие стены. Оба эти дистрикта – результат невероятно богатых периодов в истории города, расцвета Барселоны, ее торговли, искусств и наук. Тем не менее, какими бы значимыми они ни были, Эшампле и Старый город являют собой лишь два из десяти административных блоков Барселоны.

Об Эшампле и Старом городе я рассказывала отдельно и очень детально потому, что только эти два дистрикта появились и развивались органически, как часть Барселоны. Они были Барселоной с момента своего появления, они – часть ее генетического кода. Остальные восемь какое-то время, разное для каждого из дистриктов, существовали сами по себе, отдельно от Барселоны. Некоторые из них были небольшими городками, некоторые – индустриальными выселками. К Барселоне они были присоединены один за другим, уже имея свою историю.

В этой главе я подробно освещу легендарные дистрикты Грасия и Побленоу, одни из самых популярных для жизни и отдыха в Барселоне-2020. Многие новые барселонцы говорят о них с придыханием:

«Ах, жизнь в Грасии!»; барселонцы коренные, как правило, с этой оценкой не согласны или согласны только частично. Об оставшихся шести дистриктах я тоже скажу пару слов – о каждом понемногу, что интересного там есть посмотреть, чем каждый из них известен и стоит ли там жить.

Исторически Грасия была отдельным от Барселоны городом, а точнее, деревней; она так и называлась, Vila de Gracia[73]. Отличие ее от других периферийных районов современной Барселоны – богатая и независимая история жизни здесь людей. Считается, что Грасия появилась на свет еще в начале XVII века, а Барселона на тот момент, я напомню, по-прежнему жила внутри крепостных стен.

Основа Грасии – монастырь Ордена босых кармелитов, созданный в 1626 году. Здание частично сохранилось и до сих пор и расположено на площади Лессепс (plaga de Lesseps). Впрочем, без участия Барселоны тут не обошлось: строительство монастыря спонсировали столичный советник Жозеп Далмау и его супруга Лукреция Бальсельз. Для Лукреции этот акт доброй воли был жизненно необходим: бедная женщина пережила смерть семерых родных детей и искала новые способы обрести смысл жизни и существования. Помочь в создании монастыря было для нее одним из дел.

Вокруг изначального монастыря, получившего в народе прозвище Els Josepets – «Иосифчики», – постепенно появилось несколько мазий с живущими там землевладельцами. Земли возделывались, урожаи отвозились на продажу в Барселону. В 1767 году деревня получает свое современное имя – Грасия; на старинных версиях каталанского и испанского языков это значит одно и то же: «благословение Божие». Примерно в этот период Грасия обретает статус, во многом обеспечивший ее богатство и приятный вид, богатые барселонские аристократы и буржуа выбирают этот город своей летней резиденцией. Традиция эта началась в XVIII веке и благополучно просуществовала вплоть до самой Гражданской войны: судьи, политики, писатели и купцы из Барселоны строили себе дачи в Грасии и проводили тут лето, наслаждаясь воздухом на несколько градусов прохладнее, чем в Барселоне, прогулками по ближайшей горной цепи Кольсерола и отсутствием суеты большого города.

Тут, пожалуй, будет весьма уместно сказать пару слов о расположении Грасии: этот дистрикт Барселоны находится достаточно далеко от моря, зато у самого подножия горы Тибидабо (а некоторые районы – уже и на горе). От Тибидабо в обе стороны амфитеатром расходится горная цепь Кольсерола, именно она обеспечивает знаменитый на весь мир барселонский климат, теплый зимой и сдержанный летом, «обнимая» город с двух стороны своими рукавами. Барселонские хорошие семьи XVIII и XIX веков очень любили гулять по покрывающим Кольсеролу лесам, набредая изредка на заброшенные и столь дорогие их каталонскому сердцу каменные мазии.

Когда стены пали и началось строительство Эшампле, в Грасию пришли большие перемены: первый проложенный в Барселоне трамвай вел именно сюда, в избранный летний поселок всех городских элит. Трамвайные пути по самому центру проспекта Пасеч-де-Грасия проложили в 1872 году, с этого момента когда-то тихий и безлюдный город перестал быть таким навсегда. Хорошие семьи стали строить здесь летние резиденции с усиленным энтузиазмом, среди них, например, первый дом, сделанный Гауди для частных заказчиков, семьи Висенс (carrer de les Carolines, 20). Это красивое, яркое здание с бросающимися в глаза арабскими мотивами. В этой ранней работе Гауди отдает предпочтение достаточно стандартным формам, не избегает прямых углов и совсем не использует свой любимый материал – камень (здание сделано в основном из красного кирпича). Тем не менее в игре цвета, в выборе плитки, в яркости образа «арабского дворца» можно угадать и мозаику будущего дома Бальо, и просторы парка Гуэль. Дом Висенс строился как дача, и он имеет безошибочный дух летнего дома для отдыха; во время Гауди главным достоянием этой резиденции был сад – просторный, полный зелени, с беседкой, классическим арабским фонтаном и даже водопадом. К сожалению, сам сад был утерян после смерти Гауди: у дома несколько раз сменились владельцы, сад в какой-то момент продали, – и сегодня это красивейшее здание стоит зажатое в угол страшненькими, но практичными постройками конца XX века: аптекой, офисом юриста, жилыми домами.

Долгое время дом Висенс был частной территорией, доступной к посещению только раз в год. В конце 2000-х, тем не менее, жильцы утомились от такой ответственности – жить в доме, который построил Антони, – съехали и начали искать нового покупателя. Задача эта не из простых: дом работы Гауди мало того что дорого стоит сам по себе, в Барселоне, помимо этого, действует один из самых жестких законов по сохранности произведений архитектуры в мире. Все дома в городе делятся на ряд категорий: А (здания, представляющие национальную ценность), В (здания, представляющие локальную ценность), С (урбанистический интерес) и D (интерес для документации и истории). Сносить можно только здания категории D, предварительно совершив их полный исторический и архитектурный анализ и внеся информацию в городскую базу данных. Дома первых трех категорий сносить нельзя. Дома категории А – к которым, безусловно, принадлежат все работы Антони Гауди – нельзя даже трогать. В имуществе наподобие дома Висенс нельзя ни в коем случае делать перепланировку, сносить стены, пристраивать погреб и новые этажи. Любые ремонтные работы нужно планировать совместно с чиновниками из мэрии и городскими историками. Владелец также обязан поддерживать дом в хорошем состоянии и реставрировать его. Цена дома Висенс, даже с учетом наличия всех этих жестких условий, составила 30 миллионов евро.

Покупателя искали три года, и в 2015 году «первый дом Гауди» купил андорранский Mora Banc; еще два года шла реставрация, и наконец в ноябре 2017 года дом Висенс открыл двери для широкой публики. Сегодня это музей, который можно посетить примерно за 20€. Из оригинального убранства работы Гауди сохранилось мало что, зато с точки зрения технологий и качества экспозиции это однозначно лучший из всех домов архитектора, доступных к посещению. К концу 2010-х этот дом еще не набрал туристические обороты своих конкурентов, и сходить сюда можно было без толп и суеты, наслаждаясь каждой комнатой и каждым слайдом выставки.

Тем не менее абсолютное большинство жителей Грасии во времена Гауди были представителями рабочего класса и на заработки каждое утро отправлялись на фабрики и заводы. Поэтому, за исключением роскошных летних домов indianosu3 Барселоны, архитектура в Грасии в целом достаточно скромная: это невысокие маленькие домишки, обычно набирающие от двух до четырех этажей в высоту, часто без лифтов (такая роскошь была доступна только столице) и близко стоящие друг к другу. И пусть сами дома особого интереса не представляют, узость и непредсказуемость улочек создают ту атмосферу уюта, соседства и близости всего вокруг, которую в Эшампле найти сложно. Именно поэтому сегодня здесь хотят жить очень многие, и цены на недвижимость в Грасии отнюдь не низкие – около 4600€ за квадратный метр[74].

Официально частью Барселоны Грасия стала в 1897 году. Сегодня это один из самых живых и любимых горожанами районов города. Здесь много отличных баров, ресторанов, микротеатров, расположен культовый кинотеатр Verdi, где показывают интеллектуальное кино на языке оригинала. В Грасии действительно есть ощущение, что ты попала в отдельную деревню, где все друг друга знают и весело проводят время вместе, но деревню при этом интеллектуальную и со всеми присущими городу развлечениями. Это чувство появляется не в последнюю очередь из-за единства самих жителей района, els graciencs. Самые хардкорные жители района до сих пор на вопрос «Откуда ты?» отвечают: «Из Грасии», а не «из Барселоны».

В Грасии совершенно нечего делать днем – разве что сходить посмотреть на дом Висенс, – но при этом невероятно приятно гулять вечером. Десятки людей выходят на террасы и площади этого города в городе и общаются, поют песни, пьют вино и едят вкусную еду. Одно из наиболее классических развлечений в Грасии – это собраться с друзьями на пласа-дель-Соль вечером в пятницу или субботу, закупиться напитками и закусками и сидеть на мостовой всю ночь напролет, обсуждая последние новости и заливисто хохоча. В такие ночи в Грасии можно увидеть коренных жителей района, убежденных анархистов и социалистов со стажем во всю жизнь: это мужчины и женщины средних лет, но в неизменных футболках и кедах, с дредами и пирсингом. Так как исторически Грасия была районом рабочих (в свое время здесь даже имелись две большие текстильные фабрики), здесь сформировался один из наиболее плотных и рьяных левых политических центров: в Грасии живут сторонники равноправия, помощи уязвленным слоям населения и, как правило, отделения Каталонии от Испании.

Но самое известное событие в Грасии – это, конечно, ее августовская testa major. Festa major переводится просто «большой праздник», и такие праздники есть у каждого района. Правда, большинство из этих событий обычно не интересны никому, кроме живущих в этом районе семей с детьми: во многих кварталах testa major – это дети, выступающие на собранной на улице сцене с номерами, выученными в школе на музыке и танцах за последний год. Грасия же смогла придумать нечто такое, что сегодня привлекает в этот район гостей со всего мира. Каждая улица здесь к середине августа украшается ростовыми фигурами, произведениями искусства из папье-маше, гирляндами и огнями. Очень часто эти украшения сюрреалистичны и похожи одновременно на картины Сальвадора Дали и на фильмы Тима Бертона и Мишеля Гондри. Темы при этом могут быть совершенно любые: от сосисок до клинической депрессии. Что самое впечатляющее – декорации для каждой улицы создают сами жители! У каждой улицы есть специальный комитет testa major, который начинает разрабатывать концепт украшения улицы чуть ли не с первого января. Практическая часть – нарезка, лепка, закупки – начинается уже с июня. По итогам двухнедельного празднования и карнавала жители района и гости праздника выбирают улицу-победителя. Украшения убирают, и вскоре цикл начинается заново.

Когда я в свой первый барселонский август (это был 2013 год) радостно отправилась на testa de Gracia, это было волшебно! Прямо на улицах стояли длинные, как в фильмах про средневековую жизнь, столы, за которыми сидели graciencs, поднимая бокалы и отмечая еще один великолепный праздник. Людей было много, но не слишком. Каждый бар организовал уличные филиалы, где за копейки можно было купить воды, пива, вина и вкуснейшей еды. Со всех сторон нависали причудливые скульптуры, некоторые из улиц превратились в буквально 3D аттракционы. Это действительно было очень необычно и невероятно весело. Я, как и тысячи людей до меня, влюбилась в августовскую festa de Gracia и начала с энтузиазмом рассказывать о ней всем своим друзьям и знакомым. Тем самым способствуя разрушению магии праздника.

Свои первые шесть лет в Барселоне я жила не в Грасии и вернулась на августовский праздник не скоро, спустя целых четыре года. И в 2016 году что-то было уже не так. Да, на месте остались причудливые декорации. Да, бары по-прежнему предлагали еду и напитки с собой по бросовым ценам. Но куда-то делись длинные столы соседей. И главное, людей стало слишком много. На многие улицы было тяжело зайти – стояли очереди, как в московском метро в час пик. Невозможно было просто присесть на бордюр тротуара и поболтать с подругой – с каждого угла подступали люди, неописуемые толпы людей. Почти никто из них не говорил по-каталански: это были туристы со всего мира, говорившие на английском, японском, голландском, турецком, русском и других языках. Это были мои друзья, и друзья других жителей Барселоны, и люди, увидевшие восторженные отзывы о празднике в сотнях блогов, СМИ и youtube-каналов. И, к сожалению, с каждым годом становится только хуже. Жители Грасии по-прежнему старательно придумывают темы и делают демонов из папье-маше, но festa de Gracia постепенно перестает быть творческим и веселым камерным праздником для горожан и становится магнитом международного туризма. И все больше барселонцев и graciencs предпочитают лучше вообще уехать из города в августе, чем толкаться локтями с австралийцами в попытке рассмотреть украшения и выпить пива.

Жители района в целом последние десять лет очень жалуются на потерю Г распей ее особого статуса, ее «обособленности»: все больше и больше иностранцев выбирают жить в Грасии, восхищенные бурностью ее жизни, и, по мнению местных, из-за этого район постепенно теряет свой характер. Я как-то раз разговаривала со знакомым каталонцем, юным журналистом, убежденным «леваком», и на его фразу о том, что он живет в Грасии, привычно воскликнула: «Грасия! Я обожаю Грасию!» Он в ответ горько усмехнулся и ответил: «Все иностранцы почему-то так говорят». Дальше последовал исполненный печали рассказ о том, как Грасия стала слишком туристической, и жить там невозможно, и он лично планирует переезжать в район Санте, но и он, к сожалению, все стремительнее становится популярным, и жить в этом городе скоро станет решительно невозможно нигде…

Это очень популярная среди барселонцев точка зрения, и она, разумеется, на чем-то основана: когда-то Барселона не была популярной, и жили здесь почти исключительно одни каталонцы, а за иностранцев сходили эмигранты из Андалусии и Галисии. Теперь же Барселона популярна, жить здесь хотят художники, писатели и бизнесмены со всего мира, и город из-за этого меняется. Открываются рестораны с хозяинами-словаками, районы джен-трифицируются, цены на недвижимость растут. Тем не менее я лично абсолютно убеждена, что и новая Барселона – один из лучших городов в мире, жить здесь прекрасно, и Грасия по-прежнему остается одним их самых приятных и полных жизни мест в Барселоне.

Рекомендовать конкретные бары и рестораны, куда стоит сходить в Грасии, я не буду – Грасию каждый должен открывать для себя самостоятельно. В этом и прелесть этого района: гулять здесь приятным темным летним вечером, случайно завернуть в незнакомый переулок и забрести в кафе, например, пары женатых геев из Италии. Разговориться с ними о Сицилии, выпить лимончеллы и пойти домой, напевая. Что я порекомендую, так это почитать роман Мерсе Родореда «Площадь Диамант» (издана на русском и доступна бесплатно к чтению онлайн).

Мерсе Родореда – величайший классик каталонской литературы, местная версия Льва Толстого. Она родилась в 1908 году в семье богемных барселонских интеллигентов; ее родители обожали литературу, театр и искусство в целом. А ее дедушка был другом каталонского Пушкина, поэта Жасинта Вердагера. От своего дедушки Мерсе получила бездонную любовь к литературе и Каталонии; каталанистка с самого детства, Родореда никогда не писала ни на каких других языках, кроме каталанского. Писать она начала уже в двадцать лет, в 24 издала первый роман («Я порядочная женщина?»[75]), а в 25 начала работать журналисткой. В числе ее литературных кумиров и источников вдохновения были бесчисленные каталонцы – современники и классики, – а также, внезапно, Федор Достоевский. За свою жизнь Мерсе Родореда написала более десяти романов, множество рассказов и несколько пьес. Самой известной посмертно, тем не менее, стала ее книга «Площадь Диамант»[76], увековечившая Грасию, ее августовский праздник, Гражданскую войну, бомбардировки в Испании и просто реалии жизни женщины во франкистской Барселоне. Роман рассказывает о жизни молодой девушки из Грасии по имени Наталья, которая одним красивым августовским вечером, в самый разгар районной фиесты, знакомится с обаятельным молодым человеком. И вскоре Наталья постепенно начинает терять саму себя, перестает понимать, кто она такая и что делает ее ею, и постепенно перестает быть девушкой Натальей и становится «голубкой». Гражданская война, которая к началу действия романа закончилась, тем не менее, периодически встает здесь в полный рост в виде воспоминаний, ночных кошмаров и прошлого героев.

Площадь Диамант (в переводе – бриллиант) вполне реальна. Сегодня на ней стоит памятник Наталье-Кол о мете – и, следовательно, самой Мерсе Родореда. А под площадью скрывается бомбоубежище – одно из более чем двух тысяч, что барселонцы вырыли во время Гражданской войны. Почти все бомбоубежища в городе были либо зарыты, либо переделаны в автопарковки. Но то, что находится на площади Диамант, можно посетить с экскурсией; для этого, правда, требуется предварительная запись. Входы в своеобразный музей Гражданской войны тоже украшены цитатами из романа великой каталонской писательницы.

Вот такая она, Грасия – район, где совершенно нечего делать, но в который тысячи людей влюбляются безоговорочно раз и навсегда. Впрочем, с «нечего делать» я все же немного преувеличила: помимо дома Висенс, в Грасии же находятся парк Гуэль и бункеры Кармель. Оба, правда, расположены в новых частях Грасии, не составлявших органически часть города и добавленных позднее мэрией Барселоны при очередном административном делении города. Про парк Гуэль я уже рассказывала, а вот бункеры Кармель – это чуть более маргинальная достопримечательность. Это бывшие военные бункеры, с которых открывается фантастический вид на город. Сегодня они используются в основном для веселого распития вина горожанами и гостями Барселоны; добраться туда сложно, но можно. Впрочем, даже при поездке на такси около ста ступеней придется преодолеть самостоятельно.

Еще один дистрикт Барселоны, исторически скучный, дешевый и мало кому интересный, но сегодня резко набирающий популярность и горячо любимый как местными, так и приезжими. Формально Побле-ноу – лишь один из десяти кварталов дистрикта Сан-Марти; тем не менее названия районов в Барселоне регулярно меняются в сторону упрощения и осовременивания, и сегодня уже мало кто серьезно использует топоним Сан-Марти. В современной терминологии Побленоу – это все, что лежит восточнее улицы Марина и южнее проспекта Гран Вия; восточная граница этого района – парк Форум, известный многим любителям Барселоны по проводимым там музыкальным фестивалям Primavera Sound и CruTlla.

История Побленоу и Грасии в чем-то похожа: оба этих дистрикта раньше были местом обитания рабочего класса, тех людей, что каждый день своим трудом обеспечивали работу впечатляющих фабрик сеньоров Лопес, Гуэль, Щифре, Бакарди и многих других. Оба этих места раньше формально не являлись Барселоной, были городами в своем праве и даже обладали собственными мэриями. Будущий район Побленоу начался как продовольственный склад для большой Барселоны: в XII–XIII веках здесь появились первые пастбища скота, предназначенного для столицы. Постепенно, как и в Грасии, здесь начали селиться фермеры и строить свои каменные каталонские мазии. А вот с конца XVIII века реальность двух районов начала разниться: если Грасию экономические элиты Барселоны сделали своим дачным поселком, то Побленоу предстояло стать главным индустриальным центром Каталонии, «каталонским Манчестером» (так этот район до сих пор иногда называют барселонцы).

Indianos начали строить здесь одну за другой текстильные фабрики, подводя к ним воду напрямую из моря и реки Безос и сбрасывая загрязненные химикатами отходные воды также, не сильно переживая, прямо в море.

Всем этим фабрикам требовались рабочие руки, и в Побленоу начался стремительный демографический рост. Тогда же, в начале девятнадцатого века, и появилось само Побленоу как термин и явление – это этого здесь существовали только вольготные пастбища для домашней скотины, окрещенные именем благословенного святого Мартина. Побленоу в переводе с каталонского означает «новая деревня», и происхождение его понятно: в ранее малонаселенных землях святого Мартина стремительно выросла целая деревня фабричных рабочих. Эта деревня была прямым производным барселонской индустрии, и люди переезжали сюда в основном городские, поэтому их новый город так и назвали, «новый город». Это название закрепилось примерно в 1840-1850-х годах.

Городской центр сформировался вокруг красивой аллеи Рамбла-дель-Побленоу; он стоит там и по сей день – со зданием бывшей мэрии, городским культурным центром и невысокими домиками рабочих. Кстати, по-каталонски городской или районный культурный центр традиционно назывался casino', увидите это слово написанным на старого вида домах – имейте в виду, это не злачное место с блек-джеком и сигаретным дымом, а райцентр, где проводили дискотеки и конкурсы стихов. Жизнь в фабричном городке рабочих Побленоу была достаточно тяжелая – каталонские мануфактурщики безжалостно эксплуатировали своих рабочих, в особенности женщин, – но при этом не без определенного социалистического духа единения. Все друг друга знали, заходили в гости, танцевали на городских праздниках; Побленоу, как и Грасия, был «городом в себе». В 1897 году квартал Сан-Марти (напомню, это до сих пор официальное название всего дистрикта, и Побленоу административно лишь один из десяти его районов) официально присоединили к Барселоне.

Особая сплоченность Побленоу сохранилась и сегодня: его жители всегда говорят, что Побленоу – это «другой мир» и «отдельный город». Если в Готическом квартале большинство традиционных бизнесов, пекарен и баров были вытеснены джентрификацией, туристами и ростом цен, то в Побленоу еще сохранились маленькие лавочки, хозяева которых владеют ими с 1953 года. Таких мест, впрочем, с каждым годом становится все меньше, но Побленоу не теряет своего обаяния тихого города у моря.

Когда время великих мануфактур XIX века прошло и гигантские здания бывших сталелитейных, текстильных, шоколадных и кофейных заводов были заброшены, для Побленоу настали грустные времена. Во второй половине XX века здесь не было жизни: опустевшие залы бывших заводов порастали травой, как гигантские кости вымерших животных, а прибрежные воды были опасны из-за химических ядов, скидываемых сюда безнаказанно десятилетиями. Жители центральной Барселоны в Побленоу не ехали, вдоль пляжа проложили бесконечные ряды железных путей, а на самом пляже вырос целый город трущоб – Соморбстро. Здесь жили абсолютно нищие люди, у которых не было денег ни на что, и приехавшие вместе с андалусийцами с юга Испании цыгане. Они разместились в самодельных бараках возле самой границы моря. Условия жизни в Соморостро были просто чудовищными: не было ни отопления, ни ванных, в двух шагах от жилья находилась городская свалка, а сами бараки то и дело затапливало поднявшимся морем. Ходить в Соморостро считалось откровенно опасным, но городское правительство (напомню, речь идет об Испании времен Франко) не делало абсолютно ничего, чтобы помочь этим людям и убрать бараки с пляжа.

Соморостро расселили сразу после смерти Франко, а вот остовы индустрии в Побленоу лежали еще несколько десятилетий, пока в город не пришла Олимпиада-1992. К играм Барселона наконец-то избавилась от химических отходов старых фабрик, и «новая деревня» из грустного памятника большой Каталонии XIX века начала постепенное превращение в сегодняшнюю версию себя – район живой, веселый, полный молодой энергии и новых инициатив.

Побленоу начинаешь любить не сразу; по первости в Барселоне сходишь с ума от Старого города, Эшампле и Грасии, восхищаясь их буйством жизни, бизнеса и событий. Пока к концу примерно второго года жизни здесь не забредаешь случайно восточнее улицы Марина – и открываешь для себя Побленоу, тихий, новый, полных неожиданных чудес.

В каком-то смысле Побленоу – это тихий и закрытый брат-близнец большого Эшампле; пока Эшампле бегает по вечеринкам и весело пьет вино в компании красивых людей, Побленоу тихо слушает музыку и читает книги. Дело в том, что историческая часть – тот самый фабричный городок прошлого века – находилась достаточно далеко от Барселоны, и долгое время пространство между двумя городами оставалось полупустым. Когда время урбанизации пришло, то всю эту территорию – от проспекта Марина до современного парка Форум – застроили по плану Ильдефонса Серды[77]. Такие же идеальные квадраты домов со срезанными углами и параллельно-перпендикулярная сетка улиц. Только если в основном Эшампле жизнь бурлит практически всегда, даже в крошечном Форт Пиенке, то в Побленоу, пока не доберешься до «фабричного городка», почти никого никогда нет.

И именно это тебе в нем нравится, когда, пожив в Барселоне уже год-другой, ты наконец-то забредаешь сюда. Милые домики каталонского модернизма третьей руки, никогда не выше четырех этажей. Домики в один или два этажа, которых в остальной Барселоне уже почти и не найти. Странные гиперсовременные дома – здесь находится большинство офисов интернет– и медиакомпаний города, иногда снизу доверху покрытые зеленью, иногда просто зеркальные, есть одно даже целиком покрытое гигантскими пакетами из плотного полиэтилена, которые то сдуваются, то надуваются. Но, конечно, фирменный визуальный образ Побленоу – это гигантские кирпичные здания бывших фабрик, раскрашенные талантливыми граффити. Некоторые из них были переоборудованы под современные нужды – автомастерские, офисы, звукозаписывающие студии, есть даже одна гигантская таверна с единственным залом на сотни человек – L’Ovella Negre, «черная овца»; основательно рекомендую сходить и закусить там, поглядывая на гигантские металлические балки метрах в двадцати над вашей головой.

А некоторые здания бывших фабрик «каталонского Манчестера» стоят заброшенными, с выбитыми окнами, через которые проглядывают высокие потолки, массивная арматура и пыль. Благодаря этим зданиям-призракам и низеньким одно– и двухэтажным домам из прошлого века прогулка в Побленоу кажется будто бы путешествием в прошлое, возможностью представить, какой была Барселона полвека назад, до джентрификации, экологических продуктов и массового туризма.

Это легкое запустение контрастирует с состоянием дел в Барселоне в целом – город полон жизни, сюда мечтают переехать сотни тысяч людей со всего мира, цены на жилье растут буквально каждый месяц. Почему при этом целый прекрасный район неподалеку от моря стоит полузаброшенным? Дело в том, что в огромной части Побленоу, примерно от проспекта Марина до улицы Roc Boronat, практически нет жилых домов. Урбанистика в Барселоне жестко контролируется: существует устанавливаемый раз в несколько десятилетий План городского развития[78], который распределяет назначение каждой зоны. Это – парковое пространство, это – жилое, это – коммерческое. И менять этот план своевольно и внеочередно нельзя; строгость правил порой приводит к неудобным ситуациям, но в целом эти «драконовские» методы призваны защищать город от коррупционных и вредящих жителям инициатив (как, например, тех девелоперов, что превратили город-сад Серды в город без парковых зон).

И Побленоу в плане еще 1976-го года был закреплен как «зона индустрии», 22а в профессиональной классификации барселонских урбанистов. Здесь, согласно плану городского развития, должны находится офисы, бизнес и промышленные здания, а не жилые кварталы или парки. Тем не менее к началу XXI века представления о том, как должен выглядеть удобный для жизни город и где безопасно размещать большие заводы, поменялись кардинально. Развивать Побленоу как район именно промышленный больше не представлялось возможным, и в 2000 году в генеральный план городского развития внесли изменения: район 22а, «индустрия», превратился в район 22@, «новые технологии». Превратив обычную букву «а» в «собаку», используемую в адресах электронной почты, власти Барселоны обозначили изменение формата промышленности в Побленоу: вместо больше не подходящей для большого города традиционной индустрии здесь теперь будут находиться корпорации нового века, IT, диджитал и информационные технологии. Согласно данным мэрии, пока что перепрофилирование идет успешно: к 2011 году около 4500 компаний перенесли свои офисы в Побленоу, и в районе возникло около 2000 стартапов. Около трети всех компаний в дистрикте 22@ работают в сфере информации и технологий, а в 2018 году Facebook купил восемь этажей под офисы в знаменитой барселонской башне Агбар на площади Глориас.

Тем не менее вся эта умеренная успешность в превращении бывшего «каталонского Манчестера» в каталонскую силиконовую долину пока что мало сказалась на оживленности широких улиц Побленоу между Мариной и Roc Boronat: здесь по-прежнему крайне мало прохожих, кафе, магазинов, баров и других признаков жизни современного мегаполиса. Это слегка парализующее и необъяснимо печальное обаяние опустевшего города полностью исчезает, стоит только добраться до центра бывшего фабричного городка. Здесь жизнь бурлит. Приятнее всего прогуляться по Рамбла-дель-Побленоу – широкому бульвару, усаженному деревьями и кишащему кафе и магазинчиками. Так же, как и другие уголки этого района, Рамбла-дель-Побленоу – это в каком-то смысле путешествие в прошлое: гуляя здесь, представляешь себе, что когда-то и знаменитые Лас Рамблас были столь же приятны для прогулки и не кишели сотнями тысяч туристов с 10 утра до глубокой ночи. Туриндустрия, впрочем, очевидна и на главном бульваре «каталонского Манчестера»: абсолютное большинство террас здесь предлагают меню на десяти языках проходящим мимо туристам, с предложениями: «Лучшие тапас и полтора литра сангрии за 20 евро». Предложения эти прямолинейны, лишены кулинарного лоска, но совсем не обманчивы: на Рамбла-дель-Побленоу действительно можно поесть вкусные тапас в огромном количестве за совсем скромные деньги.

Есть, впрочем, здесь и более утонченные кулинарные пристанища – так, весь город просто обожает ресторан «58» на Рамбла-дель-Побленоу; название у него такое же простое, как у Эшампле, – ресторан расположен в доме номер 58. Здесь подают морепродукты, мясо и «переосмысленные» тапас; столы заранее не бронируют и принципиально отказались от террасы, чтобы не привлекать туристов. Есть в районе и бары с крафтовым пивом, и бесчисленные гастропабы. За модную кухню миллениалов отвечает пространство Cal Cue: здесь подают тапас в стиле «азиатский фьюжн» и крафтовое пиво; для детей оборудована полноценная игральная комната с альбомами и цветными карандашами. Для ценителей романтики прошлого, а не современности, у Побленоу тоже припасен уголок: это площадь Plaga del Prim буквально в ста метрах от пляжа. Раньше в Побленоу, как можно догадаться, жил некий процент рыбаков и мореходов; жили они в характерных рыбацких домиках – высотой не более чем в два этажа, выкрашенных в белый цвет, с голубыми ставнями и дверьми. Классика Средиземноморья, идиллия бедноты. Почти все эти домики были уничтожены с приходом индустрии, но не на площади Прим.

Если идти от Рамблы-дель-Побленоу на восток, то попадаешь в волшебный мир садов и террас, где, кажется, всегда лето и счастье. В хорошую погоду здесь легко зависнуть с подругой на весь день, попивая прохладные напитки и обсуждая любовь и мечты. Одна из самых интересных реликвий этой «парковой» части Побленоу – водокачка Безос, Torre de les Aigues del Besds. Эта достаточно симпатичная башня из красного кирпича, красующаяся посреди площади имени художника Рамона Кальзины, – памятник предпринимательским амбициям и абсолютному краху.

В Барселоне конца XIX века не хватало запасов чистой питьевой воды. Особенно засушливыми выдались годы 1875 и 1876-й; овощи не росли, летом люди практически не могли работать. Надеясь помочь городу избежать подобных тяжелых засух в будущем, в 1877 году предприниматель Франсиско Хавьер Кампе Пучмарти представляет городу проект строительства новой водонапорной башни – гигантской, красивой, способной подарить городу свежую пресную воду. Проект был одобрен, местом строительства башни выбрали чистое поле в Сан-Марти-де-Провенсальс (напоминаю, официальным названием «большого» Побленоу и сегодня остается Сан-Марти), а архитектором назначен весьма известный модернист Пере Фалькес-и-Упри. Предварительные научные анализы выбранного места показывали идеальные результаты: башня, казалось, имела бы прямой доступ к водам подземной реки – чистым, легким, свежим и вкусным. Она располагалась меньше чем в четырех километрах от Барселоны, что сделало бы доставку относительно простой и быстрой. Сеньор Кампе предвидел невероятный успех.

Торжественная инаугурация водонапорной башни состоялась в июне 1882 года. Она была красивой, в стиле каталонского модернизма, высилась на 51 метр и могла похвастаться объемом в 600 кубометров. Барселонская мэрия была впечатлена и незамедлительно подписала с сеньором Кампсом контракты на орошение проспектов Сан-Жоан и Изабели II.

А затем случилась катастрофа, которую не предвидел ни один инженер и ученый в команде Хавьера Кампса и Пере Фалькеса. Башня оказалась слишком близко построена к морю – в каких-то паре сотен метров. Подземный грунт был песчаным и быстро уступил давлению мощных насосов: в башню поступала морская вода. Через семь лет после открытия водокачка прекратила работу. Невероятный провал подкосил Хавьера Кампса Пучмарти, и в 1890 году он умер – считаные месяцы после закрытия Torre de les Aigues del Besds. Он так и не увидел тех дней, когда его драгоценная башня сначала использовалась на металлургическом производстве (им было неважно, соленая вода или пресная), а затем – для защиты города от воздушных бомбардировок в Гражданскую войну (с нее пытались сбивать самолеты).

Когда в город пришла Олимпиада, мэрия выкупила Torre de les Aigues del Besds. В 2010–2012 годах башня была отремонтирована, и сегодня там открыт музей – он рассказывает про Побленоу, индустрию, трагическую историю предпринимателя Хавьера Кампса, войну и многое другое. Можно подняться на самый верх башни и взглянуть на «каталонский Манчестер» с высоты. Кроме того, эта водокачка вдохновила многих художников, причем не только каталонских, ее можно видеть в клипе группы Blur на песню On Your Own.

Эта башня – главная культурная достопримечательность Побленоу. Помимо творения Пере Фалькеса, здесь есть бывший культурный центр старого фабричного города – I’anticcasino; сегодня там располагается хипстерский бар с настольным футболом и ретроплакатами. Но, разумеется, не стоит забывать, что Побленоу – это дом лучших пляжей Барселоны и парка Форум. В обычные дни в парке Форум не происходит почти ничего, но зато летом сюда приезжают отличные международные музыкальные фестивали. А на пляжах Левант и Марбелья даже летом бывает не очень запруженно. Интересен для прогулок и район Диагональ-Мар: если Побленоу в целом это «каталонский Манчестер», то Диагональ-Мар – это каталонское Майами.

Многоэтажки, пятизвездочные отели, множество парков, большой торговый центр, помпезные рестораны. В Диагональ-мар любят жить россияне при деньгах: море рядом, большой город далеко, вокруг небоскребы и шоппинг.

Но в целом, конечно, в Побленоу стоит приходить, чтобы вспомнить, как хороша жизнь и что счастье состоит из простых удовольствий: красивый парк, терраса в тени, холодное вино в руке, добрый друг рядом, приятный разговор и солнце. И хочется жить, и создавать хочется.

Оставшиеся шесть дистриктов Барселоны условно делятся на еще один «рабочий», два элитных и четыре своеобразные «окраины». В этом разделе я подробнее расскажу о «рабочем» дистрикте Сантс-Монжуик, его делении, культуре, интересных местах и персонажах – и, так уж вышло, испанской традиции тапас.

Дистрикт Сантс-Монжуик включает в себя знаменитую гору и два вполне обаятельных райончика Побле-Сек и Санте. Побле-сек расположился к юго-западу от проспекта Параллель (Parallel) вплоть до горы Монжуик и даже немного вверх по ней. Культурно Побле-Сек – это логическое продолжение Раваля и веселого района Сан-Антони: здесь много самодельных вечеринок, интересные бары, весь развлекательный комплекс «каталонского Бродвея» на улице Параллель (почти весь этот бродвей, впрочем, невероятно морально устарел), популярный ночной клуб и концертный зал «Аполло» и, наконец, великая улица Blai. На улице Блай находится лучшая в Барселоне коллекция баров с пинчос.

Тут настала пора для одного из важнейших ликбезов по испанской культуре. И да, речь здесь пойдет именно об общеиспанской культуре, а не в частности каталонской или барселонской. При всей своей любви к самобытности и отделению себя от остального королевства, каталонцы все-таки не смогли полностью избежать заимствований из испанской культуры, и особенно это касается еды. Сейчас я расскажу вам про тапас и пинчос, что конкретно представляет из себя каждый из этих гастрономических феноменов и в чем все-таки разница. Без этого знания в Испании, честно скажу, делать нечего.

Первое, что нужно знать про тапас, – это слово множественного числа. В испанском, совсем как в английском, множественное число формируется добавлением окончания s; то есть tapa (так и читается, «тапа») – это единственное число, tapas – множественное. При этом я часто слышала, как русскогово-рящие гости Барселоны предлагают «пойти поесть тапасы»; в принципе, ничего страшного, но мне просто хотелось, чтобы вы знали – «тапас» это уже множественное число само по себе.

Что такое тапас? Само слово tapas дословном переводе означает «крышка». Основную версию происхождения этого термина слышали уже наверняка многие: согласно этой драматичной истории, в обычных испанских барах прошлых столетий было не то чтобы чисто и вместе с людьми там часто зависали мухи. И вот, уставшие от бесконечных жалоб клиентов на мух в вине, трактирщики придумали нехитрый трюк: накрывать стаканы, как крышкой, куском хлеба, хамона или сыра. Никто не знает точно, насколько эта история достоверна, но легенда гласит, что именно так появилась первая прототапа. В начале своего пути она была весьма прямолинейной, с простодушным обаянием крестьянства, но со временем культура пития в Испании развивалась, и сегодня тапас – это полноценное искусство. Переводить этот термин на русский в наши дни, если в этом есть необходимость, лучше как «закуска» или «аперитив» – никаких крышек тут не осталось и в помине.

Быть тапас может быть все что угодно, буквально любая еда. Здесь во главе стоит формат; для того, чтобы называться «тапас», еда в Испании должна следовать одной из двух схем. Схема первая, условно назовем ее «щедрая, андалузская»: когда клиент заказывает в баре или ресторане алкогольный напиток – пиво, бокал вина, стаканчик вермута, – закуску они получают совершенно бесплатно, как «бонус». Размер и содержание закуски могут варьироваться практически без ограничений, но этот «дар» от заведения будет называться именно тапа. Такая схема распространена в Кастилии (это центральная часть Испании), Мадриде и особенно на юге, в Андалусии. В дорогих барах Мадрида такой бесплатной тапой служат в основном орешки или нарезанная колбаса, а вот в Андалусии могут ждать сюрпризы: как-то раз в баре в Гранаде в качестве бесплатной закуски к стакану пива в 200 миллилитров (да, именно такого размера) я получила бургер с говядиной, картошку фри и вазочку оливок.

В Каталонии, впрочем, такая щедрость невозможна. Каталонцы, с их историей частного предпринимательства как национальной идеей, славятся на всю Испанию как люди прагматичные и даже скупые. Поэтому в Барселоне схема номер один не работает – за тапас надо платить, уважаемые господа. Во всем городе насчитается буквально пять баров, где к напитку принесут орешков или колбаски бесплатно. Одно из таких мест, к примеру, коктейльный бар La Higuera в Порт Фиенк, с несколько старомодным, но очень обаятельным дизайном: белые скатерти, большие бокалы, официанты в белых рубашках и черных жилетах. В La Higuera к вину вам подадут орешки и небольшие бутербродики, но в целом в Барселоне схемы «Тапас № 1» не сыскать днем с огнем.

Поэтому здесь действует схема номер два. В этом варианте тапа – это просто порция какого-то одного конкретного блюда, которое удобно делить. Порция для тапы обычно меньше полноценной и не имеет никаких дополнительных элементов: если сосиска как полноценное блюдо на одного будет подаваться с картофелем и салатом, то сосиска как тапа будет выглядеть как несколько мини-сосисочек без гарнира. Идея состоит в том, что группа отдыхающих заказывает сразу много разнообразных тапас и делят их между всеми. Веселье, диалог и задор включаются в таком формате самостоятельно. Тут вынуждена повториться уже не в первый раз и отметить, что в качестве tapa, то есть закуски, может выступать практически что угодно. Тем не менее существует определенный, скажем так, пантеон[79] классических испанских тапас, которые будут в любом баре практически всегда: это patatas bravas, tortilla, pimientos del padron, ensaladilla rusa, croquetas, gambas al ajillo, pulpo a la gallega и ca lama res a la romana.

Patatas bravas – это настоящая классика, подлинный вкус Испании. Крупные куски картофеля, жаренные во фритюре и традиционно подаваемые в глиняной плашке с двумя соусами: острым томатным (отсюда слово bravas в названии, «острые») и али-оли (майонез с чесноком).

Tortilla – еще одна подлинная испанская классика, знаменитый омлет с картошкой. Это намного вкуснее, чем звучит из описания: картошка и лук (есть тортильи и без лука) сперва обжариваются в оливковом масле во фритюре, отдельно друг от друга, а уже затем смешиваются с яйцом. При этом картошка для классической тортильи нарезается очень тонко, буквально лепестками. Финальный омлет с картошкой благодаря такой технике приготовления – весьма кропотливой, прямо скажем, – получается очень нежным, текстурным и слегка сладким. Ну и, конечно, невероятно калорийным, но когда это испанцев останавливало.

Pimientos del padron – это небольшие зеленые перчики, опять-таки жаренные и посыпанные крупной солью. О них существует стандартная поговорка «los pimientos del padron, unos pican, otros по»: перчики из Галисии, некоторые жалят, иные нет. В целом эти перцы совсем не острые, но порой, примерно один на десять, попадаются обжигающие; это такая особенность самого овоща, от способа приготовления степень перчености не зависит никак.

Ensaladilla rusa, «русский салатик»[80], – это натурально салат «Оливье», только в Испании вместо колбасы или говядины туда кладут тунец.

Croquetas- моя лично большая любовь, жаренные во фритюре небольшие колбаски из соуса бешамель с вкраплениями других ингредиентов, придающих крокете вкус. Это может быть хамон, курица, креветки, грибы, шпинат, мясной бульон – в меню «вкус» крокеты указывается не всегда, и его надо уточнят дополнительно. Россияне часто думают, что крокеты делаются из картофельного пюре, но в Испании это не так; из картофеля крокеты делают в Голландии, в Испании крокеты – это только соус бешамель, и никак иначе. Лучшие крокеты – это традиционно бабушкины; многие студенты из деревень, возвращаясь после выходных в город, привозят с собой гигантские контейнеры с замороженными бабушкиными крокетами.

Тут мы переходим к классическим тапас из морепродуктов. Gambas al ajillo – шедевральные креветки, жаренные в кипящем оливковом масле с чесноком и несколькими крайне острыми перчиками (guindilla). Сами креветки при этом получаются не острые, а пряные – перчик кладется целиком в масло, отдает свою остроту маслу, а то уже – креветкам. Подаваться должны в специальной глиняной плошке.

Pulpo a la gallega дословно переводится «осьминог по-галисийски», но поесть его сегодня можно по всей Испании. Подается эта тапа обычно на плоской деревянной тарелке: нижний слой – порезанная тонкими ломтиками вареная картошка, сверху – порезанный кружками и вареный осьминог; сверху блюдо полито оливковым маслом и посыпано паприкой. Наконец, еще одна классическая тапа – это кальмары; обычно их предлагают в двух форматах: calamares а 1а готапа, кольца кальмара в кляре, либо rabas, кальмар, нарезанный палочками и тоже жаренный в кляре.

Это – выбор классических испанских тапас; сейчас появляются все новые и новые, часто вдохновленные Азией. Во многих популярных у молодежи барах Барселоны в качестве тапас можно найти китайские пельмешки или, например, курицу в арахисовом соусе. Мой совет – пробовать классические тапас не в самых пафосных местах; у дорогих ресторанов и хипстерских баров Барселоны сейчас тренд на «вдохновление» и «переосмысление». Так, в очень хороших ресторанах почти никогда не подадут классические пататас бравас – это обязательно будет «размышление на тему», с картошкой, растертой в «нежное облако муслина», и острым соусом, превращенным в печеньку. Это все совершенно прекрасно, но чтобы оценить вариации на тему классики, сначала надо ознакомиться с классикой.

Но вернемся к улице Блай в районе Побле-сек. Она известна не тапас, а пинчос; разница между двумя феноменами тонкая. Многие повара и ресторанные критики в Испании (а ресторанный критик в Испании – это журналистская специализация куда более распространенная и уважаемая, чем в русско-говорящих странах) считают пинчос разновидностью тапас. Другие убеждены, что разграничение этих двух биокулинарных видов уже произошло и стоит воспринимать их отдельно друг от друга. Я склонна согласиться со второй категорией: у пинчос есть своя мощная национальная история, свои кулинарные правила, и воспринимать их стоит как отдельное развлечение; удовольствия так получите всяко больше.

У слова «пинчос» есть два варианта написания: pinchos и более «аутентичный» pintxos. Именно так, с буквой [и иксом в середине, это слово пишут в Стране Басков – и это именно то, что я имела в виду под «мощной национальной историей». Баски в Испании славятся своей кулинарией; барселонцы, мадридцы и севильцы порой отправляются в Страну Басков в отпуск исключительно с целью поесть. Кулинария у басков настолько в почете, что именно умение вкусно готовить стало в этом горном регионе отличительным признаком «настоящего мужика». Это то, что называется «архетип» – не реальные люди в их бесконечном разнообразии, а закрепленная в обществе идея о том, что такое «настоящий мужчина» и «настоящая женщина». Составляющие таких архетипов варьируются от страны к стране. В России, например, согласно работам социолога из России, научной сотрудницы Университета Ньюкасла Марины Юсуповой, обязательная часть такого архетипа – это армия и война. Даже для людей, которые откосили от армии за взятку. А в Стране Басков невозможно быть «настоящим мужиком», не умея приготовить сложные, многочасовые в подготовке блюда.

И пинчос, порождение этой культуры с крайне трепетным отношением к еде, появились с целью нести просвещение в массы. Полноценный обед или хотя бы полноценное блюдо высокой кухни – это действительно дорого, хотя бы из-за многочасового труда повара. Позволить себе такую еду регулярно могут не все. Тогда баски придумали «высокую кухню в формате бутерброда»: создавать небольшие канапе на основе хлеба, где будут представлены изысканные вкусовые сочетания и качественные продукты. Например, сыр горгонзола с джемом из томата. Или мини-гамбургер с котлетой из осьминога. Или мусс из фуа-гра с яблоком. К кусочку белого багета эти продукты обычно прикрепляются зубочисткой – или той самой pintxo. Такие бутербродики позволить себе может каждый: обычно они стоят от 1,5€ до 3,5€ за штуку.

Помимо вкусности и разнообразия, в отдельное событие пинчос превращает ритуал их употребления, тоже отработанный годами и многое рассказывающий о культуре басков и Испании в целом. Итак, в стандартном pintxos-баре – а такие места, специализирующиеся именно на «канапе высокой кухни», существуют и очень популярны – обязательно имеется очень длинная барная стойка со стеклянной витриной. И на этой витрине стоят они – pintxos, бесчисленные ряды невероятно аппетитных бутербродов. Сыр, колбасы, овощи, рыба, тунец, оливки в самых неожиданных комбинациях; все очень свежее, недавно сделанное, идеального размера для одного, так и зовет попробовать, насладиться едой, расслабиться и выпить бокальчик красного. А рядом с витриной с пинчос стоят чистые тарелки, обычно самые простые белые керамические тарелки. Гость пинчос-бара должен сделать следующее: смело взять одну из чистых тарелок и отправиться гулять вдоль витрины, выбирая понравившиеся пинчос и складывая их себе на тарелку. Официант в этом участвует, только чтобы подсказать ингредиенты пинчос и налить напиток.

Выбрав все понравившиеся баскские бутербродики и забрав свой напиток, отправляешься за стол и наслаждаешься; столы во многих пинчос-барах, впрочем, и не столы вовсе – это гигантские дубовые бочки, раньше использовавшиеся для выдержки вина, но уже отжившие свое на винодельне и проданные в бар. Сидеть вокруг бочки предлагается на барных стульях, но испанцы в большинстве случаев предпочитают и вовсе стоять. Это такая необъяснимая любовь испанского народа: выпивая и закусывая в переполненном баре, стоять, стоически отвергая комфорт сиденья и спинки.

Если первой порции пинчос не хватило, можно смело отправиться за второй. И третьей. И даже четвертой, если есть такое желание. Все это время платить ни за что не надо, а к официанту стоит обращаться только за новыми напитками. И вот, когда вы уже насладились едой, атмосферой и беседой и собираетесь расплачиваться, тогда наступает самый удивительный момент. Финальная стоимость трапезы в пинчос-баре высчитывается по… числу зубочисток на тарелке. Да, да именно так! Причем в уважающих себя местах официант даже и не подумает следить за вами и запоминать, что вы там набрали, – нет, это древняя система, опробованная веками, она строится на доверии, и нарушать ее нельзя. Финальная стоимость считается исключительно по зубочисткам; только очень плохой гость будет припрятывать зубочистки от съеденных pintxos, и только очень плохой хозяин будет следить, не припрятывает ли зубочистки гость.

Так вот, в Барселоне лучшее место есть пинчос, пить вино и считать зубочистки – это улица Blai в районе Побле-Сек. Рестораны с длинными витринами, уставленными баскскими канапе, здесь следуют один за другим. Описывая традицию pintxos в предыдущих параграфах, я, конечно, позволила себе немного приукрасить реальность большинства баров и описала не любое место, а скорее любимые бары самих басков в Сан-Себастьяне. В пинчос-баре попроще будет меньше высокой кухни, но не менее вкусно: разнообразные сосиски, сыры, авокадо, семга и многое другое. Улица Blai славится в первую очередь своими ценами – пинчос здесь обычно стоит не больше 2€.

Притягательность району Побле-сек придает и близость горы Монжуик: это одна из крупнейших зеленых зон города, полная интересных уголков, садов и музеев. Так, здесь есть сад кактусов и сад роз; Греческий театр, в котором летом ставятся пьесы на открытом воздухе, средневековая крепость на самой вершине горы (здесь летом показывают кино) и, наконец, музей Жоана Миро, который он сам же и спроектировал для города. А вот качество жилья в Побле-сек не слишком выдающееся: исторически это был нищенский район для рабочих, и прошлое дает о себе знать в толщине стен и высоте потолков. Впрочем, для многих недостатки изначальной недвижимости компенсируются качественным ремонтом и количеством развлечений вокруг.

Часть того же дистрикта, район Санте находится относительно неподалеку: к юго-западу от железнодорожной станции Санте. Как и многие другие районы современной Барселоны, раньше Санте был отдельным городом, жившим в основном за счет индустрии. Сегодня это вполне симпатичное место, и сами барселонцы относятся к нему как к «новой Грасии»: саму Грасию уже слишком сильно заполонили туристы, а вот про Санте, столь же компанейский и живой, пока что мало кто знает. Здесь много домиков в один, два или три этажа, семейных ресторанчиков и баров. Один из главнейших плюсов района Санте – близость к вокзалу: легко отправиться на денек в путешествие по Каталонии, съездить на красивый безлюдный пляж или же просто доехать до аэропорта (с Сантса идут электрички во второй терминал). Есть у Сантса и своя культурная достопримечательность: просторная территория (19 000 м²) бывшего завода Can Batllo, который местные жители усилием коммуны превратили в своеобразный центр досуга и отдыха.

Can Battlo была текстильной фабрикой предпринимателя Жоана Бальо из северного города Олот и его племянников Доменека и Романа[81]. Эта семья владела фабрикой вплоть до 1960-х, а затем они все-таки были вынуждены признать кончину индустрии старого образца и перепродать Can Batllo. А дальше бывшая фабрика буквально стала главным героем захватывающего детективного романа, с коррупцией, харизматичным преступником, великим следователем и впечатляющей гражданской активностью.

Собственником Can Batllo в шестидесятые стал одиозный каталонский предприниматель Хулио Муньос Рамонет. Он отличался абсолютной беспринципностью, готовностью работать с кем угодно, если это приносило деньги, и поразительной смелостью, когда речь шла о нелегальном бизнесе и коррупционных сделках. Родился сеньор Муньос Рамонет в Барселоне в 1912 году. Во время Гражданской войны он работал шпионом для сил Франко, поэтому, когда в 1939-м война закончилась победой генералиссимуса, Хулио и его семья были полностью «упакованы». Хулио был молодым мужчиной в полном расцвете сил и решил использовать новый политический режим, очень благосклонный к патриархальным мужчинам, в своих целях. Дружественные семье Муньос Рамонет капитаны-генералы Каталонии (должность, установленная еще Фелипе Пятым) выдали им контроль над распределением хлопка. Пользуясь этой привилегией, Хулио вместе с братом Альваро «помогали» расшириться дружественным фабрикам, а недружественные доводили до банкротства: завод по производству текстиля не может работать без сырья. Оставшиеся без работы фабрики братья Рамонет скупали за гроши – и вскоре превратились в своеобразных «криминальных баронов» Барселоны. Сап Battlo стал собственностью Хулио Муньоса Рамонета в 1940-х годах.

В личной жизни Хулио тоже играл по правилам ультраправой машины диктатора, соблюдая мачистские ритуалы Испании середины прошлого века. Так, в 1946 году он женился на девушке из хорошей семьи Кармен де Вальялонга, дочке крупного валенсийского бизнесмена. Свадьба была религиозная, с венчанием; церемонию вел не абы кто, а сам архиепископ Валенсии. Кармен родила мужу четверых детей и покорно сидела дома, наводя красоту, готовя первоклассные обеды и ужины, воспитывая детей. Хулио в это время, разумеется, изменял направо и налево, не скрывая ни любовниц, ни проституток. В 1966 году, после двадцати лет брака, сеньор Муньос Рамонет оставил жену и детей и ушел, как это и подобало мужчине – стороннику Франко, к любовнице на несколько десятилетий моложе.

Когда после смерти Франко Испания начала зачистку коррупционных элементов, дела Хулио Муньоса пошли плохо. Бизнесмен, владения которого имели общий штат в 45 тысяч человек и включали в себя десятки текстильных компаний, фирму страхования, крупное агентство недвижимости и даже дворец в стиле каталонского модернизма на проспекте Грасия, стал объектом пристального внимания новых властей. Поняв, что роскошные времена заканчиваются, он спешно начал выводить капитал в Швейцарию. Параллельно с этим на Муньоса завели дело в Верховном судебном трибунале Королевства Андорра; его обвиняли в мошенничестве и отмывании денег. Суд шел три года и закончился проигрышем Королевства Андорра. Еще шесть лет спустя из-за плохого менеджмента рухнула принадлежавшая дону Хулио Интернациональная страховая компания (Compania Internacional de Seguras). Две сотни человек остались без работы, долг сеньора Муньоса Рамонета испанскому государству достиг трех миллиардов песет (18 миллионов евро), а сам он запаковал чемоданы и уехал в Швейцарию.

Несмотря на сотни поломанных судеб и обманутых людей, которых великий бизнесмен франкистского эшелона оставил позади себя в Испании, карма сеньора Хулио Муньоса Рамонета не настигла. Он спокойно встретил старость в Швейцарии, в окружении озер, гор и роскоши. Все последние пять лет жизни дон Хулио жил в роскошном пятизвездочном отеле, развлекаясь коллекционированием автомобилей класса люкс, драгоценностей и произведений искусства. После его смерти в коллекции бизнесмена обнаружили полотна Греко, Гойи, Моне, Тициана, Рембрандта и многих других. В поразительном жесте финальной щедрости сеньор Муньос завещал всю эту впечатляющую коллекцию городу Барселона; сегодня, почти тридцать лет спустя, город этот подарок так и не получил.

Мошенничество, коррупционные схемы и огромные объемы контрабанды, скрывавшиеся за официальным фасадом бизнес-империи сеньора Муньоса, были раскрыты в деталях только годы спустя его смерти, когда его делом занялся великий испанский судья Бальтасар Гарсон[82]. По сей день фигура Хулио Муньоса Рамонета стоит в истории Барселоны и Испании одиозным особняком – это была странная, беспринципная, талантливая и, безусловно, гигантская личность. Историки и журналисты избегают давать ему конкретную позитивную или негативную оценку и обычно ограничиваются эпитетом «противоречивый». Тем не менее некий поэтический консенсус в отношении сеньора Муньоса в итоге был достигнут – барселонцы воспринимают его сегодня как личность, воплотившую в себе «серые годы Барселоны под властью Франко». В современном районе Санте до сих пор еще живы дедушки, порой тихо приговаривающие себе под нос «На небе – Бог, а на районе – Муньос»[83].

После долгих лет неопределенности, в 2006 году, мэрия Барселоны одобрила план развития Сап Battlo, предложенный компанией Grup Gaudir. В его рамках предполагалось создать парк, новое жилье и культурный центр Gaudir Nou Centre; тем не менее между девелоперами и мэрией возник конфликт и затянулся на долгие годы. Жители района Санте устали от неразберихи, в ходе которой они слышали много обещаний прекрасного будущего, но не видели никаких конкретных действий, и сформировали свою инициативную группу Can Battlo es pel barri, «Can Battlo должен служить району». В 2009 году эта гражданская платформа пообещала просто оккупировать бывший завод, если работы по его улучшению не начнутся немедленно. Тогда мэрия испугалась и передала жителям Санте права на администрацию и оборудование одного из блоков бывшего завода – Блока № 11 (Bloc Onze).

Блок № 11 Can Battlo сегодня – это культурный центр, существующий целиком и полностью на общественных основаниях, управляемый простыми жителями района. Сначала там открылись библиотека имени Жозепа Пенза, концертный зал, зал для встреч и обсуждений (Espai de Trobada) и бар-кооператив. Жители Санте с особыми талантами начали проводить курсы и мастер-классы: обучать соседей языкам, преподавать игру на гитаре, учить садоводству и сценическому мастерству. Постепенно территория, отданная жителям, расширялась, и в Can Battlo появились общественные огороды, студия изготовления мебели, комплекс скалолазания и даже собственный пивоваренный заводик. Зайти на территорию Сап Battlo, посмотреть на «общественный культурный центр» и выпить пива в баре-кооперативе может любой; особенно интересным этот визит будет, если вы говорите на каталанском или испанском.

В каждом городе есть своя элита, а следовательно, и элитный район. В испанском языке район, в котором живут обеспеченные люди, принято называть «zona alta» – дословно «высокая зона», где «высокая» означает в первую очередь уровень дохода. В Барселоне интересным образ термин получил двойное значение: зона, в которой живет каталонская элита, высокой является и по уровню доходов, и по географическому положению: знаменитая Zona Alta раскинулась на склонах горной цепи Кольсерола. «Zona Alta» при этом – не официальное название, а своеобразный местный сленг, то, как элитные районы реально называют местные (в противовес тому, как эти места зарегистрированы в административных документах). Под этим термином обычно понимаются два района: дистрикты Саррья-Сан Жервази (Sarria-Sant Gervasi) и Лас Корте (Les Corts); оба они находятся на западном конце проспекта Диагональ. В этой книге я буду говорить о Зоне Альта как о едином целом, в случае необходимости упоминая интересные места и достопримечательности отдельно.

Когда речь заходит о чем-то элитном, о районе, в котором живут богатейшие люди Испании, воображение услужливо рисует виллы, фонтаны, гибких и длинноногих всадниц в форме от Hermes, кабриолеты Aston Martin, униформу элитных закрытых школ… Однако при прогулке по Зоне Альта ничего из вышеперечисленного увидеть невозможно: это очень тихая зона, порой даже кажущаяся скучной. Дома закрыты заборами, по улицам не гуляют дамы в широкополых шляпах, а число баров и кафе существенно ниже среднего по городу.

В первый год жизни в Барселоне я про распределение людей по степени их дохода в городе ничего не знала и в Зону Альта приезжала всего несколько раз: у меня здесь находилась клиника (как выяснилось позднее, клиника в Зоне Альта имеется чуть ли не у всех). При походе в нее проблемой было даже найти кофейню или магазин для покупки воды: в этом «районе богатых» тебя окружают стены оград частных домов и бесконечные улицы. Другой раз я поднималась в Саррья-Сан Жервази в рамках изучения каталанского языка на урок по приготовлению рататуя; проходило занятие в культурном центре района, все вокруг были милы, сияло солнце, и мне все понравилось, но мыслей об особенном богатстве окружающих меня людей не вызвало. И это многое говорит о своеобразном «кодексе поведения» для барселонских элит: в этом городе не принято выпячивать свое богатство.

Например, одно из кафе в Зон Альта. С виду это совершенно обычное испанское кафе: железные столы и стулья, зонтики от солнца, неспешный официант преклонных лет. За столиком слева от меня сидит шумная компания девчонок лет 13, которые забираются на стулья с ногами и хохочут. За тем, что справа, разговаривают седовласый отец и красавец сын лет 19–20. Обращаю я на них внимание только после того, как отец достает и закуривает сигару. Приглядываюсь и замечаю, что на простой однотонной рубашке отца вышит всадник с занесенной клюшкой – символ бренда Ralph Lauren. «Это нормальная ситуация, – позднее объяснил мне приятель, владелец компании горных видов спорта Ферми. – Мы, каталонцы, не любим лишнего блеска. Здесь в кафе рядом с вами может сидеть верховный судья, но вы никогда об этом не догадаетесь». По мнению Ферми, именно это и привлекает в барселонскую Зону Альта знаменитостей и представителей верхушки среднего класса: здесь они могут жить в тишине и спокойствии. «В Мадриде, например, все по-другому: там известных людей преследуют папарацци, журналисты „желтой прессы“. А здесь всем все равно. Если я увижу Месси, я не побегу с ним делать селфи – ну, скажу ему: „Молодец, хорошо сыграл в последнем матче!“» – объяснил особенности жизни в Зоне Альта Ферми.

Смотреть туристам в Зоне Альта особенного нечего. Да, в районе Саррья-Жервази сохранился исторический центр бывшего города Саррья, он достаточно симпатичный, там приятно прогуляться, но ничего выдающегося там тоже нет, такими же улочками, домиками и церквями может похвастаться примерно любой небольшой город Каталонии. Также в Зоне Альта находится знаменитый домашний стадион ФК Барселона, «Камп Ноу»[84], и это, разумеется, важнейшее в жизни каталонцев архитектурное сооружение и социальный институт. Тем не менее Камп Ноу – это не плоть от плоти зоны экономических элит, это продукт знаменитого футбольного клуба, заслуга и любовь всей Каталонии, а не конкретного района.

Привлекательность этих районов для обеспеченных слоев населения объясняется совсем другими цифрами и феноменами. Например, в Зоне Альта на человека приходится больше всего школ по Барселоне; повышено здесь и количество медицинских центров. В 2012 году барселонский Центр по здоровью общества провел исследование, в результате которого выяснилось, что в среднем резиденты Раваля живут на восемь лет меньше, чем обитатели Сан-Жервази. Разумеется, это не случайность: практически все жители Зоны Альта записаны в частную клинику, ходят на йогу, питаются органической пищей и по утрам бегают в лесах Кольсеролы.

Частью Барселоны Саррья, как и многие другие районы современного мегаполиса, стала только в XX веке. До этого она, подобно Грасии, была местом, куда приезжали на лето представители барселонской элиты. Богатых в эту горную местность привлекала, во-первых, прохлада – температура воздуха здесь была на пару градусов ниже, чем внизу, у моря, – а во-вторых, изолированность: даже сегодня с учетом всего современного транспорта добраться до Зоны Альта – это вызов, а в XIX веке это могли позволить себе только люди, у которых были деньги на кареты. Лето в Саррья защищало от суеты, толп, а главное, бунтов индустриальной Барселоны[85].

Сегодня глобальные представления о том, где предпочитают жить люди с деньгами, кардинально изменились: голливудские звезды и владельцы больших корпораций предпочитают виллы у моря со стенами из стекла. В Барселоне же для коренных каталонских элит ничего не поменялось: они по-прежнему живут на горе, выше улицы Диагональ. Возможно, жить у моря хотели бы и они, но этого не позволяет инфраструктура: Старый город был отдан на откуп рабочему классу, и здесь просто нет того сервиса, который нужен ультра богатым. Теннисных кортов, полей для гольфа, школ верховой езды, наконец, просто качественных частных школ. Поэтому все осталось как есть.

Чтобы дать небольшое представление о контингенте: на одной из улиц в Зоне Альта какое-то время жила сестра короля Испании, инфанта Кристина. Недалеко от места, отмеченного присутствием монаршей особи, находится роскошная кондитерская Foix de Sarria. На вывеске указано: «Работаем более 125 лет»; интерьер кондитерской бережно хранится неизменным с начала прошлого столетия. Внутри – спокойствие, тишина, дорогое темное дерево. Пирожные щедро сдобрены натуральными фруктами и украшены плитками шоколада с логотипом Foix de Sarria. Одно из изделий – земляника с заварным кремом – носит название «королевский торт»: в 1997 году именно эта кондитерская изготовила свадебный пирог для принцессы Кристины и ее супруга, гандболиста Иньяки Урдангарина. В 2013 году принцесса попала под следствие за помощь супругу в отмывании государственных денег и из барселонской Зоны Альта уехала. Тем не менее в «районе богатых» есть кому поддерживать звездный статус: домами здесь владеют Лионель Месси, а также Шакира с партнером, футболистом «Барселоны» Жераром Пике.

Оставшиеся три дистрикта – Орта-Гинардб, Ноу Баррис и Сан-Андреу[86] – находятся на самых окраинах Барселоны, даже дальше, чем бывшие фабричные города. Своей особой мифологии они пока не получили; в общем и целом никто не знает, что там происходит и не особо этим интересуется. Иногда отдельные районы этих дистриктов-окраин упоминаются в песнях и литературе, обычно в контексте «ты была такая красивая и богатая, а я был бедным пацанчиком с Les Roquetes»[87].

Я, честно говоря, пока что эти дистрикты для себя не открыла и мало что о них знаю. Прямо сейчас мэрия Барселоны инвестирует большие суммы денег в развитие и урбанизацию этих районов, а для молодежи из «ноу баррис» проводятся отдельные конкурсы литературных, сценических и научных талантов. Знакомые рассказывают, что там есть много интересных архитектурных маршрутов для прогулок и даже сохранились некие королевские дворцы. А в Орте-Гинардо, например, находится знаменитый парк-лабиринт – здесь снимали фильм «Парфюмер»; съездить погулять по парку определенно стоит.

Тем не менее время этих трех районов пока еще не настало, и они находятся как бы на периферии жизни Барселоны, не подключенные ни к Лас Рамблас, ни к борьбе с Airbnb, ни к массовому потоку туристов. Именно эти три района – самые дешевые в Барселоне с точки зрения недвижимости: на момент завершения книги[88] средняя стоимость квадратного метра в городе была около 4500€. При этом в Гинардо и Сан-Андреу эта сумма была ниже на четверть, за квадратный метр здесь просили около 3300€; а в самом дешевом из трех, Ноу Баррис, можно было найти жилье всего лишь за 2500€/м². Цены для Барселоны неслыханные! (И все равно, впрочем, выше среднего для страны ценника в 1800 м².)

Следующие по шкале бюджетности (очень относительной барселонской бюджетности) районы по состоянию на конец 2018-го года – это Сантс-Монжуик и Сан-Марти, он же Побленоу. Здесь квадратный метр стоит около 4000€. Чуть дороже Грасия со Старым городом – около 4500€ за м². При выборе жилья в этих двух районах обращайте внимание на наличие отопления: сами барселонцы квартиры зимой традиционно не обогревают, а дома в Старом городе и Грасии и вовсе строились тогда, когда обогрев могли себе позволить только очень богатые люди.

Третий по дороговизне в городе район – это LesCorts, более демократичная половина Зоны Альта; купить жилье рядом с Камп-Ноу можно по цене около 5000€ за квадратный метр. Жилье в Эшампле стоит немного дороже, чем в Лас Корте: здесь просят в среднем 5200€ за м².

Ну и, наконец, в Саррья-Сан Жервази с его элитными школами и полями для гольфа квадратный метр стоит около 5500€; за соседство с Месси, Шакирой и королевской семьей Испании надо платить.

В истории Барселоны было три периода расцвета и развития. Первый – в XIV веке, когда Каталонская империя процветала в Средиземноморском бассейне. Второй – во второй половине XIX века, на волне индустриального бума и экономического подъема региона; этот период породил каталонский Ренессанс и целую плеяду впечатляющих архитекторов. Наконец, третий – это настоящее время, с 1975-го года, когда своей смертью скончался испанский диктатор, друг Гитлера и Муссолини генералиссимус Франсиско Франко.

Испания в эпоху Франко была не самым свободным и приятным местом на земле. Тяжело было везде: «врагов режима» арестовывали, пытали и казнили, представителей сексуальных меньшинств сажали в тюрьму и насиловали[89], женщин лишили практически всех гражданских прав. К Каталонии генералиссимус питал особую неприязнь: это был регион со своей культурой и со своим языком, где еще во время каталонского Ренессанса многие интеллектуалы открыто призывали к выходу Каталонии из состава Испании и «освобождению». У Франсиско Франко же была совсем иная цель – он хотел унифицировать свою усмиренную страну, сделать так, чтобы от Галисии до Каталонии люди говорили на одном и том же языке, слушали одни и те же песни, молились одному и тому же богу и исповедовали одни и те же идеи.

Еще хуже, чем языковая индивидуальность, было для франкистской Испании политическое прошлое Каталонии. В начале XX века этот индустриальный регион стал настоящим «рассадником» социализма и левых политических идей. Именно в Барселоне в 1910 году была основана Национальная рабочая конфедерация, CNT[90], идеологический рабочий союз анархосиндикатов. К 1918 году в этой антиправительственной, антикапиталистической и антирелигиозной организации состояли уже 115 тысяч рабочих. Еще десятки тысяч были членами других социалистических, коммунистических и анархистских синдикатов и группировок. Именно поэтому Каталония была главным бастионом республиканцев во время испанской Гражданской войны: Барселона стояла за идеи социализма и коммунизма.

Когда Франсиско Франко выиграл в войне и установил правую диктатуру, Барселоне пришлось несладко. Близкий друг каудильо Виктор Руис Альбенис в статье, опубликованной в 1939 году[91], призывал покарать Каталонию «библейской карой», подобной тому, что постигла Содом и Гоморру, чтобы «вычистить красный город, логово анархизма и сепаратизма». Альбенис заключал, что жестокие чистки в Барселоне – это единственный способ «уничтожить окончательно две эти раковые опухоли», сепаратизм и социализм. Наводнившая город испанская полиция, подчинявшаяся напрямую Мадриду, вела себя с барселонцами беспардонно и жестоко; выкрики «Говори на языке Империи, каталонская собака!» помнят многие горожане, родившиеся в 1930-1940-х годах. Последнего республиканского президента Каталонии, Льюиса Компаньса, арестовали при помощи немецкой полиции и в 1940 году расстреляли на горе Монжуик. Действие каталонского Статута Автономии[92] было остановлено, а каталанский язык лишился статуса официального. Печать книг и газет на национальном языке практически полностью прекратилась. Все время франкистской диктатуры в Каталонии проводились профилактические аресты и чистки «врагов режима». Те каталонцы, что имели связи и могли организовать отъезд, бежали из франкистской Испании в Латинскую Америку и Францию.

Административной политикой Франсиско Франко касательно Барселоны было выжать из региона как можно больше денег. Каталонская индустрия, известная до войны по всей Испании, при Франко расширялась и набирала обороты. С конца 1950-х текстильные и металлургические фабрики открывались одна за другой в пригородах каталонской столицы. Все эти новые фабрики необходимо было обеспечить рабочей силой, и в Барселону отправились сотни тысяч мигрантов из других регионов Испании, в особенности Андалусии[93]. Если сразу после войны население провинции Барселона было чуть меньше двух миллионов, то к 1970 году здесь жили почти четыре миллиона человек. Население выросло вдвое за счет мигрантов, и вокруг Барселоны образовалось так называемое рабочее кольцо: десятки фабричных городов, населенных людьми не из Каталонии и не говорившими на каталанском.

Генералиссимус не был известен своими гуманистическими убеждениями, и качество жизни новоприбывших рабочих мало волновало власти. Очень часто «новые каталонцы» жили в антисанитарных условиях: рядом с заводом возводился барак, и новоприбывшие семьи, почти всегда находившиеся за чертой бедности и страдавшие от голода, не имели возможности выбирать и селились в бараках. «Власти приняли их [эмигрантов из Андалусии. – Авт.] с подозрением, их разместили в жилье, не выдерживающем никаких критериев (…). Предприниматели приветствовали их, обрадованные возможностью платить ниже рынка. А каталонские рабочие восприняли их в штыки, недовольные ростом конкуренции в тот период низких зарплат и ужасных условий труда», – рассказывает журналист Хосе Мария Рондон в своей статье «Каталония в шестидесятые».

Так монументальная, блистательная, вычурная Барселона с ее каталонским модернизмом и продвинутой городской планировкой от инженера Ильде-фонса Серды оказалась заключена в рабочий пояс бараков и фабрик, эстетически противоположных идеям каталонского Ренессанса. Люди в городах «рабочего пояса» часто жили за чертой бедности, урбанистической планировки в этих городах не было вовсе никакой, зато практически круглосуточно коптили трубы вредных производств.

Из-за повсеместной бедности и катастрофической неподготовленности города к таким объемам эмиграции резко скакнул уровень преступности; в 1970-е годы достать наркотики, в том числе и тяжелые, в Барселоне не составляло труда.

Эти колоссальные и тяжелые изменения не оставили нетронутой и саму каталонскую метрополию: Барселона вырастила свой собственный неблагополучный район, полный нищеты, грязи, преступности и наркотиков, причем в самом центре. Центром порока в городе стал Раваль, начинающийся сразу к западу от центрального променада Лас Рамблас. Там торговали героином, круглосуточно работали бордели и, как утверждают городские легенды, преступность царила такая, что полиция отказывалась приезжать на вызовы из Раваля. «Разбирайтесь сами!» – говорили они и вешали трубку. «Абсолютно все с радостью рассказывали о Барселонетой эпохи контркультуры и андеграунда, но как только в разговоре звучало слово „героин“ – абсолютно все немедленно замолкали. Этот аспект городской реальности до сих пор не проговорен, потому что люди не могли об этом разговаривать. Слишком много боли», – объясняла в интервью газете La Vanguardia режиссер документального кино и сценаристка Лайя Манреза[94].

Но трущобы и преступность были не единственным наследием Франсиско Франко: при нем город потерял огромное количество пешеходных зон и аллей. Франкистская Испания делала ставку на автомобиль. Новые дороги, хорошие автобаны[95], парковки – это стало приоритетом каудильо в Барселоне. И если для прокладки новой дороги надо было уничтожить парк или аллею, то их уничтожали. Каталония для Франсиско Франко была бизнесом, и он делал все, чтобы бизнес приносил как можно больше денег. В любом месте можно было разместить рекламу, к любому зданию пристроить еще пару этажей, чтобы максимизировать прибыль.

Буржуазный и привлекательный каталонский модернизм Франсиско Франко не интересовал нисколько. Барселона в те годы совершенно не привлекала туристов, и окупить реставрацию и поддержание лучших домов-образчиков каталонского модернизма с помощью бизнеса было невозможно. Кроме того, каталонский модернизм сам по себе воплощал собой все то, что испанский диктатор ненавидел: гордый каталанизм, довольство собственной культурой и языком как образчиками самобытности и непохожести на Испанию. Тратить государственные деньги на поддержание домов, где мозаикой выложены лозунги наподобие «Святой покровитель Каталонии, даруй нам обратно нашу свободу!»[96], Франсиско Франко совершенно не собирался. Поэтому роскошные дома каталонского модернизма, со всеми их мозаиками и витражами, – те самые дома, которые сегодня собирают сотни посетителей каждый день, – были оставлены просто ветшать. К середине 1970-х, когда скончался Франко, знаменитая Ла Педрера была не кремовобелой, как сейчас, а грязно-серой, как полурастаявший снег в апреле.

Некоторым зданиям повезло и того меньше: то, как обошлись с домом Лео-и-Морера архитектора Льюиса Доменека-и-Монтанера, оставило рубец на сердцах всех искусствоведов Каталонии. В 1943 году дизайнер Пабло Лоебе снял нижние этажи этого блистательного дома на Пасеч-де-Грасия для бутика своего бренда, Loewe. Проведенный для въезда бутика ремонт был варварским: были уничтожены модернистские оконные рамы оригинальной формы, а также скульптуры Эусеби Арнау, лучшего скульптора каталонского модернизма. Обломки изящных модернистских дев просто выкинули на улицу, но головы их подобрал портье и впоследствии продал Сальвадору Дали. Сейчас они, достаточно побитые, украшают собой внутренний двор его Театра-музея в Фигерасе.

Резюмируя, на день смерти генералиссимуса Франсиско Франко 20 ноября 1975 года Барселона представляла собой зрелище достаточно печальное. Это был индустриальный город, заключенный в кольцо заводов и бараков. Блистательное ядро средневековой архитектуры и каталонского модернизма ветшало, никому не нужное, а иногда и активно разрушалось. Выхода на пляж у города не было: внизу променада Лас Рамблас находился действующий порт, а значит, процветали и все прелести портовой жизни. Агрессивные и пьяные моряки, мигранты без документов, мошенники, проституированные женщины. Относительно недалеко от порта находился вокзал Estacio de Franga, который сегодня совершает минимальное количество перевозок, но в XX веке был главным городским вокзалом. Десятки железнодорожных путей отсекали город от моря, перекрывая доступ к пляжной зоне. Плюс автомобильные дороги, загазованность, катастрофическая преступность и шаговая доступность тяжелых наркотиков. Эта грубая, рабочая, опасная Барселона была совсем не похожа на тот глянцевый и открыточный город, в котором сегодня молодые туристки фотографируются с паэльей. Сами каталонцы ту Барселону периода диктатуры и постдиктатуры называют La Barcelona Grisa, «серая Барселона». И именно из этого хаоса к Олимпиаде-1992 мэрия создала ту Барселону, которую знаем сегодня мы, – без сомнения, главный город Средиземноморья.

До Игр-1992 Барселона четырежды подавала заявку в Олимпийский комитет, желая стать принимающей стороной главного спортивного события в мире. В состязаниях на проведение Игр в 1924,1936 и 1972 годах Барселона проиграла. Из конкурса на Олимпийские игры-1940 каталонская столица выбыла сама: в Испании началась Гражданская война.

Самая интересная из этих четырех историй неслучившегося – это, безусловно, борьба за Олимпийские игры-1936. В финальном туре голосования, весной 1931 года, Барселона уступила Берлину. Это было за два года до того, как в Германии к власти пришли нацисты. Сами игры проходили уже при Адольфе Гитлере, и фюрер принимал достаточно активное участие в определении политики мероприятия. Так, он увидел в проведении Олимпийских игр – первых в истории, которые транслировались по телевидению – возможность распространить свои идеи расовой чистоты и антисемитизма. Газета Volkischer Beobachter[97], официальной орган правящей на тот момент в Германии нацистской партии НСДАП[98], опубликовала текст, призывающий не допускать евреев и темнокожих до соревнований в Берлине. Антисемитизм и шовинистическая риторика гитлеровской Германии возмутили многие страны, и мир заговорил о бойкоте «нацистским играм», как окрестили Олимпиаду-1936 многие журналисты. Международный Олимпийский комитет на закрытых встречах обсуждал возможность переноса Олимпиады из нацистского Берлина.

Тем не менее в 1935 году Олимпийский комитет США официально принял приглашение в Берлин, и МОК вынужден был смириться. Примеру комитета последовали большинство крупных государств[99]. Бойкотировать игры выбрало крошечное количество стран, и среди них Советский Союз и Испания.

Решение СССР о бойкоте удивило мало кого: на тот момент идеологический противник и Германии, и США и все еще флагман социалистических идей, Советский Союз не мог не пойти на принцип. Решение Испании, тем не менее, было намного более запутанным и интересным: страна находилась в разгаре жестокого политического кризиса, вскоре разломавшего ее надвое.

В 1931 году в Испании была объявлена республика[100]. Король Альфонсо XIII бежал из страны. По мнению каталонцев, именно эти события не дали Барселоне получить Олимпиаду-1936: МОК счел политическую обстановку в Испании недостаточно стабильной (тем более ироничным в ретроспективе выглядит выбор для проведения игр Берлина). Республиканское правительство с отказом не смирилось и затаило обиду; вопрос о том, уместен ли бойкот «нацистских игр», перед испанцами даже не стоял – конечно, ехать на праздник к Адольфу Гитлеру было нельзя. Вместо этого Испанская республика объявила о проведении альтернативной, «Народной» Олимпиады в Барселоне – для всех тех, кто не желал принимать участие в играх под надзором фашистов. Официальные приглашения были направлены руководству десятков стран.

Новость о проведении альтернативной «Народной Олимпиады» в Барселоне с энтузиазмом восприняли многие атлеты, а также Советский Союз. Игры были назначены на июль, с 19 по 26, они должны были закончиться за шесть дней до начала официальной Олимпиады в Германии, чтобы страны-участницы могли приехать и туда, и в Барселону[101]. Партийное руководство СССР, впрочем, пообещало, что советские спортсмены и спортсменки приедут в Испанию, а Берлин проигнорируют вообще. К запланированному началу «Народной Олимпиады» в Барселону приехали больше 20 000 человек – спортсмены, туристы, журналисты и фоторепортеры[102]. Тем не менее протестным играм не суждено было состоятся.

17 июля 1936 года в испанском Марокко началось вооруженное восстание. Объединенные противники Республики на материке – монархисты, военные и сторонники правых партий – присоединились к бунту на следующий же день. В Барселоне 19 июля должна была состояться торжественная церемония открытия антифашистских «народных» игр, а вместо этого началась война. Сотни фоторепортеров, приехавшие в Каталонию снимать спортсменов, случайно перепрофилировались в военных корреспондентов. Именно из-за этого непредсказуемого, абсурдного и страшного стечения обстоятельств начало Гражданской войны в Барселоне оказалось отлично задокументировано: качественные снимки, сделанные спортивными фоторепортерами, запечатлели баррикады, лежащих на улицах мертвецов, протестующих рабочих и откровенно радостно взволнованных анархистов.

Многие находившиеся в Барселоне спортсмены и журналисты бежали. Тем не менее это был не единственный возможный выбор: некоторые из гостей оказались так потрясены, что незамедлительно записались в отряды гражданского ополчения – дать отпор фашизму. Среди таких внезапных союзников республиканцев оказалась, например, швейцарская анархистка и пловчиха Клара Тальман.

Клара родилась в 1908 году в швейцарском Базеле, одной из десяти детей в семье рабочих. Возможно, интересоваться политикой и быть готовой отстаивать свои идеи она научилась у отца, интернационалиста и социалиста. В коммунистическую партию Клара вступила уже в десять лет, вдохновленная победой Октябрьской революции в России. Она была очарована Советским Союзом до конца 1920-х годов, когда сталинская реальная политика все очевиднее начала расходиться с социалистическими идеалами равенства и справедливости. Клару исключили из швейцарской коммунистической партии, и она присоединилась к оппозиционному левому движению, поддержав идеи троцкизма. В Барселону Клара Тальман ехала в качестве представительницы Плавательного клуба рабочих Швейцарии. Размеры и мощь анархистского движения Каталонии настолько впечатлили ее, что по итогам неслучившейся «Народной Олимпиады» она вступила в ряды Колонны Дуррути (Columna Durruti)[103] – самого известного отряда народного ополчения на стороне Республики, символа гражданского сопротивления фашизму и Франсиско Франко. В ходе войны Клара Тальман сражалась на баррикадах, познакомилась с Джорджем Оруэллом, пыталась покинуть территорию Испании на корабле, была поймана и брошена в тюрьму. В итоге ей удалось освободиться, и Клара переехала в Париж, но революционной борьбы не оставила, содействуя в годы Второй мировой французскому Сопротивлению. Клара давала укрытие евреям и беглым «несогласным» из Германии; за годы войны фашистская разведка так и не рассекретила ее с супругом. Умерла Клара Тальма в Ницце в 1987 году от рака легких. До этого она написала подробные мемуары о своей насыщенной событиями жизни – «Революция за свободу»[104].

Но в Барселоне в 1936-м, на прерванной войной альтернативной Олимпиаде, Клара Тальман была одной из многих. Не менее двух сотен иностранцев вместо участия в спортивных соревнованиях встали в ряды ополченцев. Так у республиканцев появились первые интернациональные бригады – вооруженные отряды из добровольцев со всего мира; «Народная Олимпиада» стала народной борьбой.

Олимпиаде-1992 по уровню драматичности было конечно же очень далеко до событий 1936-го года.

Тем не менее эта предыстория объясняет, почему для многих барселонцев проведение в их городе Олимпийских игр могло иметь особую значимость: Барселона заслужила свои игры, в этот раз настоящие.

Идею вновь выдвинуть Барселону в качестве кандидатуры на проведение Олимпийских игр в постфранкистскую эпоху первым высказал Нарсис Серра в 1980 году, пять лет спустя после смерти каудильо. К этому моменту Нарсис Серра, экономист по образованию, провел в кресле мэра Барселоны год. Политик умеренного центра, долгое время он воздерживался от четких ассоциаций с какой бы то ни было партией. В начале своей карьеры он занимался статистическими исследованиями; первый по-настоящему политический его шаг закончился фиаско – он разработал проект «План Риберы», предполагавший коммерческое освоение приморских районов исторического центра Барселоны. Этот проект был аннулирован из-за колоссального гражданского сопротивления приватизации. Получив отпор жителей, позднее экономист организовал опрос общественного мнения, который лег в основу реформации района в 1990-х. В 1978 году Нарсис Серра определился с публичными политическими пристрастиями и вступил в Социалистическую партию Каталонии.

Уже как член социалистической партии, Нарсис Серра получил мэрское кресло Барселоны, руководил модернизацией Вооруженных сил Испании, дважды занимал пост вице-премьера Испании – и затем потерял все с треском. Выяснилось, что в бытность господина Серра вице-премьером испанская служба разведки CESID занималась незаконной прослушкой разговоров сотен известных в стране людей, включая короля Хуан Карлоса. Нарсис Серра отступил в политике на второй план, а затем ушел в бизнес – в 2005 году он стал главой банка Caixa Catalunya. Скандальная репутация и нечистоплотность, впрочем, довольно скоро дали о себе знать и в бизнесе: в разгаре жесточайшего экономического кризиса, мощно ударившего по банковскому делу в Испании, Нарсис Серра поднял себе зарплату[105]. В банке Серра проработал пять лет, и через год после его ухода Caixa Catalunya, на грани банкротства, была вынуждена просить помощи у Банка Испании, продав государству 90 % своих активов. В 2013 году антикоррупционная прокуратура Барселоны подала иск против Нарсиса Серра; тем не менее уровень жизни бывшего политика это дело снизило не сильно – Серра возглавляет Институт международных исследований Барселоны и преподает там не абы что, а международную безопасность.

Таким был человек, который впервые заговорил о проведении в Барселоне Олимпийских Игр-1992, и, может быть к счастью, процессом их организации руководил не он. Полноценную славу и признание за успех Олимпиады получил Паскуаль Марагаль-легенда каталонской постфранкистской политики, мэр Барселоны с 1982 по 1997 год и позднее президент Каталонии. Паскуаль родился в необычной семье: у него было семь братьев и сестер, а дедушка политика, Жоан Марагаль, был известным в Каталонии поэтом. Родившись уже после победы Франко[106], Паскуаль Марагаль, тем не менее, с юности был убежденным сторонником левых идей, горячим антифранкистом и активистом движения «Рабочий фронт Каталонии». В Университете Барселоны Марагаль изучал право и экономику и после получения диплома устроился на работу в мэрию Барселоны[107]. В начале семидесятых будущий президент Каталонии жил и учился в Нью-Йорке, а вернувшись в Барселону незадолго до смерти Франсиско Франко, пришел в политику, поддержав будущую Социалистическую партию Каталонии. В 1978 году Паскуаль Марагаль получил степень PhD по экономике[108] в Автономном университете Барселоны.

Паскуаль Марагаль принял участие в первых же после смерти Франко демократических выборах в мэрию Барселоны, пройдя по спискам от Социалистичекой партии Каталонии. Это было в 1979 году. Через три года Паскуаль впервые занял пост мэра города, сменив на этом посту Нарсиса Серра. На этой позиции ему суждено было провести полных пятнадцать лет и войти в историю как мэр, воскресивший Барселону.

На момент написания этой книги в 2018 году Паскуаль Марагаль еще был жив, однако его политическая и любая публичная карьера были окончены на горькой ноте. В 2007 году Марагаль отказался от всего: решил не выставлять свою кандидатуру на очередных выборах в Женералитат, перестал платить членский взнос и вышел из Социалистической партии Каталонии, закончив таким образом свою тридцатилетнюю историю левого активизма. На следующий день после выхода из партии Паскуаль Марагаль сделал новое заявление: он объявил, что ему поставили диагноз «болезнь Альцгеймера», из-за чего он покидает политику и жертвует деньги на создание Фонда Паскуаля Марагаля, который будет бороться с этим заболеванием в будущем.

Альцгеймер – это нейродегенеративное заболевание, при котором клетки мозга медленно разрушаются, и человек постепенно теряет воспоминания, пространственную ориентацию и полноценное осознание себя. Начинается болезнь достаточно буднично: человек все чаще забывает события, произошедшие недавно, – так называемая потеря кратковременной памяти. По мере прогрессирования болезни могут возникать проблемы с речью, ориентированием в пространстве, резкие смены настроения, потеря мотивации и агрессия. Постепенно атрофируются физические функции тела, и наступает смерть. Скорость развития Альцгеймера может быть разной, но в среднем после постановки диагноза продолжительность жизни пациента составляет от трех до девяти лет. Лекарства от болезни Альцгеймера на настоящий момент не существует.

Можно себе представить, каким жестоким ударом этот необратимый диагноз стал для Паскуаля Марагаля – человека, невероятно активного на протяжении всей жизни, политика, экономиста, исследователя и администратора. После объявления о заболевании Паскуаль Марагаль получил премию «Каталонец года», ежегодно присуждаемую газетой El Periodica de Cataluna[109]. Основанный им фонд занимается исследованиями болезни Альцгеймера, пытаясь найти эффективное лекарство; в 2016 году в центре трудились 53 оплачиваемых сотрудника и почти 3000 волонтеров. А официальной представительницей организации стала дочь Паскуаля Марагаля Кристина, архитектор по основной специальности[110]. «Сложнее всего было в самом начале. Человек с болезнью Альцгеймера имеет алгоритмы поведения, которые сложно понять, и это приводит в отчаяние, – рассказала Кристина Марагаль в 2016 году газете El Periodico. – Как это так, он помнит наизусть текст песни Жоржа Брассенса, но не может зашнуровать свои собственные ботинки! Казалось, что он над нами издевается. Нужно время, чтобы смириться с этой болью и адаптироваться к этой новой жизни, поменяться ролями».

В 2010 году вышел документальный фильм каталонца Карлеса Боска о борьбе Марагаля с Альцгеймером – «Велосипед, ложка, яблоко»[111]. Фильм был заказан самим бывшим мэром Барселоны, снимался два года и удостоился премии «Гойя» как лучший документальный фильм-2010. Сегодня «Велосипед, ложка, яблоко» лежит в свободном доступе в Интернете. А сам Паскуаль Марагаль, вопреки стандартным прогнозам о девяти годах жизни с момента постановки диагноза, до сих пор борется с болезнью. Он навсегда вошел в историю Каталонии как мэр, сделавший Барселону мировой столицей, и как символ воли даже перед лицом ужасной болезни.

Специальный «Олимпийский офис» для подготовки Барселоны к борьбе за Олимпиаду был создан в ноябре 1982 года, а в декабре того же года Паскуаль Марагаль впервые стал мэром каталонской столицы. Так что Олимпиада от начала и до самого конца проходила под контролем администрации Марагаля. Тем не менее помимо мэрии проект так или иначе курировали все основные административные структуры Каталонии, в частности Женералитат и Торгово-промышленная палата Барселоны.

Серьезность подготовки отлично демонстрирует, насколько сильно Барселона хотела получить Олимпиаду: город начал полноценно готовиться к мероприятию за четыре года еще даже до голосования на тему, без каких бы то ни было гарантий на победу. Девяносто первое заседание МОК, на котором была выбрана столица Игр-1992, состоялось только в 1986 году, а Барселона к этому моменту уже выделила бюджеты и начала превращать индустриальные заросли у побережья в будущую Олимпийскую деревню. Это была, безусловно, авантюра со стороны городских властей, но в итоге сделанная ими ставка выиграла. Выбирая между Амстердамом, Белградом, Бирмингемом, Брисбеном, Парижем и Барселоной, члены Олимпийского комитета с огромным перевесом голосов отдали свои голоса каталонской столице. В третьем туре Барселона состязалась с Парижем, получив 47 баллов против парижских 23.

Эта победа для города была судьбоносной, но в 1986 году, конечно, никто и представить не мог, насколько кардинальными будут изменения и как громко заявит о себе Барселона. Тем не менее гигантская машина, которой предстояло перекроить саму ткань города и создать совершенно новую, космополитскую Барселону будущего, была запущена именно тогда, в октябре 1986 года, на заседании МОК.

Подготовка к Олимпиаде сосредоточилась на четырех городских зонах: Парк-дель-Мар, он же Вила Олимпика, Олимпийское кольцо, оно же зона Монжуик, а также районы Валь-д-Эброн и Диагональ. Монт-жуик и Парк-дель-Мар стали на жаргоне организаторов «морской зоной», а остальные два объекта – зоной «горной».

Самые радикальные изменения произошли в зоне Парк-дель-Мар, и именно сюда была вложена большая часть бюджета, свыше 970 миллионов евро. Деньги не пропали впустую: район стал одним из наиболее узнаваемых мест новой, постолимпийской Барселоны и благодаря кардинальной трансформации даже сменил имя, оставшись в Барселоне XXI века Олимпийской деревней, Вила Олимпика.

Чтобы понять, насколько драматичной была трансформация, надо представить себе Барселону без моря. Это непросто, но именно такой она была до Олимпийских игр. Сегодня один из самых приятных променадов в городе выглядит так: сперва спуститься вниз по Лас Рамблас, во всю ее длину, от площади Каталонии до памятника Христофору Колумбу. Затем подойти к зданию бывшего портового вокзала, где стоят ларьки вафельщиков, наполняя воздух запахом сахара и карамели. Отсюда можно пойти прямо, сесть на дощатый помост Рамбла дель Мар, посмотреть на плавающих в воде рыб и тронуть Средиземное море большим пальцем ноги. А можно повернуть налево и прогуляться под пальмами вдоль красиво покачивающихся на воде белых яхт. Этот морской променад приведет к статуе Роя Лихтенштейна «Лицо Барселоны», а оттуда уже рукой подать до Барселонеты и городских пляжей, растянувшихся вдоль моря на четыре километра к северо-востоку. Это очень приятная прогулка, квинтэссенция жизни, расслабленности и отдыха; этот маршрут делают многие, впервые приехав в Барселону, и он позволяет очень быстро проникнуться симпатией к городу.

Тем более шокирует, что до Олимпиады-1992 ничего из этого практически не существовало. Спустившись по Лас Рамблас и увидев Колумба, путешественники неизбежно заканчивали свою прогулку, уткнувшись в действующий порт. Сразу за Колумбом начиналась портовая зона: да, торжественная, городская, но порт это все равно порт, а не прогулочная зона. Ни красивого дощатого моста Рамбла дель Мар, ни променада вдоль яхт, ни уж тем более статуи американца Роя Лихтенштейна – ничего этого просто не существовало. Более того, если сегодня чистые пляжи с желтым песком, красивой набережной и оборудованными душевыми комнатами тянутся на четыре километра, то до Олимпиады пляж в городской черте Барселоны был только один – напротив района Барселонета. Вот так его описывает Роберт Хьюз: «…казалось, что половина рабочих Барселоны проводили обеденный перерыв на пляже. Неважно, что песок был серо-бурого цвета и полон выброшенного пластика».

Где же были остальные пляжи? Так же, как и променада вдоль яхт, их просто не существовало. Ныне функционирующая по остаточному режиму железнодорожная станция Estacio de Frantja до Олимпиады была главным ж/д вокзалом Барселоны. Дюжина железнодорожных путей отходила от платформы Эстасьо де Франса к морю, изгибаясь к северо-востоку и вытягиваясь вдоль береговой линии. Так что вместо пляжей Новая Икария и Богателль раньше были железнодорожные пути.

Надо признать, что рельсы все-таки лежали не вплотную к воде и между морем и поездом оставалась узкая полоска суши, но для города это было скорее проклятье, чем благословение. «На протяжении XIX и первой половины XX веков между линиями поезда и морем возникло маргинальное пространство, уровень деградации которого вскоре стал весьма значительным» – такими сухими и сдержанными словами описывает ситуацию городская мэрия на своем официальном сайте. Проблема заключалась в том, что расположенные возле сегодняшних пляжей районы Побленоу и Сан Марти в XIX – начале XX века были центром развития индустрии: для работы гигантских текстильных и металлургических фабрик использовалась вода из моря и реки Безос. Загрязненные краской и химикатами отработанные воды без задней мысли скидывались в море – в описанный период забота об окружающей среде не стояла на повестке дня больших корпораций. После окончания периода мануфактур, во второй половине XX века, фабрики одна за другой теряли хозяев и оказывались заброшенными. На ситуации с чистотой прибрежных вод в лучшую сторону это не сказалось: как формулирует городская мэрия, побережье районов Побленоу и Сан Марти превратились в «ничем не ограниченную свалку», и волны Средиземного моря смешивались здесь с канализационными отходами, мусором и промышленным утильсырьем.

Ситуация была такой серьезной, что сами барселонцы называют этот период, с середины XIX века и до олимпийской трансформации, жизнью «спиной к морю». Исторически Барселона всегда была морским, портовым городом, и попытки по преодолению ее вынужденной закрытости делались на протяжении всей эпохи мануфактур. Однако то были частные усилия, и кардинальных изменений они не принесли. Олимпиада же была колоссальным всеобщим усилием и действительно вновь, спустя полтора века изоляции, развернула город лицом к морю и вплела теплые волны и пляжи в саму ткань городской жизни.

Конкретно трансформация заключалась в трех больших проектах: перенос части прибрежных железнодорожных линий, строительство Олимпийской деревни и строительство Олимпийского порта. Олимпийская деревня на 15 000 спортсменов была создана в Побленоу – на конец восьмидесятых одном из самых запущенных районов города. Для атлетов построили небольшой квартал из аккуратных невысоких домов, не выше четырех этажей. Их расположили квадратами вокруг внутренних дворов с травой, деревьями и лавочками; сегодня это милая, тихая зона, больше всего напоминающая южные санатории СССР. Она кажется полностью интегрированной в пространство и совсем не удивляет, но в начале девяностых постройка Олимпийской деревни послужила толчком для дальнейшей трансформации района и роста интереса к Побленоу как среди приезжих, так и среди самих барселонцев.

Привлекательности бывшей индустриальной зоне добавил и Олимпийский порт, вплотную примыкающий к спортивной деревне. В отличие от жилых помещений для атлетов, выполненных без очевидного лоска и в спокойном стиле семидесятых, Олимпийский порт стал громким утверждением современности. Спроектированный на пике архитектурной моды начала девяностых, он послужил новым идеологическим заявлением Барселоны – город сообщал о себе, транслировал миру сигнал: мы современная, продвинутая столица. Вновь, как во времена каталонского Ренессанса, город претендовал на статус пионера Иберийского полуострова, а не периферийного жилого пункта второго эшелона. Архитектурно эта заявка воплотилась в двух идентичных башнях-высотках из стекла и стали, возвышающихся над Олимпийским портом. Высотой 154 метра каждый, эти небоскребы до сих пор остаются самыми высокими в Каталонии. Это была однозначная и дерзкая заявка о подлинных амбициях Барселоны.

Самая известная из двух высоток – башня Мапфре, названная по имени спонсора, страховой компании Mapfre. Ее спроектировали испанские архитекторы Иньиго Ортис и Энрике Леон. Во второй башне разместился пятизвездочный Hotel Arts, который может похвастаться сногсшибательными видами буквально из любого номера; его разработкой руководил архитектор Мигель Руано. Это мало кто знает, но к самим играм в новом Олимпийском порту стоял только один из «близнецов» – башня Мапфре. Строительство отеля в 1992 году только началось, а своих полных 154 сияющих стеклянных метров в высоту башня достигла только в 1994-м. Тем не менее без Олимпийского проекта отеля не существовало бы, так что его можно смело считать частью барселонских олимпийских реформ.

Несмотря на эффектность самих башен, композицию Олимпийского порта нельзя считать завершенной – или просто даже представить себе – без гигантской скульптуры золотой рыбы, которая будто готовится нырнуть в воды Средиземного моря. Эта скульптура, которая так и называется «Золотая рыба» (Peix d’Or), декларирует амбиции каталонской столицы даже громче самих башен: рыбу проектировал американец Фрэнк Гери, один из известнейших архитекторов нашего времени[112]. Многие из его работ стали достопримечательностями тех мест, в которых они находятся, это, например, музей Гуггенхейма в Бильбао или фонд Louis Vuitton в Париже. Заказ скульптуры у такой знаменитости говорил сам за себя: Барселоне надоело находиться в тени.

Во время соревнований Олимпийский порт использовался для парусных видов спорта, а сегодня, с его высотками и «Золотой рыбой», это широко растиражированный символ города и популярная туристическая точка. В этом, впрочем, есть не только позитивные моменты: после Олимпиады побережье между «Золотой рыбой» и пляжем Барселонета стало средоточием ночной жизни в ее самом отвратительном проявлении. К юго-западу от красивого порта с белыми яхтами вдоль побережья вытянулись ночные клубы, которые к концу 2010-х не сменили эстетику начала нулевых: здесь и Pacha, и Choco, и CatWalk, и промоутеры с листовками, обещающие бесплатные напитки для девушек и танцовщиц гоу-гоу для мальчиков. Внутри этих совершенно бездушных заведений играют плейлисты «50 самых популярных хитов», а туристы отчаянно пытаются найти пару себе на ночь. Днем дискотеки выглядят грязными и старыми; становятся заметны оббитые ступени, облупившаяся штукатурка и грязь в погашенных неоновых надписях. Местных жителей здесь почти никогда не застать; в эти клубы приходят в основном туристы, ведомые отзывами из начала нулевых. Обманываться рецензиями двадцатилетней давности не стоит: единственная причина отправиться танцевать на одну из дискотек в Олимпийском порту – это если вы сознательно хотите трэша или же вам зачем-то надо испортить себе впечатление от Барселоны. Если сами башни и уж тем более скульптура Фрэнка Гери проверку временем выдержали, то «клубная зона» Олимпийского порта отчаянно требует реновации (а местами и полной аннигиляции). Пляжи, впрочем, отличные и напротив отживших свое дискотек.

К слову о пляжах: пожалуй, именно они – самое главное наследие олимпийских реформ, подлинное «золото Барселоны». Серо-бурый песок, усыпанный пластиком, который описывал в своей книге Роберт Хьюз, остался в прошлом: сегодня пляжи Барселоны могут похвастаться мелким песком теплого, солнечного опенка. Кроме того, Барселонета теперь не одна: пляжи тянутся на четыре километра к северо-востоку. И да, это искусственные, насыпные пляжи, но кого это волнует? Возможность отвести детей в школу, отработать день в офисе, сходить на шопинг на большом проспекте, а затем сесть на метро, автобус или велосипед и через двадцать минут оказаться на пляже с золотым песком поражает воображение каждый раз, когда это делаешь.

«Олимпийское кольцо» – это название впечатляющего спортивного комплекса на вершине горы Монжуик и основная площадка Игр-1992. Она возводилась с нуля: за десятилетие, выделенное на подготовку к мероприятию, в Олимпийском кольце появились Олимпийский стадион имени Льюиса Компаниса, спортивный комплекс Дворец Сан Жорди[113], телекоммуникационная башня Сантьяго Калатравы, а также бассейны, теннисные корты и парковый комплекс. Пространство Олимпийского кольца выдержано в монументальной эстетике широких пространств и линий, параллельных горизонту. В Барселоне в целом таких мест больше нет, и когда долго взбираешься на Монжуик, заворачиваешь за очередной угол и охватываешь взглядом симметричную, выверенную, торжественную равнину площади Европы, то да, захватывает дух. Одновременно с этим для людей с постсоветского пространства такая эстетика всепобеждающей монументальной симметрии, воспевающая торжество воли над телом и человека над природой, это что-то очень знакомое и даже домашнее: ни один город бывшей Советской империи не обходится без невероятно больших площадей, разлинованных фонтанами.

Создание этого пространства обошлось Барселоне в 272 миллиона евро; эта сумма говорит очень многое о городе и о приоритетах его новых, постфранкистских властей: Олимпийское кольцо было самым важным именно спортивным объектом, основным местом проведения Игр, и тем не менее денег в его разработку было вложено в три раза меньше, чем в переосмысление и реурбанизацию побережья и Олимпийской деревни. Интересы и удобство жителей для барселонских властей всегда в приоритете по сравнению с желанием впечатлить сторонних наблюдателей.

Что же касается «горной зоны», то там подготовка велась в более традиционном для Олимпиады ключе – строились спортивные объекты. В районе Валь д’Эброн, лежащем у подножия невысокой барселонской горной цепи Кольсерола, создали теннисные и волейбольные корты, а также площадки для баскетбола и стрельбы из лука. Олимпийский велодром в зоне Валь-д-Эброн уже был – его построили здесь в 1984 году, готовясь бороться за право проведения соревнований.

Тем не менее даже в тех районах, где речь шла в основном о строительстве спортивных объектов, городские власти не забывали о практичности инвестиций в долгосрочной перспективе. Так, в рамках Олимпиады в Валь д’Эброне построили 500 новых домов; автор проекта Карлее Ферратер обеспечил им футуристичный, на пике возможностей архитектуры того времени, облик. Выверенные параллельные линии, стекло, белоснежные панели. На время Олимпиады в этих «домах будущего» разместились журналисты, а затем из передали в жилищный фонд города. Общая сумма инвестиций в Валь д’Эброн составила 130 миллионов евро.

Наконец, трансформация четвертого района, зоны Диагональ, заключалась в основном в улучшении инфраструктуры города. Диагональ и до Олимпиады могла похвастаться объектами, подходящими для проведения спортивных мероприятий высочайшего уровня: здесь располагались знаменитый стадион Камп Ноу, еще несколько тренировочных площадок ФК «Барселона», а также целая коллекция хороших отелей. Поэтому большая часть бюджета пошла не на строительство красивых зданий, а на улучшение транспортной инфраструктуры: Диагональ соединили с близлежащими районами и построенной незадолго до Олимпиады магистралью Ронда де Дальт[114]. Новые, более удобные в использовании дороги района Диагональ обошлись городу в 33 миллиона евро.

Я уже несколько раз отметила эту важную деталь, и переоценить ее сложно: для Барселоны Олимпиада не была проектом, нацеленным на то, чтобы впечатлить весь остальной мир и показать им крутость Каталонии. Безусловно, некое желание стимулировать туризм существовало, но оно шло даже не в первом десятке задач (о ирония!). Основная миссия Олимпиады, созданного для ее организации комитета и городских властей была совершенно иной – вытащить Барселону из небытия лет франкистской диктатуры. Грязная «серая Барселона» кишела преступностью и наркотиками; в годы Франко в городе царила атмосфера обреченности. Эта атмосфера, то, как чувствовали себя в городе жители, передана в романе «Тень ветра»[115] писателя Карлоса Руиса Сафона. Роман этот, вышедший в 2001 году, сначала стал абсолютным бестселлером в Испании, а затем и одной из самых успешных книг в мире в принципе, разойдясь тиражом свыше 15 миллионов экземпляров. Действие книги происходит в послевоенной Барселоне, в Барселоне, проигравшей фашистским силам Франсиско Франко. Сюжет романа не имеет ничего общего ни с войной, ни с политикой – это детективная история любви, барселонский нуар. Но даже сам выбор нуара как жанра неслучаен: это история, которая происходит во тьме, под дождем, в ночи – в погодных условиях, с которыми сегодняшняя Барселона не ассоциируется совсем никак. И пока главный герой «Тени ветра», мальчик-подросток, пытается узнать, что произошло с людьми, жившими здесь в 1930-х годах, второстепенные персонажи периодически испытывают на себе самовластный гнев диктатуры. Опьяненный властью полицейский инспектор, доносчик времен Гражданской войны, периодически арестовывает и пытает совершенно случайных людей, любого, кто ему чем-то не угодил. Милого владельца часовой лавки полицейские насилуют толпой – слух о его нетрадиционных сексуальных предпочтениях стал слишком громким. И все это происходит под бесконечным выдуманным дождем – в реальной Барселоне, согласно статистике, солнце светит 300 дней в году. Историки говорят, что доверять «Тени ветра» не стоит, но сами барселонцы часто называют роман Карлоса Руиса Сафона своим любимым произведением о городе. И это многое говорит о том, как горожане воспринимали свой город при Франко: как темное, некомфортное, достаточно страшное место, где царили полицейский произвол и несправедливость.

И основная задача Олимпиады состояла как раз в том, чтобы выбраться из болота страха, репрессий и небезопасности. Город хотел вытянуться в полный рост, нарастить усохшую мускулатуру, скинуть ветхие одежды узников совести и почувствовать вновь полнокровный вкус жизни с морем, вкусной едой, горячим солнцем. Именно поэтому основные деньги были пущены не на впечатляющие стадионы, а на вещи, которые освежали город и которые позднее могли бы послужить барселонцам.

В 2014 году для газеты «Коммерсантъ» я пообщалась с Манелем де Форн-и-Фоща, инженером, который готовил город к Олимпиаде вместе с администрацией Паскуаля Марагаля. По его словам, большая часть финансирования была целенаправленно выделена на улучшение инфраструктуры самого города, а не на спортивные объекты – все понимали, что денежного вливания таких размеров Барселоне не видать еще с десяток лет. «Мы вложились в строительство кольцевых дорог, охватывающих Барселону. (…) Мы вынесли за пределы города уродливые скоростные дороги, которые опасны и визуально режут пространство», – рассказал Форн-и-Фоща. Другими принципиальными задачами, не связанными со спортом, как таковым, стали телекоммуникации и аэропорт.

Для решения вопроса с телекоммуникациями мэрии Марагаля удалось договориться с компанией Telefonica, которая в итоге вложилась финансово и проспонсировала башни на горах Монтжуик и Тиби-дабо. Обе были спроектированы суперизвестными архитекторами, международными мастерами своего дела. Башню на Монтжуике создал валенсиец Сантьяго Калатрава – тот самый, что создал в своем родном городе космический Город Наук и Искусств. Его белоснежная телекоммуникационная башня элегантной формы, напоминающая олимпийский факел, для барселонцев стала символом их города. Удивительно, но с задачей создать красивую гигантскую антенну валенсиец справился эффектнее, чем его мегаизвестный конкурент и коллега – британец Норман Фостер, который проектировал башню на Тиби-дабо. В то время как работа Калатрава выглядит футуристичной, элегантной и загадочной, и, глядя на нее, понять назначение постройки можно не сразу, башня Фостера – это просто телекоммуникационная башня, со шпилем, подпорками-струнами и десятками спутниковых тарелок разных размеров. Впрочем, надо отдать должное, вблизи работа британца выглядит очень впечатляюще, особенно на фоне голубого барселонского неба. Выехать на прогулку по склонам

Кольсеролы стоит хотя бы ради того, чтобы увидеть эту башню и впечатлиться ее двухстами восьмидесятые восемью с половиной метрами полного роста. Помимо гигантской антенны в барселонских горах сэр Норман Фостер создал десятки знаменитых зданий по всему миру, но, пожалуй, самая известная его работа – это сверкающий стеклянный «корнишон» в Лондоне, башня 30 St Магу Ахе.

Затем настал черед барселонского аэропорта Эль-Прат. Для успешной модернизации потребовались серьезные кадровые изменения в руководстве транспортного узла. «Старый директор ничего не хотел менять, и на его место поставили человека, который понимал важность аэропорта в структуре Барселоны», – рассказал Форн-и-Фоща. Изменения были колоссальными: единственный терминал, существовавший на тот момент – сегодняшний терминал 2А, – был отремонтирован и расширен. Два новых терминала – современные В и С – были построены с нуля. Все эти изменения проектировал очередной звездный архитектор – на этот раз коренной барселонец Рикардо Бофиль. Сегодня, впрочем, мы прилетаем не совсем в олимпийский аэропорт Рикардо Бофиля: с 1992 года поток Эль-Прат вырос на сотни процентов, и в 2006 году башня управления воздушным движением дизайна Бофиля была заменена на новую. А в 2009 году появился совершенно новый Терминал 1: успех Олимпиады за двадцать лет сделал Барселону седьмым по занятости аэропортом Европы.

Но вернемся в конец восьмидесятых. По словам Манеля де Форн-и-Фоща, объем инвестиций в работы, не связанные со спортивными объектами, составил до 60 % всего олимпийского бюджета. На эти деньги были улучшены коммуникации: дороги, аэропорт, связь. Но нацеленность на качественные изменения городской жизни не ограничилась этими, безусловно чрезвычайно важными, постройками. Барселона не случайно до сих пор имеет славу города, который знает, как решать социальные проблемы: перемены для городской мэрии никогда не были про бюджет, стадионы и здания – они всегда про людей. «Это не был грандиозный урбанистический план, это был проект по латанию дыр: требовалось облагородить самые ужасные зоны города», – объясняет Форн-и-Фоща.

И одна из таких «ужасных зон» находилась в самом центре Барселоны – это был район Раваль. «В начале 1980-х там были только моряки и проститутки», – констатирует Форн-и-Фоща. Он, впрочем, забывает про наркоманов – Раваль был полон дилеров, героина и всего, что с этим связано. Было совершенно очевидно, что принимать Олимпиаду, имея в историческом центре такую клоаку, невозможно. Был запущен проект по «очищению» Раваля – власти надеялись запустить процесс джентрификации и стимулировать переезд людей из более респектабельных социальных слоев в проблемный квартал.

Изменения были продуманы и реализованы сразу на нескольких пластах социальной реальности, коснувшись и зданий, и демографии, и даже языка. Логика джентрификации простая: район надо сделать интересным для творческой молодежи – писателей, художников, журналистов, танцовщиц, режиссеров и актрис. Эти люди быстро наполнят ночи музыкой и весельем, создадут десятки интересных баров и кафе, после чего за славой молодых и творческих подтянутся инвесторы и представители среднего класса. Барселонские власти этот механизм понимали и поставили перед собой задачу привлечь в Раваль молодежь.

Олимпийский комитет в Барселоне был создан в 1982 году, а в 1985 мэрия Барселоны и Женералитат Каталонии приняли решение выделить красивое здание середины XVIII века, бывший дом милосердия в центре Раваля, под музей современного искусства. Работы начались год спустя, когда город выиграл заявку на проведение Олимпиады. О важности этого проекта для города можно судить по тому, что мэр Паскуаль Марагаль лично выбрал архитектора для музея – американца Ричарда Мейера. Первый камень был заложен в сентябре 1990 года. Созданное Мейером для Барселоны белоснежное, с обилием стекла здание МАСВА стало первым шагом Раваля к реабилитации: от опасного района с высоким уровнем преступности к полному жизни «плавильному котлу» сегодняшних дней, который так любят художники и фотографы. К слову, МАСВА сделала для этой славы немало: в то время как ценность самого музея именно как музея сомнительная, бетонная площадка со ступеньками и изгибами перед зданием Ричарда Мейера стала одной из легендарных скейтерских точек всего мира. Практически у каждого всемирно известного профессионального скейтера есть видео с трюками, снятое у барселонского Музея современного искусства; а вместе с известными спортсменами в Равале появились и атмосферные бары, и магазинчики альтернативной одежды.

Музей современного искусства был пионером среди культурных объектов, призванных в корне изменить Раваль, и единственным, очевидно приуроченным к Олимпийским играм. Запустить процесс джентрификации городской администрации удалось: за МАСВА последовал Центр современной культуры Барселоны (СССВ), была с нуля создана красивая аллея Рамбла-дель-Раваль, а из Университетского городка (Zona Universitaria) в Раваль перенесли два факультета Университета Барселоны – географии и истории и философский. Приток молодежи, художников и ценителей искусства, а также продуманные урбанистические реформы изменили Раваль до неузнаваемости. Господин Манель Форн-и-Фоща поясняет, что в этой трансформации мэрия действовала не с потолка – горожане давно требовали изменить ситуацию с «криминальным» Равалем. «В этом секрет успешных инвестиций: чтобы Олимпийские игры не были пустой тратой денег, любые изменения в городе должны придумываться не администрацией, а идти снизу, по инициативе и из нужд городского населения», – констатирует Форн-и-Фоща.

Выше я упоминала, что трансформация Раваля коснулась и языка. Это действительно так: до-олимпийский Раваль, опасный криминальный район, полный наркотиков, преступности и траффикинга людьми, был известен в городе как «Баррио Чино»[116], «китайский квартал». Барселона в частности и каталонцы в целом сильны в урбанистике. Они понимали, что изменения не начинаются и не заканчиваются красиво оформленными блоками бетона и отрезами стекла: для качественных изменений реальности необходимы изменения в сознании, новые термины, новые слова. Невозможно создать принципиально новый, артистичный район на базе криминальной клоаки и продолжить называть его старой уничижительной кличкой. Ребрендинг требовался полный, и он коснулся и имени района; теперь в Барселоне нет «Баррио Чино», зато есть гордо и звонко звучащий Раваль.

Эта смена имени и парадигмы долгое время была символически зафиксирована рядом с МАСВА: на стене неподалеку от музея висела гигантская табличка, будто бы взятая из словаря, демонстрирующая склонения придуманного глагола ravalejar. Его перевод на русский язык звучал бы примерно как «равалить»; табличка не дает определение слова, но оно понятно интуитивно – «равалить», проводить время на Равале, сидеть на террасах его многочисленных кафе, ходить смотреть фламенко в легендарном клубе Robadors 23, наблюдать за скейтерами и посещать лекции в СССВ.

Барселона, ее жители и ее администраторы, гордятся своей средиземноморской культурой и мировосприятием. Глава экологического агентства Барселоны, урбанист Сальвадор Руэда, о котором подробнее я расскажу позднее, в беседе со мной летом 2016 года постоянно подчеркивал, что культура Барселоны – это Средиземноморье, культура улицы и праздника. Социальные сети, Интернет, сериалы и видеоигры оказали свое влияние и на каталонцев, безусловно, но исторически Барселона – это действительно место, где жизнь происходит на улице. Общественные пространства, площади и аллеи играют огромную роль в жизни этого города.

Было бы странно, если, готовясь к Олимпиаде, мэрия сосредоточилась бы на домах и объектах, забыв про площади и проспекты. И этого не случилось – город запустил оригинальную и масштабную программу доступной городской скульптуры. «Мэрия решила связаться с разными скульпторами и пригласить их работать над пространствами, нуждающимися в реанимации, сообща с архитекторами. Иногда их задачей было напомнить о событиях прошлого, но главной целью всегда оставалось сделать пространство привлекательным для жителей el barri, района», – объясняет Роберт Хьюз[117].

Ответственным за предолимпийскую программу доступной скульптуры был Жозеп Асебильо, архитектор по образованию, а в годы подготовки к Олимпийским играм – директор Института градоустройства. Благодаря его невероятной энергии, Жозепу удалось собрать для Барселоны наиболее обширную коллекцию городской скульптуры в Европе. Залогом такого успеха было то, что приглашенные художники – американцы, испанцы, французы и англичане – согласились работать за малую часть своей обычной таксы, а все расходы на материалы и установку готовых работ взяла на себя мэрия Барселоны.

Что это были за скульптуры? Часть из них – восстановленные памятники прошлого, которые стояли в городе до Гражданской войны и были демонтированы, но не уничтожены при Франко. Один из таких, например, скульптурная группа на площади Тетуан, памятник каталанистскому мэру города Бартоломеу Роберту-и-Ярсабалю. Подножие этой скульптуры, согласно консесусу искусствоведов, делал Антони Гауди – в плавных изгибах каменного массива легко увидеть волны Ла Педреры. А сами бронзовые статуи создавал каталонский художник периода модернизма Жозеп Лимона. Почти все восстановленные памятники так или иначе касаются темы каталанизма, национальной свободы и республики.

Новые скульптуры, заказанные у художников-современников, существенно расширили тематику «музея под открытым небом». Это было безусловной удачей: даже при достаточном знании каталонской истории скульптуры политических деятелей прошлого вряд ли смогли бы вызвать эмоциональный отклик у гостей Олимпиады и сделать площади и аллеи более привлекательными и живыми. Скульптуры же современных художников получились яркими, броскими, порой откровенно странными, но именно поэтому они подарили Барселоне ее космополитичное обаяние. Так, большой каталонский художник XX века Антони Тапиес создал скульптуру-оммаж Пабло Пикассо, которую установили возле парка Цитадель. Выглядит памятник так: это гигантский стеклянный куб с ребром в четыре метра. Внутри куба горой свалена мебель, комод, какие-то перекрещенные куски арматуры, с обломков металла безвольно свисают куски ткани – простыни, занавески или скатерти. Изнутри по стенкам стеклянного куба стекает вода. «Оммаж Пикассо».

Сам Антони Тапиес объяснял свою работу так: он использовал мебель из модернистской Барселоны начала XX века – того времени, когда Пикассо жил в каталонской столице. Куски арматуры, пронзающие комод и зеркало, символизируют собой индустриальную мощь Каталонии того периода. Наконец, на белых простынях написаны известные цитаты Пикассо – например, «Картина служит не для того, чтобы украшать гостиные; картина – это орудие атаки и защиты от врага».

И таких монументов в Барселоне много – странных, режущих пространство и вызывающих любопытство. На первый взгляд они порой кажутся совершенно бессмысленными, но при более близком знакомстве обретают глубину и некую пронзительную стать. Лично я многие странные барселонские скульптуры полюбила, именно узнав о них больше. К ним относится, например, уже сильно постолимпийский монумент «Кастельерам» Антони Льена на площади Сан Микель: это гигантская, 26 метров в высоту, паутина из стали. Формой спутанный металл напоминает ель – это гигантский конус, сужающийся кверху. Когда видишь этот удивительный монумент впервые, совершенно не понятно, что происходит: почему в самом сердце города, в Готическом квартале, напротив мэрии, решили поставить схематичную ель из стали высотой с окружающие дома? Что это за проволока? А потом узнаешь, что эта паутина – это схематичное изображение знаменитых каталонских кастелей, эпичных башен из людей, которые каталонцы строят на каждом общественном празднике. Монумент Антони Льена – это памятник каталонскому единству, доверию и мастерству. Зная это, начинаешь смотреть на схематичные изгибы металла совсем по-другому.

Но вернемся к Олимпиаде; под полным энтузиазма руководством Жозепа Асебильо к играм «музей под открытым воздухом» Барселоны заполучил больше семидесяти новых экспонатов[118]. Некоторые из них были сделаны суперзведами своего дела – например, уже упомянутая раньше скульптура Роя Лихтенштейна, созданная специально для Барселоны. Лихтенштейн – американец, один из известнейших представителей поп-арта; в шестидесятых он работал вместе с Энди Уорхолом и другими пионерами жанра. Рой Лихтенштейн наиболее известен своим использованием стилистики комикса в больших работах: ради экономии краски картинки в комиксах не закрашиваются целиком, цвет намечается не соединяющимися между собой точками. Лихтенштейн взял эти комиксовые точки и перенес их в большую форму, где они выглядят очень узнаваемо, но одновременно с этим странно и комично. Эффект пародии, юмор – тоже фирменные черты стиля Лихтенштейна.

Для Барселоны Лихтенштейн создал скульптуру под названием «Голова Барселоны»[119]; с 1992 года и по сегодняшний день она стоит на Моль-де-Фуста, неподалеку от станции метро «Барселонета». Специально для каталонской столицы Рой Лихтенштейн пошел на ряд экспериментов. Впервые в своей карьере он работал с керамической плиткой. Разбитая на ассиметричные кусочки плитка – это фирменный барселонский почерк, придуманный и внедренный Антони Гауди. Во-вторых, Лихтенштейн, флагман поп-арта, в этой работе экспериментировал с другими жанрами, прославившими визионеров из Каталонии, прежде всего с сюрреализмом как данью Сальвадору Дали.

Как выглядит «Голова Барселоны»? Это высокий – 15 метров – и яркий монумент, заметный издалека и расцвечивающий собой пространство. Американский художник использовал в работе цемент и керамику. Выглядит скульптура как стилизованная, абстрактная женская голова. Черты лица намечены лишь мазками – вот изгиб алого, губы. Вот загибается черное – накрашенные ресницы левого глаза. Вот устремляется кверху завиток синего – нос и разрез правого глаза. В этой работе можно увидеть многих известных испанских художников и деятелей культуры одновременно: здесь Гауди – в разбитой керамической плитке, здесь обтекаемость и сменяемость форм Сальвадора Дали, здесь классические работы Пикассо, превращающие женское лицо в набор геометрических форм и символов. При желании можно увидеть даже Альмодовара: схематические черты лица «Барселоны» Лихтенштейна напоминают сценический макияж мужчин-травести – частых героев фильмов главного режиссера Испании. Тем не менее это также безошибочно Лихтенштейн: «Голова Барселоны» расцвечена его фирменными, идеально одинаковыми кружками красного – имитацией комиксовой полиграфии.

Скульпторов, разнообразивших городское пространство Барселоны к Олимпийским играм, было очень много, и подробно описать работу каждого в этой главе просто невозможно – для этого потребовалась бы отдельная книга. Так что я ограничусь перечислением основных авторов и их работ. Такому большому мероприятию, разумеется, всячески содействовали большие каталонцы: всемирно известный абстракционист Жоан Миро, создатель фасада страстей Саграда Фамилии Жозеп Мария Субиракс и менее знаменитый, но талантливый и значимый для Каталонии деятель искусств Жоан Бросса. Бросса был практически человеком Возрождения – поэт, драматург, графический дизайнер и художник, он был горячо убежденным каталанистом и все свои литературные работы писал исключительно на каталанском языке. Для города он сделал одну из самых символичных скульптур: объемные бронзовые буквы, складывающиеся в слово Barcino, размещенные на площади возле Кафедрального собора. Если вы были в Барселоне, велик шанс, что у вас есть снимки на фоне этих букв; монумент Броссы стоит на том месте, где две тысячи лет назад были ворота римского гарнизона Барцино, и призван напомнить о тысячелетней истории великого средиземноморского города.

Символична для каталонцев и работа Жозепа Марии Субиракса, «Монумент Франсеску Масия». Во-первых, она размещена в одном из самых посещаемых и заметных мест города – на площади Каталонии, причем на том ее углу, что соединяет главную городскую площадь с главным городским променадом, Ла Рамбла. Во-вторых, тематически она отмечает очень важную для каталонцев историческую веху и напоминает о главной политической идее региона – самобытности каталонского народа, заслуживающего свободы и независимости. Выполнена скульптура из камня в характерном для Субиракса прямолинейном, резком и несколько грубоватом стиле. Она представляет собой перевернутую лестницу на постаменте, устремленную вверх, в небо. Символизм здесь весьма прозрачный: Франсеск Масия, которому посвящен монумент, был первым президентом Женералитата Каталонии, он же в 1931 году впервые провозгласил независимую Каталонскую Республику. Устремленная вверх лестница монумента, таким образом, символизировала в 1991 году будущее Каталонии – свободное, без диктата центральной власти.

Что касается Жоана Миро, то город буквально испещрен его работами. Мозаики Миро украшают аэропорт и бульвар Рамбла; скульптура работы Миро стоит в холле мэрии Барселоны. Эта общественная коллекция каталонского абстракциониста в его родном городе венчается, как короной, именным музеем художника на вершине горы Монтжуик. А специально к Олимпиаде Жоан Миро сделал абстракционисткую скульптуру «Женщина и птица» (Dona i ocell) высотой в двадцать два метра. В работе художник использовал искусственный камень и керамику ярких цветов основной палитры – красного, желтого, зеленого и синего. Монумент разместили в парке имени Жоана Миро, неподалеку от площади Испании; сегодня эта гигантская скульптура производит не менее эффектное впечатление, чем во время Олимпиады, и посмотреть на нее можно совершенно бесплатно в любой день недели.

Из иностранцев, помимо Франка Гери и Лихтенштейна, для Барселоны создали монументы американцы Беверли Пеппер и Клас Олденбург, а также немка Ребекка Хорн. Пеппер сделала для каталонской столицы загадочную и без объяснений красивую скульптуру «Упавшее небо». Для нее художница соединила воедино природу и искусство, обложив керамической плиткой всех оттенков голубого холм в небольшом барселонском парке дель Норд. Как и во многих других работах к Олимпиаде, не обошлось без отсылки к Гауди – Пеппер использовала фирменную барселонскую ассиметричную керамику. В этот раз, правда, это были не кусочки разбитой посуды или плитки, а специально изготовленные асимметричные пластины, они в разы крупнее осколков, которые в своих работах использовал Гауди. Работа Беверли Пеппер на сто процентов выполнила задачу, возложенную на проект организаторами: она придает крошечному парку оригинальность и шарм, и каждый день на склоны керамического холма радостно взбираются десятки маленьких детей. Но это еще не все: работа Пеппер многослойна и работает сразу в нескольких измерениях. Если на «Упавшее небо» смотреть снизу, из парка, то оно кажется абстрактными мазками голубого, осевшими на холмах, никак не связанными друг с другом. При взгляде сверху «Упавшее небо» внезапно обретает форму и единство – оказывается, холмы и полуокружности из керамики с расстояния складываются в гигантскую голубую рыбу, ныряющую из одного водоема в другой, виляя хвостом.

Клас Олденбург – еще один классик американского поп-арта, создавший скульптуру специально для Барселоны. Фирменный прием Олденбурга – делать копии обычных, каждодневных предметов, таких как ластик, ручка, мороженое, адаптер, но в десятки, сотни раз больше оригиналов по размеру и в ярких цветах основного спектра. Над скульптурой для Барселоны Олденбург работал вместе со скульпторшей из Голландии, Косье ван Брюгген. Результат их совместной работы безупречно вписывается в портфолио обоих поп-художников: в районе Валь д’Эброн гуляющие могут случайно набрести на гигантские, двадцать два метра в высоту, «Спички». Название монумента не лукавит: это в прямом смысле коробок спичек из окрашенной стали. Они выглядят впечатляюще уже благодаря только размеру, но эффект усиливается фирменными яркими цветами Олденбурга – «Спички» сочетают ярко-желтые черенки и ярко-красные фосфорные головы. Одна из спичек горит синем пламенем.

Художественный замысел гигантских спичек в одном из интервью объясняла Косье ван Брюгген: «Глубокий символический смысл пламени здесь скрывается в простом предмете – коробке спичек. Спички передаются из рук в руки, люди носят коробки в карманах джинсов, это совершенно повседневный предмет. И в этом маленьком контейнере из бумаги лежат ряды, один за другим, сцепленных друг с другом спичек. Из бумаги или из древесных щепок, с верхушкой из красного фосфора, они сочатся жестким порядком совершенства. Тем не менее в то же время они несут в себе потенциал чрезвычайного хаоса, источника и света, и отрицания». Хаос и порядок, соединенные воедино, – вполне себе подходящий символ для Барселоны-1992, где из индустриальных бараков на свет появились идеальные золотые пляжи.

«Спички» Олденбурга и ван Брюгген находятся далеко от исторического центра Барселоны, нет рядом с ними нет и домов Гауди, что означает, что редкий турист до них добредает. Тем не менее монумент безусловно стоит визита в дальний квартал Валь д’Эброн; поездку можно совместить с прогулкой по оригинальному парку Лабиринт, где снимали фильм «Парфюмер».

В отличие от «Спичек», работа немки Ребекки Хорн расположена в одном из наиболее посещаемых мест Барселоны, на пляже Барселонета. Практически у каждого туриста из поездки сохранилась фотография с работой Хорн, а бесчисленные сувенирные лавки каждый год продают открытки с изображением ее скульптуры на закате, в полдень и в лучах восходящего солнца.

На пляже Барселонета, сразу, как гуляющий поворачивает с проспекта Хуана Борбона к пляжам, внимание на себя обращают четыре коричневых куба, поставленные асимметрично один на другой и выглядящие так, будто вся конструкция вот-вот упадет. В каждом кубе есть окна – по пять разъемов в два ряда с двух сторон, моря и города. Наличие окон делает эти кубы похожими на крошечные, странные дома – без дверей, без крыш, размером на одного человека.

Когда я показываю город друзьям и знакомым, я люблю сначала демонстрировать работу Ребекки Хорн, а затем просить угадать ее название. Сделать это без подготовки невозможно – коричневые кубы, взгроможденные друг на друга, называются «Раненая звезда»[120]. Обычно мои собеседники здесь впадают в недоумение и безрезультатно пытаются сопоставить странные домики с их поэтическим названием.

Логичное объяснение кажется невозможным, и тем не менее оно существует. «Раненая звезда» не случайно стоит именно в Барселонете: скульптура Хорн – трибьют тому, как этот традиционно рыболовецкий квартал выглядел в совсем недалеком прошлом. В то время как по снесенным остовам индустрии XIX века в Побленоу скорбел мало кто, в районе Барселонета – жилом и самобытном – «улучшение» к Олимпийским играм несло не столь однозначный характер.

До трансформации Барселонета была известна своими чирингитос – барами и ресторанами, стоявшими вдоль самой кромки моря. В чирингитос подавали самых разнообразных морских гадов, приготовленных на простой рабочий манер – жаренных в огромном количестве масла. Роберт Хьюз, живший в Барселоне до Олимпиады, посвятил этим глубоко народным заведениям несколько страниц восхищенного текста в самом начале своей книги: «Обеды, сделавшие меня горячим поклонником Барселоны, проходили в рыбных ресторанах, торчавших из пляжа Барселонеты, как деревянные пальцы (…). Лучший из них назывался El Salmonete[121], но все они выглядели почти одинаково. Ты проходил мимо их открытых кухонь, с их клубами дыма, исходившими от ревущих грилей, с их треском морских штуковин, эффектно закинутых в чаны с кипящим маслом. Ты проходил мимо гаргантюанского стенда с ингредиентами – там были круглые подносы с омарами cigalas[122], каждый неподвижно изогнутый на льду; там были насыпи красных креветок; отряды зубанов, морских окуней, кальмаров, крошечных песчаных камбал, сардин и морских чертей с головами, как у жаб; аквариумы с живыми лангустами (…). Ты садился за столик, как можно ближе к дверям, выходящим на море. Ты не мог разобрать меню на каталанском. (…) Длинное, шумное помещение было полно семей, по три поколения за каждым деревянным столом, от пожилых патриархов с морщинистыми лицами и усами щеткой до с головы до ног покрытых allioli[123] годовалых младенцев, жующих своего первого в жизни кальмара».

Описание Хьюза полно искреннего восхищения и привязанности – старые чирингито не были гламурными, уютными или даже оригинальными, но они были местом, где бурлила подлинная жизнь простых барселонцев. Ностальгию и любовь австралийского искусствоведа в девяностых разделяли многие горожане, в особенности жители Барселонеты. Эту ушедшую вместе с чирингитос эпоху и желала увековечить Ребекка Хорн: «Раненая звезда» – это не что иное как сама Барселонета, потерявшая вместе с «почти одинаковыми» чирингитос часть своей истории и своего исходного рыболовецкого обаяния. Коричневые кубы, взгроможденные друг на друга, ломаные и готовые упасть, – это стилизованные здания канувших в лету морских ресторанов.

Сегодня в Барселонете можно уловить эхо атмосферы, описанной Робертом Хьюзом: вот жители тех редких домов, что еще не переквалифицировались в Airbnb, смотрят телевизор у себя на первом этаже, оставив дверь на улицу распахнутой. Их сосед, также нараспашку открыв дверь в квартиру, стоит и курит на пороге в одних трусах. На город падает ночная тень, и свои двери открывают рыбные ресторанчики Барселонеты – там шум, шипение масла и три поколения семьи за одним деревянным столом. Элементы картины, обозначенной Хьюзом, все еще встречаются тут и там, но разрозненно, редко, в порядке исключения между supermercados иммигрантов из Южной Азии и пьяными обгоревшими туристами из Северной Европы.

Впрочем, есть в Барселонете и другой памятник ушедшим ресторанам, куда менее печальный, а напротив, открытый туристам и всему новому. Это «Креветка» испанского художника и графического дизайнера Хавьера Марискаля – человека, судьба которого тесно связана с Олимпиадой-92. Название его работы не обманывает: «Креветка» – это гигантская, метров десять, радостная креветка с клешнями и усиками. Хавьер Марискаль начинал в среде комиксов, и это прошлое очевидно в «Креветке»: художник снабдил ракообразное широкой радостной улыбкой и глазами-палочками; из-за этого «Креветка» выглядит так, будто бесконечно счастлива видеть каждого прохожего и весело приветствует их вздернутыми вверх клешнями.

На проспекте Колумба[124], совсем недалеко от «Головы Барселоны» Лихтенштейна, «Креветка» появилась в 1989 году: к Олимпиаде на Моль-де-Фуста открыли десятки ресторанов для спортсменов и гостей города.

Один из них – Gambrinus[125] – проектировал хороший друг Хавьера Марискаля, архитектор Альфред Аррибас. По его просьбе художник и сделал «Креветку», которая в годы существования ресторана красовалась на деревянном навесе над верандой. Когда Олимпиада закончилась, у ресторанов Моль-де-Фуста пропали клиенты, и они один за другим вынуждены были закрыться. Тем не менее жизнерадостная креветка Марискаля за это время настолько полюбилась жителям, что мэрия Барселоны приняла решение выкупить ее в собственность и сохранить как памятник Олимпиады-1992 и городской трансформации.

Когда я гуляю с друзьями из других стран по Барселоне, «Креветка» Марискаля нравится далеко не всем: для многих она выглядит гротескной, китчевой и уродливой. Ну в самом деле, зачем в таком красивом месте, среди пальм, моря и архитектуры, гигантская сияющая креветка с дурацкой улыбкой? Я, должна признаться, это мнение не разделяю: в моем сердце у «Креветки» с Моль-де-Фуста есть особое место. Каждый раз, когда я ее вижу, мне кажется, что она приветствует лично меня, и я наполняюсь какой-то детской, неприличной радостью. Возможно, в этом и заключается основной талант Хавьера Марискаля – создавать персонажей, которые вызывают у людей эмоции.

У каждой Олимпиады должна быть своя символика, иногда она становится легендарной, а иногда с грехом пополам выполняет свою функцию на время мероприятия и забывается в самую минуту его окончания. Так, символ Олимпиады-1980 в Москве, трогательный бурый Миша, был абсолютной победой дизайна, а выпускание его в небо на церемонии закрытия – пронзительно красивым, до слез проникновенным актом искусства, идеальным советским перформансом. В свою очередь, 3D-мультяшки, созданные для Зимних игр в Сочи-2014, выглядели совершенно беспомощно даже при поддержке многомиллионной инфраструктуры: зайка, снежный леопард и мишка (позорно скопированный с символа-1980) были странной компанией, никак не основанной на культуре страны, и выполнены они были в 3D-стиле, больше подобающем Лос-Анджелесу, чем Сочи.

Художников Олимпийских игр-1992 было двое: Жозеп-Мария Триас, создавший лого самой Олимпиады и вскоре после мероприятия как-то исчезнувший с испанской культурной карты, и Хавьер Марискаль, нарисовавший персонажа – символа игр и добившийся благодаря ему невероятного профессионального успеха в Испании и за рубежом.

Жозепа-Марию Триаса сначала пригласили представить свой вариант лого для Олимпийской кандидатуры Барселоны в 1983 году, и тогда художник занял лишь второе место. Тем не менее, когда через три года Барселона выиграла заявку на Олимпиа-ду-1992, организаторы вспомнили о Триасе. К участию в конкурсе на лучшее олимпийское лого[126] были приглашены пять ведущих каталонских дизайнеров, Жозеп-Мария Триас в их числе.

Как вспоминает сам Триас в интервью El Pais, в тот момент все делалось в атмосфере абсолютного хаоса. «Между моментом, когда Барселона выиграла заявку, и датой презентации официального лого было всего несколько месяцев. Все торопились, чтобы как можно скорее начать заключать контракты с международными компаниями», – рассказывает художник. По его словам, финальное решение принималось максимально демократическим путем. Для начала был организован своеобразный «всеобщий консилиум», на котором приняли участие по одному или два представителя от каждой фирмы, каждой организации города, которая занималась дизайном, эстетикой и имиджевыми разработками. Из этих людей был составлен авторитетный комитет из тридцати человек, и уже этот комитет выбрал и пригласил шестерых самых достойных, по их мнению, графических дизайнеров Каталонии[127] представить свои работы. «Нас попросили создать что-нибудь в средиземноморском духе, открытое, но при этом понятное каждому, без местячковости», – вспоминает Жозеп-Мария.

Сам Триас решил не искать вдохновения в логотипах Олимпийских игр прошлого, несмотря на то что логотип Мюнхена-1972, гипнотическая черно-белая спираль, ему лично всегда очень нравился. Работал дизайнер по старинке: его инструментами были стопка бумаги формата А4, папиросная бумага и два маркера. «Если в то время в Барселоне у кого-то и был компьютер Macintosh, то использовался он не часто», – шутит художник.

Получившиеся у Триаса лого было ярким, очень барселонским, вдохновленным искусством абстракционизма: под ультрамариновым пятном краски изгибалась ярко-желтая линия, похожая одновременно и на улыбку, и на галочку, а завершалась композиция уверенной красной чертой-подчеркиванием. Сам художник трактует этот простой рисунок как схематичное изображение атлета: синяя точка – это голова, желтая изогнутая черта – это вздернутые кверху руки, наконец, красное подчеркивание – это ноги, разведенные в прыжке. «Члены моей команды мне сказали, что этот человечек кажется замершим в танце или прыжке. Я ответил, что любой из вариантов меня устраивает», – рассказывает Триас. Человечность символа была важна для художника. «Это первое олимпийское лого, в котором использовалась антропоморфная фигура», – с гордостью отмечает он.

Красный с желтым отсылали к флагам как Испании, так и Каталонии. Синий – символ барселонского безоблачного неба и Средиземного моря. Наконец, сам стиль – яркий, двумя штрихами сделанный символ – отсылает к титану каталонского искусства, абстракционисту Жоану Миро[128]. Миро использовал яркие, полные жизни цвета, а штрихи его кисти часто выглядят напряженными и оборванными на середине – олимпийское лого Жозепа-Марии Триаса использует те же приемы, вызывая в памяти полотна, скульптуры и мозаики каталонского абстракциониста.

Свои работы для жюри из тридцати человек художники представляли лично. Жозеп-Мария Триас, высокий худой мужчина с густыми темными усами (в восьмидесятые было модно), представлял свою работу последним. «Художники, что были до меня, провели перед комитетом от двух до пяти минут каждый; я же больше получаса отвечал на всевозможные вопросы», – вспоминает Триас момент икс. Удивительным образом члены жюри раскритиковали Жозепа-Марию именно за самые запоминающиеся элементы: они говорили, что он использует слишком много разных цветов в одном лого[129]. Не понравился некоторым членам жюри и «излишний миронизм» варианта Триаса. Тем не менее, несмотря на допрос с пристрастием, именно его работе жюри отдало свой финальный голос[130]. И до сих пор художник больше всего гордится именно выбранными цветами. Создатель символики для Игр в Мюнхене Опо Айчер, увидев работу Триаса, прокомментировал: «Такой логотип мог родиться только в Средиземноморье». Миссия выполнена!

Автором же персонажа-проводника по Олимпийским играм в Барселоне стал Хавьер Марискаль. То, что лого и символ рисовали разные люди, не результат интриг и заговоров: конкурсы на логотип и персонажа изначально велись отдельно и рассматривались разными комитетами, хотя художники и в том, и в другом тендере принимали участие одни и те же.

Марискаль создал персонажа по имени Коби – согласно разъяснениям его и его команды, «каталонскую овчарку, нарисованную в стиле кубизма». Ориентиром в работе для него стали работы Пабло Пикассо, в которых главный кубист планеты интерпретировал на новый лад «Менины» Веласкеса. Коби оказался коммерчески успешным персонажем – он появлялся в рекламных роликах крупнейших мировых брендов, о нем создали аниме The Cobi Troupe (п и – ©WIW), а игрушки и сувениры с использованием образа Коби продавались еще много лет.

Постолимпийская судьба двух художников сложилась совершенно по-разному: к концу 2010-х годов Жозеп-Мария Триас оказался почти полностью забыт. У его студии есть скромный сайт, но на нем даже не упоминается участие Триаса в Олимпиаде. Хавьер Марискаль – кстати, вовсе не каталонец, а уроженец Валенсии, – напротив, имел блистательную карьеру. Он заработал весьма неплохие деньги и имя на своем кубическом псе Коби, после чего открыл собственную студию дизайна.

Справедливости ради, и до олимпийской победы Хавьер Марискаль был заметной фигурой в мире испанского дизайна и культуры. Он родился в Валенсии, в семье с одиннадцатью детьми. В двадцать лет молодой художник уехал в Барселону, где поступил в школу дизайна Elisava. Вскоре, впрочем, как это делают многие талантливые люди с творческим складом ума, академическую учебу он бросил и вместо этого отправился учиться мастерству «на практике», у друзей-художников и на собственных ошибках. Свои первые шаги и первое имя Хавьер Марискаль сделал в андеграунд-комиксах, но вскоре начал работать в иллюстрации, скульптуре и графическом дизайне.

Первой работой, принесшей ему известность, стало лого Bar-cel-ona, в котором художник разделил имя города на три коротких каталонских слова, написал их в столбик и в жизнерадостной, комиксовой манере проиллюстрировал каждое внутри букв. Ваг-это международный термин, не требующий долгих пояснений. Место, где можно выпить, поговорить, потанцевать и повеселиться. Средиземноморская культура вся завязана на улице, на общении, на веселье, и бар здесь – это вовсе не злачное место, обнаружить которое можно только в центре города, а буквально столп общественной жизни. В Барселоне сложно найти улицу без бара, это может быть совершенно непритязательное заведение для дедушек, но будет обязательно. Даже если в Барселоне останется 15 человек жителей, у них будет открыт хотя бы один бар.

Второе слово – cel – в переводе с каталанского означает «небо»; действительно, без безупречно голубого триста дней в году небосклона Барселона не была бы Барселоной, городом, в который влюблено полмира. В слове cel, закрашенном мечтательным светло-голубым, Марискаль нарисовал знаковые высотки города, а также самолет – вечный атрибут главного города Средиземного моря.

Последняя глава этой мини-трилогии – слова опа, в переводе с каталанского «волна». Туг пояснения излишни: морскую столицу сложно представить без моря; пляжи, сёрфинг, летние кинопоказы – все происходит под успокаивающий шум волн. Не забыл Марискаль и про радиоволны, включив в иллюстрацию изображение башни телекоммуникаций[131].

Неофициальное городское лого от Хавьера Марискаля было одновременно простым, остроумным и запоминающимся, неудивительно, что оно понравилось и местным жителям, и иностранцам и принесло молодому автору комиксов первую популярность. Тем не менее до создания овчарки Коби и мировой известности оставалось еще целое десятилетие. За это время Хавьер Марискаль разработал дизайн для культового бара Duplex в родной Валенсии[132], провел собственную выставку в центре Жоржа Помпиду в Париже и создал несколько коллекций текстиля для фэшн-компаний в Барселоне. В свои 36 лет это был состоявшийся художник и график, остроумный, смелый, современный, громко заявивший о себе в Испании и немного даже за рубежом. Несмотря на то что другие именитые участники олимпийского состязания художников отнеслись к Марискалю скептически – они воспринимали его по-прежнему как вздорного мальчишку из андеграундного мира комиксов, – в 1989 году организационный комитет Игр объявил о победе овчарки Коби. Более того, «кубическому псу» Хавьера Марискаля было суждено стать не только официальным символом Барселоны-1992, но и самым прибыльным персонажем в истории современных Олимпийских игр.

В 1989 году, как только комитет выбрал Коби в качестве официального персонажа Игр, Хавьер Марискаль создал собственную студию иллюстрации и дизайна – Estudio Mariscal. Олимпиада послужила отличной рекламной кампанией его статусу и возможностям, и в течение последующих десятилетий Estudio Mariscal разработала образ для шведской социал-демократической партии Socialdemokraterna, испанской радиостанции Onda Сего, барселонского зоопарка, Университета Валенсии, школы дизайна в Глазго и многих других престижных проектов по всему миру.

Пиком же его карьеры именно как художника и создателя стал наполненный музыкой анимационный фильм «Чико и Рита»[133]. Совместно произведенный Испанией и Великобританией, этот фильм рассказывает историю красивой пары музыкантов из Кубы, действие фильма происходит в Нью-Йорке, Лас-Вегасе, Голливуде и Париже, и это невероятно пронзительная и грустная история любви. «Чико и Рита» Марискаля получила номинацию на Оскар, но в итоге уступила «Ранго» Гора Вербински.

Барселона принесла валенсийцу Хавьеру Марискалю успех, славу и невероятную карьеру. Неудивительно, что для жизни художник выбрал в итоге именно этот город, не уехав ни в Лондон, ни в Мадрид, ни в родную Валенсию. В конце 2010-х Марискаль по-прежнему живет в Барселоне; по городу ходят слухи о его банкротстве – из-за многочисленных родственников и катастрофического неумения обращаться с деньгами. В 2008 году Испанию жестоко накрыл финансовый кризис; Марискаль пытался удержать свою студию в набирающем обороты районе Побленоу на плаву, но в 2014 году смирился с обстоятельствами и закрыл проект.

В 2016 году Марискаль разговаривал с газетой El Mundo. Журналист издания спросил его в лоб: «Говорят, вы почти банкрот. Шокирует, что ситуация дошла до такого, учитывая, что вы рисовали персонажа для Олимпийских игр-1992». Художник был лаконичен: «Прошло уже много лет». Когда журналист все-таки решил настоять и уточнить, все ли деньги потратил Хавьер Марискаль, тот был прямолинеен: «Конечно. У меня была студия на сто сотрудников, и этой сотне человек я платил зарплату. К тому же я совсем не умею распоряжаться деньгами». В том же интервью автор Коби утверждает, что уже вышел из финансовой комы; его самого, впрочем, намного больше интересует состояние психологическое, а не финансовое: большую часть интервью Марискаль рассказывает об опыте преодоления депрессии, с которой столкнулся, когда после закрытия студии от него ушел его молодой и красивый любовник. Чтобы оправиться от потери, художник нашел себе любовницу. «Пол возлюбленных никогда особо меня не интересовал», – говорит он.

Закрыв студию, Марискаль не продержался долго без новых масштабных проектов. Его новым созданием стала коммуна художников Palo Alto в индустриальном блоке в Побленоу, по адресу Pellaires, 30. С конца XIX века и до начала Гражданской войны в Испании здесь была текстильная фабрика. После победы Франко и до конца 1980-х гигантские кирпичные помещения бывшего завода пустовали, постепенно зарастая травой и живописными кустами. В 1988 году в пространство влюбился куратор Пьере Рока. В те дни Пало Альто представлял собой заброшенные и заросшие индустриальные джунгли, но Рока увидел в этом хаосе будущий оазис для художников, полный зелени, пространства и идей. Чтобы сделать свое видение реальностью, Пьере Рока начал сдавать пространства – фабрика была изначально разделена на практически одинаковые по территории мини-блоки из красного кирпича – за крохотные суммы художникам, с условием, что они преобразят и расчистят пространство вокруг отведенного им блока. Тем не менее энтузиазма господина Рока не хватило, чтобы дойти до конца. Вот здесь-то в игру и вступил Хавьер Марискаль.

Создатель Коби не стал ничего кардинально менять, а, по сути, продолжил воплощать в жизнь идею Пьере Рока о волшебном городском оазисе для художников, полном цветов, растений и таланта. Хавьер Марискаль перенес в Пало Альто свою студию и сдал остальные ангары другим художникам.

Тем не менее проект был убыточным; пытаясь найти способ монетизировать «оазис художников», брат Хавьера, Педрин Марискаль, придумал Palo Alto Market. Концепция была проста: устроить уличный магазин для начинающих дизайнеров, в красивом пространстве, с музыкой и фуд-кортом. Братья Марискаль брали деньги с дизайнеров за аренду стенда, дизайнеры отбивали аренду на продажах и промоушене, а гости отлично проводили время. Все в плюсе! Впервые дизайнерский рынок Palo Alto открылся в декабре 2014 года, и это был моментальный успех. Надо отметить, что братья Марискаль с самого начала задачу поставили себе не любительскую: уже в первом Palo Alto Market приняли участие около 150 самобытных дизайнеров и известный испанский шеф-повар; весь день играла живая музыка, а для детей проводили уроки рисования, дизайна и моды. Дебют был мощнейшим, и Palo Alto Market сразу, не теряя время на раскачку, стал для барселонских хипстеров и среднего класса мероприятием, обязательным к посещению. С 2014 года рынок проводится каждые первые выходные месяца, и всего лишь через пару месяцев после старта деньги за участие стали брать не только с дизайнеров, но и с гостей[134].

Проект Palo Alto Market – это свидетельство колоссальных перемен: название на английском, ориентация на хипстеров и сайт на трех языках красноречиво демонстрируют, что Олимпиада-1992 принесла славу не только Марискалю, но и самому городу. Барселона-2020 – это совсем другой город, чем Барселона-1992: здесь живут люди со всего света, на улицах можно услышать десяток разных языков одновременно, а на модной ярмарке дизайнер из Каталонии соседствует с русскоговорящей создательницей авторской бижутерии из Риги.

Жители каталонской столицы сегодня уже привычно делят жизнь города на «до Олимпиады» и «после Олимпиады». За сравнительно небольшую сумму финансовых вливаний Барселону переделали из мало кому интересной периферийной столицы, индустриальной и загазованной, в лучший город Средиземноморья. В каком-то смысле Барселоне даже удалось поднять престиж Олимпийских игр – видя, какое чудо с городом сотворило спортивное мероприятие, урбанисты и администраторы других периферийных городов среднего размера захотели заполучить Олимпиаду к себе в надежде переродиться похожим образом.

Где были заброшенные заводы – там стал пляж. Где были бараки и преступность – появились факультеты университета и музеи современного искусства. Эти перемены очень символичны для Барселоны: в городе даже в 2017 году на протестах за независимость люди кричали в адрес Главного управления национальной полиции Испании: «Вместо вас здесь будет библиотека!» В ходе подготовки к Олимпиаде Барселона сделала ставку на культуру и улучшение жизни горожан – и не прогадала. Стали лучше дороги и сотовая связь, появился новый аэропорт, а площади расцвели скульптурами, инсталляциями и садами.

Тем не менее преображение несло за собой новый этап жизни в Барселоне. Город стал красивым и заметным; привлечение туристов в каталонскую столицу в задачах Олимпийского комитета стояло далеко не задачей номер один. Но привлечение состоялось: новые красивые пляжи в сочетании с погодой, ухоженными общественными пространствами, вкусной едой и интересной архитектурой стали приносить сначала сотни тысяч, а затем и миллионы туристов со всего света. За 2017 год Барселону с ее 1,6 миллиона жителей посетили 19 миллионов иностранных туристов[135]. Поток, превышающий число жителей в десять раз, – это не только большой доход, но и большая нагрузка. И это наследие Олимпиады по вкусу далеко не всем барселонцам.

Рост популярности Барселоны после Олимпийских игр был таким, что сегодня Барселона – это не только столица Каталонии, город Гауди и Жоана Миро, но и полноценный глобальный мегаполис с резидентами со всех концов света, от Тибета до Москвы. Эти люди, иностранцы, живущие в Барселоне, строят свои отношения с городом совершенно по-разному: кто-то всячески пытается «встроиться», стать максимально «своим», выучить каталанский в совершенстве, подружиться с местными и добиться независимости Каталонии. Кто-то в местную жизнь включается достаточно активно, сохраняя за собой, впрочем, свою собственную национальную идентичность и многие привычки из родной страны. Ну а кто-то живет в своей параллельной реальности международной Барселоны, в англоговорящем комьюнити, делает бизнес на английском, не знает ни испанского, ни тем более каталанского, но и в ус не дует и ходит на rooftop party и yoga getaways.

Сегодня 17,8 % населения Барселоны составляют люди, родившиеся не в Испании. Иностранцы – это уже одна пятая общего населения и рабочей силы города! Барселона, конечно, пока еще уступает Лондону и Нью-Йорку, где число иностранных резидентов доходит до 40 %, но уже вполне сравнима с Парижем, где число эмигрантов первого поколения достигает 20 %[136]. Но тут есть один нюанс: Барселона – это несколько городов в одном, несколько параллельных жизней, пересекающихся только в самых популярных точках и существующих независимо друг от друга. Центр Барселоны, ее Старый город, полный готической архитектуры и туристических магазинов, – это вполне себе Лондон, по крайней мере, с точки зрения многонациональности: в любом из кварталов Старого города число резидентов-иностранцев составляет 40 % или больше. Иностранцы, приезжающие в Барселону, хотят жить в гуще событий, неподалеку от моря, Лас Рамблас и крохотных клубов с фламенко и джазом.

А вокруг Барселоны международной, полной языков, встреч, интернациональных пар и кафе с авокадо-тостами, продолжает существовать Барселона каталонская, ciudad condal, знаменитая столица строптивого региона. В Грасии «движения соседей» (moviments veinals) организуют праздники и протесты, многие сотрудники мэрии по-прежнему живут в Готическом квартале, их дети ходят в школу на площади Сан Фелип Нери, а люди на улицах и в общественном транспорте говорят о каталонской независимости и чертовых иностранцах.

И хотя эти две реальности в общем и целом успешно существуют, почти не пересекаясь, иногда сила событий захлестывает то одну, то другую сторону, и игнорировать их друг у друга больше не получается. Порой это приводит к милым и веселым посиделкам в барах и интернациональным бракам, но куда более часто – к непониманию, конфликтам и нарастающему с обоех сторон ворчливому недовольству. Приезжие ворчат по поводу каталанского языка и вредных каталонцев, которые почему-то на улице обращаются к людям на нем, а не на прекрасном международном английском. Местные в ответ проводят пикеты с требованием ограничить массовый туризм и запретить Airbnb.

В этой главе я буду говорить о Барселоне новой, постолимпийской, с ее многонациональными резидентами, сумасшедшим ростом туризма, вызванными этим туризмом проблемами и, наконец, о иностранцах, которые в Барселоне живут, куда они ходят и чем занимаются.

На самом деле еще задолго до XXI века с его 46-интернетом, инстаграмом и Airbnb путешествовать в Каталонии любили. Правда, только сами каталонцы. В городе была развита культура «экскурсионизма» (excursionisme). Юные сыновья богатых семей, исполненные духа патриотизма и любви к Каталонии, вооружались тростями и крепкими ботинками и отправлялись гулять по окрестным горам. Они открывали для себя тайные скрытые деревеньки, красивые долины и полные грибов леса. Многие из «экскурсионистов» конца XIX века записывали устный каталонский фольклор, проводили археологические раскопки и пытались запечатлеть и увековечить Каталонию многими другими научными способами. К слову, среди «экскурсионистов» были и девушки – это был один из немногих досугов в конце XIX века, где существовало что-то отдаленно похожее на равенство полов. Девушек, впрочем, до этнографии и литературы никто не допускал.

Из иностранцев в Каталонию в те времена заезжали в основном владельцы заводов и мануфактур, по делам – пожать пару рук, взглянуть на несколько роскошных каталонских усов (фантасмагорические усы в те времена были в моде в Барселоне – как дань основателю Каталонии Гифре Мохнатому), выкурить сигару, выпить вермута и подписать контакт о доставке хлопка с цветочным узором к концу мая. Для целей чисто туристических Барселона была не популярна; в конце концов, с чего бы ей было такой быть – это был индустриальный город, полный заводов, коптящих труб, сточных вод и нищих рабочих. Каталонский модернизм был еще не построен, Гауди строил кооперативы для социалистов и изучал раковины морских созданий, Саграда Фамилия не высилась, Ла Педрера не смотрела на мир глазами своих каменных воинов, а Старый город… Европа, элиты которой в те времена в основном и занимались туризмом, не страдала от отсутствия живописных средневековых улочек – Италия с Францией могли похвастаться городками куда более атмосферными, чем Барселона с ее прямолинейной каталонской готикой. Так что обеспеченные путешественники XIX века предпочитали Париж, Лондон и Венецию, в Барселону заезжая либо проездом, либо исключительно по делам.

В середине XX века, с 1950-х по 1980-е, гостей в каталонской столице стало больше. Во-первых, уже больше людей могли позволить себе международные путешествия (хотя о сегодняшних масштабах, конечно, речи еще не шло); во-вторых, каталонский модернизм уже стоял во всей своей красоте; в-третьих, Испания в целом имела большую славу по всему миру, и многие приезжали в Каталонию просто в рамках общеиспанского тура. Город посетили и о нем написали Ле Корбюзье, американский писатель Джеймс Миченер, австралийский историк искусств Роберт Хьюз и многие другие. Для массового путешественника Барселона по-прежнему была не самой привлекательной территорией, и приезжали сюда в основном два типа людей: либо очень богатые туристы, решившие включить Барселону в свой обширный тур по Европе или Испании в целом, либо исследователи конкретной дисциплины, посещающие каталонскую столицу в рамках своей работы. Филологи-испанисты, медиевисты, архитекторы.

А затем с городом случились Олимпийские игры. Популярность города и обороты туризма начали расти с совершенно невообразимой скоростью. Как сказал итальянский профессор, доктор наук в области экономики и менеджмента Жозеп Эхарке, «фотография с силуэтом спортсменки, замершей в воздухе на фоне лежащей у ее ног Барселоны, перевернула мир и стала катализатором туристического интереса к городу».

Ученые-социологи и экономисты составили бесчисленное число графиков по туризму в Барселоне, и все они показывают одно и то же: резкий скачок туризма после Олимпиады и его стабильный рост год за годом. Так, до 1992 года в течение десятилетия каталонскую столицу стабильно посещали менее миллиона человек ежегодно («Ха-ха!» – смеется этим цифрам в лицо Барселона сегодняшняя, где только билеты внутрь Саграда Фамилии покупают четыре миллиона). Уже в 1993-м эта цифра превысила два миллиона и росла каждый год, постепенно достигнув сегодняшних космических показателей.

За четверть века, прошедших со дня Олимпиады, Барселона превратилась в четвертый по посещаемости город Европы и двенадцатый – по всему миру. Я знаю, что в мире переизбытка информации и новостей мы привыкли такую статистику бегло проглядывать, не вдумываясь особо в то, что она означает в реальности, поэтому сейчас я призываю вас остановиться и представить, что это означает в реальности. Барселона – двенадцатый в мире город с точки зрения популярности у туристов. Среди Парижа, Лондона, Милана, Вены, Пизы, Севильи, Берлина, Рима, Венеции, Санкт-Петербурга, Нью-Йорка, Гонконга, Токио, Манчестера, Мадрида, Лос-Анджелеса, Мехико-сити, Буэнос-Айреса, Пекина, Москвы и сотен, тысяч, сотен тысяч других крупных городов на двенадцатом месте по популярности находится Барселона. Сюда едут россияне, американцы, китайцы, англичане, французы, индийцы, сингапурцы, австралийцы, ирландцы… При этом сама Барселона – это ведь относительно небольшой город, ее население составляет всего 1,6 миллиона человек. И, согласно статистике, в 2010-х годах в этот небольшой город каждый год приезжали около 30 миллионов туристов. В двадцать раз больше населения города; это как если бы Москву за год посещали 200 миллионов человек. Если вы живете в Москве, то представьте себе Мунди-аль-2018 каждый день, только без удивительного чувства единения, которое дарит футбол.

Жить в городе с таким туристическим оборотом – это все равно что жить в квартире с соседями: чужие немытые тарелки, гости, забытые в креслах вещи раздражают несильно, но каждый день. Так и недовольство массовым туризмом в Барселоне нарастало годами. В конце июня 2017 года мэрия Барселоны опубликовала результаты ежегодного опроса жителей о том, что они считают самыми серьезными проблемами города. С 2009 года в этом опросе стабильно лидировали безработица и низкие зарплаты, что вполне объяснимо в стране, где работу не могут найти 18 % взрослого населения. В 2017 году, однако, главная проблема барселонцев сменилась – большинство участников опроса (19 %) поставили на первое место туризм.

Этот растущий пузырь раздражения оказал свое влияние и на политику: в 2015 году на городских выборах выиграла ранее мало кому известная социалистка Ада Колау. В ее предвыборной программе первым пунктом шло достижение доступных цен на жилье, а вторым – более жесткий контроль туризма.

К концу 2010-х проблема достигла таких масштабов, что пресса начала писать о феномене «туризмофобии». В новостях передавали, что англичане боятся ездить в Барселону из-за негативного отношения местных. Граффити «tourist go home!» появились буквально на каждом столбе. Кульминацией стал июль 2017-го года, когда активисты молодежной политической организации Arran[137] напали на туристический автобус. Четверо людей в капюшонах блокировали классический двухэтажный автобус с открытым верхом и аудиогидами в районе стадиона Камп Ноу. Они ворвались внутрь, пригрозили водителю ножом и начали кричать в салон: «You are not welcome! Go home!» Никого не ранив физически, нападающие написали баллончиком: «Туризм убивает районы!» на лобовом стекле автобуса, прокололи все шины и скрылись. После этого я захотела разобраться в феномене туризмофобии как можно подробнее и в результате написала большой репортаж для российского издания «Афиша».

Действия Arran, конечно, оказались экстримом, который не поддерживает абсолютное большинство каталонцев. А проблема в целом – куда более запуганной и неоднозначной, чем это выглядит со стороны.

Как я писала в тексте для «Афиши», сторона конфликта, которую сложнее всего понять гостям из России, финансовая. «Вы зарабатываете – ну отлично, какая разница, какие туг у вас толпы ходят» – так считают почти все гуляющие по Барселоне россияне. А русскоязычное сообщество, живущее туг на постоянной основе, практически единодушно ненавидит мэра Аду Колау, считая ее политику против туризма абсурдной, а саму Аду Колау – тупой. Тем не менее средиземноморская логика жизни очень сильно отличается от логики жизни постсоветской: сам факт зарабатывания большой суммы в месяц мало для кого здесь является целеполагающим. Как любят подчеркивать местные политики, и, к примеру, нежно любимый мною урбанист Сальвадор Руэда, средиземноморская культура – это культура жизни на улице.

В Барселоне дети по закону должны ходить в ближайшую к дому школу (если они выбирают бесплатное образование), что означает, что коренные барселонцы растут и дружат с соседями по району. Все родители в школах знают друг друга, и постепенно складывается сообщество el barri. El barri – это один из важнейших терминов жизни в Барселоне, вопрос «Ты из какого района?» здесь никогда не теряет актуальности; не случайно я всю первую половину книги посвятила рассказам о районах Барселоны. Жители района устраивают собрания с целью обсуждения, например, налогов или независимости. У каждого района есть свой праздник. Кое-где жители летом самостоятельно организуют кинопросмотры и лекции.

«Я выхожу из дома, и мне приходится буквально прорываться сквозь толпы людей: „Извините, подвиньтесь, можно пожалуйста пройти!“ Туристические группы в 20 человек полностью блокируют узкие улочки Готики. Я прошу: „Извините пожалуйста, вы не могли бы все встать на одну сторону, чтобы оставался проход?“ И гид мне в ответ: „Эй, ты че!“ Я каждый день ссорюсь с гидами! Чего только я не слышала в свой адрес, от „улица принадлежит всем!“ до „fuck you!“» – рассказывает мне жительница Готического квартала Инма Перес, хозяйка магазина антикварных мелочей и забавных декоративных безделушек Mementos. По ее словам, она рассматривает вариант переезда из Готического квартала, но не знает куда.

Из жильцов особенно запруженных туристами районов, с которыми я поговорила, очень многие говорят что-то похожее – что есть желание переехать, но непонятно куда. Эта растерянность вполне объяснима: для коренных барселонцев и тех, кто живет в городе уже много лет, переехать в другой район – это все равно что переехать в другой город, где они совершенно никого не знают. Так что очень многие предпочитают терпеть туристов, слышать в свой адрес «fuck you» и платить с каждым годом все больше за аренду, но оставаться в районе, где ты знаешь родителей и детей и где все еще сохранился один бар, который держит галисиец Марио и где можно спокойно выпить пива и почитать газету рядом с хамоньей ногой.

Тем не менее что же все-таки происходит с доходами? Считают ли местные жители приносимую туризмом денежную реку достаточной компенсацией за все страдания? Каталония – самый богатый из семнадцати регионов Испании. Она производит 20 % ВВП страны и в абсолютных цифрах имеет самый высокий региональный показатель ВВП Испании, обгоняя даже Мадрид. Исторически индустриальный пионер Иберийского полуострова, Каталония и сегодня получает треть своего дохода от индустрии, возглавляя этот сектор по всей Испании. Тем не менее основные деньги каталонцам в 2017 году приносит все-таки не индустрия, а третичный сектор экономики, более известный как «сфера услуг». Отрасль сервиса приносит Каталонии 63 % ВВП, но львиную долю выносит на себе туризм и сопряженные с ним сферы – туристы дают региону 35 % дохода, более трети от общей суммы.

Многие барселонцы признают, что экономическая выгода от туризма для города действительно колоссальна. «Нравится нам или не нравится, но мы этим зарабатываем. Да, люди жалуются, друзья мои жалуются. Но я лично считаю, что туризм – это позитивное для Барселоны явление», – говорит жительница Эшампле Карме Мартинес Эрнандес, работающая в гостиничном бизнесе. «Изменения, которые произошли с Барселоной за ее бытность туристической столицей, были к лучшему. Структура города стала более внятной, появился хороший транспорт, дома отреставрировали и поддерживают в хорошем состоянии, велосипедные дорожки проложили. Сейчас Барселона более современная, и жизнь здесь более удобная, чем раньше», – поддерживает Карме повар из Аргентины Гильермо де лас Эрас, живущий в Барселоне уже более 20 лет. Гильермо при этом живет в месте туристичнее некуда – на квадратной площади с фонтанами, ресторанами и ночными клубами Пласа Реяль в конце Лас Рамблас.

Тем не менее эти деньги доходят далеко не до всех барселонцев. И, как ни удивительно, первыми страдают сами работники туриндустрии. Зарплаты в этой сфере остаются самыми низкими по городу: в 2015 году, когда средняя зарплата по Барселоне составляла 28 861€ в год, в сфере туризма и гостиничного бизнеса этот показатель был всего лишь 14 944€. «Нам нужен качественный туризм. Молодежь, которая прилетает рейсами по 40 евро, останавливается в хостелах по 15 евро за ночь, не ужинает в ресторанах, много пьет, писает на улицах, разгуливает по центру города в трусах и бикини, – такие туристы не приносят городу ничего, только делают жизнь менее приятной для местных», – говорит Инма, владеющая магазином антикварных мелочей. Жителям не нравятся толпы, растущие цены и вандализм, но они же не нравятся и гостям города.

Специально для материала в «Афише» я провела небольшой опрос среди представителей разных национальностей, которые когда-либо бывали в Барселоне. В нем приняли участие около 140 человек. На вопрос «Что вам меньше всего понравилось в Барселоне?» большинство респондентов, около 40 % от общего числа, ответили «толпы», «слишком много людей», «очень много туристов». Среди других популярных жалоб оказались карманники, а около 10 % посетителей города почувствовали агрессию по отношению к себе от местных. «Люди часто вели себя агрессивно из-за того, что я не говорю по-испански», – написала исландка, приехавшая в Барселону из интереса к каталонской культуре; ей тоже не понравились толпы на улицах. Другой респондент из Великобритании рассказал, что на улице бездомный крикнул ему вслед «Fuck England!».

Среди жителей Барселоны, с которыми я поговорила, тоже существует консенсус: каждый из респондентов отдельно проговорил, что не выступает против туристов и не испытывает к гостям города негатива. Более того, в городе до сих пор есть люди, которые считают своим долгом туристам помогать. Живущая в Барселоне уже 20 лет колумбийка Элиана Герреро (ее фамилия дословно переводится как «воин») еженедельно посвящает около шести часов патрулированию метро и борьбе с карманниками. «Каждый день я останавливаю не менее трех краж, – рассказывает Элиана. – Один раз я остановила кражу в метро на линии в аэропорт, карманник у девушки вытащил кошелек, я это увидела и заставила вора положить его обратно. Она разрыдалась, обняла меня и отправляет мне открытки до сих пор. Иногда кто-нибудь на улице останавливает меня и благодарит. Один раз турист из Голландии год спустя направил свою дочку ко мне в офис, она принесла конверт с 200€ внутри. Но я делаю это не ради денег. Когда люди тебя благодарят, у тебя сердце переполняется радостью оттого, что ты помогаешь людям, что то, что ты делаешь, ценят».

Иностранцев в Барселоне уже почти пятая часть от общего населения; в Старом городе и прилегающих к нему районах иностранцев уже почти половина. Чем занимаются все эти люди? Интегрированы ли они? Если да, то насколько? Если нет, то как они тогда живут в этом чужом каталаноговорящем городе? Что вообще подразумевает собой «интеграция»?

Условно всех иностранных барселонцев можно поделить на две группы: люди, интегрированные в местное сообщество, и люди не интегрированные. В обеих группах есть еще бесконечные множества; например, каждый год в город приезжают сотни тысяч студентов, которые снимают квартиры и официально регистрируются по месту проживания, но при этом оставаться в Испании надолго не планируют. То же самое касается и экспатов, отправленных в Барселону по работе. И те, и другие иногда пытаются выучить испанский во время жизни в городе, иногда не пытаются, но в целом об их интеграции даже речи не идет, а в статистику 17 % городских иностранцев они, тем не менее, входят. Я в этой главе о таких категориях говорить не буду; мотивация и студентов, и успешных менеджеров кристально понятна, но полноценными барселонцами ни те, ни другие не являются. Нет, меня интересует жизнь тех людей, которые приняли сознательное и более-менее окончательное решение жить в Барселоне. Интегрируются ли они, как они это делают, чувствуют ли они себя полноценными горожанами, интересы которых учитываются властями? А если они не интегрируются, то почему и как планируют жить в городе, игнорируя местную повестку?

«Интеграция» понятие в принципе неоднозначное, и два разных человека (или два разных государственных института) могут понимать под этим термином совершенно разные вещи. Для кого-то быть «интегрированным» – это просто знать местный язык и не теряться в супермаркетах, читая этикетки продуктов без глютена. Другая скажет, что быть интегрированным – это жить полностью как испанец, не использовать родной язык, разговаривая с детьми, и баллотироваться на позицию мэра. А третий ответит, что интегрироваться до конца эмигранту нельзя, только его внуки будут полностью интегрированными, а полноценным барселонцем считаться нельзя, если у тебя нет двух красивых каталонских фамилий – например, Пуч, или Фольк, или Равентбс, или Пике – и бабушкиной квартиры в правом Эшампле.

Как-то раз я пошутила у себя в Фэйсбуке, спросив, сколько из моих подписчиков, «как настоящие барселонцы», хотя бы раз подбирали предмет мебели на улице. В Барселоне существует такая традиция: когда люди избавляются от мебели, которая им больше не нужна, они ее не ломают, не жгут и не несут стремительно на свалку, а цивилизованно оставляют в специально отведенном месте (как правило, возле разноцветных баков для сортировки мусора). А другие барселонцы эту мебель инспектируют и, если она им нравится и не прогрызена какими-нибудь зловредными насекомыми, забирают себе. Этот круговорот вещей в Барселоне настолько популярен, что мэрия ввела в каждом районе определенные дни, в которые мебель можно выставлять на улицу. У многих жителей города дома имеются специальные подставки на колесиках, чтобы более эффективно подбирать шкафы, зеркала и торшеры. Пост мой был шуточный, и в комментариях все шутили в ответ, хвастаясь особо ценными предметами обретенной таким способом мебели (у большинства это почему-то были картины). А затем пришла одна девушка и с размаха изящной руки объявила, что ни один коренной каталонец так не делает, это отвратительная привычка, делают так только понаехавшие, а местные эти игры с мебелью порицают.

Мы с той девушкой решили остаться каждая при своем, но я этот случай запомнила как наглядный пример того, насколько разными могут быть восприятия людьми одних и тех же терминов и явлений. Например, моя собеседница переделала изначального «настоящего» барселонца в «коренного», сама того не заметив, потому что для нее они синонимы. Но я же изначально использовала слово «настоящий» не случайно, а в значении – насколько это город изменил ваши привычки? В Москве никто не собирает мебель по улицам города, а в Барселоне это делают почти все. Становитесь ли вы потихоньку чуть менее москвичкой, киевлянином и петербуржцем и чуть более барселонцем?

На мой личный скромный взгляд, стать полноценным представителем другой нации куда более сложно[138], чем полноценным горожанином конкретного города. Быть нью-йоркцем не тождественно «быть американцем», и настоящий житель Нью-Йорка, в моем понимании, может приехать в этот город откуда угодно. Что делает людей жителями конкретного города? Любовь к этому месту и активное участие в городской жизни; по крайней мере, так считаю я. Александр Сергеевич Пушкин ассоциируется у любого россиянина с Петербургом, каналами, Невским проспектом, при том, что родился писатель в Москве, семья его жила там, а вырос он и вовсе в Царском Селе. Города не равны нациям; жизнь в современной Москве больше похожа на жизнь в Западной Европе, чем на реалии небольших городов России. Так же и в Барселоне – жителем этого города сегодня может стать любой. Пока что каталонская столица сопротивляется собственной популярности и пытается сохранить максимально каталонскую идентичность, но вскоре, я уверена, в Барселоне появятся и собственный Пушкин, и собственный Терри Гиллиам. Талантливые пришельцы, неразрывно связанные с городом. Некоторые примеры есть уже и сейчас: художник Хавьер Марискаль из Валенсии, нарисовавший олимпийское лого и создавший Пало Альто; Джордж Оруэлл, сражавшийся в интернациональных бригадах и написавший «Оду Каталонии»; наконец, Лионель Месси – аргентинец, чье имя, тем не менее, для всего мира олицетворяет Барселону, а не Буэнос-Айрес. Да и Антони Гауди, чье имя сегодня практически синонимично Барселоне, родился не в столице Каталонии, а в маленьком городе Реус.

Так что я считаю, что жителем конкретного города – и жителем знаменитым, этот город олицетворяющим, – может стать буквально кто угодно. Известным, впрочем, дано быть не каждому, для большинства новых жителей новой страны речь идет об интеграции. В официальном тесте на испанское гражданство для проверки степени интегрированности соискателя используются, например, такие вопросы: «Как называется самый известный праздник города Кадис и Канарских островов?»[139]; «Какая из ступеней школьного образования не является обязательной в Испании?»[140]; «Покупая бутылку воды на 750 миллилитров, вы тем самым покупаете бутылку воды объемом в поллитра, один литр или три четверти литра?»[141]; «Какие виды танца исполняет национальная балетная труппа Испании?»[142] и даже «В позиции бизнес-ланча „миндальный торт“ это первое, второе или десерт?» Эти трогательные задачи идут вперемежку с вопросами о политическом устройстве и разделении ветвей власти.

Тем не менее в самой основе теста лежит критерий, который, пожалуй, является единственно неоспоримым для всех участников бесед про интеграцию. Это язык; какими бы нелепыми ни были вопросы про балет и объем бутылки с водой, они задаются на испанском языке. Не зная этого языка, сдать тест невозможно; быть человеком, интегрированным в жизнь страны, не говоря на языке этой страны, невозможно. Впрочем, с Каталонией не работает даже этот прямолинейный критерий, ведь здесь два языка.

Сложность и неоднородность феномена «новых барселонцев» подтверждает и сухая статистика. В самом начале главы я смело заявила, что Олимпиада-92 при поддержке работ Гауди сделали из каталонской столицы современный международный мегаполис, и статистика, опять-таки, это подтверждает. Вот список пятнадцати самых крупных иностранных диаспор в Барселоне, по убывающей[143]:

Число жителей Национальность в Барселоне (2018 год)

Один этот список уже подтверждает выдвинутые мной тезисы. Здесь и закономерные бывшие испанские колонии; и страны третьего мира с огромным населением, наиболее упорные и работоспособные представители которых потихоньку расселяются по всему миру; и, наконец, огромное число граждан успешных стран Европы со здоровой экономикой – Германия, Франция, Италия, Великобритания.

Соответственно, в Барселону едут не только мигранты-рабочие, люди из бедных семей, живущие в тяжелых условиях, ищущие просто стабильность и любую работу. В Барселону, как и в другие мировые мегаполисы, наподобие Лондона, Берлина и Нью-Йорка, едет еще множество молодых, образованных и амбициозных представителей развитых стран, которые обычно говорят на нескольких языках и в Барселоне ищут новую веселую жизнь, развлечения и порой новый дом. Итальянцы в Барселоне и вовсе на первом месте по численности (им особенно легко даются местные языки), а в первой пятерке представлены все перечисленные выше категории. Марокко – бывшая колония Испании, жители Пакистана и Китая покидают свои достаточно суровые страны в поисках лучшей жизни.

Профили «новых барселонцев» из разных стран отличаются уже на уровне статистики: из обладающих гражданством Пакистана «новых барселонцев» абсолютное большинство – мужчины (82,5 % к 17,5 %). Около 60 % закончили среднюю школу, около 15 % – старшие классы, около 8 % не имеют образования вообще, а число граждан Пакистана в Барселоне, имеющих высшее или среднеспециальное образование, не превышает 7 % в каждой из категорий. Каждая бедная или тоталитарная страна, из которой люди уезжаютмассово, имеетсвоюспецифику-например, мужчин и женщин из Китая в Барселоне поровну и гораздо больший процент эмигрантов из Китая обладает высшим и средне-специальным образованием (13–15 % в каждой категории). Тем не менее общая картина для развивающихся стран более-менее складывается: оттуда едут люди без специального образования, надеясь найти стабильную и простую работу-грузчика, продавца, уборщика, охранника и так далее. Часто среди эмигрантов из развивающихся стран мужчин значительно больше, чем женщин.

Для «новых барселонцев» из других стран Евросоюза картина меняется кардинально: например, из 23 000 итальянцев высшее образование есть у 13 000 человек, то есть почти у 60 %! Совсем без образования граждан с итальянскими паспортами в Барселоне 118 человек, то есть менее 1 %. Та же картина с французами и британцами – 70 % имеют высшее образование[144]. Это образованные молодые мужчины и женщины (наиболее численная возрастная группа в этой категории – 25–39 лет), как правило, еще без детей, которые приезжают в новую страну по велению сердца. Учиться, развлекаться, искать любовь.

Граждане Российской Федерации вошли в число пятнадцати самых крупных иностранных диаспор Барселоны не так давно, в 2015 году. В начале 2010-х россияне стали наиболее быстро растущей группой иностранцев и к 2018 году, как можно видеть из таблички выше, обогнали по численности немцев. И, согласно статистике, россияне в Барселоне – это абсолютные европейцы: 52 % с высшим образованием[145], почти все старше 25 лет. Для барселонских россиян есть только одна удивительная статистика: 70 % «новых барселонцев» – россиянки. Это единственная нация, у которой есть такой гендерный дисбаланс: абсолютное большинство стран представлены примерно 50/50 мужчинами и женщинами, а в случае развивающихся стран большинство эмигрантов, наоборот, мужчины. Причем, судя по всему, этот паперн для России повторяется во всех странах: россиянки переезжают жить за границу в три раза чаще россиян-мужчин. Это, бесспорно, невероятно интересный феномен, который, впрочем, в этой книге я рассматривать не буду.

Итак, после анализа статистики в среде «новых барселонцев» отчетливо выделились три большие группы. Первая группа – это условные «трудовые мигранты», люди из бедных стран без образования или со школьным образованием, чья основная цель – найти стабильную работу, перевезти семью в спокойную страну, дать детям шанс на лучшую жизнь. Вторая группа – граждане бывших испанских колоний, переезжающие в Барселону потому, что могут, и являющие собой смесь остальных двух групп. Наконец, третья группа, представленная в основном гражданами Евросоюза (а также некоторыми присоединившимся к ним по праву образования россиянами и латиноамериканцами), хорошо образованные молодые люди, в большинстве своем без детей и семей.

Люди из первой группы, вынужденные покинуть свою страну по экономическим и политическим причинам и отчаянно пытающиеся заработать на жизнь для своей семьи, – это социальная проблема, о которой можно было бы написать не одну книгу. Весьма вероятно, что ключ к пониманию современного глобализированного мира лежит именно в анализе этой прослойки эмигрантов, проблем, с которыми они сталкиваются, и причин, по которым они переезжают.

Однако моя книга (во всяком случае, та книга, которую вы держите сейчас в руках) не о проблемах эмиграции. Это книга о Барселоне, и в главе о «Барселоне сотни наций» меня интересует совсем другой феномен. Как я писала в самом начале главы, в современной Барселоне одновременно сосуществуют практически два разных полноценных города: столица Каталонии, где живут сторонники и противники независимости, говорящие на местных языках, и англоязычная международная Барселона, в которой пьют свежевыжатые соки, едят гранолу, создают стартапы и говорят в основном на английском с примесью любых других языков Европы.

Мне хотелось бы поговорить о международной Барселоне, которая за каких-то пару десятилетий выросла внутри первой, оригинальной, каталонской, и прославила оба города на весь мир. Я не случайно в самом начале главы говорила про интеграцию; меня невероятно интересуют причины, по которым умные, образованные, перспективные молодые женщины и мужчины уезжают из своих стран в Барселону. Хотят ли они здесь остаться навсегда? Почему они выбрали Барселону? Знают ли они испанский и каталанский языки? Как они их изучали? При этом меня больше всего интересуют люди, которые стремятся стать частью Барселоны активно, а именно создают здесь новые проекты, получают гранты от городских властей, объединяют вокруг себя людей и потихоньку становятся частью жизни города, пусть даже и внутри «международной Барселоны». Пока что этот пузырь глобального города растет, не сильно соприкасаясь с жизнью коренного населения, но вскоре, я уверена, две реальности столкнутся, отдельные пузыри лопнут, иностранцы и местные наконец начнут жить в едином пространстве, сделав из Барселоны полноценный мегаполис, подобный Лондону и Нью-Йорку.

А я пока что хочу рассказать о людях, которые этому способствуют.

Впервые я встретилась с Женей в 2014 году, когда она делала фотопроект о русской диаспоре в Барселоне: снимала интернациональные пары, в которых жена – русская, а муж – каталонец. Женя просила своих героинь для снимка надевать что-нибудь родное, привезенное из России. «Особенно мне понравилась одна девушка. Она в Реусе жила. Когда я ее снимала, она была месяце на девятом беременности. Она и сама по себе немаленькая – такая красивая, белая, большая русская женщина. А туг еще и гигантский живот. И вот для снимка она на пустынной улице в Реусе встала в огромной шубе и в меховой шапке. При этом с такой непередаваемой гордостью – шуба распахнута, живот вперед, руки в пояс!» – заливисто смеясь, рассказывает о своем тогдашнем проекте Женя в 2018 году.

Жене чуть больше сорока лет. У нее короткая стрижка, светлые волосы и загорелое лицо. В ее глазах всегда горит энтузиазм и легкая ирония; кажется, она в любой момент готова расхохотаться или отпустить колкую ремарку. Для меня она прочно ассоциируется с Готическим кварталом, с самым живым – бурным, полным туристов, воров, живой музыки и классных мест – районом Барселоны. Во-первых, тут она и живет. Во-вторых, такой живой и деятельный характер сложно представить себе в спальном районе, запертым между детской площадкой и магазином «Продукты 24».

На интервью для книги Женя пришла в ярко-розовой толстовке с надписью на русском «Тут вам не Москва!». Я ждала Женю прямо под окнами ее квартиры в бывшем еврейском квартале; было девять вечера, и узкие улочки, дошедшие до нас из Средних веков, освещались только желтым светом фонарей. «Я все воскресенье сидела дома, такой кайф! – объявила Женя, спустившись. – Жаль только, не было дождя». Беседовать мы отправились в бар за углом – один из последних баров в Готике, которые пережили туристическую массификацию. Бар этот – испанская классика, не имеющая никакого отношения к Каталонии: большие деревянные столы, деревянная же стойка, на стойке – хамонья нога. По стенам развешана футбольная символика галисийского клуба «Сельта»; вход украшен стикером пивной марки Estrella de Galicia. Любому живущему в Испании эти знаки понятны: владелец бара – из Галисии. Нашего галисийца зовут Марио.

Женя рассказывает, что бар Марио – это последний оплот «старого» Готического квартала: туристы и экспаты сюда не заходят, им не интересен задрипанный бар с пивом и бутебродами, где не подают даже простейший тост с авокадо. Зато здесь все идеально оборудовано для просмотра футбола; в тот вечер, что мы пришли сюда писать интервью, «Барса» как раз играла против какой-то другой испанской команды. В баре было битком; все без исключения посетители – мужчины средних лет. Один стол, впрочем, был совершенно свободен, он находился прямо под телевизором, и игру оттуда было не видно. Туда и сели мы со своими вином, розовой толстовкой и диктофоном. «Смотри как, прямо-таки идеально для нас», – отметила я. Женя усмехнулась и сказала: «Ну так я специально. Я знаю, что в дни матчей этот стол всегда свободен». Я пошутила, что стоит организовать подкаст прямо отсюда, со свободного стола у Марио, во время футбола. Чтобы мы говорили, например, про лучшие бары Готики, а на фоне испанцы кричат «Гооол!». Женя смеется, а затем серьезно замечает: «Вот испанки, кстати, так не сделали бы никогда. Они не пришли бы в футбольный бар, полный мужчин, говорить о чем-то своем». Но мы не испанки.

С этого и начинаем. Для Жени эмиграция состоит из четырех этапов. Первый этап – это когда ты, переехав в новую страну, начинаешь говорить на местном языке. Второй этап – ты дружишь с людьми, которые говорят на этом языке. Потом у тебя появляются такие же привычки, как у местных, это третий этап.

И наконец, четвертый этап, полная и окончательная эмиграция – это когда ты начинаешь думать так же, как думают местные жители. Сама Женя считает, что находится на третьем этапе; доходить до четвертого в ее планы в принципе не входит – ей нравится пространство между собой и каталонцами, некая отстраненность и особенность. Как истинный гедонист, Женя выбирает, какие наиболее выгодные и приятные местные привычки позаимствовать, а какие свои, родные лучше сохранить при себе.

В Барселону из Москвы Женя переехала в 2010 году, с мужем и двумя детьми. Ее дочке Дусе на момент переезда было восемь лет, сыну – десять месяцев. Оба ребенка отправились в местную школу в Готическом квартале, на знаменитой площади Сан Фелип Нери, куда приводит своих гостей любой знающий экскурсовод[146]. Сама Женя записалась в центр современного искусства «Метафора», но главным в процессе интеграции, как это ни странно, стала именно учеба детей.

Каталонцы – очень социальная и очень детолюбивая нация; новым, приехавшим из-за границы детям стремятся максимально помочь и преподаватели, и другие дети, и родители других детей. В школе нет строгих правил поведения, сравнимых с российскими нормами: преподаватели здесь часто обнимают и целуют детей, ходят в обычной повседневной одежде (джинсы, кроссовки, толстовки), а материал нового урока рассказывают, сидя на столе. Дети при этом обращаются к педагогам на «ты» и по имени. Такая либеральная атмосфера сделала переход максимально легким для детей, уверена Женя: «Моя дочь ходила в первый класс в Москве и прекрасно представляла себе, что такое российская школа. Первый раз в местную барселонскую школу она пошла, никак не понимая каталанский и зная только пару слов по-испански. И вот она увидела местные реалии. И я вечером ей говорю: „Дусь, ну тебе не обязательно в школу ходить, мы можем пойти на домашнее образование, ничего страшного…“ А она отвечает: „Неее-еет! Я останусь там!“. Буквально через пару месяцев Дуся достаточно уверенно заговорила на каталанском; сегодня[147] ей шестнадцать лет, у нее масса каталонских подруг и друзей, вместе с которыми она ходит на протесты за независимую Каталонию». Женя уверяет, что Дуся постигла все нюансы каталонского менталитета и в зависимости от ситуации свободно переключается между российским и каталонским мировосприятием.

Сама же Женя благодаря каталонской школе легко нашла местных друзей – родителей других детей из той же школы. С тремя из них художница и ее муж даже сформировали музыкальную группу. Называется она Les Tortugues («Черепахи»), и само это название неразрывно связано со школой: в Каталонии в детском саду и младшей школе классы называются не «а», «б» и «в», а по именам животных, и дети будущей музыкальной группы, как можно догадаться, ходили в класс «Черепашек». Женя в этой группе вокалистка.

В Барселоне у нее вообще исключительно богемная жизнь – она поет в группе, фотографирует, учится в арт-колледже, делает арт-проекты, а с недавнего момента еще и читает лекции по сексологии. В Москве у нее тоже была весьма насыщенная и интересная жизнь, но в какой-то момент даже Женя утомилась от бесконечной московской гонки. В Каталонии она приняла новый ритм жизни и начала заниматься искусством, музыкой, пением и лекциями. В новой жизни даже появилась новая идентичность – альтер-эго по имени Katerina Asche; Катерина умеет танцевать цыганские танцы, имеет брата в Индии, с которым их разлучили в детстве, и живет жизнью, полной приключений.

Самая впечатляющая работа Жени на текущий момент в ее новой ипостаси художницы – это арт-шоу How to Make Bread[148]. Это полноценный иммерсивный спектакль, требующий участия, как минимум, четырех помощников-статистов. Для премьеры Жене удалось заполучить в аренду невероятное помещение – бывший дворец одного из каталонских indianos XIX века на Рамбла-де-Каталунья, в котором снимался культовый испанский хоррор-фильм Rec[149]. Все четыре этажа здания абсолютно пусты, здесь никто не живет, и можно видеть, как время потихоньку уничтожает жизнь, чей-то порядок и воспоминания. Этим зданием владели богатые люди, и роскошь отделки видна до сих пор: цветные витражи в окнах, дорогая древесина, плитка с оригинальными узорами. Только половина витража выбита, деревянные двери не закрываются, а плитки разбиты. Уже само это здание, пустое, ветшающее и похожее на призрак, задает атмосферу. Эффект усиливается контрастом между улицей и домом: Рамбла-де-Каталунья – это одна из наиболее центральных и оживленных улиц города, с самого угра до глубокой ночи здесь бурлят кафе, работают магазины, гуляют туристы и местные, студенты покупают книги, карманники вытаскивают кошельки, велосипедисты ругаются с водителями машин, а пенсионеры тихо сидят на лавочках. Здание, в котором Женя ставила How to Make Bread, снаружи выглядит ничем не примечательным – просто обычный дом в центральном Эшампле. Кажется, там работают офисы, гудят кондиционеры, ужинают в своих красиво обставленных домах арт-директора, маркетологи и сомелье. Но нет, стоит открыть дверь и войти внутрь, реальность вокруг останавливается, звуки умирают и цивилизация рассыпается в прах. В этом доме Женя – а вернее, Катерина Аще – пела, месила тесто и рассказывала про своего потерянного в Индии брата, который ходил по зеркалам, а те трескались, уподобляясь покосившимся ставням, осыпавшейся штукатурке и дому в целом.

Женя собирается продать How to Make Bread городской мэрии и ставить арт-шоу на более-менее постоянной основе в другом помещении. Одновременно с этим она думает над новым арт-проектом и на этот раз надеется получить серьезный грант. Сделать это, по словам Жени, не так просто, и тут как раз в игру вступает разделение Барселоны на международную и «свою», каталонскую. «В плане искусства все иностранцы, не только русские (русских художников я тут и не знаю на самом деле), жалуются на то, что к каталонцам очень сложно пробиться, – рассказывает Женя. – С одной стороны, это действительно так. Местные все учились на одном курсе одного университета, ходили в одну и ту же школу, и понятное дело, что если ты не говоришь на каталонском и с ними не тусуешь (и не тусовал с ними с 15 лет), то для них ты навсегда останешься чужим». Передав эту точку зрения, она уточняет – обычно такие жалобы поступают от англоговорящих жителей Барселоны, и те, наверное, сравнивают каталонскую столицу с куда более крупными, старинными и весомыми городами Европы, в частности Лондоном. И в Лондоне действительно дела обстоят иначе, но Лондон существует в статусе мировой столицы уже не первое десятилетие и успел все эти проблемы осознать, переварить и решить хотя бы частично. А если же сравнивать Барселону с более национальными столицами, пусть и гигантскими – например, с Москвой, – то каталонцы не ведут себя как-то в особенности закрыто и угрюмо, считает Женя. «Если ты закончила журфак МГУ и хочешь устроиться на „Коммерсантъ ФМ“, например, то это одно дело, и, скорее всего, у тебя все получится. А если ты приехала, например, из Молдавии и нигде не училась, то тебе скажут: „Ну, и?!“ И здесь то же самое – ты сюда приезжаешь, и просто так с улицы ты не поймешь даже, куда тебе идти», – поясняет она.

При этом, отмечает Женя, в Барселоне действует множество государственных программ, направленных на поддержку художников и продвижение искусства. Только все эти программы неизбежно так или иначе поддерживают определенную государственную политику. «Если ты, например, хочешь сделать проект про то, как женщинам хорошо ходить в длинных юбках, сидеть дома и обслуживать мужа, то вряд ли тебе кто-то в Каталонии даст на это денег», – поясняет она. Я в ответ интересуюсь, означает ли это, что на арт-проект о независимости Каталонии от местного правительства можно получить просто мешки денег. Женя в ответ сначала смеется: «Надо попробовать так сделать!» Затем задумывается и отмечает, что ни разу не видела ни одного художественного проекта в Барселоне, связанного именно с независимостью Каталонии, что странно, учитывая, как сильно местных жителей потрясли события 1 октября 2017 года, а ведь с момента этих событий прошло уже больше года. При желании за это время можно было сделать множество арт-проектов[150].

Сама Женя при этом все-таки один раз участвовала в государственной каталонской программе для художников, причем в ней заинтересовались именно из-за того, что она не каталонка. «Государство делало арт-шоу на бывшей текстильной фабрике XIX века, а я как раз работала над своим проектом, связанным с тканями и с Россией. Для каталонцев, понятное дело, он был абсолютно русским, и им это нравилось. И они меня взяли просто для того, чтобы добавить немного России в общую картину. Меня даже для интервью попросили говорить с сильным русским акцентом», – вспоминает Женя.

Но в целом, не будучи каталонцем, пробиться в каталонском арт-сообществе почти невозможно, подводит итог художница. Это происходит из-за разных причин.

Первая – эта та самая неготовность города к новому статусу международной столицы, искреннее неумение «встроить» в свою реальность новых горожан, приехавших со всех концов мира. У каталонцев есть своя «тусовочка» людей, с которыми они учились, вместе ходили в школу, вместе сидели на лекциях в арт-школе, вместе ходили выпивать по пятницам, и именно эти люди, по удивительному совпадению каталонцы или каталаноговорящие, первыми получают приглашение в новые проекты, места в университетах и спонсируемые государством программы.

Вторая – наличие у города собственной политической линии и предпочтение проектам, которые этой линии соответствуют; например, проект о жизни и правах женщин с большей вероятностью заинтересует Барселону, чем инсталляция про гламур и клубную жизнь.

Наконец, третья – это простая невнимательность. Почти все мои собеседники для этой главы, включая Женю, признавали, что каталонцы в целом – нация открытая, современная, пытающаяся бороться с любой дискриминацией. Так что очень часто они невероятно рады иностранным участникам и друзьям (пример тому – история Жени про русские ткани). При этом, правда, иностранные участники должны найти возможности сами, путь их поиска каталонцы не облегчают никак, просто не задумываясь лишний раз на тему «А легко ли найти эту программу человеку, приехавшему в Каталонию из другой страны?». Так, в одном каталонских центров современного искусства, в который иногда заходила Женя, руководство хотело привлечь учеников из других стран и культур, но при этом сайт и все рекламные материалы были сделаны на каталанском и испанском языках. Как-то раз Женя спросила у одного из членов администрации: «А понимаете ли вы, что для привлечения международной аудитории надо сделать промоматериалы и сайт на английском языке?» Сотрудник школы был невероятно удивлен, признал, что никогда об этом не задумывался и что, наверное, да, она права – иностранцы вряд ли будут способны к ним записаться, используя каталанский язык.

Наконец, обсудив все возможные аспекты творческой жизни в Каталонии, я задаю Жене главный вопрос – хочет ли она остаться жить в Барселоне навсегда или, по крайней мере, в ближайшем обозримом будущем? «Такой странный вопрос, я все время сама себе его задаю, – задумчиво отвечает Женя. – Со стороны Барселона кажется таким прекрасным городом-праздником. Но когда ты здесь живешь, быстро понимаешь, что это только фасад, что Барселона не прекрасный город-праздник. Да, это очень приятный город для жизни, но при этом это провинциальный город. И если ты для себя супермегагло-бальные планы строишь в плане развития и карьеры, то Барселона это не тот город, в котором тебе стоит жить. Ни в плане образования, ни в плане драйва. Даже в той же Москве, несмотря ни на что, ритм жизни драйвовый. А здесь ритм жизни провинциальный».

В этот момент мне кажется, что Женя закончила свою мысль, и я порываюсь задать вопрос о моей теории «двух Барселон», Барселоны международной и Барселоны каталонской, которые сейчас сосуществуют параллельно друг с другом, практически не пересекаясь. И согласна ли она, что для того, чтобы прорваться из одной Барселоны в другую, например из международной в местную, нужно прикладывать невероятные усилия… Но, разумеется, Женя никак не могла закончить свою мысль о Барселоне на таком малоприятном вердикте, как «Барселона – это провинция». Я успела только сделать вдох, как моя собеседница пошла на второй круг ответа, красиво завершая композицию: «Но с другой стороны, Барселону очень сложно на что-то поменять. На что ты ее поменяешь, на Лондон? Лондон гораздо дороже. На Берлин? В Берлине все примерно то же самое, только минус море и минус погода. А все остальное куда хуже. Поэтому из Барселоны уже никуда не денешься».

– Барселона намного либеральнее Лондона. Это может странно прозвучать, но общество здесь исключительно либеральное. Большинство людей здесь придерживаются мировоззрения «живи и дай жить другим».

– Да, про это многие говорят. Что в Барселоне свобода чувствуется в самом воздухе.

– На самом деле, не только в Барселоне. Я не раз путешествовал по остальной Испании, но я не очень хорошо знаком с культурой остальной Испании – в той же степени, как я не очень хорошо знаком с культурой Португалии или Франции, хотя я и бывал в этих странах. Но Каталонию я знаю достаточно хорошо, и вот эта свобода, «живи и дай жить другим» – я бы сказал, пожалуй, что это часть…

– Каталонского национального характера?

– Да. Пожалуй, именно так.

Мы разговариваем с Жорди Виланова – человеком, имеющим уникальный опыт жизни в Барселоне одновременно в качестве и иностранца, и коренного каталонца. Имея друзей в обеих барселонах – международной и каталонской, – он, как никто другой, может сравнивать эти два города, две реальности, и понимать, почему же объединение их воедино пока не происходит.

Дед Жорди, Марти Виланова, родился в Каталонии в конце XIX века в семье, как описывает ее сам Жорди, «мелких землевладельцев», то есть людей весьма привилегированных и обеспеченных. Финансовый достаток, впрочем, не означал, что дед Виланова избежал проблем. «Он стал позором семьи – взял и объявил себя марксистом! – рассказывает мне с веселым хохотом Жорди в радостной Барселоне-2018, где слоганы „Да здравствует социализм!“ написаны на стене каждого уважающего себя вуза. – После социалистической революции в России он стал толи марксистом, то ли ленинистом, я точно не помню. Но в любом случае, для семьи Виланова он был очень радикальным».

История жизни у Марти Виланова весьма захватывающая, и рассказывает ее Жорди с восторгом.

Во время диктатуры Мигеля Примо-де-Риверы[151] его дед бежал из Испании во Францию, так как был объявлен в розыск. В Париже вместе с другими друзьями-социалистами Марти Виланова планировал восстание в Каталонии с целью свергнуть диктатора и установить социалистическую власть. Этот план, к сожалению для юных марксистов-ленинистов, провалился – один из заговорщиков по фамилии Гарибальди, то ли внук того самого итальянского Гарибальди, то ли просто однофамилец, не выдержал стресса секретности и сообщил о готовящемся восстании во французскую жандармерию. Заговорщиков задержали и отправили в тюрьму, Марти Виланова в том числе.

Где-то в рассказе о секретных анархистских сообществах и диссидентах был упомянут город Фигерас, и Жорди тут же рассказал другую семейную легенду о деде, грозе и позоре семьи мелких помещиков. «Фигерас, кстати, это место, где родился Сальвадор Дали. И Сальвадор Дали был одним из друзей моего дедушки, – с восторгом рассказывает Жорди. – Дали был марксистом! Во всяком случае, в свои ранние годы. Скорее всего, он совсем не симпатизировал Франко. Но, как ты понимаешь, маркетинг – это маркетинг. Ему надо было продавать свои работы! Но в годы своей юности Дали точно был сторонником левых идей».

Эта история о радикальном дедушке-активисте, боровшемся за революцию плечом к плечу с Сальвадором Дали, невероятно увлекательная (и просто невероятная), но заканчивается вполне традиционно для историй о молодых активистах начала XX века: где-то между революционной деятельностью и холодными стенами тюрьмы Марти Виланова получил воспаление легких и в конце 1920-х годов умер в Париже. «Пенициллин же еще не существовал», – поясняет Жорди. После смерти Марти в Париже остались его вдова, Нарциса Кардона Барти, и сын, отец моего собеседника. Его тоже звали Жорди Виланова.

Обстоятельства сложились так, что отец Жорди Вилановы, будучи сыном диссидента, почти не успел пожить ни в Каталонии, ни в Барселоне. Он был стопроцентным каталонцем, внуком помещиков, сыном марксиста, но на Родине был только совсем маленьким ребенком. Родился он в Париже, там же прожил первые годы своей жизни вместе с мамой, а после смерти папы успел пробыть на исторической родине всего четыре года, между окончанием диктатуры Примо-де-Ривера и началом Гражданской войны. Его мама, Нарциса Кардона Барти, приняла решение вновь покинуть Испанию в самом разгаре столкновения республиканцев и франкистов, опасаясь победы Франко. Франко действительно победил, и Жорди Виланова-старший вернулся в Барселону только после смерти диктатора, в 1975 году. Почти всю свою взрослую жизнь он провел за границей, но Родиной всегда считал только одно место – Каталонию.

Во многом такие горячие чувства к исторической родине у его отца были вызваны образом того самого деда Марти, который дружил с Дали, считает Жорди: «Он никогда по-настоящему не знал своего отца. Но дедушка в нашей семье, из-за его активисткой деятельности, множества приключений и ранней смерти, всегда был окружен определенным флером романтики. Детство, сформированное знанием, что твой отец был неким секретным агентом, все эти рассказы и легенды оказали колоссальное влияние на моего отца. Он всегда хотел бороться с фашизмом и нацизмом, всегда был политическим активистом».

Заниматься активизмом, впрочем, ему приходилось уже не в Барселоне: в Испании, как того и боялась вдова Марти Вилановы, к власти пришел Франко. Сколь бы то ни было серьезный активизм в стране умер, и сторонники республики и лево-либеральных идей вынуждены были бежать. Когда вдова Виланова вновь покинула Каталонию, отцу Жорди было всего восемь лет. Какое-то время их семья жила в Париже, но затем Францию оккупировали фашисты. Люди, бежавшие от режима Франко, не могли жить в подконтрольной Гитлеру Франции, в том числе из-за не иллюзорного риска ареста и депортации. Вдова Виланова приняла решение снова переезжать, на этот раз в Лондон. Отцу Жорди на тот момент было тринадцать лет, и именно в Лондоне ему предстояло закончить школу, построить бизнес, создать сеть друзей и знакомых из коллег по несчастью, политических каталонских эмигрантов. А также прожить большую часть своей взрослой жизни в ожидании того дня, когда диктатора не станет.

Сам Жорди Виланова, мой сегодняшний собеседник, родился в Лондоне. Его отец – Жорди Виланова Кардона, сын Марти Виланова, коренной каталонец, убежденный борец за левые идеи. Его мама – шведка Гунви-Кёрстин Карлссон. Шведские гены подарили Жорди Виланова светлые волосы и невероятно высокий рост. Мы с ним познакомились в студии англоязычного радио Барселоны, City FM; Жорди вел передачу о жизни иностранцев в городе, в данном случае меня. Он попросил меня выбрать русскоязычную музыку для эфира и был в недоумении от предложенного мною хита группы «Грибы» «Между нами тает лед». «Дария, что это?» – спрашивал он.

«Популярный в России трек», – отвечала я. Жорди Виланова говорил на красивом, глубоком английском с идеальным оксфордским прононсом[152]; у меня не было ни малейшего сомнения, что передо мной англичанин. Тем не менее звали его Жорди Виланова – имя и фамилия настолько каталонские, насколько это возможно, барселонский аналог Ивана Смоленского[153]. История здесь была явно интересная.

Когда я пригласила Жорди поговорить со мной для этой книги и объяснила, что планирую рассказать о нем в главе об иностранцах, он недоуменно ответил: «Но я не иностранец!»; поэтому разговор наш, когда он состоялся, я начала именно с этого вопроса: «Здравствуй, Жорди, иностранец ли ты?»

В этот раз он ответил «Да, конечно, я иностранец, но давай начнем с самого начала». И рассказал мне историю о своем дедушке, о войне и о вынужденной политической эмиграции. Сам Жорди родился и вырос в Лондоне и в Барселону вернулся вместе с отцом после смерти Франсиско Франко. Ему было 19 лет. «Подожди, – спросила я. – Твой отец уехал, когда ему было восемь. Ты всю жизнь до этого момента прожил в Англии. Почему вы чувствовали необходимость вернуться в Барселону? Почему для вас это вообще было возвращением?»

Сначала Жорди напоминает, что не вся его семья уехала, ведь не все в его семье были активистами. В Фигерасе по-прежнему жила сестра его бабушки. Его отец не рисковал появляться на территории Испании, опасаясь ареста. Тем не менее сам Жорди, две его сестры и их мама ездить в Каталонию могли. Поэтому на выходных семья Виланова-Карлссон часто ездили во французский Перпиньян, город почти на каталонской границе. Жорди Виланова-старший там встречался с политиками и обсуждал будущее страны, а Жорди-младший с сестрами ездили в Фигерас – навестить внучатую тетю, поговорить на каталанском, съесть паэльи с рисом из долины реки Эбро.

«Мы жили каталонской культурой! – поясняет мой собеседник. – Мой отец, как я уже говорил, был в высшей степени вовлечен в политический активизм. Но это была не только политика. В Лондоне существовало англо-каталонское сообщество, в работу которого мой отец был активно вовлечен, и оно проводило ежегодные собрания при участии уважаемых британских академиков. На этих встречах мы говорили с академиками обо всех аспектах каталонской культуры, не только о политике, но и о языке, искусстве, всем на свете. Затем, в Лондоне был Casal Catala, Дом Каталонии. Там, конечно, содержание было куда более политическим, но даже в этом случае достаточно сдержанным. Ведь здесь общались каталонские эмигранты, и не все из них были за независимость, не все поддерживали социализм, у нас были разные взгляды на политику, но нас объединяли культура, этнический аспект, наша каталонскость, наше желание сохранить некоторые аспекты жизни такими, какими они были дома, в Каталонии. И это единение людей на основе их каталонской культуры – оно так или иначе оказывает на тебя влияние. Я имел очень хорошее представление о том, что такое Каталония и как люди живут там».

Итак, Жорди Виланова вернулся в Барселону. То есть как вернулся – условно вернулся, потому что по факту он всю жизнь до этого жил в Лондоне, закончил английскую школу, получил профессиональную подготовку в администрировании и даже получил свою первую работу – менеджера-стажера в Британской корпорации обуви[154]. Его возвращение было возвращением символическим, аффирмативным актом целых трех поколений каталонцев – диктатор умер, и в Барселоне снова можно было дышать воздухом свободы.

Его отец принял решение о репатриации сразу же, как только в Лондоне сообщили о смерти Франсиско Франко 20 ноября 1975 года. Сначала он переехал один – обустроиться, найти жилье и работу. Семью он смог перевезти только в 1977 году, когда Жорди исполнилось девятнадцать лет; он очень хорошо помнит этот возраст – день рождения он отпраздновал буквально через несколько дней после переезда.

«Я был очень высоким. Сейчас многие каталонцы стали повыше, и я уже не такой гигант, хотя и сейчас люди все равно смотрят на меня. А тогда я был очень высоким, и люди буквально пялились на меня! – вспоминает Жорди. – Барселона-1978 очень отличалась от Лондона-1978, особенно для молодого юноши, которым я тогда был. В Лондоне молодежная культура бурлила; это было как раз самое начало панка. А здесь, в Барселоне, все было каким-то отсталым. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление. Не то чтобы я, конечно, был близко знаком с местной культурой, но на первый взгляд все было достаточно грустно…»

Я спрашиваю, почему же он остался в отсталой Барселоне, а не уехал обратно в бурлящий и энергичный Лондон – в конце концов, ему же было девятнадцать лет. Это было бы логично. Жорди смеется: «Ты знаешь, это интересно – жить в месте прямиком из прошлого!» Затем отвечает серьезно – он не хотел уезжать, он встретил новых людей, завел друзей, а главное, в Барселоне он получил то, чего тогда было не найти практически нигде: в этом городе разворачивалась история, в режиме реального времени разжималась пружина. Насильно втиснутая в капсулу времени, зажатая между испанскими сарсуэлами, католическим образованием и портретами Франко в каждом государственном учреждении, Барселона в экспресс-режиме узнавала обо всех мировых новинках, от мини до феминизма второй волны, слушала новую музыку и менялась. Каждый день.

«Это было невероятно. Совершенно немыслимо. Это было одно из величайших социальных изменений, прошедших без вооруженного конфликта, во всем мире. Социальный шифт в Испании в целом, и в особенности в Каталонии, который я пережил на собственном опыте, был совершенно немыслимым», – вспоминает Жорди.

Встроиться у него получилось достаточно быстро, ведь он знал язык. Знание языка Жорди вообще считает пунктом номер один для интеграции; выучил язык – сделал полдела. «Я говорил на каталанском, меня научил отец. Он был очень строг, – вспоминает мой собеседник. – За что сегодня я благодарен. Он говорил по-английски идеально, как англичанин. Но со мной он всегда говорил только и исключительно на каталанском и не давал ни единой поблажки. А я же жил в Англии, в Лондоне, и для меня было более чем естественно вставить пару слов на английском, когда я не мог вспомнить каталанские. А он в таких случаях всегда отвечал: „Что? Что ты сказал? Я не понял“. Так что мне приходилось приложить усилие и вспомнить нужное слово на каталанском. И я ему сегодня за это благодарен! Потому что моя мама, напротив, была уступчива. И мой шведский никогда не достиг уровня моего каталанского».

Так что, приехав в Барселону, он знал три языка: английский, каталанский и шведский. А вот испанского не знал совсем! «Первое, что я сделал, – записался на курс испанского для иностранцев, – вспоминает он. – Но конечно же знание каталанского – пусть даже мой был далек от совершенства – сильно помогло. Я не очутился внезапно посреди незнакомой мне культуры, я знал язык, традиции, правила общения. Так что мне было относительно легко интегрироваться».

Говоря о невероятной скорости изменений, Жорди признает, что это восхищение масштабом во многом пришло к нему с годами – во время самой трансформации, или, как говорят в Испании, /а transition, ничего драматичного на улицах не происходило. Реальность менялась постепенно, день за днем, и в ежедневной рутине эти изменения терялись, были незаметны, как незаметны изменения в лице любимого человека, которое видишь каждый день. Двадцать лет назад оно было гладким, как тихая поверхность воды, сегодня на нем много морщинок и родинок, но когда появились эти морщинки и родинки, ты совсем не заметила. Когда-то между одним днем и другим, обедом и ужином, походом в кино и ссорой. «Одно воспоминание из моих первых дней здесь сохранилось в моей голове очень ярко. Я читал заметку в газете о пожилых женщинах в Галисии. Галисия – это северо-запад Испании. Так вот, эти пожилые женщины, с ног до головы одетые в черное, приходили на пляж, чтобы избивать палками женщин, которые посмели надеть бикини. И я подумал, ого, страна сейчас переходит от вот той ментальности к современности…» – поясняет Жорди Виланова.

Тем не менее, несмотря на радостное возбуждение от перемен и относительно легкую интеграцию, Жорди все-таки успел в какой-то степени почувствовать на себе, с чем сталкиваются в Барселоне иностранцы, которые приезжают сюда жить. «В плане политики я чувствовал себя отбракованным. Потому что мой отец, будучи иммигрантом-эмигрантом, всегда занимался активистской деятельностью за пределами Каталонии и Испании. А когда он вернулся сюда, он оказался лицом к лицу с местными авторитетными политиками и авторитетными партиями, пусть и совсем недавно разрешенными. Тем не менее здесь была своя установившаяся политическая система, а он был иностранцем. Хотя нет, „иностранец“ – это все-таки неправильное слово, иностранцем он не был – он был чужаком. И достичь того же уровня вовлечения в политику, в общественную жизнь, к которому он привык за рубежом, было очень, очень непросто. И из-за этого он был глубоко несчастен. И я видел его разбитое сердце, и какое-то время я избегал заниматься политикой здесь. До 2006 года, когда каталонцы пытались согласовать новый региональный Статут. Вот тогда я подумал: „За это стоит побороться!“ – и вступил в партию Esquerra Republicana», – рассказывает Жорди.

До переезда, как и отец, Жорди Виланова всегда был активистом и стремился к участию в политике. Свой первый массовый протест он посетил в восемь лет – отец привел его к посольству Испании в Лондоне, когда Испания приговорила шестерых членов леворадикальной группировки ЭТА к смертной казни[155].

Жорди Виланова и сегодня поддерживает левые идеи, уточняя, впрочем, что он не марксист: «Я бы назвал себя, скорее всего, социал-демократом, каким был и мой отец. Или социал-либералом, я точно не уверен. Сегодня границы не очень четкие».

Тем не менее, переехав в Барселону и увидев, как его активиста-отца, всю жизнь обожавшего Каталонию, отказываются принимать в круги «своих», Жорди надолго перестал заниматься активной политикой. Он просто жил – работал, заводил друзей и пытался найти свое место на исторической родине. «Когда я только приехал, я, разумеется, автоматически стал преподавателем английского языка, как это происходит с большинством приезжающих в Барселону англичан, – рассказывает Жорди с легкой усмешкой; англичанин-американец-австралиец, зарабатывающий уроками языка на вечеринки и тапас, – это действительно барселонский архетип. – Затем я начал преподавать в профессионально-техническом училище, а уже оттуда меня как-то позвали вести уроки incompany[156] для больших корпораций. Это заставило меня сфокусироваться на очень конкретных типах обучения и регистрах языка. Я преподавал уже не общий курс английского языка, а учил людей делать грамотные презентации и писать отчеты на английском».

К этому моменту Жорди Виланова, пользуясь своим идеальным знанием двух языков, также делал много переводческой работы. Он заводил все больше и больше полезных бизнес-знакомств, и в итоге одна крупная швейцарская компания, довольная его работой, предложила ему позицию в департаменте информации и коммуникационных технологий. Работа в коммуникации пришлась Жорди по душе, и вскоре он начал сотрудничать в этом направлении все с возрастающим числом компаний, потихоньку наращивая объем знаний и специализацию. Он помог развить с нуля несколько компаний, занимающихся информационно-коммуникационными технологиями, и в какой-то момент занимал должность вице-президента Каталонской ассоциации поддержки компаний, разрабатывающих открытое программное обеспечение. «Я совсем не инженер, но я работал в этих организациях аналитиком и специалистом по документации», – поясняет Жорди.

Следующей захватывающей карьерной ступенью в мире коммуникационных технологий для Жорди Вилановы стали соцсети. «Я начал очень активно исследовать возможности Фэйсбука, твиттера и других соцсетей, как только они появились. И мои клиенты стали потихоньку задавать вопросы: „Как ты считаешь, что мне стоит сделать в этой ситуации?“ или „Как лучше написать об этом в Фэйсбуке?“ и так далее, и тому подобное. И как-то само собой я начал консультировать по вопросам соцсетей», – вспоминает он. Затем Жорди дополнил практические знания учебой по специальности, и сегодня он определяет себя как эксперта по коммуникации в широком смысле.

Совсем недавно он начал пробовать себя и в журналистике: писал статьи для газет и работал на англоязычном радио (где мы и познакомились). Его проект для City FM – это продолжение общей политики Жорди по вовлечению иностранцев в жизнь Каталонии. «Я бы назвал себя каталонским лондонцем. Или лондонским каталонцем. У англичан есть такая поговорка: „Дом там, где сердце“ [157]. Мое сердце, разумеется, находится здесь, в Каталонии. Но его частички принадлежат и другим землям – Лондону и Швеции», – поясняет дуализм своей жизни Жорди. Ему в итоге удалось достаточно легко встроиться в каталонскую жизнь и даже заново обосноваться в политике, вступив сначала в Esquerra Republicana, а затем в ANC – Национальную ассамблею Каталонии, организацию, поддерживающую и продвигающую идею о независимости Каталонии.

Тем не менее Жорди Виланова помнит те сложности в интеграции, с которыми по первости приходилось сталкиваться ему самому, а главное – гигантское разочарование отца, который вернулся домой и оказался «чужаком» для барселонских каталонцев. Так что для Жорди сегодня важно помогать иностранцам, выбравшим Барселону своим новым домом. Он участвует и курирует несколько программ, направленных на помощь новым каталонцам. «Я понимаю, что иностранцы хотят быть частью местного общества, но у них при этом есть их изначальная идентичность из другой страны, она никуда не исчезает. Так что они были бы счастливы быть англокаталонцами. Или руссокаталонцами. Или германокаталонцами. Они хотят интегрироваться, но они не хотят ради этого отказываться от части себя. И я это понимаю, – говорит Жорди. – Так что я совместно с журналисткой из Германии инициировал проект, призванный помогать иностранцам. Мы решили, что было бы здорово вовлечь их в муниципальную, городскую политику. Ведь они здесь живут, они платят налоги, а значит, они должны иметь право влиять на политику. Знаменитый принцип „никаких налогов без политической репрезентации“ [158]».

Тем не менее, имея уникальный инсайт в мир обеих Барселон, Жорди признает, что путь до полной интеграции иностранного населения предстоит еще долгий: «Я не думаю, что сегодня иностранцы в Барселоне достаточно интегрированы. Да, в городе нет национальных гетто – я не имею в виду гетто как нечто негативное, я имею в виду территориальную агрегацию, когда люди одной национальности живут сплоченно в одном районе. Тем не менее, эта агрегация и геттоизация происходят в Барселоне на других уровнях», – Жорди имеет в виду тесно переплетенные иностранные «комьюинити», о которых я писала в начале этой главы: русскоязычное, англоязычное, пакистанское, китайское.

Самой главной проблемой на пути интеграции Жорди Виланова считает не какую-то особую закрытость каталонской нации, а все тот же языковой барьер. Несколько раз за наш долгий разговор он подчеркнул, насколько это важно – знать язык того места, в котором ты живешь. И он уверен, что большинство проблем с интеграцией решились бы, если бы старые и новые каталонцы говорили бы на одном языке: «Язык – это большая проблема с обеих сторон. Каталонцы плохо говорят на иностранных языках, несмотря на то что они все билингвы. Какие-то иностранцы, которые здесь живут, просто не учат язык. Никакой из двух языков. А другие выбирают испанский и просто игнорируют каталанский. И это логично, я понимаю ход их мысли: на испанском говорят больше 400 тысяч человек, так что отдача от вложенных в изучение усилий от испанского будет куда выше. Но с другой стороны, живешь-то ты в Каталонии. И здесь говорят на каталанском. Более того, каталонцы ожидают, что иностранцы будут говорить с ними на испанском. Поэтому, когда они встречают иностранцев, владеющих каталанским, они принимают их с распростертыми объятиями».

В целом, несмотря на все вежливые отступления о важности испанского языка на глобальной арене, Жорди Виланова считает, что всем иностранцам в Барселоне стоит учить каталанский язык. Для их же собственной пользы! Как специалист по коммуникации, он убежден, что знание каталанского – лучший из возможных пиар-ходов в Барселоне. «Если вы хотите делать бизнес с кем-то в Каталонии, вы можете говорить на испанском. В этом нет никакой проблемы, и чисто технически знание каталанского вам не нужно. Но! Если вы будете говорить со своими бизнес-партнерами на каталанском, это будут отношения совсем иного уровня», – говорит Жорди; должна сказать, что эту точку зрения мне подтверждали и с другой стороны – знакомые россияне говорили, что бизнес начинает идти совсем иначе, стоит заговорить с каталонцем на языке его сердца.

В целом у Жорди Вилановы, внука политического активиста-революционера Марти Вилановы, есть для всех желающих интегрироваться в Барселоне два совета. Первый: учите каталанский язык. А вот второй – весьма неожиданный в контексте хода нашей беседы, но очень логичный в свете биографии самого Жорди – делайте бизнес! Во-первых, уверен он, именно в сфере бизнеса барселонские власти оказывают больше всего помощи иностранцам: «Есть, например, городская организация под названием Barcelona Activa. Они предлагают бесплатные обучающие курсы по самым востребованным направлениям и помогают новоприбывшим подготовить документы для получения предпринимательской визы. В целом, можно сказать, они занимаются продвижением бизнеса в Барселоне. И они проводят курсы на каталанском, испанском, английском и иногда даже на французском. Они понимают, что в этом есть необходимость».

А вторая, и для многих более важная, причина заниматься бизнесом в Барселоне – это, в общем-то, интеграция. Делая в городе бизнес, ты неизбежно познакомишься с десятками людей – поставщиками, партнерами, курьерами, бухгалтерами и стажерами – и обрастешь широкой сетью друзей и знакомых. «Просто посмотрите на пакистанцев, которые держат почти все небольшие уличные продуктовые. У них все будет хорошо – у них хорошие отношения с соседями, они знают всех жителей района, общаются, заводят знакомых».

Приведя еще пару примеров, Жорди возвращается к краеугольному камню всего разговора – языку. Все владельцы даже небольших бизнесов из его примеров владеют хотя бы испанским языком на хорошем разговорном уровне. Жорди Виланова задумывается на секунду и подводит итог: «Куда же ты интегрируешься, если ты не можешь разговаривать с людьми вокруг. Знание языка – это основа».

Стефани ван Никерк из Амстердама подтверждает тезис Жорди Вилановы: хочешь интегрироваться в Барселоне – делай бизнес. Она же на протяжении всего нашего разговора подтверждает и другой популярный тезис, высказанный и Жорди, и Женей Иващенко: в основе интеграции на новом месте лежит язык.

О важности общения без переводчиков, впрочем, Стефани ван Никерк рассказывать не надо – голландка специально приехала в Барселону, чтобы открыть школу языков. «Я очень долго мечтала о том, чтобы открыть языковую школу, которая бы объединяла людей через искусство», – говорит Стефани. Барселона в эту формулу затесалась, как это часто случается с иностранцами в Барселоне, через случай и внезапный трепет сердца. «Пять лет назад[159] я получала степень бакалавра. В рамках исследования для дипломной работы мне надо было провести полторы недели в Барселоне, посетить множество местных средних школ. Я абсолютно влюбилась в этот город! И приняла решение сюда переехать», – вспоминает Стефани. Мы с ней встретились под самое Рождество 2018 года в одном из милых кафе района Грасия, где моя собеседница жила. Ее дипломная работа пять лет назад касалась языка – Стефани получала степень бакалавра по специальности «языки и коммуникация». Затем она получила диплом CELTA – самую престижную в мире квалификацию для преподавателей английского языка.

Стефани всегда хотела в перспективе открыть свой бизнес, иметь свою школу, но первоначальный план переезда был менее радикальным. Девушка хотела сначала приехать, осмотреться, поработать преподавательницей английского в других школах, оценить рынок и затем запустить свой проект. Но реалии Барселоны быстро внесли коррективы в ее планы: «Свою школу я хотела основать где-то через год после окончания курсов CELTA, но я обратила внимание, что в Барселоне все школы искали носителей языка. Что очень печально! Так как я лично убеждена, что преподаватели, которые сами выучили язык, намного лучше могут объяснить грамматику и подсказать начинающим. И я решила, что откладывать со школой не стоит. Пожалуй, это предпочтение носителям послужило для меня сильной мотивацией приступить к собственному проекту незамедлительно, чтобы выделиться из общей массы языковых школ и таким образом привлечь другую клиентуру».

Способом выделиться, сделать свою школу особенной для Стефани стало искусство; ее школа так и называется – The Art of Language, «Искусство языка». «Половина нашей группы изучает испанский, половина – английский, а на выходных мы встречаемся все вместе для общения и языкового обмена», – поясняет концепцию обучения Стефани. Встречи учеников на выходных проходят не абы где, а на каком-нибудь важном культурном и творческом мероприятии: например, на выставке, или в арт-хаусном кинотеатре, или на фестивале иллюминации. «Барселона была, на мой взгляд, идеальным городом, чтобы опробовать этот концепт занятий. Здесь насыщенная культурная жизнь. Это очень, очень инновационный город, очень прогрессивный, очень творческий. Мне кажется, он отлично совпадает по характеру с моей школой. Кроме того, здесь есть гигантское коммьюинити, которое хочет выучить испанский, и столь же гигантское коммьюинити, желающее выучить английский. И мне хотелось соединить две эти группы людей», – рассказывает о своей идее Стефани.

О своем деле голландка говорит спокойно и сдержанно. Тем не менее совершенно очевидно, что этот проект сейчас важнейшее для нее дело: она тщательно подготавливает материалы к урокам, лично выбирает преподавателей, преподает сама и, как минимум, один выходной целиком проводит со своими учениками. Как-то раз в субботу я присоединилась к группе Стефани на выставке современного искусства в Museu Maritim возле Драссанес, бывшего городского порта. Было уже девять вечера, Стефани с оставшимися пятью-шестью учениками пила чай, все потихоньку собирались расходиться по домам. Но если почти все ученики провели на выставке по паре часов, Стефани была там с самого угра – искала своих учеников, разговаривала с ними, обедала, пила чай и кофе.

Сейчас в ее школе учатся около ста человек; когда сезон падает, число сокращается до примерно девяноста, в пиковые моменты – поднимается до 120–130 учеников одновременно. Бизнес Стефани начала одна: она просто приехала в Барселону, открыла ИП (autonoma по-испански) и начала рекламировать свою школу под слоганом «Подтяни свой английский или испанский, наслаждаясь искусством»[160]. «Еще в самом начале я открыла для себя рекламу на Facebook. Я разместила рекламу на Facebook и в Instagram. Я распечатала флаеры. Я ходила по городу и раздавала эти флаеры. Занятия начались с двух групп по шесть человек в каждой – это совсем немного! Но затем дело потихоньку пошло, многие узнали обо мне через друзей и знакомых. Это самый эффективный путь. До сих пор большинство моих учеников приходят в школу по рекомендации от друзей и знакомых», – рассказывает Стефани о постепенном становлении своего бизнеса.

Какие-то вещи приходилось выяснять экспериментальным путем, прямо на ходу – например, изначально занятия в ее школе проходили по будням с 18:30 до 21:00. Только через год Стефани поняла, что это расписание не подходит для Барселоны – это в Голландии и в Англии люди выходят с работы в 18:00. А в Испании, с ее до сих пор так или иначе существующей традицией сиесты и длинных перерывов на обед[161], многие офисные работники освобождаются не раньше 20:00. Так что ей пришлось сдвинуть занятия на поздний вечер, а для визитов в музеи зарезервировать субботу и воскресенье.

Итак, Стефани ван Никерк из Голландии переехала в Барселону в 2013 году и начала здесь свой бизнес. Все сложилось более-менее удачно, спустя пять лет школа работает и имеет сотни клиентов, но получилось ли у Стефани интегрироваться, как то обещал предпринимателям предыдущий герой этой главы Жорди Виланова?

С одной стороны, да. На вопрос «Есть ли у тебя друзья-каталонцы?» она решительно отвечает: «У меня очень много местных друзей!» Большинство из них она узнала благодаря своей школе – это ее бывшие и настоящие студенты и их друзья. Так что, с одной стороны, Жорди был абсолютно прав: если вы делаете в Барселоне бизнес, вы неизбежно заведете местных друзей и знакомых. Поставщиков, клиентов, друзей клиентов, соседей по коворкингу и так далее и тому подобное.

Тем не менее история Стефани на этом не заканчивается. Моя собеседница из Голландии – классический пример иностранцев, которые приезжают в Барселону из стран развитого Запада и, к своей неожиданности, сталкиваются с очень острой политической реальностью Каталонии. Не у всех получается ее понять, не у всех получается в нее встроиться, и Стефани ван Никерк вот уже пять лет пытается разобраться, куда же она попала и как относиться к тому факту, что в Каталонии есть мощное сепаратистское движение.

«Барселона действительно очень международный город. Здесь очень, очень просто интегрироваться на поверхностном уровне, оставаясь в своем международном пузыре: здесь очень много экспатов, очень много всяких интересных встреч и мероприятий для международного коммьюинти. Здесь легко знакомиться с людьми. Но при этом… У меня очень много друзей, которые практически не выходят за пределы района Борн. Они не были в Грасии или в Сан-Жервази, – поясняет Стефани суть проблемы. – Здесь часто говорят, что улица Диагональ разделяет Барселону экспатов, международный город, от Барселоны местной, каталонской. И мне кажется, половина людей, которые переезжают сюда жить, так и не пересекают эту границу».

Сама Стефани говорит на хорошем испанском. Пожив около года в Борне, она перебралась в Грасию, чтобы быть ближе к местным жителям, чтобы лучше чувствовать город. У нее много местных друзей, ее приглашают на каталонские дни рождения. И тем не менее вся наша беседа так или иначе возвращается к некоей тревожности, с которой Стефани живет здесь, к некоей внутренней борьбе – или может быть не борьбе, а диалогу, который она сама с собой ведет о Каталонии вот уже не первый год.

Она приезжала в Барселону, город на северо-востоке Испании, на побережье Средиземного моря, полный людей из самых разных стран мира, веселья, искусства и общения. И в то время как этот город существует, это реальная Барселона, вместе с ней на тех же ста квадратных километрах живет и другая Барселона, столица Каталонии, богатого и строптивого региона, имеющего собственный язык и государственные амбиции. И Стефани не совсем уверена, что она чувствует по поводу этой Барселоны с индепендистскими флагами, многотысячными протестами и обязательным каталанским языком.

В Барселону Стефани переехала с отличным английским и вполне приличным испанским. «Но очень скоро я поняла, что, если я хочу интегрироваться здесь, я имею в виду по-настоящему находить общий язык и дружить с местными, мне надо выучить каталанский язык» – говорит Стефани. Тем не менее за первые пять лет каталанский в ее жизни не появился – сначала было как-то не до этого, надо было развивать школу. Затем нужно было подтянуть испанский до хорошего уровня. Ну а затем Стефани нашла серьезного стабильного бойфренда – испанца из Андалусии с родственниками в Малаге. И поневоле оказалась втянута в нечто намного более серьезное, чем она ожидала: будучи иностранкой, живущей в Барселоне и встречающейся с андалусийцем, она оказалась в центре стремительного водоворота внутренней политики Испании, о которой она до этого имела достаточно поверхностное представление, так что во всех перипетиях ей пришлось разбираться уже на ходу, в роли если не полноценной участницы событий, то зрительницы из первого ряда партера.

«Мой бойфренд был из небольшого города Убеда в провинции Хаен, по-настоящему типичного андалусийского городка. Он знаменит своим оливковым маслом. И я была на многих знаменитых южных фериях[162], видела традиционные испанские платья и весь сопутствующий декор. Я видела ту часть Испании, которая, по моему мнению, не имеет ничего общего с Каталонией. Абсолютно ничего! – рассказывает Стефани о своем опыте погружения в несколько испанских подкультур одновременно. – Для меня, я должна признать, Каталония и Андалусия во многих смыслах были двумя различными мирами. И я пыталась объяснить это своему бойфренду, но он этого совершенно не понимал».

Стефани рассталась со своим андалузским бойфрендом за три недели до нашей встречи. Они были вместе уже два с половиной года и приняли решение переезжать жить из Каталонии на юг, в Малагу. Уже с запакованными чемоданами Стефани внезапно поняла, что все-таки любит Барселону и Каталонию с ее каталонцами и переезжать в Малагу ей совершенно не хочется. Эти отношения закончились, а в жизни хозяйки языковой школы начался новый период.

Тем не менее два с половиной года отношений стали для Стефани экспресс-курсом в мир внутренней политики Испании. Последние десять лет в Каталонии росли сепаратистские тенденции; до 2010 года идею о выходе региона из состава Испании поддерживали не более 18–19 % населения. В декабре 2018 года эта цифра, по разным оценкам, составляла от 40 % до 50 %[163]. И в то время как все больше и больше каталонцев хотели отделиться, в других регионах Испании росло раздражение в адрес Каталонии. Когда осенью 2017 года из разных регионов Испании в Барселону были направлены тысячи полицейских для предотвращения референдума о независимости, в Андалусии синие бронированные машины провожали сотни людей – обычных горожан – с криками «Покажите им [каталонцам] Кузькину мать!»[164].

В плане нелюбви к Каталонии и каталонцам семья экс-бойфренда Стефани не была исключением. Они, как считает сама голландка, стали жертвой информационной войны, развязанной испанскими СМИ. «Я очень хорошо помню первую большую демонстрацию за независимость Каталонии, на которой я была. Я хотела просто посмотреть, как это выглядит, ощутить атмосферу. Мне кажется, это была Диада (Национальный день Каталонии). Я пришла на демонстрацию, и оказалось, что она не имеет ничего общего с тем, что показывают в испанских новостях! Все было намного спокойнее, люди были дружелюбны, они веселились и хорошо проводили время. Больше всего мне понравились лица участников, тот факт, что там были самые разнообразные люди, всех возрастов и профессий, – вспоминает Стефани. – Я помню, я сразу же отправила сообщение бойфренду: „Слушай, я туг на каталонской демонстрации, просто посмотреть, как это выглядит, и я должна сказать, что здесь все вполне дружелюбно, это очень мирный протест…“ Реакция была, ну…..Нет, это неправда! У нас в новостях показывают совсем не то!!!“ А я видела новости в Андалусии, и там выбирают худшее из худшего. И то же самое делает телевидение в Каталонии. Так что некоторые каталонцы убеждены, что испанцы их ненавидят. А некоторые испанцы думают, что их ненавидят каталонцы. А на самом деле это просто пропаганда в СМИ. Это очень печально».

При этом, надо отметить, когда Стефани только начинала свою жизнь в Барселоне, ее собственные взгляды скорее совпадали со взглядами бывшего бойфренда: она категорически не принимала идею о независимости Каталонии. Тем не менее, когда она рассказывает мне о своей позиции в декабре 2018 года, она употребляет прошедшее время: «Я скорее склонялась на сторону антииндепендистов». Нет, она не поменяла свою точку зрения на противоположную и не вывесила на балкон флаг за независимость, посетив одну демонстрацию. Но сегодня Стефани совершенно точно намного лучше понимает аргументы обеих сторон.

«Мне не важны границы, и сейчас не время создавать границы!» – восклицает она, и делает это совершенно искренне.

Тем не менее она же с разницей всего лишь в несколько минут говорит и: «Но кто я такая, чтобы приказывать: вы не имеете права хотеть отделиться от Испании!»

«Это политический выбор, основанный на чувствах. И я могла бы написать целый список рациональных аргументов против независимости. Но если человек… Скажем так, я представляю на минутку, что Голландия – это часть, например, Германии. И мне кто-то говорит, что я немка. И я отвечу: „Нет, подожди секундочку, я совсем не считаю себя немкой, и мой родной язык – голландский“. И я понимаю. Я понимаю это чувство, в особенности учитывая франкистское прошлое Испании», – говорит она.

Сама Стефани объясняет, что лучше понять сторонников независимости ей помог документальный фильм Two Catatonias, выпущенный компанией Netflix. «Я была так рада увидеть этот фильм! Я бы очень хотела больше такой журналистики, больше источников, дающих слово разным сторонам конфликта. Мне кажется, этот фильм по-настоящему раскрыл мне глаза – в том смысле, что теперь я, по крайней мере, понимаю, почему люди недовольны и злы на испанское правительство», – говорит она. Но, надо полагать, что дело не только в кино от Netflix – пять лет в Барселоне тоже наверняка помогли Стефани сформировать новое, более тонкое и более сложное понимание Каталонии.

Нет, она по-прежнему считает отделение от Испании в общем и целом провальной идеей. Она опасается, что, если у нее сложатся отношения с мужчиной из Каталонии, вся его семья будет давить на нее, требуя выбрать сторону в борьбе за независимость. Тем не менее, теперь она не боится самого движения. Стефани выросла в открытой и либеральной Голландии и явно поддерживает идеи свободы и равенства для всех людей. И ей неблизок национализм – тот национализм, который приводит к лозунгам «Россия для русских!» и «Каждый день благодари Бога, что родился итальянцем». Поэтому ее первая и естественная реакция на словосочетания «каталонский национализм» была простая – не поддерживать эту идею.

Сегодня она знает, что Барселона разделяет ее ценности равенства и свободы. Именно это стало ключевым в ее решении не уезжать в Малагу. Подчеркивая свое уважение к обеим культурам, Стефани признает, что лично ей ближе стиль жизни каталонцев: «Разница колоссальная. Даже то, как люди одеваются! Здесь, в Каталонии, принят очень расслабленный стиль, очень похожий на то, как люди одеваются в Англии или Голландии. На юге… Я была на свадьбе в Андалусии – все девушки, и я имею в виду абсолютно все, перед церемонией провели, как минимум, два часа у парикмахера. Это было видно. И мне пришлось надеть каблуки! Потому что все девушки были на каблуках. В Каталонии такие вещи совершенно не важны», – рассказывает Стефани о своем опыте на юге Испании. Помимо одежды, она также заметила разницу в музыкальных вкусах – на юге, по ее словам, люди слушают в основном фламенко и реггетон. «В Малаге нет клубов с электронной музыкой. Может быть, найдется одно маленькое место с рок-музыкой, но с Барселоной не сравнить!» – говорит она.

Самым главным культурным шоком на юге для нее стала знаменитая коррида. Рассказывая о своем опыте, Стефани уточняет, что понимает историческую и культурную важность боя быков для многих испанцев, но тем не менее не может скрыть ужаса. «Родители бойфренда купили нам билеты на корриду. Я придерживаюсь точки зрения „не суди о том, что не видела сама“, так что я пошла. Господи боже мой! Первого быка убили. У меня началась паническая атака. Я просто разрыдалась прямотам. Никогда, никогда больше!!! – вспоминает она. – А здесь в Каталонии я не встречала никого, кто поддерживал бы бой быков. И Испания аннулировала их запрет на корриду! Что это было? Зачем? Дайте каталонцам право не поддерживать бой быков!»

Так что в итоге, когда для Стефани настал момент выбирать – настолько ли ей нравится Барселона, чтобы продолжать разбираться в перипетиях ее политики, – она все-таки решила остаться. «Мне кажется, Барселона очень социальный город. Люди заботятся друг о друге. Даже бездомные здесь счастливые, потому что здесь каждый человек – человек. Никто не смотрит на других свысока», – подводит она итог. Я спрашиваю, планирует она остаться в Барселоне, и Стефани отвечает незамедлительно: «Сто процентов!»

Да, ей по-прежнему некомфортно от мысли о разговорах на тему независимости за семейным столом. Она опасается, что в бесплатных каталонских школах детям могут внедрять сепаратистские идеи. Она смирилась с тем, что, возможно, никогда до конца не поймет, почему умные, открытые миру и начитанные каталонцы поддерживают идею о формировании национального государства. Тем не менее ей здесь нравится. «Забавно, что я только сейчас поняла, насколько я люблю этот город. Это мой дом, так что я останусь здесь. Я выучу каталанский. Своих детей я, впрочем, отправлю в международную школу, – смеется Стефани. – Но я с радостью предвкушаю дальнейшую жизнь здесь. Я хочу интегрироваться по-максимуму, стать частью этого города и дать ему что-то взамен через свою маленькую школу, которая объединяет людей».

В большинстве случаев люди вписывают себя в реальность своих городов по чуть-чуть, меняя ее почти незаметно. И все же меняя ее. Каждое кафе в центре Барселоны делает город чуть-чуть другим. Каждый новый парк меняет его облик. Для этой книги мне удалось найти удивительного человека – Алексию Медичи с Мальты, которая вписала новую страницу в историю района Лас Корте и сделала будущее Лас Корте, а вместе с ним и Барселоны, немного иным, чем оно могло бы быть.

Алексия – художница, и в Барселоне она оказалась случайно: она приехала на свадьбу в городе Кампродбн в провинции Жирона да так и осталась жить в Каталонии. «Я Стрелец по знаку Зодиака, и я всегда хотела путешествовать, – рассказывает Алексия о стечении обстоятельств, приведшем ее в Барселону. – Всю жизнь я была единственной из своих друзей, кто всегда хотел уехать с Мальты. А в итоге они все уехали в Европу, и я единственная осталась на нашем маленьком острове». Говоря об этом парадоксе, Алексия смеется.

Как следует из ее рассказа, карьерный рост на Мальте – крошечном островном государстве с менее чем полумиллиом жителей – это вопрос весьма специфический. На самом острове можно работать практически только в сфере туризма, зато мальтийцы хорошо говорят на многих языках: официальными языками государства являются английский и мальтийский (близко родственный арабскому), большой процент населения также говорит на итальянском. Плюс мальтийский архипелаг лежит между Европой и Африкой, так что государству часто приходится иметь дело с мигрантами. Географическое положение и лингвистические особенности подталкивают многих мальтийцев строить международную дипломатическую карьеру. «У меня очень много друзей, уехавших в Бельгию, в Брюссель, работать в Европарламенте, – говорит Алексия – К 2006 году все мои друзья разъехались в Брюссель и по всему миру, а я осталась на Мальте. И я знала, что хочу уехать. В то время я выбирала между Италией – это был очевидный вариант, так как я всю свою жизнь говорю на итальянском, – Францией – по-французски я тоже говорила, но этот язык был для меня не настолько удобным, как итальянский, – или же Испанией. О которой я не имела ни малейшего представления. Но в итоге из-за этой свадьбы в Кампродоне я переехала в Испанию».

Никакого финального решения навсегда остаться в Каталонии – или в Барселоне – Алексия в итоге не принимала никогда. Ни в мае 2006 года, ни шесть лет спустя, ни даже сейчас. Ее жизнь здесь – это не один большой Жизненный Выбор, а череда маленьких решений, совпадений, изменений в траектории человеческих жизней. «Иногда такое бывает – ты просто принимаешь решение, и оно оказывается правильным, – простым, будничным тоном замечает Алексия. – После свадьбы в Кампродоне я подумала остаться здесь на шесть месяцев. Потому что, знаешь, есть такая поговорка – „Первые полгода самые сложные“. И мне повезло! Через пятнадцать дней я уже нашла работу. Через два месяца я встретила своего мужа. И затем я осталась. Как-то так».

В Барселоне Алексия Медичи работала в сфере искусства, но для нее это не было кардинальной переменой всех парадигм: жизнь уроженки Мальты была всегда прочно связана с искусством. «Мой дедушка был художником. Он делал росписи золотом в церквях. Мой внучатый дядя тоже был художником, очень известным на Мальте, он расписывал потолки церквей. В моей семье всегда присутствовало искусство, много искусства. Так что в Барселону я на самом деле переезжала с намерением работать в искусстве», – рассказывает Алексия. И затем поясняет, что все пошло немного не по плану, поясняя это спокойной ремаркой «случилась жизнь».

Сначала жизнь познакомила Алексию с ее супругом, каталонцем. Затем с ней случилась работа, не связанная с искусством. «Я пришла в эту компанию шестым по счету сотрудником. Я проработала там два года, и через два года сотрудников стало около 85. Они выросли слишком быстро, и им пришлось половину из нас уволить. И тогда я выдохнула и просто сказала сама себе: „О’кей, кажется, настала пора вернуться в арт-школу!“». И она снова начала учиться, а учеба привела к первым арт-проектам в ее новом городе, Барселоне.

Мы встречаемся с Алексией ранним осенним вечером в районе Les Corts – пограничным между «зоной альта», миром богатых, и ежедневной Барселоной простых людей. Этот вечер октября – один из тех неловких межсезонных дней, которые случаются в теплых странах. На улице еще тепло, очень тепло, но иногда вдруг поднимется холодный ветер. Или неожиданно начнется холодный дождь. Или температура внезапно упадет градусов на десять, как только зайдет солнце. В такие дни непонятно как одеваться – почти всегда получается то слишком жарко, то холодно. Я еду на встречу в автобусе, мне слишком жарко в легкой кожаной куртке, накинутой поверх футболки. В городе пробки, я опаздываю на несколько минут. Пишу сообщения, тороплюсь, чувствую себя со всех сторон неудобно – и физически, и морально, – и голова немного болит.

Алексия уже ждет меня в оговоренном месте – Passatge Piera[165], узкой улочке между двумя рядами низеньких домиков, покрашенных в белый. Такие дома можно относительно легко найти в Андалусии, на юге Испании, а вот в современной Барселоне они невероятная редкость. И именно эти дома и являются фокусом арт-проекта Алексии и нашей сегодняшней встречи. Алексия одета в удобную повседневную одежду, слоями – лучшее решение для такой нелепой погоды, как осенняя нерешительность Барселоны. Она, в противовес моим столь же осенним метаниям и неудобствам, абсолютно комфортна и спокойна. Одно ее присутствие потихоньку начинает действовать успокаивающе и на меня.

Алексия спрашивает, легко ли я нашла Passatge Piera. Я отвечаю, что вполне. На стене, возле которой мы встретились, красиво вырезана цитата о потерянном времени, смене парадигм, исчезновении лиц, имен и людей.

«Мы вынуждены выбирать между двумя абсолютами, в одинаковой степени бесчеловечными: забыть все и похоронить прошлое в забытьи или же запомнить все и позволить прошлому стереть саму возможность настоящего. А посередине – не что иное, как культура. Выбор. Принятие решения о том, что должно быть сохранено в памяти, чтобы определить, кто мы такие. Без этого усилия человечество ничего из себя не представляет, оно лишь тень».

Хавьер Антик[166].

Параллельно с новоприбывшими в Барселоне, столице Каталонии, живут каталонцы, пьют каву, едят колбасу фуэт из Олота, говорят о независимости, переживают из-за цен на жилье. В предыдущей главе я рассказала немного о международном комьюинити города – откуда эти люди приехали и почему, чем занимаются, как пытаются создать свое место в новом, достаточно сложном городе. Настало время рассказать о том, как живет Барселона каталонская и почему, собственно, это такой сложный город для иностранцев.

Административно Испания поделена на 17 автономных регионов плюс два автономных города-анклава на территории Марокко. Каталония – один из этих семнадцати регионов.

Когда я учила испанский с очень компетентной частной преподавательницей в Москве, она заставила меня зазубрить названия всех этих семнадцати регионов (и двух городов-анклавов), а также их географическое расположение. Что находится на севере, что на юге и какие регионы включает в себя Кастилия. Тогда я не совсем понимала, зачем мы это делаем и когда мне это пригодится. Но, переехав в Испанию, я не единожды мысленно отправила своей прекрасной учительнице благодарности.

Оказалось, что информация о районах – совершенно необходимая для выживания и поддержания любого базового разговора в компании испанцев. Первый год после переезда я училась на программе магистратуры по аудиовизуальной журналистике в Мадриде. Обучение было на испанском, так что на программе было много людей со всех концов королевства. И я воочию неоднократно убедилась, что практически любой разговор пока еще не знакомых между собой испанцев и испанок начинается, сразу после «Привет, как тебя зовут», с вопроса «Откуда ты?». В ответ человек может назвать регион целиком или конкретный город, но реакция всегда будет одна.

– Привет! Как тебя зовут?

– Меня зовут София, а тебя?

– Меня Мигель. Откуда ты?

– Я из Сантьяго-де-Компостела, Галисия.

– О! Галисия! У меня бабушка из Виго, она всегда делала роскошные пироги с томатом и тунцом (empanadas gallegas de atun). Когда я был маленький, мы летом часто ездили в Галисию и ходили там на океан…

В таких разговорах меняются, разумеется, детали, но сам алгоритм остается неизменным. Сразу после приветствия и имени[173] в испанском знакомстве идет вопрос «Откуда ты?», а затем – воспоминания, родственники, любимые блюда. И у каждого региона Испании есть своя полноценная мифология – список традициональных блюд, которые здесь готовят лучше, чем где бы то ни было на планете, свои собственные праздники, легенды о погоде и, самое главное, набор стереотипов и шуток о национальном региональном характере.

Доказательством того, что я не придумываю и даже не преувеличиваю, служит успех фильма «Восемь баскских фамилий». Это кино о том, как парень с юга Испании, из Андалусии, влюбляется в девушку с севера, из Страны Басков, вышло в 2014 году и стало самым успешным фильмом за всю историю кассовых сборов в Испании, уступив только «Аватару». И все это кино целиком построено на стереотипах и шутках о национальном региональном характере: парень-андалусец – безответственный, но веселый растяпа, который любит, чтобы одежда была чистенькая и плотно прилегала к телу. Волосы он укладывает парикмахерским воском, волосок к волоску. В его мире мужчины должны быть мачо, а девушки – хрупкими и уступать. Девушка из Страны Басков – суровая, лишний раз говорить не любит, чуть что – сразу дает в глаз, состоит в политической активистской группировке левого толка, одевается как бездомная. Еще баски в этом кино неописуемо много едят. Национальный хит, самый просматриваемый фильм за всю историю испанского королевства.

Как в народном испанском фольклоре представляют себе южан и басков, думаю, понятно из описания выше. О каталонцах – такой большой и своенравной нации внутри большой страны, – разумеется, существуют свои отдельные стереотипы. И, к сожалению, почти все они описывают жителей северо-востока Иберийского полуострова в не самом лицеприятном ключе.

«Мне нравится Каталония! Мне нравится ее народ, их открытый характер, их трудоспособность. Они предприниматели, они делают вещи, люди выполняют свою работу. Мне нравится Каталония»[174] – так описал жителей строптивого региона Мариано Рахой, на тот момент премьер-министр Испании, в видеоролике от 2012 года. Говоря эту речь, он смотрел в камеру и не шевелился. Этот рекламный ролик длиной всего в десять секунд был частью рекламной кампании политической партии Мариано Рахоя – Partido Popular[175], – которая стремительно теряла поддержку в Каталонии. Промокампания носила название «Нам нравится Каталония/Ens agrada Catalunya» и была призвана продемонстрировать, что члены Народной партии имеют персональную связь с этим регионом, относятся к нему с трепетом и уважением. Кампания, тем не менее, провалилась с треском. Фраза «Мне нравятся каталонцы, потому что они делают вещи»[176] моментально стала мемом, и популярность ее к 2018-ому году не снизилась; сегодня слоган catalanes hacen cosas можно купить на футболке, кружке и даже керамической плитке – украсить стену дома. Популярность Народной партии в Каталонии спасти тоже не удалось: на последних выборах в каталонский Парламент, прошедших в 2017 году, партия Мариано Рахоя заняла самое последнее место, набрав 4 % голосов и получив всего лишь четыре кресла. Всего в Парламент в тот раз прошли семь партий.

Слова премьера, на первый взгляд весьма безобидные и пусть неуклюже, но комплиментарные, не на шутку разозлили каталонцев не случайно. Дело в том, что Мариано Рахой в поисках «хвалебных» слов так и не смог придумать ничего искреннего, личного о каталонцах и вместо этого с головой погрузился в стереотипы: каталонцы во всей остальной Испании славятся как жадины, скупердяи, влюбленные в деньги, помешанные на экономии… Иногда в этот микс затискиваются национализм, помешанность на себе любимых и высокомерие. Позитивных стереотипов о каталонцах при этом нет совершенно – никто в испанском королевстве не обсуждает их кухню, их удивительный талант к урбанистике, их образованность и любовь к чтению. Когда о каталонцах нужно сказать что-то позитивное, чаще всего это простая перестановка акцентов в легенде о жадности – так каталонцы становятся не жадными, а продуктивными и «делают вещи».

Так что когда премьер, чьи дети в Каталонии родились и который прожил в регионе какое-то продолжительное время – как минимум, несколько месяцев, – в решающий момент не может найти что сказать, кроме набившего всем оскомину «трудолюбия»… Для каталонцев это был сигнал, противоположный желанному «Нам нравится Каталония!».

Сами каталонцы, разумеется, имеют собственное видение себя, очень позитивное и цельное. В этой картинке жадность превращается в умение обращаться с деньгами, а трудолюбие и способность к бизнесу не ставятся под сомнение. Тем не менее сами каталонцы видят в себе и другие качества – тонкую чувствующую душу, умение видеть и воспроизводить прекрасное, хорошие познания в искусстве и гастрономии.

Об этом противостоянии двух образов, «каталонцы глазами испанцев» и «каталонцы глазами каталонцев», отлично написал уже не раз мною упомянутый и процитированный Роберт Хьюз:

«Когда кастильцы смотрели на каталонцев, им было что сказать. Каталонцы были скучными. Они были педантичны и злопамятны (…); слишком привязаны к материальным благам, чтобы понять классический аскетизм Кастилии, не говоря уже о ее духовности, и чрезмерно довольны своим клочком земли у Средиземноморья – нация мелких торговцев, гавкающих друг на друга на языке-бастарде. Ни один каталонец, по их мнению, не видел дальше свиньи в собственном дворе – жирного ангела, посланного Богом, чтобы снабдить каталонцев их ежедневным пайком хамона и колбасы бутифарра.

Когда же себя обозревали каталонцы, дела обстояли совершенно иначе. Верные, патриотичные (в роли патрии выступала конечно же Каталония, а не иберийская абстракция, дорогая сердцу мадридских центристов), практичные, умные, постоянно внедряющие инновации, но при этом уважительные к своим корням; целая гора добродетелей, приправленная буквально щепоткой юмора, – ай да нация! В кои-то веки у Господа все получилось как надо, и пусть каталонская вера никогда не была слепой (…), у них было полное право благословлять Господа за то, что он украсил Землю ими, каталонцами, и их добродетелями, которыми они столь заслуженно славились: преемственностью, сдержанностью, иронией и здравым смыслом»[177].

Каталонцы гордятся собой и своей культурой. Каталонцы читают больше всех в Испании: в королевстве печатаются равные тиражи одних и тех же книг на каталанском и на испанском языках, при том, что население Каталонии – 7,5 миллиона человек, а Испании – 46,5 миллиона. Простая арифметика показывает, что в этом регионе читают в шесть раз больше, чем по стране в целом.

За годы жизни и работы в Каталонии я много раз спрашивала своих местных друзей и знакомых, а также совершенно посторонних мне людей на улицах во время подготовки журналистских репортажей: «Что делает Каталонию столь отличной от Испании?» В восьмидесяти процентов случаев ответ один – культура и язык. Вопрос, что именно представляет собой каталонская культура, весьма неоднозначный – ответить на него я пыталась во всей первой половине этой книги, в предыдущей подглаве, а также в следующей подглаве, в которой я расскажу о наиболее ярких внешних проявлениях этой культуры – о том, что называется «мейнстрим». И всего этого наверняка не хватит, чтобы полноценно ответить на поставленный вопрос.

Тем не менее существует и более простой вариант ответа: культура – это язык; в начале было слово. Каталонцы говорят на собственном языке, да, не очень сильно отличающемся от испанского, но все-таки другом. Существование этого языка всегда давало каталонцам некую обособленность и обостренное чувство градации «свой – чужой». Времена менялись, каталанский был то в чести, то в изгнании, и в дни гонений именно язык был первым и простейшим критерием, чтобы понять, кто здесь «свой», кто вырос на твоей земле и понимает твою тревогу. Сегодня каталанскому языку ничего не угрожает, но вокруг него по-прежнему ведутся горячие споры и ломаются копья.

Первое, что надо знать о каталанском языке, это не диалект испанского. Нет лучше способа настроить против себя каталонцев, чем назвать их язык «диалектом». Так что, путешествуя по Каталонии, запомните: каталанский – это полноценный язык!

В лингвистике на самом деле нет однозначного ответа на вопрос, как отличить диалект от отдельного языка. В сферическом мире в вакууме этой границей могло бы служить простое правило – понимают ли носители этих двух наречий друг друга без переводчиков? Если да, то речь идет о диалекте; если нет – то о полноценном языке[178]. Но мы живем не в сферическом мире в вакууме, а на вполне реальной планете Земля, полной проблем, конфликтов, войн и стихийный бедствий. Для описания лингвистической градации в реальном мире лучше всего подходит фраза, популяризированная Максом Вайнрайхом: «Язык – это диалект, у которого есть армия и флот»[179]. Означает она то, что граница между языками часто проходит не по лингвистическим, а по политическим критериям. Так, диалекты китайского отличаются между собой сильнее, чем все романские языки друг от друга, но тем не менее итальянский – это язык, а хакка – это диалект китайского.

И в случае с каталанским политические аспекты крайне важны. Исторически недружелюбные к местным правители первым делом запрещали каталанский язык как основу суверенных амбиций местных жителей. Последний такой запрет действовал совсем недавно и хорошо отложился в памяти большинства жителей региона – при Франсиско Франко каталанский язык не имел статуса официального, не использовался в школах, и иногда за его употребление можно было даже поиметь неприятности административного характера. И именно администрация Франко популяризовала идею того, что каталанский – это диалект испанского[180].

Правдой, впрочем, это не является ни с лингвистической, ни с исторической точки зрения. Слово «диалект», помимо простого указания родственности наречий, указывает еще и на определенную иерархию: диалект определенного языка появляется на основе этого самого языка. И так как все романские языки развились из латыни, то при желании можно было бы назвать французский, испанский и каталанский диалектами латыни. Но испанский к возникновению каталанского никакого отношения не имеет – два этих языка развивались параллельно из наречия павшей Римской империи.

Каталанский развился из вульгарной латыни, а не из испанского. Собственно, именно поэтому современный испанский на Иберийском полуострове чаще называют кастильским, потому что кастильский, каталанский, галисийский и баскский языки существовали сильно до появления политической структуры под названием «Испания». Каталанский, к примеру, сформировался уже к VIII веку, на нем говорили примерно на той же территории, что называется «Каталония» сегодня. Когда в конце десятого века Графство Барселонское формально отделилось от Империи Каролингов, каталанский стал официальным наречием новой политической единицы, то есть получил ту самую армию, которая, согласно Вайнрайху, отделяет язык от диалекта.

Флот также не заставил себя ждать. Графство Барселонское имело выход к морю, и с самого своего возникновения каталонцы были нацией мореходов. Когда в XII веке наследный граф Барселонский Рамон Беренгер взял в жены наследную принцессу Арагона Петронилу, для Каталонии и для каталанского языка настали по-настоящему золотые времена. Теперь уже полноценные короли объединенного королевства Арагон-и-Каталония[181], дети и внуки Петронилы и Рамона начали расширение под желто-красным полосатым флагом. Сегодня территорию бывшего Арагонского королевства часто называют els paisos catalanes, «каталонские земли»; в Арагоне, Каталонии, Валенсии и на Балеарских островах до сих пор говорят на диалектах каталанского языка (вот тут да, речь идет именно о диалектах). Остатки каталанского сохранились и в отдельных городах Сицилии и Сардинии.

Слава и процветание королевства Каталония-и-Арагон угасли в четырнадцатом веке, отравленные смертельным дыханием бубонной чумы. Эпидемия выкосила половину населения старой Европы и перевернула страницу истории, заново разыграв политические карты. Арагонская корона в этой раздаче козырей не получила и постепенно растворилась внутри Кастилии. Тем не менее до XIV века, до чумы, каталанский язык успел пережить мощный период расцвета, обрести своих философов, ученых и всемирно важные научные труды.

Самый известный и важный из каталаноговорящих ученых – это философ и теолог Ramon Hull, живший в XIII веке на Майорке. В стандартной русскоязычной классификации он известен как Раймунд Луллий[182], но произносится его каталонское имя как Рамон Льюль. Честно признаюсь, после многих лет жизни в Каталонии «Раймунд Луллий» звучит для меня крайне странно, ведь здесь именем Рамона Лью-ля названы улицы, университеты и станции метро. Так что в этой книге я буду пользоваться более современным написанием – Рамон Льюль; если вы захотите почитать о нем в Википедии, то ищите Раймонда Луллия.

Рамон Льюль родился в XIII веке на острове Майорка и прожил жизнь, по мотивам которой можно было снять серию «Индианы Джонса». Он был тем, кто на английском называется polymath – человек, достигший академической степени познания практически во всех доступных человеку областях, одинаково одаренный в творчестве, точных науках и гуманитарном знании. Словом, уже не раз упомянутый в этой книге «универсальный человек»: Рамон Льюль был писателем, поэтом, теологом, математиком, логиком и, наконец, великомучеником; поэтому иногда его называют «благословенный Рамон Льюль».

Как и многие известные мировые деятели культуры, Рамон Льюль родился в богатой семье. Балеарские острова были совсем недавно завоеваны Арагонской короной, и барселонские короли прикладывали максимальные усилия, чтобы «каталонизировать» и интегрировать эти новые земли в культуру королевства[183]. С этой целью было создано новое Королевство Майорка, в которое были направлены десятки благородных каталонских семей – с целью обжить новые территории, принести туда цивилизацию и сделать острова необратимо каталонскими. В одной из такой семей богатых колонизаторов и родился Рамон Льюль.

Жизнь его складывалась, как и следовало ожидать при таких исходных данных, весьма успешно. В 25 лет он женился на аристократке Бланке Пикань, в родственниках у которой была каталонская королевская семья. Вскоре в семье появились двое детей, мальчик и девочка. С работой у Рамона тоже все было в порядке: очевидно талантливый и великолепно образованный, он служил персональным педагогом будущего короля Жауме Второго Справедливого[184]. Карьера развивалась своим чередом, и позднее Рамон Льюль стал королевским сенешалем, по сути главой королевской администрации. Это была одна из наивысших придворных должностей, великая честь.

Но это, как водится, был только фасад. Сам Рамон, несмотря на бесчисленные благословения судьбы и удачу, не очень ценил ни супругу, ни семью, ни работу. Между воспитанием королей он проводил время в основном за развлечениями (сам он позднее назвал эти годы «распущенной и бессмысленной жизнью трубадура»): он писал похабные песни и поэмы, бесконечно влюблялся и так же бесконечно изменял аристократической жене.

Так шли годы. Пока Рамону в пограничном состоянии психики не явилось видение. Об этом событии философ позднее написал сам в автобиографии Vita coaetanea («Повседневная жизнь»):

Барселона – каталонская столица, и она отражает все слои этого общества. Поэтому в Барселоне в равной степени говорят и на испанском, и на каталанском языках; кто на каком, зависит в основном от социального класса.

В самой Барселоне современный средний и интеллектуальный классы говорят на каталанском языке. Выбирать каталанский языком своего ежедневного общения и работы, по историческим причинам, для каталонцев означает выбирать демократию, а не диктатуру. Так что местные писатели, журналисты, дизайнеры, инженеры говорят на каталанском языке. Лучшие продуктовые магазины, дизайнерские бренды, винные бодеги – все это сделано на catala.

При этом высшие слои населения, потомки indianos XIX века, и большая часть рабочего класса говорят на испанском. Что касается элит, то тут все закономерно: для того чтобы создавать бизнес-империи, каталонцам прошлого и настоящего всегда приходилось иметь тесные связи с политическими элитами Испании. Семья Гуэль регулярно встречалась с семьей Бурбон; владение кастильским на самом высочайшем уровне для ультрабогатых всегда было частью обязательных рабочих навыков. Сегодня каталонские элиты, живущие в Зоне Альта, часто по-прежнему предпочитают кастильский каталанскому и готовят своих детей к карьере не в региональном правительстве, а в министерствах Мадрида. Это прослеживается и во время голосований – единственным районом Зоны Альта, поддержавшим на выборах 2017 года партии за независимость, была Саррья. Все остальные «богатые» барриос выразили свою поддержку умеренно консервативным политикам.

То, на каком языке говорят семьи рабочего класса, зависит от фамильной истории каждой семьи. Традиционно простые ремесленники Барселоны (а в особенности севера Каталонии) говорили на каталанском языке. Многие владельцы индустрий XIX века, строя очередную фабрику и прикрепленную к ней «колонию» для рабочих, в сотрудники нанимали не приезжих, а каталонцев – бывших крестьян из близлежащих деревень. И для сеньоров Виладомат, Виланова, Виладекольс каталанский был языком общения в первую очередь с сотрудниками – с бухгалтерами, поставщиками, управляющими и рабочими их фабрик. Для ведения бизнеса на высшем уровне они употребляли кастильский язык. Так что до XX века каталанский был языком простых людей и городской буржуазии, а кастильский – для светских раутов ультрабогатых промышленников.

А затем в XX веке в богатую Каталонию начался массовый переезд бывших крестьян из других регионов Испании, в частности из Андалусии. Когда Франко пришел к власти, этот процесс усилился многократно, и в итоге вокруг Барселоны выросли новые районы, заселенные преимущественно говорящими на кастильском андалусийцами. Так сложилась современная ситуация: Барселона – город полноценно двуязычный. Почти все здесь понимают и каталанский, и испанский в равной степени, а для личного общения выбирают язык на свое усмотрение. И когда иностранцу кажется, что на каталанском почти никто не говорит, для местных это совсем не так, в городе огромное количество человек, особенно молодых, живет в полностью каталаноговорящем мире, практически никогда не имея необходимости переходить на испанский. В школе или институте они говорят на каталанском, друзья у них почти все со школы – с ними они говорят на каталанском, с родителями дома так же, в театр и кино ходят в залы для каталаногово-рящих, в бары ходят к людям, которые наливают пиво Moritz и принимают заказ на catala… Этот мир на каталанском эффектно показан в сериале «Мерли» (Merli) о школьном учителе философии; сделан сериал изначально был местным телеканалом, стал невероятно успешным в Каталонии, был куплен Центральным телевидением и дублирован на испанский, после чего им заинтересовался Netflix и включил в свою коллекцию. Сегодня каталонский сериал «Мерли» в Латинской Америке любят не меньше, чем в Барселоне. И вот в этом сериале очень наглядно показывается тот мир местных, «своих», который существует параллельно Барселоне международной и туристической: туг все говорят на каталанском языке, у многих есть финансовые проблемы, кто-то проходит через развод, у кого-то болеет сын… Их не волнуют Саграда Фамилия и новые модные бары, они говорят на каталанском и решают повседневные проблемы. Причем один из персонажей – как раз сын андалусийских рабочих, приехавших в Барселону в XX веке; с друзьями он говорит на каталанском, с семьей – на испанском.

Итак, сама Барселона двуязычная, и выбор языка зависит от многих факторов. Сразу за городом начинается «рабочее кольцо» – пригороды, в которых селились рабочие мигранты в 1940-1950-е годы. В этих городах доминирующий язык – испанский, и даже сегодня каталанский тут можно услышать разве что на школьных уроках. Многие жители этих городов, переезжая потом в Барселону, чувствуют себя неуверенно, общаясь на каталанском со своими новыми коллегами.

Ну а за кольцом фабричных городов начинается классическая Каталония. Территории к северу и северо-востоку от Барселоны называются Catalunya profunda, «глубокая Каталония», и здесь говорят только и исключительно на каталанском языке. Местные жители понимают испанский, но настолько редко на нем говорят, что им бывает сложно переключиться. Именно эти районы – Жирона, Олот, Эмпурда – на всех выборах стабильно голосуют за партии, поддерживающие независимость Каталонии. К югу от Барселоны, впрочем, ситуация обстоит по-разному, и в окрестностях Таррагоны живет много семей, говорящих дома по-испански.

Так что краткого ответа на вопрос «Кто говорит на каталанском?» нет; зависит от города, семьи, социального класса.

А что насчет иностранцев? На каком языке говорят иностранцы? В Каталонии есть одна очень интересная законодательная практика: люди, получающие в этом регионе вид на жительство как беженцы, изучают именно каталанский, а не испанский язык. Занятия для них проводятся бесплатно и организовываются, разумеется, при поддержке Консорциума по лингвистической нормализации. Из-за этой практики новоприбывшие в Каталонию люди в статусе беженцев часто в итоге говорят именно на каталанском, а не на испанском языках.

Что касается людей, которые выбирали переезжать в Каталонию самостоятельно, то они в своем отношении к местному языку более-менее ровно делятся на две половины. Начальный бесплатный уровень катала в CPNL проходят почти все – во-первых, часто корочку требуют при устройстве на работу, во-вторых, понимать все эти письма от мэрии все-таки надо. А вот дальше происходит распад – кто-то, как я, продолжает радостно учить язык, пытается направо и налево его практиковать: кто-то же настаивает на использовании исключительно испанского, бесится, получая на руки любую документацию на каталанском, расстраивается, когда местные с ними на улице заговаривают на каталанском, и в целом желает, чтобы к ним этот язык не применяли. Есть и третьи – которые особого мнения не имеют, каталанский хорошо понимают (за много лет жизни тут его начинает понимать любой), но сами отвечают на испанском и более-менее комфортно чувствуют себя в любой ситуации.

Из-за такой поляризации мнений о каталанском и говорящих на нем вредных барселонцах гуляют сотни разнообразных мифов и страшилок. Самая распространенная – история о том, как ты начал говорить с каталонцем на испанском, а он – о ужас! – ответил на каталанском. Одна моя знакомая как-то возмутилась этим в Фэйсбуке со словами «Почему бы вам не обращаться к незнакомым людям на улице на английском?». Еще один знакомый швед на повышенных тонах рассказывал, как высокомерные и отвратительные каталонцы на заправке отказались говорить с ним на любом другом языке, кроме каталанского. Иностранцы же, изучающие в это самое время каталанский язык в центре нормализации, жалуются, наоборот, на то, что с ними никто и ни при каких условиях не говорит на каталанском и моментально переходят на испанский, услышав малейший намек на иностранный акцент. У Жорди Виланова есть этому объяснение: «Исторические реалии привели к тому, что сами каталонцы считают каталанский языком второстепенным и неважным. И что из вежливости не стоит заставлять бедных иностранцев прикладывать усилия и учить такой незначимый язык. Поэтому многие люди, которые в повседневной жизни используют именно каталанский, моментально переключаются на испанский, услышав иностранный акцент».

А у меня есть свое объяснение таким разрозненным свидетельствам: дело в том, что эти истории создаются не на базе того, как реально ведут себя каталонцы, а на базе восприятия слушающим. Каталонцы между собой разговаривают на каталанском; это их родной язык. Абсолютное большинство представителей этой нации, впрочем, совсем не ожидают, что на их языке будут говорить иностранцы, и не требуют этого, поэтому изучающим каталанский так сложно его практиковать. Да, есть некоторый процент жестких сторонников независимости Каталонии, которые, подобно Гауди, не перейдут на кастильский даже в присутствии папы Римского, но их немного, и встретить их можно в основном на собраниях леворадикальных партий, куда по чистой случайности вы вряд ли забредете. Наконец, случай с заправкой: я уже упоминала выше Северную Каталонию, catalunya profunda. Эти люди да, бывает, говорят исключительно на каталанском. Но в их случае это дело привычки, а не злого умысла: они так редко употребляют испанский в повседневной жизни, что, даже пытаясь говорить на нем, быстро и сами того не замечая скатываются обратно в каталанский. Как-то раз мы ездили на экскурсию на пивной завод в горах; на экскурсии было 30 человек народа, все каталонцы – и мы. Гид с гордостью объявил, что сегодня экскурсия будет на кастильском, потому что к ним в гости приехали люди аж из других стран! И он очень старался вести ее на кастильском, но каждый вопрос из публики – а вопросы были на катала – моментально сбивал его обратно, на родной язык. Через пару минут он спохватывался и начинал сердечно перед нами извиняться.

Я достаточно хорошо понимаю лингвистические реалии Каталонии, и мне такое поведение кажется довольно милым. При этом я легко могу представить, как гость из другого региона Испании такие скаты в каталанский воспринял бы в штыки и как каталонскую заносчивость. Впрочем, ко мне все заведомо относятся с теплом и симпатией – я из России, иностранка, стараюсь, молодец. От долго живущих в Барселоне уроженцев других регионов Испании и латиноамериканцев местные да, порой начинают ждать и требовать если не владения, то хотя бы полноценного понимания каталанского языка.

В общем, в лингвистическом плане в Барселоне непросто. И когда дело доходит до устройства на работу, то без свободного знания каталанского найти ее часто бывает проблематично. Но главная проблема, которая сегодня волнует умы и сердца барселонцев и жителей всех других регионов Испании, – это школа на каталанском языке. В современной Каталонии любая школа, не важно, государственная или частная, должна проводить не менее 30 % занятий на катала; правилу этому обязаны следовать даже британские, французские и русские лицеи. Жест этот, безусловно, политический – если при Франко дети в школе каталанский не учили, говорили на нем безграмотно, а писать и вовсе не умели, то в свободной Каталонии говорить на национальном языке будет можно, престижно и закреплено на государственном уровне.

Что удивительно, яростнее всего, по словам Жорди Вилановы, идею школы на каталанском поддерживали вовсе не коренные каталонцы: «Больше всего давления на правительство с требованием сделать бесплатные школы на каталанском языке оказали объединения родителей-мигрантов из Андалусии, живших в городах рабочего пояса Барселоны. Например, в Санта Колома-де-Граменет. Они настаивали на введении каталанского в школах даже до того, как умер Франко, потому что они хотели, чтобы их дети полноценно интегрировались».

Последние несколько лет, тем не менее, вокруг школы на каталанском бушуют бури. Центральные испанские власти, обеспокоенные ростом движения за независимость в регионе, видят одну из главных проблем в обязательном изучении регионального языка в школе. Они считают, что вместе с шипящими звуками некастильского наречия детям в голову вкладывают нелюбовь к Испании и желание добиваться независимости Каталонии любой ценной. Национальные испанские газеты регулярно печатают материалы с выдержками из каталонских школьных книг, утверждая, что эти книги «пропагандируют» сепаратизм. А молодая испанская политическая партия правого толка Ciudadanos («Граждане») даже профинансировала большое научное исследование с целью доказать, что каталонские школы занимаются политической пропагандой. Исследование пропаганду нашло, но не слишком прямолинейную: ни в одном учебнике на каталанском не говорилось «Испания – плохая, Каталония – хорошая». Тем не менее, согласно авторам исследования, истории и географии Испанского Королевства в учебниках уделялось куда меньше времени и материала, чем соответствующим аспектам развития Каталонии. С этим докладом в руках партия Сьюдаданос отправилась в центральное правительство с требованием изменить школьную программу региона и перестать так сильно продвигать каталанский язык.

Нельзя сказать, что сторонников у такой позиции нет – на выборах в каталонский Парламент в 2017 году Ciudadanos набрали больше 30 % голосов, опередив все остальные партии. Раз «Граждан» поддерживают – значит, многие в современной Барселоне недовольны текущим положением дел. В числе таких недовольных больше половины экспатов с детьми: испанский язык они видят как инвестицию в будущее своих детей, а каталанский – как бессмысленную трату времени, региональное наречие для своих.

Сами дети, как правило, каталонскую школу очень любят. Им все равно, на каком языке с ними говорят и что там с инвестициями в будущее, – им просто нравятся добрые и участливые воспитатели, которые их обнимают и, объясняя предмет, сидят на столах.

Говорить о «Барселоне каталонской» невозможно, не затронув хотя бы мельком вопрос политической независимости региона. Да что там, как вы видите из первой части этой главы, не затрагивая вопрос независимости, говорить в Барселоне невозможно даже о языке!

Сторонники идеи независимости Каталонии считают, что Каталония должна перестать быть регионом Испании и стать отдельной страной с республиканской формой правления. Кто и почему поддерживает эту идею? Вот это уже вопрос посложнее. В сентябре 2017 года я написала на эту тему большой материал для издания «Медуза», и в этой подглаве кратко изложу основные мысли того текста[188].

Сегодня Барселона кажется ультраевропейской и максимально спокойной; главные ее проблемы – джентрификация, массовый туризм, рост цен на жилье. Но почти весь XX век каталонцы назвали ее /а rosa del foe, «огненная роза». Это имя у города появилось после уже известной вам «трагической недели» 1909 года, когда рабочие многочисленных фабрик города взбунтовались и начали жечь монастыри, церкви и дома богачей. После этого еще три десятилетия Барселона была именно ею, огненной розой, – городом, полным анархистов, левых радикалов, революционеров, готовых в любой момент соорудить баррикады и взобраться на них с коктейлем Молотова в руке.

Осенью 2017 года конфликт между Каталонией и центральным испанским правительством на почве вопроса о независимости дошел до точки кипения. И внезапно стало совершенно очевидно, что рестораны с мишленовскими звездами и бегуны на пляже – это лишь верхний слой, лакировка. А под сияющим лаком по-прежнему жива анархистская огненная роза.

В январе 2018 года независимость Каталонии поддерживали примерно 50 % населения всего региона. Подобно Великобритании, где референдум о Брекзите решили несколько процентов голосов, и США, проголосовавшим 50/50 за Трампа и Хиллари, Каталония была разделена надвое. Сторонники независимости говорили о культуре, языке, экономике и самоопределении. Сторонники единой Испании – об общем наследии, о сильном государстве, о лучших перспективах для детей. Обе стороны разговаривали исключительно со своими единомышленниками, и коммуникация между сторонами практически отсутствовала: стоило кому-либо в компании сторонников независимости неодобрить действия политиков-индепендистов, в воздухе звучали слова «фашист» и «Франко»; стоило кому-нибудь в компании происпанистов сказать про политические мотивы преследования каталонцев, начинались разговоры про «националистов», «фанатиков» и «сектантов».

Ситуация была такой не всегда: Роберт Хьюз в своей книге от 1992 года описывает борьбу за независимость никак иначе, как призрак прошлого, не имеющий шансов восстать. Впечатления писателя подтверждаются опросами того периода: согласно данным каталонского Центра исследования мнений, в ноябре 2005 года за отделение Каталонии выступало меньше 13 % населения региона. 31 % хотели расширения каталонской автономии. Большинство (40 %), тем не менее, в 2005 году было абсолютно удовлетворены статусом автономного сообщества (comunidad autonoma), который у Каталонии есть и сейчас.

И вот какие-то 13 лет спустя половина региона выступает за отделение от Испании, а на демонстрации за независимость Каталонии с легкостью собираются миллион и больше человек. Что произошло? Отвечая на этот вопрос, очень многие каталонцы вспоминают длительный и мучительный для них процесс борьбы за статут автономии Каталонии-2006 (по сути, Конституция региона). Статут был утвержден парламентом Испании, а затем отдельным референдумом в Каталонии – явка составила почти 49 %, 73,9 % проголосовавших утвердили новый регламент. Статут-2006 был призван прийти на смену старому, утвержденному в 1979 году, незадолго после смерти Франко и принятия всеобщий испанской Конституции. Новый документ о самоуправлении существенно расширял полномочия региона в самом важном для каталонцев аспекте – финансировании. Распределение финансов де-факто переходило в ведомство регионального правительства, а каталонцы, помимо этого, получали статус нации. 18 июня 2006 года статут вступил в силу, и большинство каталонцев готовились к счастливому, более богатому и независимому будущему, однако новый век был недолог.

Горячо ненавидимая каталонцами Народная партия подала в Конституционный суд Испании иск о признании статута Каталонии-2006 недействительным – именно на основании того, что это, по сути, отдельная Конституция, параллельная уже действующей испанской, и потому ее существование невозможно. Разбирательство тянулось четыре года, и наконец в июне 2010 года Конституционный суд шестью голосами «за» и четырьмя «против» постановил, что статут нелегален и противоречит основному закону Испании.

И вот туг Каталония взорвалась: на протест после объявления о решении Конституционного суда вышли более миллиона человек – при общем населении Каталонии в семь миллионов. Особое возмущение в Каталонии вызвали тасовки судей: Народная партия с успехом сместила одного из «прогрессистов», каталонца Пабло Переса Тремпа, изменив таким образом баланс сил в свою пользу, 6:4 (именно таким и было финальное голосование).

Для многих каталонцев это было крушение надежд: надежд на новые отношения с Мадридом после смерти Франко, на справедливое (по их мнению) самоуправление и на испанскую демократию в целом, – ведь если Конституционный суд поддается политическому давлению, то о какой демократии может идти речь? «Моя история – это история абсолютного большинства каталонцев и каталонок, – рассказал мне в интервью профессор Автономного университета Барселоны, преподаватель культурной журналистики Давид Видаль. – До истории со статутом я не поддерживал сепарацию, я выступал за конфедеративный штат в составе Испании. Однако вся эта грязь, коррупция, манипуляции с Конституционным судом… Да, формально наш статут был признан незаконным Конституционным судом. Но что это был за суд? Направляемый коррумпированными политиками, абсолютно небеспристрастный. Я не хочу иметь ничего общего с такой политикой. Для многих после скандала стало понятно: в Мадриде уже ничего не исправить, и надеяться на по-настоящему демократическое государство можно только в том случае, если оно не будет связано с испанской столицей».

Разбитое сердце каталонцев, которым не дали официально назвать себя нацией, серьезно отразилось в политике региона: вопрос об отделении от Испании после 2010 года включила в свою программу даже традиционно происпанская правоцентристская партия «Конвергенция и союз» (Convergencia i Unio), а уж партии более левого толка и вовсе сделали эту тему одной из главных в своей повестке.

С тех пор Барселона несколько раз просила Мадрид дать им разрешение на проведение легального референдума об отделении. Центральные власти раз за разом отказывали. В итоге каталонские политики решили игнорировать Кастилию вообще и полностью взять дело в свои руки. Они сформировали политическую коалицию[189] под названием «Вместе за „Да!“» – Junts pel Si! – где под «Да!» имеется в виду ответ на вопрос в бюллетени референдума: «Хотите ли вы, чтобы Каталония стала независимым государством?» Возглавил новую коалицию ранее не известный широкой публике и не занимавшийся большой политикой журналист Карлее Пучдемон.

«Человек, желающий развалить Испанию», как его назвали журналисты ВВС, родился в крохотном городе Амер в провинции Жирона. Сегодня в Амере живет 2200 человек; в 1962-м, когда на свет появился маленький Карлее, это число было и того меньше. Он был вторым из восьми сыновей в семье булочника и домохозяйки; семья Пучдемон до сих пор владеет булочной на главной площади Амера.

Карлее Пучдемон-и-Касамажо родился, когда еще был жив Франко. Все детство он провел в северной, самой каталонской Каталонии, а значит, слышал каталанский язык, но не проходил его в школе. А значит, знал, что на его языке лучше лишний раз не говорить в присутствии полицейского – тот может прикрикнуть и обозвать «каталонской собакой». И он неоднократно слышал от взрослых истории о Республике, о войне, о диктаторе и о жажде свободы: его прапрадед и дядя в свое время занимали пост мэра города Амер, оба горячо поддерживали идею о независимости Каталонии. Его дед сражался в Гражданской войне на стороне Республики и был вынужден бежать во Францию, когда Франко победил. Когда Франко умер, Карлесу было уже почти 13 лет, и он наверняка прекрасно понимал, что значила эта смерть.

Юношеские годы Карлеса Пучдемона пришлись на будоражащее для каталонцев и испанцев время – диктатор умер, ему на смену пришла демократия, старый мир с монашенками, католической церковью и патриархатом рушился вокруг них как карточный домик. Поколение Пучдемона радостно строило новый мир, новую Испанию и день и ночь обсуждали, как лучше обустроить новую реальность. Будущий президент Каталонии уже в 16 лет начал писать для газеты Diari de Girona[190] и вместе с дядей ходил на политические собрания. В 18 лет – как только смог – он вступил в партию «Демократическая конвергенция Каталонии» (Convergencia Democratica de Cataluna, CDC)[191]. Какое-то время он учился в Университете Жироны на факультете каталонской филологии, но в итоге бросил вуз, чтобы полностью посвятить свое время журналистике.

Следующие четверть века Карлее Пучдемон писал; он работал практически во всех газетах Жироны и в какой-то момент возглавил наиболее авторитетную региональную газету El Punt. В 37 лет он возглавил Catalan News Agency[192] и проработал на этом посту три года, уйдя оттуда на должность директора Дома культуры Жироны. Журналистская повестка за все годы работы у Карлеса Пучдемона была одна, максимально очевидная – продвижение Каталонии, каталанского языка и культуры. Он годами собирал все заметки о Каталонии в международной прессе, чтобы в 1994 году выпустить книгу «Ката… что? Каталония глазами международной прессы»[193]. Он ездил по всей Европе, изучая языковую политику и лингвистическую повестку разных стран. С самого детства и всю свою профессиональную карьеру Карлее Пучдемон искал способы найти, сформулировать и популяризовать идеи об исключительности Каталонии.

Постфактум, глядя на послужной список и интересы Пучдемона, его переход в политику кажется неизбежным. В 2006 году – в тот же год, когда каталонцы проголосовали за новый национальный статут, – он ушел из журналистики и начал политическую карьеру. К слову, вопреки общей тенденции Барселоны крениться политически «налево», Карлее Пучдемон никогда не был левым политиком, поддерживающим социализм, с самого начала взрослой жизни он состоял в умеренно консервативных партиях. И его политическая карьера началась так же – в качестве кандидата от партии «Конвергенция и союз». Он несколько раз проходил в каталонский парламент как кандидат от Жироны, а вершиной его карьеры до коалиции «Вместе за, Да!“» был пост мэра Жироны – в 2011 году он впервые за 32 года сместил с поста политика от социалистов. Всего на посту мэра он пробыл пять лет. Второй срок Пучдемона на посту мэра Жироны кончился, едва начавшись, и крайне неожиданно для всех.

2015 год. Отчаявшись получить разрешение не проведение легального референдума о независимости от Мадрида, каталонцы берут дело в свои руки. Они формируют коалицию «Вместе за, Да!“» и объявляют, что будут воспринимать грядущие выборы в каталонский парламент как референдум о независимости: голоса, отданные любой партии, поддерживающей независимость, они будут считать как голоса за отделение Каталонии от Испании. Выборы проходят успешно – явка больше 77 %, самая высокая за всю историю постфранкистской Испании. План Junts pel Si практически срабатывает: сторонники независимости действительно получают большинство кресел в Парламенте, 72 из 135. Есть лишь два нюанса. Первый – из-за распределения числа кресел по каталонским провинциям вышло так, что индепендисты получили большинство кресел, но не большинство голосов: партии за независимость поддержали 48 % проголосовавших. Второй – коалиция «Вместе за, Да!“» самостоятельно смогла получить только 62 кресла; еще десять мандатов «за независимость» оказались у леворадикальной партии CUP, которая наотрез отказалась сотрудничать с возглавлявшим на тот момент коалицию Артуром Масом.

Первый нюанс сторонники независимости решили просто проигнорировать. Несмотря на громкие заявления в каждой речи о необходимости «народного мандата», политики-индепендисты решили не обращать внимания на цифру в 48 % голосов и в политических дебатах оперировать исключительно количеством кресел в Парламенте. Что же касается второй проблемы, то вот ее надо было решать. Без большинства в Парламенте двигать процесс отделения дальше было невозможно. Кандидатурой Артура Маса было решено пожертвовать, и на сцену вышел Карлее Пучдемон. Внезапно. Совершенно неожиданно для всех и, наверное, для себя самого.

В первой же речи в статусе президента Каталонии (или, как предпочитают говорить во многих СМИ, главы каталонского правительства) Карлее Пучдемон заявил о своей цели – привести Каталонию к референдуму. Голосование было назначено на 1 октября 2017 года – без разрешения на то Мадрида. Новое каталонское правительство начало масштабный проект подготовки к «референдуму» и агитации населения. Чем ближе была дата голосования, тем сильнее накалялась обстановка.

За 10 дней до даты референдума федеральная полиция Испании провела обыски в различных политических и общественных институциях Каталонии, занимающихся подготовкой к голосованию. Карлее Пучдемон выступил с речью, в которой употребил слова «тоталитаризм» и «антидемократия»; проголосовать на референдуме – это лучший способ защиты своих политических прав, агитировал президент. По всему городу шли многотысячные протесты, студенты захватили историческое здание Университета Барселоны, на каждом углу продавали флаги за независимость[194].

Тем не менее до самого дня голосования вся эта активность была исключительно мирной и больше походила на странный праздник, чем на революцию. Люди собирались на протесты с друзьями, рисовали интересные плакаты, улыбались, смеялись и кричали кричалки. Из основных было две – «Мы будем голосовать!» (Votarem!) и классическая «Независимость!»[195]; находились, впрочем, и оригинальные произведения: одна девушка 20-го сентября ходила по скверу, громко выкрикивая: «Кто не проголосует – тот испанец!» По периметру происходящего стоял мрачный испанский ОМОН – люди ростом не менее 180 сантиметров, обернутые тройной защитой, с закрытым пластиковыми экранами лицами, дубинками и пистолетами. Впрочем, 20-го сентября спецназ ничего, кроме как выглядел угрожающе, не делал.

Все изменилось в сам день голосования, 1-го октября 2017 года. С самого утра шел дождь, и среди низко нависших над Барселоной туч трещали вертолеты. Никто не знал, чего ожидать: Мадрид отправил в Каталонию 30 000 единиц спецназа для подавления несанкционированного референдума, но в вероятность насилия почти никто не верил. Я утром лениво листала сводки новостей, выискивая, куда бы пойти.

И внезапно началось! На лентах стали появляться экстренные новости о том, что полиция силой отбирает у голосующих урны для голосования; что применяется слезоточивый газ; что людей на участках бьют дубинками. Я собралась и побежала к ближайшему избирательному участку – школе имени Рамона Льюля на пересечении улиц Дипугасьб и Сарденья. Лил дождь. Когда я подошла к школе, полиция уже конфисковала урны из здания и закрыла их внутри полицейской фургонетки. Уехать, впрочем, присланные из Испании спецподразделения не могли – каталонские протестующие окружили автомобиль со всех сторон, соорудив баррикаду из собственных тел. Кто-то сидел на асфальте, кто-то стоял с полицейскими лицом к лицу и спрашивал у них: «Есть ли у вас совесть, господа?» Спецназовцы молчали; каталонцы пели национальные песни. Все было достаточно скучно… а затем вдруг раздались выстрелы.

Я очень испугалась. Полицейский кордон и стоявших рядом с ним людей заволокло дымом. Раздались крики; собравшиеся начали бежать в разные стороны, многие падали, соратники по протесту возвращались и помогали павшим встать. Было очень страшно, и на какую-то долю секунды я поверила, что испанские полицейские только что выстрелили в толпу мирного протеста. Эта страшная картинка продлилась всего лишь несколько секунд – вскоре над бегущими раздались крики: «Резиновые пули! Они стреляют резиновыми пулями!» Одна такая пуля срикошетила от стены возле меня. Полицейский кордон двинулся вперед, через туман и оставшийся на тротуаре мусор. Через несколько минут они уехали с конфискованными бюллетенями, оставив после себя трясущихся от страха людей. Несмотря на то что полиция использовала резиновые пули, один из каталонцев, защищавших в тот день урну возле школы Рамон Льюль, лишился глаза.

Новостные полосы всех европейских газет заполнились страшными снимками и видео из Каталонии: вот спецназовец за волосы тащит невооруженную девушку; вот другой защитник правопорядка дубасит резиновой дубиной бабушку; вот окровавленный человек с опухшим глазом (который он потеряет) рассказывает о резиновых пулях.

Я весь тот день работала на улицах – брала интервью у голосующих, следила за протестами, подслушивала чужие разговоры. Практически на каждом углу собирались стихийные протесты и звучали речи. По-прежнему шел дождь. К избирательным участкам выстроились многометровые очереди – увидев репортажи по телевидению, каталонцы пришли в ужас и отправились голосовать. Их не испугала ни погода, ни угроза быть избитыми полицией. Для того чтобы проголосовать на нелегитимном референдуме, жителям Каталонии надо было стоять по несколько часов под дождем – и они стояли. Я спрашивала людей в очередях о том, почему они решили голосовать и как именно они проголосуют, и почти все с дрожью, страхом, яростью в голосе говорили: «Мы не собирались идти голосовать, пока не увидели новости и видео о полицейской агрессии! Но теперь мы проголосуем и отдадим свой голос за отделение». Очень, очень многие, с кем я поговорила в тот день, сказали, что вообще-то в гробу видели каталонскую независимость, но сегодня, в тот день, когда здоровые мужики из спецназа избивают бабушек, они отдадут свой голос за сепарацию Каталонии от Испании.

Явка на нелегальный референдум в итоге составила 43 %; из них 92 % проголосовали за отделение от Испании. На какое-то время сторонников независимости Каталонии охватила эйфория: на площадях города всю ночь шли вечеринки, днем то и дело мирно гуляющие срывались в крик Visca Catalunya[196]! Весь город был увешан флагами со звездой; вся Барселона ожидала лишь одного – выступления Карлеса Пучдемона, в котором он должен был объявить об отделении. Карлее Пучдемон обещал: в случае победы «Да!» на референдуме в течение 48 часов после подсчета голосов он объявил бы о формировании суверенного государства Каталония.

Практически сразу стало ясно, что что-то пошло не так. 1-го октября люди проголосовали, но третьего числа Пучдемон так и не объявил о независимости. Ни четвертого, ни пятого октября этого также не случилось. Наконец, в пятницу 6-го октября, Карлее Пучдемон появился в информационном поле, чтобы сказать, что выступит 10-го числа. Индепендисты тянули время, это было понятно совершенно всем наблюдающим за процессом. Сторонники единой Испании тихо радовались, сторонники независимости придумывали объяснения странному поведению своего лидера; общий консенсус был таков, что Пучдемон пытается обезопасить своих граждан и все-таки добиться мирного урегулирования вопроса с Мадридом и проведения очередного, на этот раз официального и легального, референдума.

Наконец настал день речи Пучдемона. Он выступал в каталонском парламенте; каталонский парламент находится в городском парке Сьютаделья, и парк этот был по случаю выступления закрыт. На идущем от парка широком проспекте имени Льюиса Компаньша[197] установили большие экраны для прямой трансляции речи каталонского президента. На проспекте собрались тысячи людей – молодежь, родители с детьми, пенсионеры. Почти все – с флагами независимой Каталонии, в футболках с эстеладой, с горящими глазами и громкими голосами.

Пучдемон опаздывал. Прошел час, другой. Постепенно темнело. Наконец президент Каталонии вышел к трибуне. Он начал свое выступление с общих слов о каталонской нации, храбрости и референдуме. Затем наконец перешел к сути:

Между тем эта книга почти закончилась. Прямо сейчас вы начинаете читать самую последнюю подглаву этой большой книги про Барселону, Каталонию и Испанию. Надеюсь, вам было интересно и сейчас немного жаль расставаться. Чтобы не заканчивать свой большой и обстоятельный рассказ на такой тревожной ноте, как политические катаклизмы, всю последнюю главку я посвящу веселым историям о еде, традициях и культуре. Ведь было бы странным, наверное, прочитать целую книгу о Барселоне и так и не узнать, как каталонцы празднуют Рождество и какое у них национальное блюдо.

Но начну я с футбола. Честно скажу, я сама в футболе не разбираюсь и смотрю матчи только в дни Чемпионата мира. Тем не менее не упомянуть футбол и лучшую команду мира в книге про Барселону было бы странно и в какой-то степени даже преступно. Так что я попросила рассказать о значимости ФК «Барселона» своего хорошего друга – Ивана Калашникова, журналиста Sports.ru и автора книги «Мир английского футбола».

Мнение Вани достаточно прямолинейно: в Испании футбол – это политика, и ФК «Барселона» на поле сражается за всех каталонцев. Я сейчас, как и подобает в таких случаях, ненадолго отойду в сторонку и позволю рассказать о вопросе человеку, который в нем разбирается. Итак, Иван Калашников о том, что значит для Барселоны «Барса»:

«Есть распространенное мнение, что футбол – это сублимация войны, которой в постиндустриальном обществе вроде как не должно быть. В некоторых культурах это утверждение оторвано от реальности, но вот именно в Испании оно довольно-таки справедливо. Главное противостояние Гражданской войны – диктатура Франко против Республики в целом и Каталонии в частности – нашло свое отражение в футболе: мадридский „Реал“ всегда будет соперником „Барселоны“, и каждая победа одной команды над другой будет использована болельщиками, в том числе для укрепления собственной политической позиции.

Уход Франко с поста премьер-министра в 1973 году совпал с приездом в Барселону голландца Йохана Кройфа, лучшего на тот момент футболиста мира, который сразу же сделал „Барселону“ чемпионом страны впервые за 14 лет, а потом влюбился в Каталонию до такой степени, что назвал сына запрещенным тогда каталонским именем Жорди и создал футбольную академию „Ла Мазия“, благодаря которой „Барселона“ вырастила не одно поколение феноменальных игроков. В конце 2000-х – начале 2010-х „Барселону“ тренировал Жозеп Гвардиола, любимый ученик Йохана Кройфа, и в одном из матчей он выпустил на поле 11 воспитанников „Ла Мазии“ – уникальный случай для футбола в эпоху глобализации.

Девиз „Барселоны“ – „Больше, чем клуб“ (Mes que un club) как раз-таки призван подчеркивать, что один из самых богатых и успешных футбольных клубов в мире отличается от других таких же богатых и успешных. Формально „Барселона“ принадлежит народу, то есть болельщикам, которые состоят в официальном фан-клубе[200] и теоретически могут влиять на принятие решений на самом верхнем уровне: например, руководство отказывалось от смены клубной эмблемы из-за протеста болельщиков. Демократический процесс и защита от единоличного управления клубом – еще один привет испанской централизованной власти.

Разумеется, „Барсе“ приходится меняться, чтобы оставаться конкурентоспособной в борьбе с другими европейскими клубами (соперничество в футболе идет не только на национальном уровне), заключать сделки с сомнительными коммерческими партнерами, завлекать болельщиков, которые ничего не знают о Каталонии, повышать цены на билеты. Тем не менее большинство болельщиков, живущих в Барселоне, может быть уверено, что клуб продолжит представлять их интересы – платить штрафы за запрещенную на трибунах каталонскую символику, воспитывать местных игроков и придерживаться общинных ценностей, свойственных городу, региону и нации».